# Тревейн

Роберт Ладлум

Содержание

Титульный лист

Авторские права

Содержание

Введение

Часть 1

## Глава 1


## Глава 2


## Глава 3


## Глава 4


## Глава 5


## Глава 6


## Глава 7


## Глава 8


## Глава 9


## Глава 10


## Глава 11


## Глава 12


Часть 2

## Глава 13


## Глава 14


## Глава 15


## Глава 16


## Глава 17


## Глава 18


## Глава 19


## Глава 20


## Глава 21


## Глава 22


## Глава 23


## Глава 24


## Глава 25


## Глава 26


## Глава 27


## Глава 28


## Глава 29


## Глава 30


## Глава 31


## Глава 32


## Глава 33


## Глава 34


Часть 3

## Глава 35


## Глава 36


## Глава 37


## Глава 38


## Глава 39


## Глава 40


## Глава 41


Часть 4

## Глава 42


## Глава 43


## Глава 44


## Глава 45


## Глава 46


## Глава 47


## Глава 48


## Глава 49


## Глава 50


## Глава 51


## Глава 52


## Глава 53


Часть 5

## Глава 54


Посвящение

Отрывок из " Личности Борна "

Другие книги этого автора

Об авторе

ТРЕВЕЙН

“ Тревейн, послушай меня. Возможно, ты никогда не простишь меня за то, что я собираюсь тебе сказать. Если вы чувствуете в себе достаточно сил, я приму последствия и ожидаю вашего самого сурового осуждения завтра. Я не буду опровергать вас. Но вы должны подумать сейчас. Страна знает, что вы были избраны. Слушание сейчас - всего лишь формальность. Если ты скажешь им, чтобы они убирались восвояси, как ты собираешься это сделать, не причинив еще большей боли своей жене?… Разве ты не понимаешь? Это именно то, чего они хотят!”

Тревейн глубоко вздохнул и спокойно ответил. “Я не собираюсь причинять еще большую боль своей жене или позволять какой-либо части тебя прикасаться к нам. Вы мне не нужны, господин Президент. Я ясно выразился?”


ТРЕВЕЙН

Книга Бантама / издана по договоренности с автором

ИСТОРИЯ ПУБЛИКАЦИЙ

ТРЕВЕЙН был впервые опубликован в январе 1973 года

в издании Bantam edition / сентябре 1989 года

Все права защищены.

Авторское право (C) 1973 Джонатана Райдера.

Введение Авторское право (C) 1989 Роберта Ладлэма.

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена или передана в любой форме или любыми средствами, электронными или механическими, включая фотокопирование, запись или с помощью любой системы хранения и поиска информации, без письменного разрешения издателя.

За информацией обращайтесь: Bantam Books.

eISBN: 978-0-307-81396-1

Книги Bantam издаются Bantam Books, подразделением Bantam Doubleday Dell Publishing Group, Inc. Его товарный знак, состоящий из слов “Bantam Books” и изображения петуха, зарегистрирован в Ведомстве по патентам и товарным знакам США и в других странах. Marca Registrada. Bantam Books, Бродвей, 1540, Нью-Йорк, Нью-Йорк 10036.

версия v3.1_r1

Содержание

Обложка

Титульный лист

Авторские права

Введение

Часть 1

## Глава 1


## Глава 2


## Глава 3


## Глава 4


## Глава 5


## Глава 6


## Глава 7


## Глава 8


## Глава 9


## Глава 10


## Глава 11


## Глава 12


Часть 2

## Глава 13


## Глава 14


## Глава 15


## Глава 16


## Глава 17


## Глава 18


## Глава 19


## Глава 20


## Глава 21


## Глава 22


## Глава 23


## Глава 24


## Глава 25


## Глава 26


## Глава 27


## Глава 28


## Глава 29


## Глава 30


## Глава 31


## Глава 32


## Глава 33


## Глава 34


Часть 3

## Глава 35


## Глава 36


## Глава 37


## Глава 38


## Глава 39


## Глава 40


## Глава 41


Часть 4

## Глава 42


## Глава 43


## Глава 44


## Глава 45


## Глава 46


## Глава 47


## Глава 48


## Глава 49


## Глава 50


## Глава 51


## Глава 52


## Глава 53


Часть 5

## Глава 54


Посвящение

Отрывок из " Личности Борна "

Другие книги этого автора

Об авторе

Введение

Время от времени на протяжении человеческой одиссеи силы, кажется, почти случайно объединяются, производя на свет мужчин и женщин поразительной мудрости, таланта и проницательности, и результаты действительно поразительны. Искусства и науки говорят сами за себя, поскольку они повсюду вокруг нас, украшая нашу жизнь красотой, долголетием, знаниями и удобством. Но есть и другая область человеческих устремлений, которая является одновременно искусством и наукой, и она тоже окружает нас повсюду — либо обогащая нашу жизнь, либо разрушая ее.

Это опека данного общества в соответствии с общими законами управления. Я не ученый, но курсы государственного управления и политологии, которые я изучал в колледже, неизгладимо оставили на мне свой след. Я был зацеплен, очарован, сражен, и если бы не более сильные наклонности, я мог бы стать худшим политиком в западном мире. Моя “крутость” снижается примерно при 300 градусах по Фаренгейту.

Для меня одним из поистине великих достижений человека является открытая, представительная демократия, и величайшей из всех попыток на протяжении всей истории создать такую систему был великолепный американский эксперимент, отраженный в нашей Конституции. Это не идеально, но, перефразируя Уинстона Черчилля, это лучшая чертова вещь в квартале. Но подождите.

Кто-то всегда пытается все испортить.

Вот почему я написал "Тревейн" почти два десятилетия назад. Это было время Уотергейта, и мой карандаш в ярости летал по страницам. Более молодая — не юношеская — невоздержанность взорвала мою голову такими словами и фразами, как Лживость! Злоупотребление властью! Коррупция! Полицейское государство!

Здесь было правительство, высшие из наших избранных и назначенных должностных лиц, которым было поручено опекать нашу систему, не только лгущее людям, но и собирающее миллионы и миллионы долларов для увековечения своей лжи и, таким образом, контроля, который, по их мнению, могли осуществлять только они. Одним из самых пугающих заявлений, прозвучавших на Уотергейтских слушаниях, было следующее, сделанное, по сути, главным сотрудником правоохранительных органов страны.

“Нет ничего, чего бы я не сделал, чтобы сохранить пост президента ...” Мне не нужно заканчивать точное предложение; смысл был ясен — сохранить его нашим. Президентство и страна принадлежали им. Ни ваши, ни мои, ни даже соседи через дорогу, с которыми мы часто расходились во мнениях в политических вопросах. Только их. Остальные из нас почему-то не были ни уместны, ни компетентны. Они знали лучше, поэтому ложь должна была продолжаться, а сундуки идеологической чистоты оставаться полными, чтобы нечистые могли быть побеждены молниеносно с помощью денег и похоронены у стартовых ворот политических соревнований.

Мне также пришлось опубликовать Тревейна под другим именем. Я выбрал Джонатана Райдера — первое имя одного сына, второе сокращение от девичьей фамилии моей жены — не из-за потенциального возмездия, а потому, что общепринятым мнением того времени было, что романист пишет не более одной книги в год. Почему? Будь я проклят, если смогу это понять — что-то связанное с “психологией маркетинга”, что бы это ни было, черт возьми. Но подождите. Все это было почти двадцать лет назад.

Плюс перемены, плюс мой выбор, говорят французы. Чем больше вещей меняется, тем больше они остаются неизменными. Или, возможно, история повторяет свои безумства до тошноты, потому что человек - существо с беспорядочными аппетитами и постоянно возвращается к яду, от которого ему становится плохо. Или, возможно, грехи поколения родителей ложатся на плечи потомства, потому что дети слишком глупы, чтобы учиться на вопиющих ошибках своих родителей. Кто знает? Все, что было достоверно задокументировано с незапамятных времен, - это то, что человек продолжает убивать, не нуждаясь в мясе своей жертвы; он лжет, чтобы избежать ответственности или, наоборот, захватить бразды правления до такой степени, что общественный договор между правительством и управляемыми заключается им одним; он бесконечно стремится обогатиться за счет общественного блага и, пока он этим занимается, слишком часто пытается превратить свою личную мораль или религию в законность или религиозность всех остальных, не щадя неверующих изгоев. Боже мой, мы могли бы продолжать и дальше. Но подождите.

В прошлом году наша страна стала свидетелем двух самых позорных, унизительных, неумелых, неискренних и оскорбительных президентских кампаний, которые могут вспомнить ныне живущие поклонники нашей системы. Кандидаты были “упакованы” циничными манипуляторами самыми низменными страхами общественности; “остроумные высказывания” были предпочтительнее разумных заявлений о позиции; имидж имел приоритет над проблемами. Президентские дебаты не были ни президентскими, ни дебатами, а скорее консервированными павловскими “ответами", которые чаще всего не имели ничего общего с вопросами. Основные правила для этих роботизированных паван были разработаны бойкими интеллектуалами-неудачниками, которые были настолько плохого мнения о своих клиентах, что не позволяли им говорить дольше двух минут! Ораторов колыбели демократии, которой были древние Афины, где бы они ни находились, можно услышать рвотой. Возможно, в один прекрасный день в будущем мы вернемся к законным, цивилизованным кампаниям, где можно услышать открытый обмен идеями, но, боюсь, этого не произойдет до тех пор, пока те, кто убеждает нас покупать дезодоранты, не вернутся к подмышкам. Они исчерпали себя в предвыборном процессе, поскольку совершили два главных греха своей профессии — одновременно. Они сделали так, чтобы их “продукты” казались одновременно и оскорбительными, и скучными. Конечно, есть решение. Если бы я был любым из кандидатов, я бы отказался платить им на основании их моральной порочности — черт возьми, это такая же веская причина, как и любая другая. Кто из этих имиджмейкеров обратился бы в суд с тем или иным разъяснением по этому поводу? Достаточно. Кампании отключили страну.

Это ошеломляющее фиаско последовало всего через двадцать четыре месяца после того, как мы, граждане Республики, стали свидетелями серии событий, настолько нелепых, что они вызвали бы смех, если бы не их непристойность. Неизбранные (?) чиновники разжигали огонь терроризма, продавая оружие террористическому государству и требуя, чтобы наши союзники не делали ничего подобного. Вина превратилась в невиновность; должностное преступление принесло честь офису; ревностные, подобострастные позеры стали героями; присутствовать означало отсутствовать; а наличие существ, загрязняющих подвал, было признаком эффективного управления домом. По сравнению, зазеркальный мир Алисы был местом неоспоримой логики. Но подожди— ладно, ты меня опередил.

Кто-то всегда пытается все испортить. Этот великий эксперимент, эта наша замечательная система, основанная на открытых сдержках и противовесах. Лживость? Злоупотребление властью? Коррупция? Полицейское государство?

Ну, конечно, не с долговременным эффектом, пока граждане могут высказывать подобные предположения и выкрикивать свои обвинения, какими бы экстремальными они ни были. Нас могут услышать. В этом наша сила, и она неукротима.

Итак, скромно выражаясь, я постараюсь, чтобы меня снова услышали тем голосом из другого времени, другой эпохи, всегда помня, что по сути я всего лишь рассказчик, который надеется, что вам понравится развлечение, но, возможно, вы подкинете мне пару идей.

Я не пытался "обновить” роман или скорректировать лицензии, которые я взял, с учетом реальных событий или географии, поскольку они служили истории, которую я писал. Как скажет вам любой, кто строил или реконструировал дом, как только вы начнете возиться, можете с таким же успехом выбросить схемы. Это будет другой дом.

Спасибо за ваше внимание.


ЧАСТЬ 1

1

Гладко просмоленная дорога резко обрывалась и переходила в грунтовую. В этом месте на небольшом полуострове заканчивалась зона ответственности поселка и начиналась территория частной собственности. По данным Почтового отделения США в Южном Гринвиче, штат Коннектикут, маршрут доставки был указан на карте как Шор-роуд, Северо-запад, но перевозчикам, которые выезжали на почтовых грузовиках, он был известен просто как Хай-Барнегат, или просто Барнегат.

И курьеры выезжали часто, три или четыре раза в неделю, с письмами специальной доставки и заверенными в получении конвертами из плотной бумаги. Они никогда не возражали против поездки, потому что получали доллар каждый раз, когда совершали доставку.

Высокий Барнегат.

Восемь акров собственности на берегу океана, почти на полмили граничащей непосредственно с проливом. Большая часть площади была дикой, ей позволяли расти беспрепятственно, ее не приручали. Что казалось противоречивым по духу, так это комплекс — дом и территория в семидесяти ярдах от центрального пляжа. Длинный беспорядочный дом был выполнен в современном стиле, огромные стеклянные панели, обрамленные деревом, выходили окнами на воду. Лужайки были темно-зелеными и густыми, ухоженными, с выложенными плитняком дорожками и большой террасой прямо над эллингом.

Был конец августа, лучшая часть лета в Хай-Барнегате. Вода была такой теплой, какой она никогда не бывает; ветер дул с пролива порывами, которые делали плавание под парусом более захватывающим — или опасным — в зависимости от точки зрения; листва была в самом разгаре. В конце августа ощущение спокойствия сменилось суматошными неделями летнего веселья. Сезон подходил к концу. Мужчины снова подумали об обычных выходных и пяти полных рабочих днях; женщины приступили к мучительному процессу выбора и покупки, который ознаменовал начало нового учебного года.

Умы и мотивы постепенно менялись. Легкомыслие уходило; нужно было подумать о более серьезных вещах.

И постоянный поток гостей в Хай-Барнегат уменьшился.

Было половина пятого пополудни, и Филлис Тревейн полулежала в шезлонге на террасе, подставляя свое тело теплым лучам солнца. Она с некоторым удовлетворением подумала, что купальный костюм ее дочери сидит на ней довольно удобно. Поскольку ей было сорок два, а ее дочери семнадцать, удовлетворение могло превратиться в небольшой триумф, если бы она позволила себе зациклиться на этом. Но она не могла, потому что ее мысли постоянно возвращались к телефону, к звонку Эндрю из Нью-Йорка. Она ответила по телефону на террасе, потому что повар все еще был в городе с детьми, а ее муж все еще казался маленьким белым парусом далеко на воде. Она чуть было не оставила телефонный звонок без ответа, но только у очень хороших друзей и очень важных — ее муж предпочитал слово “необходимых” — деловых партнеров был высокий номер Barnegat.

“Алло, миссис Тревейн?” спросил низкий голос на другом конце провода.

-Да?

“ Это Фрэнк Болдуин. Как дела, Филлис?

“ Прекрасно, просто прекрасно, мистер Болдуин. А вы? Филлис Тревейн знала Фрэнклина Болдуина уже несколько лет, но все еще не могла заставить себя назвать старого джентльмена по имени. Болдуин был последним представителем вымирающего поколения, одним из первых гигантов банковского дела Нью-Йорка.

“Мне было бы намного лучше, если бы я знал, почему ваш муж не отвечает на мои звонки. С ним все в порядке? Видит бог, я не такая уж важная персона, но он ведь не болен, не так ли?

“О, нет. Вовсе нет. Его не было в офисе больше недели. Он не принимал никаких сообщений. Я действительно виноват; я хотел, чтобы он отдохнул”.

“ Моя жена тоже прикрывала меня таким образом, юная леди. Инстинктивно. Прыгал прямо в пролом, и всегда с нужными словами”.

Филлис Тревейн приятно рассмеялась, почувствовав комплимент. “ Действительно, это правда, мистер Болдуин. Прямо сейчас единственная причина, по которой я знаю, что он не работает, - это то, что я вижу парус катамарана примерно в миле от берега ”.

“ Кот! Боже! Я и забыл, какой ты молодой! В мое время никто твоего возраста не был так чертовски богат. Не сами по себе”.

“ Нам повезло. Мы никогда этого не забываем. - Голос Филлис Тревейн говорил правду.

“Это очень приятно слышать, юная леди”. Франклин Болдуин тоже говорил правду, и он хотел, чтобы она это знала. “ Что ж, когда капитан Ахав сойдет на берег, попросите его позвонить мне, пожалуйста. Это действительно очень срочно.

- Конечно, так и сделаю.

- До свидания, моя дорогая.

- До свидания, мистер Болдуин.

Но ее муж ежедневно связывался со своим офисом. Он отвечал на десятки звонков гораздо менее важным людям, чем Фрэнклин Болдуин. Кроме того, Эндрю нравился Болдуин: он говорил об этом несколько раз. Он много раз обращался к Болдуину за советом в запутанных сетях международных финансов.

Ее муж был многим обязан банкиру, и теперь старый джентльмен нуждался в нем. Почему Эндрю не отвечал на звонки? Это просто было на него не похоже.

Ресторан был небольшим, вмещал не более сорока человек и располагался на Тридцать восьмой улице между Парк-авеню и Мэдисон-авеню. Его клиентура, как правило, состояла из руководителей среднего звена, у которых внезапно оказалось больше денег, чем они когда-либо зарабатывали раньше, и появилось желание, возможно, потребность придерживаться своих более молодых взглядов. Еда была только приличной, цены на нее высокими, а напитки дорогими. Однако барная стойка была просторной, а богатая обшивка отражала мягкое непрямое освещение. Эффект был возвращением ко всем тем студенческим заведениям пятидесятых годов, которые эти любители выпить вспоминали с таким комфортом.

Он был разработан именно с учетом этого.

Учитывая это, а он всегда учитывал это, менеджер был слегка удивлен, увидев невысокого, хорошо одетого мужчину лет шестидесяти с небольшим, нерешительно вошедшего в дверь. Мужчина огляделся, привыкая к тусклому освещению. К нему подошел менеджер.

- Столик, сэр?- спросил я.

“ Нет.… Да, я встречаюсь кое с кем.… Неважно, спасибо. У нас есть один.

Хорошо одетый мужчина заметил человека, которого искал, за столиком в глубине зала. Он резко отошел от управляющего и неуклюже протиснулся мимо заставленных стульев.

Менеджер вспомнил человека за дальним столиком. Он настоял именно на этом столике.

Пожилой мужчина сел. - Возможно, было бы лучше встретиться где-нибудь еще, а не в ресторане.

“ Не волнуйтесь, мистер Аллен. Никто из ваших знакомых сюда не приходит.

- Я очень надеюсь, что ты прав.

Подошел официант, и был сделан заказ на напитки.

“Я не уверен, что вам стоит беспокоиться”, - сказал молодой человек. - Мне кажется, что это я рискую, а не ты.

“ О тебе позаботятся, ты это знаешь. Давай не будем терять время. Как обстоят дела?

“Комиссия единогласно одобрила кандидатуру Эндрю Тревейна”.

- Он этого не примет.

“Такое ощущение, что он сделает это. Болдуин должен сделать предложение; возможно, он уже сделал это”.

- Если так, то ты опоздал.Старик сморщил кожу вокруг глаз и уставился на скатерть. “До нас дошли слухи; мы предположили, что они были дымовой завесой. Мы полагались на вас.” Он посмотрел на Вебстера. “Насколько мы понимали, вы подтвердите личность до того, как будут предприняты какие-либо окончательные действия”.

“Я не мог это контролировать; никто в Белом доме не мог. Эта комиссия закрыта. Мне вообще повезло, что я остановился на этом названии ”.

Мы вернемся к этому. Почему они думают, что Тревейн согласится? Почему он должен? Его фонд Данфорта, черт возьми, почти такой же большой, как фонд Форда или Рокфеллера. Зачем ему от него отказываться? - Спросил Аллен.

“ Скорее всего, нет. Просто возьми отпуск.

Ни один фонд размером с Danforth не согласился бы на отпуск на такой срок. Особенно для такой работы, как эта. Они все в беде”.

“Я тебя не понимаю....”

“ Ты думаешь, у них иммунитет? - перебил Аллен. “ Им нужны друзья в вашем городе. Не враги.… Какова процедура? Если Болдуин уже сделал предложение. Если Тревейн примет его?”

Официант вернулся с напитками, и оба мужчины замолчали. Он ушел, и Уэбстер ответил.

“Условия таковы, что тот, кого выберет комиссия, получит одобрение президента и подлежит закрытому слушанию в двухпартийном комитете Сената”.

“Хорошо, хорошо”. Аллен поднял свой бокал и сделал большой глоток из своего бокала. “Давайте работать оттуда; мы можем что-нибудь сделать там. Мы дисквалифицируем его на слушании”.

Молодой человек выглядел озадаченным. “ Почему? Какой в этом смысл? Кто-то возглавит этот подкомитет. Насколько я понимаю, этот Тревейн, по крайней мере, разумный человек.

“ Ты собираешь! Аллен быстро допил свой напиток. - Что ты собрал? Что ты знаешь о Тревейне?

“То, что я прочитал. Я провел свое исследование. Он и его шурин — брат инженер—электронщик - основали небольшую компанию, занимающуюся аэрокосмическими исследованиями и производством, в Нью-Хейвене в середине пятидесятых. Семь или восемь лет спустя они нашли главную жилу; к тому времени, когда им исполнилось тридцать пять, они оба были миллионерами. Шурин занимался дизайном, в то время как Тревейн вовсю продавал продукцию. Он заключил половину первых контрактов с НАСА и создал дочерние компании по всему атлантическому побережью. Тревейн уволился, когда ему было тридцать семь, и устроился на работу в Государственный департамент. Между прочим, он проделал огромную работу для штата. Вебстер поднял бокал, глядя поверх края на Аллена. Молодой человек ожидал комплимента за свои знания.

Вместо этого Аллен отмахнулся от слов своего компаньона. “Черт. Time- материал журнала. Важно то, что Тревейн - оригинал .... Он не сотрудничает. Мы знаем; мы пытались связаться с ним много лет назад ”.

“ О? Вебстер поставил свой стакан. “ Я и не подозревал. … О Боже. Значит, он знает?

“ Не очень много; возможно, достаточно. Мы не уверены. Но вы по-прежнему упускаете суть, мистер Вебстер. Мне кажется, вы упустили суть с самого начала.… Мы не хотим, чтобы он возглавлял этот чертов подкомитет. Мы не хотим ни его, ни кого-либо подобного ему! Такой выбор немыслим”.

- И что ты можешь с этим поделать?

“ Вынудите его уйти. … если его действительно примут. Подкреплением будут слушания в Сенате. Мы чертовски уверены, что его отвергнут ”.

“Допустим, вы добьетесь успеха, и что тогда?”

“Мы выдвинем своего человека. Что следовало сделать в первую очередь”. Аллен подозвал официанта, указывая на оба бокала.

“ Мистер Аллен, почему вы не остановили его? Если вы были в состоянии это сделать, почему вы этого не сделали? Ты сказал, что до тебя дошли слухи о Тревейне; пришло время вмешаться.

Аллен избегал взгляда Вебстера. Он допил воду со льдом из своего стакана, и когда заговорил, в его голосе звучали нотки человека, изо всех сил пытающегося сохранить свой авторитет, но с меньшим успехом. “Фрэнк Болдуин, вот почему. Фрэнк Болдуин и этот дряхлый сукин сын Хилл”.

-Посол?-спросиля.

“Чертов посол по особым поручениям со своим чертовым посольством в Белом доме.… Большой Билли Хилл! Болдуин и Хилл; они - реликвии, стоящие за этим дерьмом. Хилл кружил, как ястреб, последние два или три года. Он уговорил Болдуина войти в Комиссию по обороне. Они выбрали Тревейна.… Болдуин назвал свое имя; кто, черт возьми, мог спорить?… Но вы должны были сказать нам, что это окончательно. Если бы мы были уверены, мы могли бы предотвратить это”.

Вебстер внимательно наблюдал за Алленом. Когда он ответил, в его голосе прозвучала твердость, которой он раньше не проявлял. “И я думаю, что ты лжешь. Кто-то другой все испортил; вы или кто-то из других так называемых специалистов. Сначала вы думали, что это расследование выгорит само собой при формировании, будет убито в комитете.… Вы ошибались. А потом было слишком поздно. Тревейн всплыл, и ты не смог это остановить. Ты даже не уверен, что сможешь остановить его сейчас. Вот почему ты хотел меня видеть.... Так что давай обойдемся без этого дерьма о том, что я опаздываю и упускаю суть, ладно?”

“ Следите за своим языком, молодой человек. Просто помните, кого я представляю. Заявление было сделано без должной убедительности.

“ И помните, что вы разговариваете с человеком, лично назначенным президентом Соединенных Штатов. Возможно, вам это не нравится, но именно поэтому вы пришли ко мне. Итак, в чем дело? Чего ты хочешь?”

Аллен медленно выдохнул, словно пытаясь избавиться от гнева. “Некоторые из нас встревожены больше, чем другие ...”

- Ты один из них, - тихо вставил Вебстер.

“ Да.… Тревейн - сложный человек. Наполовину мальчик—гений индустрии, что означает, что он знает толк в советах директоров; наполовину скептик — он не согласен с определенными реалиями ”.

- Мне кажется, эти активы идут рука об руку.

- Только когда мужчина действует, опираясь на силу.

“ Ближе к делу. В чем сила Тревейна?

- Допустим, ему никогда не требовалась помощь.

- Допустим, он отказался от этого.

“ Ладно, ладно. Это действительно так.

- Вы сказали, что пытались связаться с ним.

“Да. Когда я был с … Неважно. Это было в начале шестидесятых; мы тогда объединялись и подумали, что он мог бы стать ценным дополнением к нашему … Сообщество. Мы даже предложили гарантировать контракты с НАСА”.

“ Боже Милостивый! И он тебе отказал. Вебстер сделал заявление, а не запрос.

Какое-то время он морочил нам голову, а потом понял, что может получить контракты и без нас. Как только он это узнал, он послал нас к черту. На самом деле, он пошел намного дальше. Он сказал мне передать моим людям, чтобы они отказались от космической программы, отказались от государственных денег. Он пригрозил обратиться к генеральному прокурору”.

Бобби Уэбстер рассеянно взял вилку и медленно стал делать надрезы на скатерти. - А если бы все было наоборот? Предположим, ты был нужен ему? Присоединился бы он к вашему ”сообществу"?

“ Это то, чего мы не знаем. Некоторые другие думают так же. Но с ним говорили не они, а я. Я был посредником. Я была единственной, кто у него действительно был.... Я никогда не называла имен, никогда не говорила, кто мои люди”.

- Но ты веришь, что того факта, что они были, было достаточно? Для него”.

“ Вопрос, на который нет ответа. Он угрожал нам после того, как получил свое; он был уверен, что ему не нужен никто, кроме него самого, его шурина и его проклятой компании в Нью-Хейвене. Мы просто не можем позволить себе рисковать сейчас. Мы не можем позволить ему возглавить этот подкомитет.… Он непредсказуем ”.

“Что я должен делать?”

“Пойди на любой разумный риск, чтобы сблизиться с Тревейном. Оптимальным было бы, если бы ты был его связным в Белом доме. Это возможно?”

Бобби Вебстер помолчал, затем твердо ответил. “ Да. Президент пригласил меня на заседание подкомитета. Это была секретная встреча; ни записей, ни расшифровок. Был только один помощник; конкуренции не было. Я разберусь с этим ”.

“Вы понимаете, возможно, в этом нет необходимости. Будут приняты определенные превентивные меры. Если они окажутся эффективными, Тревейн исчезнет из поля зрения ”.

- Тут я могу тебе помочь.

-Какимобразом?

“Mario de Spadante.”

“ Нет! Категорически нет! Мы уже говорили вам раньше, что не хотим иметь к нему никакого отношения.

“Он был полезен вам, люди. В большем количестве способов, чем вы осознаете. Или хотите признать”.

-Он вышел.”

“Не помешало бы завязать небольшую дружбу. Если ты обижен, подумай о Сенате”.

Морщинистое выражение лица Аллена исчезло. Он почти одобрительно посмотрел на помощника президента. “Я понимаю, что вы имеете в виду”.

- Конечно, это значительно повысит мою цену.

- Я думал, ты веришь в то, что делаешь.

“Я верю в защиту своих флангов. Лучшая защита - заставить тебя заплатить”.

- Ты несносный человек.

“А еще я очень талантлив”.

2

Эндрю Тревейн направил сдвоенные корпуса катамарана против ветра, ловя быстрое течение и приближая его к берегу. Он вытянул свои длинные ноги, опираясь на соединительную перекладину, и потянулся через румпель, чтобы создать дополнительную волну в кормовом потоке. Без причины, просто движение, бессмысленный жест. Вода была теплой; его рука ощущалась так, словно ее продевали сквозь тепловатую вязкую пленку.

Как раз в тот момент, когда его подталкивали — неумолимо подталкивали — к загадке, которую он не выбирал. И все же окончательное решение будет за ним, и он знал, каким будет его выбор.

Это было самым раздражающим аспектом; он понимал фурий, которые двигали им, и ему не нравилось, что он даже помышлял о подчинении им. Он оставил их позади.

Давным-давно.

Кот находился в сотне ярдов от береговой линии Коннектикута, когда ветер резко переменился — так бывает при ударах о твердую почву со стороны открытой воды. Тревейн перекинул ноги через борт по правому борту и туго натянул грот-мачту, когда маленькое суденышко вильнуло вправо, к причалу.

Тревейн был крупным мужчиной. Не огромный, просто крупнее большинства мужчин, с такой гибкой координацией, которая свидетельствовала о гораздо более активном юноше, о чем он когда-либо утруждал себя воспоминаниями. Он вспомнил, как читал статью в Newsweek, удивленный описаниями своего былого мастерства на поле. Они были сильно преувеличены, поскольку все подобные описания были в подобных статьях. Он был хорош, но не настолько. У него всегда было ощущение, что он выглядит лучше, чем есть на самом деле, или что его усилия маскируют его недостатки.

Но он знал, что был хорошим моряком. Может быть, даже больше, чем хорошим.

Остальное для него ничего не значило. Так было всегда, за исключением момента соревнования.

Сейчас перед ним возникнет невыносимая конкуренция. Если он примет решение. Конкуренция, не допускающая пощады, включающая стратегии, не перечисленные ни в одном своде правил. Он тоже был хорош в этих стратегиях. Но не из-за участия; это было важно, неизмеримо важно для него.

Понимайте их, будьте способны маневрировать, даже обходить границы, но никогда не участвуйте. Вместо этого используйте знания, чтобы получить преимущество. Используй это без жалости, без пощады.

Эндрю держал маленькую подушечку, прикрепленную к стальной пластине на палубе рядом с румпелем. К пластине была прикреплена тонкая цепочка, защищенная от коррозии, на которой находился водонепроницаемый корпус с шариковой ручкой. Он сказал, что это для записи времени, маркеров, скорости ветра — чего угодно. На самом деле блокнот и ручка предназначались для того, чтобы записывать случайные мысли, идеи, памятные записки для себя.

Иногда вещи … просто “вещи”, которые казались ему более понятными на воде.

Вот почему он был расстроен, когда сейчас посмотрел в блокнот. Он написал одно слово. Написал это бессознательно, сам того не осознавая.

Бостон.

Он вырвал страницу, скомкал ее с гораздо большей интенсивностью, чем того требовало действие, и швырнул в звук.

Черт побери! Черт побери! подумал он. Нет!

Катамаран причалил к причалу, и Тревейн перегнулся через борт и ухватился правой рукой за край причала. Левой рукой он потянул за спусковой лист, и парус затрепетал, когда он застегивался. Он закрепил лодку и встал, стягивая остальную часть парусины, обматывая ее вокруг горизонтальной мачты. Меньше чем за четыре минуты он разобрал румпель, уложил куртку, закрепил парус и привязал лодку за четыре угла.

Он посмотрел вверх, за каменную стену террасы, на строение из дерева и стекла, выступавшее с края холма. Это никогда не переставало волновать его. Не материальное обладание; это больше не имело значения. Но то, что все вышло так, как они с Филом планировали.

Они сделали это вместе; этот факт был очень важен. Возможно, это никогда не компенсирует других вещей. Более печальных. Но это помогло.

Он вышел на каменную дорожку у эллинга и начал подниматься по крутому склону на террасу. Он всегда мог сказать, в какой форме находится к середине подъема. Если он запыхался или у него болели ноги, он молча клялся есть меньше или больше заниматься спортом. Он был рад обнаружить, что теперь дискомфорт почти не ощущался. Или, возможно, его разум был слишком занят, чтобы объяснить причину стресса.

Нет, он чувствовал себя довольно хорошо, подумал он. Неделя вдали от офиса, непрерывный соленый воздух, приятный заряд энергии в конце летних месяцев - он чувствовал себя прекрасно.

И тут он вспомнил о блокноте и бессознательно —подсознательно-написанном слове. Бостон.

На самом деле он чувствовал себя совсем не в порядке.

Он преодолел последние ступеньки, ведущие на мощеную террасу, и увидел, что его жена откинулась на спинку шезлонга, ее глаза были открыты, она смотрела на воду, не видя ничего, что мог бы увидеть он. Он всегда чувствовал легкую боль, когда смотрел на нее вот так. Боль от грустных, болезненных воспоминаний.

Из-за Бостона, черт возьми.

Он понял, что кроссовки заглушили звук его шагов; он не хотел напугать ее.

- Привет, - тихо сказал он.

“ Да? Филлис моргнула. - Удачного плавания, дорогая?

“ Прекрасно. Хорошо спала? Тревейн подошел к ней и легонько поцеловал в лоб.

“Великолепно, пока это продолжалось. Его прервали”.

“ Да? Я думал, дети отвезли Лилиан в город.

“ Это были не дети. И не Лилиан.

“ Твой голос звучит зловеще. Тревейн потянулся к большому прямоугольному холодильнику на столике во внутреннем дворике и достал банку пива.

“ Не зловещий. Но мне любопытно.

“ О чем ты говоришь? Он сорвал крышку с банки и выпил.

“ Звонил Фрэнклин Болдуин.… Почему вы не отвечали на его звонки?

Тревейн поднес пиво к губам и посмотрел на свою жену. “Разве я не видел этот купальник на ком-то другом?”

— Да, и я благодарю вас за комплимент, намеренный или нет, но я все равно хотел бы знать, почему вы ему не позвонили.

- Я пытаюсь избегать его.

- Я думал, он тебе нравится.

“ Хочу. Безмерно. Тем больше причин избегать его. Он собирается попросить меня о чем-то, а я собираюсь ему отказать. По крайней мере, я думаю, что он попросит меня, и я хочу отказать ему.

-Что? -спросиля

Тревейн рассеянно подошел к каменной стене, окаймляющей террасу, и поставил банку пива на край. “Болдуин хочет завербовать меня. Это слух; я думаю, это называется ‘пробный шар’. Он возглавляет комиссию по расходам на оборону. Они формируют подкомитет для проведения, как они вежливо выражаются, ”углубленного изучения" взаимоотношений с Пентагоном".

- Что это значит? - спросил я.

“Четыре или пять компаний — точнее, конгломератов - отвечают за семьдесят с лишним процентов оборонного бюджета. Так или иначе. Эффективного контроля больше нет. Предполагается, что этот подкомитет является следственным подразделением Комиссии по обороне. Они ищут председателя ”.

- И это ты? - спросил я.

“Я не хочу быть этим. Я счастлив там, где я есть. То, что я делаю сейчас, позитивно; председательствовать в этом комитете было бы самым негативным, что я могу придумать. Кто бы ни занял эту должность, он станет национальным изгоем. … если он будет работать над этим только наполовину.

-Почему? -спросиля.

“Потому что в Пентагоне беспорядок. Это не секрет, читайте газеты. В любой день. Это даже не незаметно”.

“Тогда почему кто-то должен быть изгоем, пытаясь это исправить? Я понимаю, что наживать врагов, но не быть национальным изгоем ”.

Тревейн мягко рассмеялся, отнес пиво к стулу рядом с женой и сел. “Я люблю тебя за твою простоту, присущую Новой Англии. Вместе с купальником.

“ Ты слишком много расхаживаешь. Твои мыслящие стопы работают сверхурочно, дорогая.

- Нет, это не так; меня это не интересует.

“ Тогда ответь на вопрос. Почему национальный изгой?

“Потому что беспорядок слишком укоренился. И широко распространен. Чтобы быть хоть сколько-нибудь эффективным, этому подкомитету придется назвать много имен многим людям. По сути, действуйте, исходя из большой предпосылки страха. Когда вы начинаете говорить о монополиях, вы имеете в виду не просто влиятельных людей, торгующих акциями. Вы ставите под угрозу тысячи и тысячи рабочих мест. В конечном счете, это преимущество любой монополии, сверху донизу. Вы меняете одно обязательство на другое. Это может быть необходимо, но вы причиняете много боли ”.

“ Боже мой, ” сказала Филлис, садясь. - Ты так много думал.

“ Думаю, да. Не делаю. Эндрю вскочил со стула и подошел к столу, гася сигарету в пепельнице. “Честно говоря, я был удивлен, что вся идея зашла так далеко. Подобные вещи — углубленные исследования, разборки, называйте их как хотите - обычно предлагаются громко, а от них тихо избавляются. В раздевалке Сената или в столовой Палаты представителей. На этот раз все по-другому. Интересно, почему.

- Спроси Фрэнка Болдуина.

- Я бы предпочел этого не делать.

“ Ты должен. Ты в долгу перед ним, Энди. Как ты думаешь, почему он выбрал тебя?

Тревейн вернулся к стене террасы и посмотрел на пролив Лонг-Айленд. “ Я квалифицированный специалист, Фрэнк это знает. Я имел дело с этими парнями, работающими по государственным контрактам; я критиковал в печати перерасход средств, открытые соглашения. Он тоже это знает. Я даже злился, но это было давным-давно.… В основном, я думаю, потому, что он знает, как сильно я презираю манипуляторов. Они погубили много хороших людей, особенно одного. Помнишь? Тревейн повернулся и посмотрел на свою жену. “ Теперь они не могут меня тронуть. Мне нечего терять, кроме времени.

- Я думаю, ты почти убедил себя.

Тревейн закурил вторую сигарету и прислонился к выступу, скрестив руки перед собой. Он продолжал пристально смотреть на Филлис. “ Я знаю. Вот почему я избегаю Фрэнка Болдуина.

Тревейн гонял омлет по тарелке, на самом деле не проявляя к нему особого интереса. Франклин Болдуин сидел напротив него в столовой для руководителей банка. Старый джентльмен говорил напряженно.

“Работа будет сделана, Эндрю; ты это знаешь. Ничто не помешает этому. Я просто хочу, чтобы это сделал лучший человек. И я думаю, что вы лучший кандидат. Могу добавить, что мнение комиссии было единодушным ”.

“Почему вы так уверены, что работа будет выполнена? Я - нет. Сенат всегда кричит об экономии; это чертовски важная проблема, и так будет всегда. То есть до тех пор, пока в каком-нибудь районе не будет закрыт проект строительства автомагистрали или авиационный завод. Затем внезапно крики прекращаются”.

“ Не в этот раз. Теперь это за гранью цинизма. Я бы не стал вмешиваться, если бы думал иначе.

“ Ты выражаешь мнение. Должно быть что-то еще, Фрэнк.

Болдуин снял очки в стальной оправе и положил их рядом со своей тарелкой. Он несколько раз моргнул и изящно помассировал переносицу своего аристократического носа. Он улыбнулся полуулыбкой, наполовину печальной. “ Есть. Ты очень проницательна.… Назовите это наследием двух стариков, чьи жизни — и жизни их семей на протяжении ряда поколений — были самыми приятными и продуктивными в нашей стране. Осмелюсь сказать, мы внесли свой вклад, но награды были более чем достаточными. Это лучшее, что я могу сказать ”.

- Боюсь, я вас не понимаю.

“ Конечно, нет. Я уточню. Мы с Уильямом Хиллом знаем друг друга с детства.

- Посол Хилл?

“ Да.… Я не буду утомлять тебя странностями наших отношений — не сегодня. Достаточно сказать, что мы не можем оставаться здесь еще слишком много лет; не уверен, что я бы этого хотел.… Эта Комиссия по обороне, подкомитет - это наши идеи. Мы намерены увидеть, как они станут рабочей реальностью. Это мы можем гарантировать; в наших различных способах мы достаточно сильны, чтобы сделать это. И, используя этот ужасный термин, достаточно ”респектабельный".

- Как ты думаешь, что ты выиграешь?

“Правду. Степень правды, какой мы ее считаем. Эта страна имеет право знать это, независимо от того, насколько это может ранить. Чтобы вылечить любую болезнь, должен быть поставлен правильный диагноз. Не огульные ярлыки, навешиваемые самодовольными фанатиками, и не мстительные обвинения, выдвигаемые недовольными.… Правду, Эндрю. Только правду. Этот подарок будет нашим, Билли и моим. Возможно, нашим последним.

Тревейну хотелось двигаться, быть физически в движении. Пожилому джентльмену напротив него удавалось делать именно то, что он и предполагал. Стены смыкались, коридор очерчивался.

“Почему этот подкомитет может делать то, что вы говорите? Другие пытались, но потерпели неудачу”.

“Потому что благодаря тебе это будет одновременно и аполитичным, и никоим образом не корыстным”. Болдуин надел очки; увеличение его старых глаз гипнотизировало Тревейна. “Это необходимые факторы. Вы не республиканец и не демократ, не либерал и не консерватор. Обе стороны пытались завербовать вас, и вы отказались от обеих. Вы - противоречие в наш век номенклатуры. Вам нечего ни приобретать, ни терять. Вам поверят. Это важно.… Мы стали поляризованным народом, заняли непримиримые, противоречивые позиции. Нам отчаянно нужно снова поверить в объективную правду ”.

“Если я соглашусь, Пентагон и все, кто с ним связан, убегут в горы — или в свои мимеографы по связям с общественностью. Это то, что они обычно делают. Как ты собираешься это предотвратить?”

“ Президент. Он заверил нас; он хороший человек, Эндрю.

- И я ни за что ни перед кем не отвечаю?

“ Даже я. Только ты сам.

“Я нанимаю свой собственный персонал; никаких кадровых решений извне?”

“ Дай мне список тех, кто тебе нужен. Я распоряжусь, чтобы его очистили.

“Я называю это так, как нахожу нужным. Я добиваюсь сотрудничества, которое считаю необходимым”. Тревейн не задавал этих последних вопросов, он делал заявления, которые, тем не менее, предвосхищали ответы.

“ Всего. Это я гарантирую. Это я могу тебе обещать.

- Мне не нужна эта работа.

“Но ты примешь это”. Еще одно заявление, на этот раз от Фрэнклина Болдуина.

“ Я рассказала Филлис. Ты умеешь убеждать, Фрэнк. Вот почему я избегала тебя.

“Ни один мужчина не может избежать того, что он должен сделать. В данный момент он должен это сделать. Ты знаешь, где я это взял?”

“Звучит по-еврейски”.

“ Нет.… Но близко. Средиземноморье. Марк Аврелий. Вы встречали много банкиров, которые читали Аврелия?

“ Сотни. Они думают, что он из взаимного фонда.

3

Стивен Тревейн посмотрел на невыразительные манекены, одетые в твидовые пиджаки и фланелевые брюки разных оттенков серого. Приглушенное освещение магазина College Shoppe соответствовало образу спокойного богача, к которому стремились жители Гринвича, штат Коннектикут. Стивен посмотрел на свои собственные испачканные кроссовки Levi's, а затем заметил, что одна из пуговиц на его старом вельветовом пиджаке вот-вот отвалится.

Он взглянул на часы и почувствовал раздражение. Время подходило к концу. Он сказал сестре, что отвезет ее и ее друзей обратно в Барнегат, но оговорил, что они должны встретиться с ним к половине девятого. Ему нужно было заехать за своей девушкой на Кос Коб к девяти пятнадцати. Он собирался опоздать.

Он до чертиков хотел, чтобы его сестра не выбирала именно этот вечер, чтобы устроить вечеринку для всех девочек дома, или, по крайней мере, не обещала подвезти всех. Его сестре не разрешалось водить машину ночью — указ, который Стивен Тревейн считал нелепым; ей было семнадцать, — поэтому, когда возникли такие обстоятельства, он был избран.

Если он откажется, его отец может просто обнаружить, что все их машины в употреблении, и он останется без колес.

Ему было почти девятнадцать. Через три недели ему предстояло отправиться в колледж. Без машины. Его отец сказал, что у него не было машины, когда он был первокурсником.

Юный Тревейн рассмеялся про себя. Его отец был прав. Не было никаких земных причин, по которым у него должна была быть машина. Он не хотел путешествовать первым классом, только не таким.

Он собирался перейти улицу, зайти в аптеку и позвонить своей спутнице, когда к тротуару перед ним подъехала полицейская машина.

- Вы Стивен Тревейн? - спросил патрульный у ближайшего окна.

“ Да, сэр. Молодой человек был встревожен; полицейский ответил коротко.

- Залезай.

“ Почему? В чем дело? Я просто стою здесь...

- У тебя есть сестра по имени Памела?

“ Да. Да, хочу. Я жду ее.

“ Сюда она не спустится. Поверь мне на слово. Залезай.

- В чем дело? - спросил я.

“Послушай, парень, мы не можем дозвониться до твоих родителей, они в Нью-Йорке. Твоя сестра сказала, что ты будешь здесь, поэтому мы поехали за тобой. Мы оказываем вам обоим услугу. А теперь садитесь!”

Молодой человек открыл заднюю дверцу машины и быстро сел внутрь. “ Произошла авария? С ней все в порядке?

“Это всегда несчастный случай, не так ли?” - спросил полицейский, сидевший за рулем.

Стивен Тревейн вцепился в спинку переднего сиденья. Теперь он был напуган. - Пожалуйста, расскажи мне, что случилось!

“ Ваша сестра и пара подружек начали с вечеринки с выпивкой, - ответил другой патрульный. “ В гостевом доме Суонсонов. Суонсоны в штате Мэн … естественно. Мы получили наводку около часа назад. Когда мы добрались туда, то обнаружили, что все было немного сложнее ”.

- Что вы имеете в виду?

“ Это был несчастный случай, молодой человек, ” вмешался водитель. “ Тяжелая штука. Несчастный случай заключался в том, что мы нашли его.

Стивен Тревейн был ошеломлен. Его сестре, возможно, время от времени доставалась палка — у кого ее не было? — но ничего серьезного. Это было исключено.

- Я тебе не верю, - решительно заявил он.

- Ты сам увидишь.

Патрульная машина повернула налево на следующем углу. Это была не дорога к полицейскому управлению.

- Разве они не на станции? - спросил я.

“ Они не забронированы. Пока нет.

- Я не понимаю.

“Мы не хотим, чтобы какая-либо история вышла наружу. Если они заказаны, мы не можем это контролировать. Они все еще у Суонсонов.

- Родители там? - спросил я.

“Мы же сказали вам, что не смогли до них дозвониться”, - ответил водитель. - Суонсоны в Мэне, твои родители в городе.

“ Ты сказал, что были и другие. Подружки.

“ Приезжие из других штатов. Друзья из школы-интерната. Мы хотим, чтобы в этом деле первыми участвовали местные родители. Мы должны быть осторожны. Ради общего блага. Видите ли, мы нашли две упаковки неразбавленного героина. Обоснованное предположение предполагает цену около четверти миллиона долларов ”.

Эндрю Тревейн взял жену за локоть, когда они поднимались по короткой бетонной лестнице к задней двери полицейского участка Гринвича. Было решено, что они воспользуются этим входом.

Знакомство было вежливым, но отрывистым, и Тревейнов провели в кабинет детектива Фаулера. Их сын стоял у окна и быстро подошел к родителям, как только они вошли в дверь.

“Мама! Папа!… Это куча дерьма!”

“Просто успокойся, Стив”, - строго сказал отец.

- С Пэм все в порядке? - спросила я.

- Да, мама. С ней все в порядке. Они все еще у Суонсонов. Она просто в замешательстве. Они все в замешательстве, и я их ни капельки не виню!”

“Я сказал, остынь!”

“ Я совершенно спокоен, папа. Я просто зол. Эти дети не знают, что такое необрезанная лошадь, не говоря уже о том, как и где ее продавать!”

- Правда? - безразлично спросил детектив Фаулер.

“Проблема не во мне, коп!”

- Я говорю тебе еще раз, Стив, возьми себя в руки или заткнись!

“Нет, я не буду!… Прости, папа, но я не буду! Этим шутникам позвонили и посоветовали проверить Суонсонов. Ни имени, ни причины. Они...”

“ Секундочку, молодой человек! ” вмешался полицейский. “Мы не шутники, и я бы посоветовал вам не использовать подобные выражения!”

“Он прав”, - добавил Тревейн. “Я уверен, что мистер Фаулер сможет объяснить, что произошло. Что это был за телефонный звонок, мистер Фаулер? Ты не упомянул об этом, когда мы разговаривали.

“Папа! Он не скажет тебе!

- Я не знаю!… Это правда, мистер Тревейн. Сегодня вечером в семь десять в дежурную часть позвонили и сообщили, что у Суонсонов есть какая-то трава; что мы должны этим заняться, потому что здесь замешано гораздо больше. Звонивший был мужчиной, говорил вроде как … хорошо поставленной речью. Ваша дочь была единственной, кто упоминался по имени. Мы проследили за этим.… Четверо детей. Они признались, что выкурили по одной сигарете за последний час или около того. Это была не вечеринка. Честно говоря, патрульный предложил нам забыть об этом. Но к тому времени, как они передали по рации свой отчет, нам позвонили еще раз. Тот же голос. Тот же человек. На этот раз нам сказали заглянуть в коробку из-под молока на крыльце гостевого дома Суонсонов. Мы нашли две упаковки героина. Неразрезанный; по нашим подсчетам, двести-двести пятьдесят тысяч. Это большое участие.

“ Это также самое прозрачное, сфабрикованное обвинение, о котором я когда-либо слышал. Это совершенно невероятно. Тревейн посмотрел на часы. “Мой адвокат должен быть здесь в течение получаса; я уверен, что он скажет вам то же самое. Я останусь и подожду, но я знаю, что моя жена хотела бы пойти к Суонсонам. Ты не против?

Детектив громко вздохнул. - Все в порядке.

“ Вам больше не нужен мой сын? Можно, он отвезет ее?

-Конечно.

“ Мы можем отвезти ее домой? ” с тревогой спросила Филлис Тревейн. - Отвезти их всех к нам домой?

- Ну, есть определенные формальности ...

“ Не бери в голову, Фил. Езжай к Суонсонам. Мы позвоним тебе, как только Уолтер приедет. Не волнуйся. Пожалуйста.

“ Папа, может, мне остаться? Я могу сказать Уолтеру...

“ Я хочу, чтобы ты поехала со своей матерью. Ключи в машине. А теперь поезжай.

Тревейн и детектив Фаулер смотрели им вслед. Когда дверь закрылась, Тревейн полез в карман за пачкой сигарет. Он предложил один из них полицейскому, который отказался.

“ Нет, спасибо. В последнее время я ем вместо этого фисташки.

“ Рад за тебя. А теперь, не хочешь рассказать мне, что все это значит? Ты веришь в существование какой-либо связи между героином и теми девушками не больше, чем я.

“ Почему бы и нет? Это очень дорогая связь.

“Потому что, если бы вы знали, вы бы заказали их здесь. Именно потому, что это дорого. Ты ведешь себя со всей ситуацией очень неортодоксально”.

“ Да, это я. Фаулер обошел свой стол и сел. “ И вы правы, я не верю, что здесь есть связь. С другой стороны, я не могу отмахнуться от этого. С точки зрения обстоятельств, это взрывоопасно; я не обязан вам этого говорить ”.

- Что ты собираешься делать? - спросил я.

“Это вас удивит, но я могу руководствоваться вашим адвокатом”.

- Что подтверждает мое утверждение.

“Да, это так. Я не думаю, что мы по разные стороны баррикад, но у меня есть проблемы. У нас есть доказательства; я, конечно, не могу их игнорировать. С другой стороны, способ, которым мы это получили, вызывает вопросы. Я не могу юридически повесить это на детей — не учитывая всего ...”

“ Я бы подал на вас в суд за ложный арест. Это может стоить дорого.

“ Да ладно вам, мистер Тревейн. Не угрожайте. По закону эти девушки, включая вашу дочь, признались в употреблении марихуаны. Это противозаконно. Но это незначительно, и мы бы не стали настаивать на этом. Второе - это нечто другое. Гринвич не хочет такой огласки, а неразрезанный героин стоимостью в четверть миллиона долларов - это большая реклама. Нам здесь не нужен Дариен.

Тревейн видел, что Фаулер говорит искренне. Это было проблемой. Это было также безумием. Зачем кому-то понадобилось обвинять четырех молодых девушек в том, что они выбросили на ветер такую огромную сумму денег? Это был экстраординарный жест.

*   *   *

Филлис Тревейн спустилась по лестнице и вошла в гостиную. Ее муж стоял перед огромной стеклянной стеной, глядя на пролив. Было далеко за полночь, и августовская луна ярко освещала воду.

“ Девочки в соседних комнатах для гостей. Они будут болтать до рассвета; они напуганы до смерти. Могу я предложить тебе что-нибудь выпить?

“ Это было бы здорово. Нам обоим не помешало бы выпить.

Филлис подошла к маленькому встроенному бару слева от окна. - Что будет дальше? - спросила я.

Фаулер и Уолтер разобрались с этим. Фаулер сообщит о находке посылок и о том факте, что они были обнаружены в результате телефонных звонков. Он вынужден это сделать. Но он не назовет никаких имен или мест нахождения на том основании, что ведется расследование. Если на него надавят, он скажет, что не имеет права обвинять невинных людей. Девочки ничего не могут ему сказать.

- Ты разговаривал со Суонсонами?

“ Да. Они запаниковали; Уолтер их успокоил. Я сказал им, что Джин останется с нами и присоединится к ним завтра или послезавтра. Остальные утром отправляются домой.

Филлис протянула мужу бокал. “ Для тебя это имеет какой-нибудь смысл? Вообще?

“ Нет, это не так. Мы не можем этого выяснить. Голос в трубке был за деньги, по словам Фаулера и дежурного сержанта. Это могло означать любой из тысяч; несколько суженный, потому что он знал гостевой дом Суонсонов. То есть он без колебаний назвал это ”гостевым домом"; он не описывал это как отдельное здание или что-то в этом роде ".

-Но почему?”

“ Я не знаю. Может быть, кто-то имеет зуб на Суонсонов; на самом деле у них зуб на четверть миллиона долларов. Или ...”

“ Но, Энди, ” перебила Филлис, вспоминая и тщательно подбирая слова. - Мужчина, который звонил, использовал имя Пэм. Только не Джин Свенсон.

“ Конечно. Но героин остался на территории Суонсонов.

- Понимаю.

“ Ну, я не верю, ” сказал Тревейн, поднося бокал к губам. “ Это все догадки. Уолтер, вероятно, прав. Кто бы это ни был, он, вероятно, был застигнут в разгар двух транзакций и запаниковал. Появились девушки; на первый взгляд, богатые, избалованные, их легко было использовать в качестве козлов отпущения для алиби ”.

-Я не могу так думать.

“ Я тоже не могу, правда. Я цитирую Уолтера.

На кольцевой подъездной дорожке перед домом послышался шум автомобиля.

“ Это, должно быть, Стив, - сказала Филлис. - Я просила его не опаздывать.

“ Каковым он и является, ” добавил Тревейн, взглянув на часы на каминной полке. “ Но никаких нотаций, обещаю. Мне понравилось, как он вел себя сегодня вечером. Его речь оставляла желать лучшего, но он не был запуган. Возможно, и был”.

“Я гордился им. Он был сыном своего отца”.

“ Нет, он просто назвал это так, как увидел. Я думаю, что подходящее слово - ”облом".

Открылась входная дверь, и вошел Стивен Тревейн, медленно и твердо закрыв ее за собой. Он казался встревоженным.

Филлис Тревейн направилась к сыну.

“ Подожди минутку, мам. Прежде чем ты подойдешь ко мне, я хочу тебе кое-что сказать.… Я ушел от Суонсонов около десяти сорока пяти. Коп отвез меня в центр к моей машине. Я поехал к Джинни, и мы оба зашли в таверну "Кос Коб". Мы добрались туда около половины двенадцатого. Я выпил три бутылки пива, ни травки, ничего больше”.

- Зачем вы нам это рассказываете? - спросила Филлис.

Высокий парень запнулся, не уверенный в себе. “Мы ушли оттуда около часа назад и пошли к машине. На переднем сиденье царил беспорядок; кто-то разлил по нему виски, или вино, или что-то еще; чехлы на сиденьях были сорваны, пепельницы опустошены. Мы решили, что это была паршивая шутка, действительно паршивая шутка.… Я высадил Джинни и направился домой. Когда я подъехал к городскому перекрестку, меня остановила полицейская машина. Я не превышал скорость или что-то в этом роде; никто за мной не гнался. Патрульная машина только что остановила меня на обочине. Я подумал, может, он застрял, я не знал.… Коп подошел и попросил у меня права и регистрацию, а потом понюхал, что внутри, и велел мне убираться. Я пытался объяснить, но он ни на что из этого не купился.

- Он был из полиции Гринвича? - спросил я.

“Я не знаю, папа. Я так не думаю; я все еще был в Cos Cob”.

- Продолжай.

“Он обыскал меня; его напарник обыскал машину, как будто это была французская связь. Я думал, они собираются меня задержать. Я вроде как надеялся, что они это сделают; я был трезв и все такое. Но они этого не сделали. Они сделали кое-что еще. Они сделали полароидный снимок, на котором я прислонился руками к машине — они заставили меня вытянуться, чтобы они могли обыскать мои карманы, — а потом первый полицейский спросил меня, откуда я родом. Я сказал ему, и он пошел к своей патрульной машине и кому-то позвонил. Он вернулся и спросил меня, сбивал ли я старика на дороге примерно в десяти милях отсюда. Я сказал, конечно, нет. Затем он говорит мне, что этот старик находится в больнице в критическом состоянии ....”

- В какой больнице? Как называется?”

- Он не сказал.

- А ты не спросил?”

“Нет, папа! Я был напуган до смерти. Я никого не бил. Я даже не видел, чтобы кто-нибудь шел по дороге. Только пара машин”.

“ О Боже мой! Филлис Тревейн посмотрела на мужа.

- Что произошло потом? - спросил я.

Другой полицейский сделал еще несколько снимков машины и моего лица крупным планом. Я все еще вижу вспышку.… Господи, как мне было страшно.… Затем, просто так, они сказали мне, что я могу идти. Мальчик остался в коридоре, его плечи поникли, в глазах читалось испуганное недоумение.

- Вы мне все рассказали? - спросил Тревейн.

“Да, сэр”, - ответил сын, и страх омрачил его почти неслышный голос.

Эндрю подошел к столику у дивана и снял телефонную трубку. Он набрал номер оператора и попросил номер полицейского управления Cos Cob. Филлис подошла к сыну и повела его в гостиную.

“ Меня зовут Тревейн, Эндрю Тревейн. Насколько я понимаю, одна из ваших патрульных машин остановила моего сына на … где, Стив?

“ Джанкшн-роуд, на перекрестке. Примерно в четверти мили от железнодорожной станции.

“... Джанкшн-роуд, недалеко от станции на перекрестке; не более получаса назад. Не могли бы вы рассказать мне, что говорится в отчете? Да, я подожду.

Эндрю посмотрел на своего сына, сидящего в кресле, и Филлис, стоящую рядом с ним. Мальчик вздрогнул и сделал несколько глубоких вдохов. Он наблюдал за отцом, испуганный, ничего не понимающий.

“ Да, ” нетерпеливо сказал Тревейн в трубку. “ Джанкшн-роуд, Кос-Коб-сайд.… Конечно, я уверен. Мой сын прямо здесь!… Да. Да.… Нет, я не уверен.… Минутку. Эндрю посмотрел на мальчика. “На полицейской машине; вы видели название Cos Cob?”

“Я" … На самом деле я не смотрел. Это было сбоку. Нет, я этого не видел.

“Нет, он этого не делал, но это должно было быть твоим, не так ли? Он был в Cos Cob .... О?… Понятно. Вы не могли бы проверить это для меня, не так ли? В конце концов, его остановили в вашем городке .... Да? Хорошо, я понимаю. Мне это не нравится, но я понимаю, что ты имеешь в виду. Спасибо.”

Тревейн положил трубку и достал из кармана пачку сигарет.

“ В чем дело, папа? Это были не они?

“ Нет. У них две патрульные машины, и ни одна из них не появлялась вблизи Джанкшн-роуд в течение последних двух часов.

- Почему тебе не “понравилось”, а "поняла"? - спросила Филлис.

“Они не могут проверять машины в других городах. Не могут без официального запроса, который должен быть занесен в досье о нарушениях. Они не любят этого делать; у них есть договоренности. В случае, если полицейские машины пересекают муниципальные границы, преследуя кого-то, они просто неофициально отвозят их обратно ”.

“ Но ты должен это выяснить! Они сфотографировали, они сказали, что Стив кого-то!”, - сказал он.

“ Я знаю. Я так и сделаю.… Стив, иди наверх и прими душ. От тебя пахнет, как в баре на Восьмой авеню. И расслабься. Ты не сделал ничего плохого.

Тревейн переставил телефон на кофейный столик и сел.

Вестпорт, Дэриен. Уилтон. Новый Ханаан. Саутпорт.

Ничего.

“Папа, я это не выдумал!” Стивен Тревейн кричал; он был в халате.

“Я уверен, что вы этого не делали. Мы продолжим попытки; мы свяжемся с нью-йоркскими станциями”.

Порт-Честер. Рай. Харрисон. Уайт-Плейнс. Мамаронек.

Фотография его сына, вытянувшегося вперед, с руками, вцепившимися в капот автомобиля, пропитанного алкоголем, которого полиция допрашивает на темной дороге о сбитом неизвестном мужчине — фотографии, обвинения. В этом не было никакого смысла; было абстрактное качество невероятности. Такой же невероятный, как его дочь, ее друзья и неразбавленный героин стоимостью в двести пятьдесят тысяч долларов, найденный в коробке из-под молока на крыльце гостевого дома Суонсонов.

Безумие.

И все же все это произошло.

“ Девочки наконец-то уснули, ” сказала Филлис, входя в гостиную. Было почти четыре часа. - Что-нибудь есть?

“Нет”, - ответил ее муж. Он повернулся к сыну, который сидел в кресле у большого окна во всю стену. Мальчик смотрел на улицу, его страх периодически сменялся сердитым недоумением. “ Постарайся вспомнить, Стив. Патрульная машина была какого-то другого цвета, кроме черного? Может быть, темно-синий или зеленый?

“ Темный. Вот и все. Полагаю, он мог быть синим или зеленым. Он не был белым.

“ Были ли там какие-нибудь нашивки? Какие-нибудь знаки отличия, какими бы расплывчатыми они ни были.

“Нет.… Да, наверное, так. Я просто не смотрел. Я не думал ...” Мальчик поднес руку ко лбу. - Я никого не бил! Я клянусь, я этого не делал!”

“ Конечно, ты этого не делал! Филлис подошла к нему и, наклонившись, коснулась своей щекой его щеки. “Это ужасная ошибка, мы это знаем”.

- Вдобавок к ужасной шутке, - озадаченно добавил Тревейн.

Зазвонил телефон на кофейном столике. Звук произвел пугающее впечатление, резким вторжением в личные страхи. Тревейн быстро снял трубку.

“ Здравствуйте!… Да, да. Это его резиденция; я его отец.

Стивен Тревейн вскочил со стула и быстро подошел к спинке дивана. Филлис осталась у окна, страшась предстоящего момента.

“Боже мой! Я обзванивал весь Коннектикут и Нью-Йорк! Мальчик несовершеннолетний, машина оформлена на мое имя! Мне должны были позвонить немедленно! Я бы хотел получить объяснение, пожалуйста.

Следующие несколько минут Тревейн слушал, не комментируя. Когда он наконец заговорил, это были пять слов.

- Спасибо. Я буду ждать их.

Он повесил трубку и повернулся к жене и сыну.

“ Энди? Все в порядке?

“ Да.… Полицейский участок Хайпорта; это маленькая деревушка примерно в пятнадцати милях к северу от Кос-Коба. Их патрульная машина следовала по Коуст-роуд за автомобилем, подозреваемым в ограблении, которого они проверяли по рации перед арестом. Они потеряли его из виду и повернули на запад по Брайарклифф-авеню, когда увидели человека, сбитого машиной, похожей на твою, Стив. Они вызвали по рации "скорую помощь", сообщили в полицию Кос-Коба и, после того как обо всем позаботились, отправились обратно в Хайпорт. Они заметили вас на перекрестке, свернули на параллельную улицу и догнали через милю, у перекрестка.… Они могли бы отпустить тебя в ту же минуту, как связались с Cos Cob; совершивший наезд сам явился с повинной. Но они учуяли машину и решили напугать тебя.… Они присылают нам фотографии”.

Ужасная ночь закончилась.

Стивен Тревейн лежал на своей кровати, глядя в потолок; радио было настроено на одно из тех бесконечных ночных ток-шоу, где каждый перекрикивал всех остальных. Мальчик подумал, что эта какофония поможет ему заснуть.

Но сон не приходил.

Он знал, что должен был что-то сказать; было глупо ничего не говорить. Но слова не приходили, так же как сейчас не приходил сон. Облегчение было таким тотальным, безраздельным, таким необходимым; он не осмелился воскресить сомнение.

Его отец впервые упомянул эти слова, сам того не подозревая.

Попытайся вспомнить, Стив. Патрульная машина была какого-то другого цвета, кроме черного....

Может быть. Может быть, темно-синий или зеленый.

Но это был темный цвет.

Вот что он должен был вспомнить, когда его отец произнес “Хайпорт”

Хайпорт-на-океане - так назывался указатель на Коуст-роуд. Хайпорт был маленькой деревушкой; на самом деле крошечной. В ней было два или три отличных пляжа — отдельно стоящих и находящихся в частной собственности. Жаркими летними ночами он и несколько друзей — никогда больше, чем несколько человек — часто парковались в паре сотен ярдов по Коуст-роуд и крались через частную собственность, чтобы добраться до одного из пляжей.

Но им приходилось быть осторожными; они всегда должны были следить за Желтой Птицей.

Так они это называли. Желтая птица.

Единственная патрульная машина деревни Хайпорт-он-зе-Оушен.

Он был ярко-желтого цвета.

4

Эндрю Тревейн сел в самолет 707 в аэропорту Джона Ф. Кеннеди, чтобы вылететь часовым рейсом в Вашингтон.

Он отстегнул ремень безопасности, как только самолет завершил набор высоты и контрольные огни погасли. Было три пятнадцать, и он опаздывал на встречу с помощником президента Робертом Вебстером. Он попросил своего сотрудника в Данфорте позвонить Вебстеру в Белый дом; сказать, что он задержан и что, если из-за задержки Вебстер пожелает изменить место встречи, он должен оставить для него инструкции в аэропорту Даллеса. Для Тревейна это не имело значения; он смирился с тем фактом, что ему придется остаться на ночь.

Он потянулся к бокалу водки с мартини, который протянула симпатичная молодая стюардесса, и сделал большой глоток. Поставив стакан на маленький поднос перед собой, Тревейн наполовину откинулся на сиденье и разложил на коленях поспешно купленный журнал "Нью-Йорк".

Внезапно он осознал, что пассажир рядом с ним пристально смотрит на него. Он ответил на взгляд мужчины и сразу понял, что это лицо ему знакомо. Мужчина был крупным, с огромной головой, с сильно загорелым лицом — скорее от рождения, чем от солнца. Ему было, возможно, чуть за пятьдесят, и он носил очки в толстой роговой оправе. Мужчина заговорил первым.

“ Мистер Тревейн, не так ли? Голос был мягким, но глубоким, с легкой хрипотцой. Однако это был нежный голос.

“ Совершенно верно. Я знаю, что мы встречались, но, простите, я не помню...

“De Spadante. Mario de Spadante.”

“Конечно”, - сказал Тревейн, и его память мгновенно активизировалась. Марио де Спаданте вернулся к временам Нью-Хейвена, во всяком случае, к последней части, около девяти лет назад. Де Спаданте представлял строительную фирму, занимавшуюся строительством нескольких зданий, которые финансировали Тревейн и его шурин. Тревейн отклонил предложение — у строителей была недостаточная история. Но Марио де Спаданте прошел долгий путь с тех дней, каких было всего девять лет назад. То есть, если верить газетам. Теперь он считался влиятельной фигурой в преступном мире. Часто использовалось имя “Марио Лопата”, относящееся к его смуглому цвету лица и тому факту, что он похоронил множество врагов. Однако за последнее он так и не был осужден.

“ Я бы сказал, лет девять-десять назад, - сказал Де Спаданте, приятно улыбаясь. “ Помнишь? Ты отказал мне в работе на стройке. И вы были абсолютно правы, мистер Тревейн. У нашей компании не было для этого опыта. Да, вы были правы.

“ В лучшем случае, это всегда обоснованное предположение. Рад, что тебя это не возмущает.

“ Конечно, нет: по правде говоря, никогда не хотел. Де Спаданте подмигнул Тревейну и тихо рассмеялся. “ Это была не моя компания. Принадлежал двоюродному брату.… На него я обижался, не на тебя. Он заставлял меня выполнять его работу. Но все всегда поровну. Я изучил бизнес, его бизнес, лучше, чем он. Теперь это моя компания.... Послушай, я прервал твое чтение. Что касается меня, то я должен просмотреть несколько отчетов — кучу многословных восьмицилиндровых абзацев с цифрами, превосходящими любую математику, которую я когда-либо изучал в средней школе Нью-Хейвена. Если я запнусь на каком-нибудь слове, я попрошу тебя перевести. Это компенсирует то, что ты отказал мне десять лет назад. Как насчет этого?” Де Спаданте ухмыльнулся.

Тревейн рассмеялся, снимая бокал с мартини с миниатюрной полки. Он на дюйм или два приподнял бокал в сторону Де Спаданте. “Это меньшее, что я могу сделать”.

И он так и сделал. Примерно за пятнадцать минут до посадки в аэропорту Даллеса Марио де Спаданте попросил его разъяснить особенно сложный параграф. Это было настолько сложно, что Тревейн прочитал его несколько раз, прежде чем посоветовать Де Спаданте упростить его, привести в более чистую форму, прежде чем принимать.

“Я действительно не могу извлечь из этого больше смысла, чем сказать вам, что они ожидают, что вы сначала разберетесь с большими предметами, прежде чем браться за меньшие”.

“Итак, что еще нового? Я использую единицу измерения в квадратных футах плюс прибыль, которая включает в себя все это”.

“ Думаю, именно это это и означает. Насколько я понимаю, вы субподрядчик.

- Совершенно верно.

“Генеральный подрядчик хочет, чтобы это делалось поэтапно. По крайней мере, я думаю, что это так и есть”.

“Значит, я делаю ему половину двери или, может быть, только раму, а остальное он покупает у кого-то другого?”

“ Возможно, я ошибаюсь. Тебе лучше прояснить это.

“ Может, и не буду. Такие ставки обходятся ему вдвое дороже. Никто не хочет делать половину чужой работы .... Ты только что наверстал упущенное десять лет назад. Я угощу тебя выпивкой.

Де Спаданте взял бумаги у Тревейна и подал знак стюардессе. Он положил бумаги в большой коричневый конверт и заказал напитки для себя и Тревейна.

Когда Тревейн закурил сигарету, он почувствовал, что самолет постепенно снижается. Де Спаданте смотрел в окно, и Тревейн заметил надпись — перевернутую — на большом конверте из плотной бумаги, лежавшем на коленях Де Спаданте. Она гласила:

Департамент армейского

инженерного корпуса

Тревейн улыбнулся про себя. Неудивительно, что язык был таким непонятным. Инженеры Пентагона были самыми несносными людьми в Вашингтоне, когда дело касалось ведения бизнеса.

Он должен знать.

Сообщение на стойке бронирования состояло из имени Роберта Вебстера и номера телефона в Вашингтоне. Когда Тревейн позвонил, он был удивлен, узнав, что это была частная линия Вебстера в Белом доме. Было всего чуть больше половины пятого; он мог позвонить на коммутатор. Во времена правления Тревейна помощники президента никогда не сообщали свои личные номера.

“Я не был уверен, когда вы поступите; скопление людей может быть ужасным”, - таково было объяснение Вебстера.

Тревейн был сбит с толку. Это был незначительный момент, на самом деле не стоящий упоминания, но Тревейн был обеспокоен. На коммутаторе Белого дома не было часов.

Вебстер предложил встретиться после ужина в коктейль-баре отеля Тревейна. “Это даст нам возможность обсудить несколько вопросов до завтра. Президент хочет коротко побеседовать с вами около десяти-десяти тридцати утра. Примерно через час у меня будет его твердое расписание ”.

Тревейн вышел из телефонной будки и направился к главному выходу из терминала аэропорта. Он взял с собой только смену рубашки, шорт и носков; ему нужно было убедиться в оперативности уборки и глажки в отеле, если он собирался получить аудиенцию в Белом доме. Он поинтересовался, почему Президент пожелал его видеть. Это показалось несколько преждевременным, поскольку формальности по его приему не были завершены. Вполне возможно, что президент просто хотел лично подтвердить заявление Фрэнклина Болдуина о том, что за предлагаемым подкомитетом стоит высшая должность в стране.

Если так, то это было великодушно и многозначительно.

“ Привет, мистер Тревейн! У тротуара стоял Марио де Спаданте. - Могу я подбросить тебя до города?

“ О, я не хочу причинять вам неудобства. Я поймаю такси.

“ Никаких неудобств. Моя машина только что приехала. Де Спаданте указал на длинный темно-синий "Кадиллак", припаркованный в нескольких ярдах справа.

- Спасибо, я ценю это.

Шофер Де Спаданте открыл заднюю дверцу, и двое мужчин сели внутрь.

- Где вы остановились? - спросил я.

“Хилтон”.

“ Прекрасно. Дальше по улице. Я в ”Шератоне".

Тревейн увидел, что внутри "Кадиллака" были телефон, миниатюрный бар, телевизор и стереомагнитофон на заднем сиденье. Марио де Спаданте действительно прошел долгий путь со времен Нью-Хейвена.

“Отличная машина”.

“Нажимаешь кнопки, и из приборной панели появляются танцующие девушки. Честно говоря, на мой вкус, это слишком показушно. Я называл это своей машиной, но это не так. Он принадлежит двоюродному брату.

- У тебя много двоюродных братьев и сестер.

“Большая семья.… Не поймите этот термин неправильно. Я парень-строитель из Нью-Хейвена, который преуспел”. Де Спаданте рассмеялся своим мягким, заразительным смехом. “Семья! Что они печатают обо мне! Боже правый! Им следовало бы писать сценарии для фильмов. Я не говорю, что мафиози не существует; я не настолько туп, но я бы не узнал ни одного, если бы споткнулся о него ”.

“Они должны продавать газеты”. Это было единственное, что Тревейн смог сказать.

“ Да, конечно. Знаешь, у меня есть младший брат примерно твоего возраста. Даже он. Он подходит ко мне и говорит: "Что насчет этого, Марио? Это правда?’ … ‘Что насчет чего?’ Я спрашиваю. ‘Ты знаешь меня, Оги. Ты знаешь меня сорок два года. Мне это так легко досталось? Мне не нужно тратить десять часов в день на сокращение расходов, борьбу с профсоюзами, попытки получать зарплату вовремя? … Хах! Если бы я был таким, как они говорят, я бы снял телефонную трубку и напугал их до смерти. Как бы то ни было, я иду в банк, поджав хвост, и умоляю”.

- Похоже, ты выживаешь.

Марио де Спаданте снова рассмеялся и подмигнул своим невинным, заговорщицким взглядом, как он делал в самолете. “Правильно, мистер Тревейн. Я выживаю. Это нелегко, но с Божьей милостью и большим трудом я справляюсь.… У вашего фонда есть бизнес в Вашингтоне?”

“ Нет. Я здесь по другому делу, просто встречаюсь кое с кем.

- Это Вашингтон. Лучшее место для встреч в Западном полушарии. И знаешь что? Всякий раз, когда кто-то говорит, что он ”просто встречается с людьми", это знак не спрашивать, с кем он встречается ".

Эндрю Тревейн только улыбнулся.

- Вы все еще живете в Коннектикуте? - спросил Де Спаданте.

“ Да. Недалеко от Гринвича.

“ Симпатичная территория. Я там выполняю кое-какие бытовые работы. Рядом с проливом.

“ Я на проливе. Южный берег.

“ Может быть, мы когда-нибудь встретимся. Может быть, я смогу продать тебе крыло в твоем доме.

- Ты можешь попробовать.

Тревейн прошел через арку в гостиную и оглядел разных людей, сидящих в мягких креслах и низких кушетках. Подошел метрдотель, одетый в смокинг.

- Могу я вам чем-нибудь помочь, сэр?

“ Да. У меня здесь встреча с мистером Вебстером. Не знаю, заказал ли он столик заранее.

“ О, да. Вы мистер Тревейн.

- Совершенно верно.

“ Мистер Вебстер позвонил и предупредил, что задержится на несколько минут. Я провожу вас к столику.

- Благодарю вас.

Официант в смокинге провел Тревейна в дальний угол зала, который бросался в глаза отсутствием посетителей. Казалось, что это конкретное место было огорожено невидимым кордоном, изолирующим его. Вебстер запросил такой столик, и его положение гарантировало это. Тревейн заказал выпивку и позволил своим воспоминаниям вернуться к своим дням в Госдепартаменте.

Они были сложными, захватывающими, почти такими же стимулирующими, как первые годы работы в компаниях. В первую очередь потому, что мало кто верил, что он сможет выполнить данное ему важное задание. Она заключалась в координации торговых соглашений с несколькими восточными странами—сателлитами, гарантируя деловым секторам каждой страны максимально благоприятные условия, не нарушая политического баланса. Это было несложно. Он вспомнил, что на самой первой конференции он обезоружил обе стороны, предложив Государственному департаменту США и его коммунистическому коллеге провести международную пресс-конференцию в одной комнате, категорически отвергая все, за что выступала другая сторона, в то время как в соседней комнате бизнесмены вели переговоры о своих соглашениях.

Уловка возымела свое действие; смех был искренним, а тон задан для будущих встреч. Всякий раз, когда переговоры становились жаркими, кто—нибудь в шутку намекал, что его противнику место в “другой комнате” - с пропагандистами.

Ему нравились дни, проведенные в Вашингтоне. Было радостно сознавать, что он близок к коридорам реальной власти, что к его суждениям прислушиваются люди с большими обязательствами. И они были людьми целеустремленными, независимо от их личной политической принадлежности.

-Мистер Тревейн?

“ Мистер Вебстер? Тревейн встал и пожал руку помощнику президента. Он увидел, что Вебстер примерно его возраста, возможно, на год или два моложе, приятный на вид мужчина.

“Чертовски извиняюсь за опоздание. В расписании на завтра произошла ошибка. Президент сказал нам четверым запереться в комнате и не выходить, пока мы не приведем все в порядок”.

“ Полагаю, это было достигнуто. Тревейн сел, и Вебстер сделал то же самое.

“ Будь я проклят, если знаю. ” Вебстер рассмеялся, подзывая официанта. “ Я договорился с вами на одиннадцать пятнадцать, а остальные пусть разбираются во второй половине дня. Он отдал приказ и рухнул обратно в кресло, громко вздыхая. - Зачем такому милому фермеру из Огайо, как я, такая работа?

“Я бы сказал, что это был настоящий скачок”.

“ Так и было. Я думаю, они перепутали имена. Моя жена продолжает рассказывать мне, что парень по имени Вебстер бродит по улицам Акрона, задаваясь вопросом, зачем он потратил все эти деньги на пожертвования в предвыборную кампанию ”.

“Это возможно”, - ответил Тревейн, хорошо зная, что назначение Вебстера не было ошибкой. Он был ярким молодым человеком, который быстро продвинулся в политике Палаты представителей штата Огайо, и ему приписывали сохранение должности губернатора в президентской колонке. Фрэнклин Болдуин сказал Тревейну, что за Уэбстером стоит понаблюдать.

- У вас был хороший полет?

“ Да, спасибо. Думаю, гораздо спокойнее, чем днем.

“ Я в этом уверен. ” Официант вернулся с напитком Вебстера; двое мужчин хранили молчание, пока он не ушел. - Вы разговаривали с кем-нибудь, кроме Болдуина?

“ Нет, не видел. Фрэнк предположил, что я не знаю.

- Люди из Данфорта понятия не имеют?

- В этом не было никакого смысла. Даже если бы Фрэнк не предупредил меня, пока ничего определенного.

“ Это все, что нас касается. Президент в восторге. Он скажет вам это сам.

“ Все еще слушания в Сенате. У них могут быть разные идеи.

“ На каких возможных основаниях? Ты - идеальный материал. Единственное, на что они могут обрушиться на вас, - это ваша благосклонная пресса в советских изданиях”.

“Мой что?”

- Ты им нравишься в Тасс.

- Я не знал об этом.

“Это не имеет значения. Им тоже нравится Генри Форд. И ты выполнял работу для государства”.

- Я не собираюсь защищаться от чего-то подобного.

- Я сказал, что это не имеет значения.

“ Я бы надеялся, что нет.… Однако, с моей точки зрения, есть кое-что еще. Я должен быть уверен. … ну, я думаю, вы бы назвали это пониманием. Они должны быть ясными ”.

- Что вы имеете в виду?

“В основном, две вещи. Я упомянул о них Болдуину. Сотрудничество и невмешательство. И то, и другое одинаково важно для меня. Я не могу выполнять работу без них. Я даже не уверен, что смогу сделать это с ними; без них это невозможно ”.

“ Там у вас не будет никаких проблем. Это условие поставил бы любой.

“Легко сделать, трудно достать. Помнишь, я когда-то работал в этом городе”.

“ Я вас не понимаю. Как кто-то может вмешиваться?

Давайте начнем со слова ‘секретно’. Затем перейдем к ‘ограничено’. Наряду с которыми можно найти ”секретно", "совершенно секретно" и даже "приоритет".

- О, черт возьми, ты оправдан за все это.

“Я хочу, чтобы это было прописано заранее. Я настаиваю на этом”.

“ Тогда попроси об этом. Ты поймешь... Если только тебе не удалось всех одурачить, твое досье - образец респектабельности; тебе разрешат повсюду носить с собой маленькую черную коробочку ”.

“ Нет, спасибо. Пусть остается там, где есть.

“ Так и будет.… Теперь я хотел бы проинформировать вас о завтрашнем дне.

Роберт Вебстер изложил программу для аудитории в Белом доме, и Тревейн понял, как мало изменилось с момента его прошлых выступлений. Время прибытия за полчаса-сорок пять минут до входа в Овальный зал; конкретный вход, которым нужно пользоваться; пропуск, выданный Вебстером; предложение Тревейну не иметь при себе металлических предметов крупнее связки ключей; осознание того, что встреча ограничена таким-то количеством минут и вполне может быть прервана — если исполнительный директор сказал то, что хотел сказать, или услышал то, что хотел услышать. Если бы можно было сэкономить время, то так и следовало бы поступить.

Тревейн понимающе и одобрительно кивнул.

Когда они почти закончили, Вебстер заказал вторую и последнюю выпивку. “Я обещал вам по телефону пару объяснений; я польщен, что вы не потребовали их от меня”.

“Они не были важными, и я предположил, что президент ответит на тот, который больше всего приходит мне в голову”.

“ Так вот почему он хочет увидеть тебя завтра? …

-Да.

“Все это взаимосвязано. Вот почему у вас есть мой личный номер и почему мы с вами договоримся, чтобы вы могли связаться со мной в любое время дня и ночи, где бы я ни был, здесь или за границей ”.

- В этом есть необходимость?

“ Я не уверен. Но так хочет Президент. Я не собираюсь спорить.

- Я тоже.

Президент, естественно, хочет выразить свою поддержку подкомитету и свое личное одобрение вам. Это главное. И есть еще один аспект — я изложу это своими словами, а не его; если я совершу ошибку, это будет моя ошибка, а не его”.

Тревейн внимательно наблюдал за Вебстером. - Но вы уже обсудили то, что собираетесь мне сказать, так что разница будет незначительной.

“ Естественно. Не делай такой озабоченный вид, это для твоего же блага.… Президент прошел через политические войны, Тревейн. Он сообразительный старый утенок. Государственная машина, Палата представителей, Сенат - он был там, где происходит действие, и он знает, с чем вам придется столкнуться. У него появилось много друзей, и я уверен, что у slate равное количество врагов. Конечно, сейчас его офис отстраняет его от этих сражений, но это также предоставляет ему определенные возможности, определенные точки давления. Он хочет, чтобы вы знали, что они в вашем распоряжении ”.

- Я ценю это.

“ Но тут есть загвоздка. Ты никогда не должна пытаться связаться с ним одна. Я твой единственный контакт, твой единственный мост к нему.

- Мне бы никогда не пришло в голову попытаться связаться с ним лично.

“И я уверен, вам никогда не приходило в голову, что официальный вес президентства был за вами самым практическим образом. А именно, в данный момент вам это может понадобиться”.

“Нет, я думаю, что нет. Я человек корпорации; я привык к структурам. Я понимаю, что вы имеете в виду. Я действительно ценю это”.

“Но вы же понимаете, что о нем никогда не следует упоминать”. Заявление Вебстера было произнесено твердо. Он не хотел, чтобы оставалось место для сомнений.

- Я понимаю.

“ Хорошо. Если Ли поднимет этот вопрос завтра, просто скажи ему, что мы все обсудили. Даже если он этого не сделает, вы могли бы добровольно заявить, что вам известно о его предложении; вы благодарны, или как вы хотите это выразить ”.

Вебстер допил свой напиток и встал. “Вау! Еще даже нет половины одиннадцатого. Я буду дома к одиннадцати; моя жена этому не поверит. Увидимся завтра. Вебстер наклонился, чтобы пожать Тревейну руку.

“ Прекрасно. Спокойной ночи.

Тревейн наблюдал, как молодой человек лавирует между креслами, быстро пробираясь к арке. Вебстер был полон той особой энергии, которая была одновременно топливом, в котором он нуждался, и подпиткой, которую он получал от своей работы. Синдром возбуждения, размышлял Тревейн. Этот город подходил для этого; нигде больше он не был по-настоящему таким, как прежде. Подобия этого были в искусстве или рекламе, но процент неудач в этих областях был слишком высок — подспудное чувство страха всегда присутствовало. Не в Вашингтоне. Вы были либо внутри, либо вне игры. Если вы были внутри, вы были на вершине. Если вы были в Белом доме, вы стояли на вершине.

Электорат получил много талантов за те деньги, которые ему платили, давно решил Тревейн. И все это в обмен на синдром.

Он посмотрел на часы; было еще слишком рано, чтобы пытаться заснуть, и ему не хотелось читать. Он поднимался к себе в комнату и звонил Филлис, а потом просматривал газету. Возможно, по телевизору показывали какой-нибудь фильм.

Он подписал чек и направился к выходу, ощупывая карман пальто, чтобы убедиться, что ключ от номера на месте. Он прошел под аркой и повернул налево, к ряду лифтов. Проходя мимо газетного киоска, он увидел двух мужчин в опрятных отглаженных костюмах, наблюдавших за ним из-за прилавка. Они направились к нему, и когда он остановился перед первым лифтом, они подошли ближе.

Мужчина справа заговорил, доставая из кармана маленький черный футляр для удостоверения личности. Другой мужчина тоже достал свое удостоверение.

-Мистер Тревейн?

-Да?

“Секретная служба, охрана Белого дома”, - тихо сказал агент. “Можем мы поговорить с вами здесь, сэр?” Он указал на место подальше от лифтов.

-Конечно.

Второй мужчина протянул свой кейс. “ Не могли бы вы подтвердить, мистер Тревейн? Я выйду на минутку.

Тревейн сверил фотографию с лицом мужчины. Оно было подлинным, и он кивнул. Агент повернулся и ушел.

- Что это? - спросил я.

“ Я бы хотел подождать, пока вернется мой напарник, сэр. Он проследит, чтобы все было чисто. Не хотите сигарету?

“ Нет, спасибо. Но я хотел бы знать, что все это значит.

- Президент хотел бы встретиться с вами сегодня вечером.

5

Коричневая машина секретной службы была припаркована у бокового входа в отель. Двое агентов помогли Тревейну спуститься по ступенькам, пока водитель держал открытой заднюю дверцу. Они помчались по улице, поворачивая на юг, на Небраска-авеню.

“ Мы едем не в Белый дом, мистер Тревейн. Президент в Джорджтауне. У него такой график, что так удобнее”.

Через несколько минут машина запрыгала по узким мощеным улочкам, обозначавшим жилой район. Тревейн увидел, что они направляются на восток, к району с большими пятиэтажными таунхаусами, перестроенными остатками благодатной эпохи. Они подъехали к особенно широкому зданию из коричневого камня со множеством окон и скульптурными деревьями на тротуаре. Сотрудник службы безопасности на обочине вышел, сделав Тревейну знак сделать то же самое. У входной двери стояли еще двое в штатском, и как только они узнали своего коллегу-агента, то кивнули друг другу и вынули руки из карманов.

Человек, который первым заговорил с Тревейном в отеле, провел его внутрь через холл к крошечному лифту в конце коридора. Они вошли; агент закрыл латунную решетку и нажал кнопку автоматического включения: четыре.

- Здесь тесновато, - сказал Тревейн.

“ Посол говорит, что его внуки часами играют в нем, когда приезжают в гости. Я думаю, что это действительно детский лифт.

-Посол?-спросиля.

“ Посол Хилл. Уильям Хилл. Это его дом.

Тревейн представил себе этого человека. Уильяму Хиллу сейчас было за семьдесят. Богатый промышленник с Востока, друг президентов, странствующий дипломат, герой войны. “Большой Билли Хилл” - непочтительное прозвище, данное журналом Time этому красноречивому джентльмену.

Лифт остановился, и двое мужчин вышли. Перед другой дверью был еще один коридор и еще один человек в штатском. Когда Тревейн и агент приблизились к нему, мужчина незаметно достал из кармана небольшой предмет, чуть больше пачки сигарет, и сделал несколько перекрестных движений в направлении Тревейна.

“Как будто получаешь благословение, не так ли?” - сказал агент. “Считай, что ты благословен”.

- В чем дело? - спросил я.

“ Сканер. Обычная процедура, не обижайтесь. Проходите. Мужчина с крошечным аппаратом открыл перед ними дверь.

Комната за дверью оказалась огромной библиотекой-кабинетом. Книжные шкафы от пола до потолка, толстые восточные ковры, мебель из тяжелого дерева мужского покроя. Освещение было непрямым от полудюжины ламп. Здесь стояло несколько кожаных кресел и большой стол красного дерева, который служил письменным столом. За столом сидел посол Уильям Хилл. В кресле справа сидел президент Соединенных Штатов.

“Господин президент. Господин посол.... мистер Тревейн”. Сотрудник Секретной службы повернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

Хилл и президент встали, когда Тревейн подошел к последнему, пожимая протянутую ему руку. - Господин президент.

“ Мистер Тревейн, хорошо, что вы пришли. Надеюсь, я не причинил вам неудобств.

- Вовсе нет, сэр.

- Вы знаете мистера Хилла?

Тревейн и посол пожали друг другу руки. - Очень приятно, сэр.

“ Сомневаюсь, что в такое время, ” рассмеялся Уильям Хилл, обходя стол. “ Позвольте предложить вам выпить, Тревейн. Ничто в Конституции не говорит о том, что вы должны соблюдать воздержание во время любого собрания, назначенного после шести часов ”.

“Я тоже не знал, что до шести были какие-либо ограничения”, - сказал президент.

“О, я уверен, что есть несколько фраз восемнадцатого века, которые могли бы быть применимы. Что будешь, Тревейн? - спросил пожилой джентльмен.

- Сказал ему Тревейн, понимая, что эти двое мужчин пытаются успокоить его. Президент жестом пригласил его сесть, и Хилл принес ему свой бокал.

- Мы уже встречались однажды, но, полагаю, вы не помните, мистер Тревейн.

“ Конечно, помню, господин Президент. По-моему, это было четыре года назад.

“ Совершенно верно. Я был в Сенате, и вы проделали замечательную работу для государства. Я слышал о вашем вступительном слове на торговой конференции. Знаете ли вы, что тогдашний госсекретарь был очень недоволен вами?”

- До меня доходили слухи. Хотя он мне ничего не говорил.

“ Как он мог? ” вмешался Хилл. “ Ты выполнил свою работу. Он сам загнал себя в угол.

“Вот что сделало это таким забавным”, - добавил президент.

“В то время это казалось единственным способом растопить лед”, - сказал Тревейн.

“ Превосходная работа. Превосходно. Президент наклонился вперед в кресле, глядя на Тревейна. “ Я имел в виду то, что сказал о том, что доставил вам неудобства этим вечером. Я знаю, мы снова встретимся утром, но я чувствовал, что сегодняшний вечер важен. Не буду тратить слов; уверен, ты захочешь вернуться в свой отель ”.

- Не спешите, сэр.

“Это любезно с вашей стороны”. Исполнительный директор улыбнулся. “Я знаю, что вы встречались с Бобби Вебстером. Как все прошло?”

“ Очень хорошо, сэр. Думаю, я все понимаю; я ценю ваше предложение помощи.

“ Тебе это понадобится. Мы не были уверены, что собираемся просить тебя прийти сюда сегодня вечером. Это зависело от Вебстера.… Как только он ушел от вас, он позвонил мне сюда. По моим указаниям. Тогда мы поняли, что должны переправить вас сюда.

“ О? Почему это было?

“ Вы сказали Вебстеру, что не говорили ни с кем, кроме Фрэнка Болдуина, о подкомитете. Это правда?

“ Да, сэр. Фрэнк указал, что я не должен. Во всяком случае, не было причин говорить с кем-либо об этом; ничего не было установлено”.

Президент Соединенных Штатов посмотрел на Уильяма Хилла, который пристально смотрел на Тревейна. Хилл ответил на взгляд исполнительного директора, затем снова обратил свое внимание на Тревейна. Хилл заговорил мягко, но с беспокойством.

- Вы абсолютно уверены?”

-Конечно.

“ Вы говорили об этом своей жене? Могла ли она что-нибудь сказать?

“ Я хотел, но она не захотела. Я в этом уверен. Почему ты спрашиваешь?

Заговорил президент. “Вы знаете, что мы распространили слухи о том, что к вам обращаются с предложением о работе”.

- Они добрались до меня, господин президент.

“ Так и было задумано. Вам также известно, что Комиссия по обороне состоит из девяти членов — лидеров в своих соответствующих областях, одних из самых заслуженных людей в стране?”

- Фрэнк Болдуин сказал то же самое.

- Он сказал вам, что они договорились с человеком не разглашать никаких решений, никакого прогресса, никакой конкретной информации?

- Нет, он этого не делал, но я могу это понять.

“ Хорошо. Теперь я должен сказать вам вот что. Неделю назад мы распространили еще один слух. Подтвержденный слух, с которым согласилась комиссия, о том, что вы категорически отказались от должности. Мы не оставили места для сомнений относительно вашей позиции. Ходили слухи, что вы яростно возражали против всей концепции, считали ее опасным посягательством. Вы даже обвинили мою администрацию в тактике полицейского государства. Это была та скрытая информация, которой, как подсказывает нам опыт, легче всего верят, потому что это смущает ”.

“ И? Тревейн не пытался скрыть своего раздражения. Даже президент Соединенных Штатов не имел права приписывать ему подобные суждения.

“До нас дошли слухи, что вы не отказались, а, наоборот, приняли эту должность. Гражданская и военная разведка установила тот факт, что в определенных влиятельных секторах это было общеизвестно. Наше опровержение было проигнорировано”.

Президент и посол хранили молчание, словно желая, чтобы важность их откровения подействовала на Тревейна. Молодой человек выглядел сбитым с толку, неуверенный в своей реакции.

“ Значит, моему ‘отказу’ не поверили. Меня это не удивляет. Те, кто меня знает, вероятно, сомневались в этом — во всяком случае, в том, как это было сформулировано”.

“Даже после личного подтверждения избранным посетителям Президентом?” - спросил Уильям Хилл.

- Не только я, мистер Тревейн. Офис президента Соединенных Штатов. Кем бы ни был этот человек, его слишком высокого роста, чтобы называть лжецом. Особенно в таком районе, как этот.

Тревейн посмотрел на обоих мужчин. Он начинал понимать, но картинка все еще была не в фокусе. “ Это... … было ли необходимо создавать неразбериху? Имеет ли значение, соглашусь ли я на эту работу или кто-то другой?”

“Очевидно, так и есть, мистер Тревейн”, - ответил Хилл. “Мы знаем, что за предлагаемым подкомитетом ведется наблюдение; это понятно. Но мы не были уверены в интенсивности. Мы раскрыли ваше имя, а затем продолжили отрицать — категорически отрицать — ваше согласие. Этого должно было быть достаточно, чтобы заставить любопытных строить догадки о других кандидатах. Этого не было. Они были достаточно обеспокоены, чтобы копать дальше, копать до тех пор, пока не узнают правду”.

Посол имеет в виду — прости меня, Билл, — что возможность того, что ты возглавишь подкомитет, настолько встревожила стольких людей, что они пошли на все, чтобы выяснить твой статус. Они должны были убедиться, что тебя нет дома. Они обнаружили обратное и быстро распространили информацию. Очевидно, готовились ”.

“Господин Президент, я полагаю, что этот подкомитет, если он будет функционировать должным образом, затронет очень многих людей. Конечно, за этим будут следить. Я ожидал этого.

Уильям Хилл наклонился вперед над своим столом. “ Наблюдал?… То, что мы описали, выходит далеко за рамки значения слова ‘наблюдал’, как я его понимаю. Вы можете быть уверены, что были обменены крупные суммы денег, возвращены старые долги, возникло множество опасных проблем. Эти вещи должны были произойти, иначе был бы сделан другой вывод”.

“Наша цель, ” сказал Президент, “ дать вам знать, предупредить вас. Это напуганный город, мистер Тревейн. Оно боится тебя”.

Эндрю медленно поставил свой бокал на маленький столик рядом с креслом. - Вы предлагаете, мистер Президент, чтобы я пересмотрел свое назначение?

“ Ни на минуту. И если Фрэнк Болдуин знает, о чем говорит, ты не тот человек, на которого подобные вещи подействовали бы. Но вы должны понять. Это не временное правительственное назначение уважаемого члена делового сообщества ради того, чтобы успокоить несколько возмущенных голосов. Мы полны решимости — я полон решимости - увидеть, как это приведет к результатам. Из этого должно следовать, что будет значительная степень уродства ”.

- Думаю, я к этому готов.

“ Правда? ” спросил Хилл, снова откидываясь на спинку стула. - Это очень важно, мистер Тревейн.

“ Полагаю, что да. Я все обдумал, подробно обсудил со своей женой. … моя очень сдержанная жена. У меня нет иллюзий, что это популярное задание”.

“ Хорошо. Необходимо, чтобы вы поняли это. … как сказал президент. Хилл взял папку с документами из большого темно-бордового блокнота на своем столе. Он был необычайно толстым, громоздким и скреплялся широкими металлическими скобами. “Можем мы на минутку остановиться на чем-нибудь другом?”

“Конечно”. Отвечая, Тревейн посмотрел на Хилла, но чувствовал на себе пристальный взгляд президента. Он повернулся, и президент мгновенно перевел взгляд на посла. Это был неловкий момент.

“ Это ваше досье, мистер Тревейн, ” сказал Хилл, держа папку горизонтально, словно взвешивая ее. - Чертовски тяжелый, ты не находишь?

“По сравнению с теми немногими, что я видел. Не могу представить, что это очень интересно”.

“Почему вы так говорите?” - спросил президент, улыбаясь.

“О, я не знаю.... Моя жизнь не была наполнена событиями такого рода, которые создают захватывающий вымысел”.

“Любой мужчина, достигший такого уровня богатства, как вы, до того, как ему исполнится сорок, становится увлекательным чтением”, - сказал Хилл. “Одной из причин размера этого файла является то, что я постоянно запрашивал дополнительную информацию. Это замечательный документ. Могу я коснуться нескольких моментов, которые показались мне важными, а некоторые не совсем ясными?”

-Разумеется.

“Вы оставили юридический факультет Йельского университета через шесть месяцев после получения степени. Вы никогда не предпринимали попыток закончить или продолжить карьеру в коллегии адвокатов. И все же ты пользовался высоким авторитетом; руководство университета пыталось убедить тебя остаться, но безуспешно. Это кажется странным”.

“ Не совсем. Мы с моим шурином основали нашу первую компанию. В Меридене, штат Коннектикут. Ни на что другое не было времени.

“ Разве это не было также бременем для вашей семьи? Юридическая школа?

“Мне предложили полную стипендию. Я уверен, что это указано”.

- Я имею в виду, в смысле вклада.

“О.… Я понимаю, к чему вы клоните. Я думаю, вы придаете этому больше значения, чем оно того заслуживает, господин посол .... Да. Мой отец объявил о банкротстве в тысяча девятьсот пятьдесят втором году.

“Насколько я понимаю, обстоятельства были неопрятными. Вас не затруднит описать их?” - спросил президент Соединенных Штатов.

Тревейн поочередно посмотрел на обоих мужчин. “ Нет, вовсе нет. Мой отец потратил тридцать лет на строительство шерстяной фабрики среднего размера — точнее, мельницы — в Хэнкоке, штат Массачусетс; это городок недалеко от Бостона. Он производил качественный продукт, и нью-йоркский конгломерат захотел приобрести этот лейбл. Они поглотили фабрику с пониманием — пониманием моего отца, — что он останется пожизненно менеджером Hancock. Вместо этого они забрали лейбл, закрыли фабрику и переехали на юг, к более дешевым рынкам труда. Мой отец пытался снова открыться, незаконно использовал свой старый лейбл и разорился. Хэнкок стал статистиком мельничных городков Новой Англии”.

“Прискорбная история”. Заявление президента было сделано спокойно. “Ваш отец не обращался в суд? Заставить компанию возместить ущерб на основании неисполнения обязательств?”

Дефолта не было. Его понимание основывалось на двусмысленном предложении. И поговори. Юридически у него не было никаких оснований”.

“Понятно”, - сказал Президент. “Должно быть, это был ужасный удар для вашей семьи”.

“ И за город, ” добавил Хилл. - За статистику.

“Это было злое время. Оно прошло”. Эндрю слишком хорошо помнил гнев, разочарование. Разъяренный, сбитый с толку отец, который рычал на молчаливых мужчин, которые просто улыбались и указывали на параграфы и подписи.

“Этот гнев заставил вас бросить юридическую школу?” - спросил Уильям Хилл. “События совпали; у вас было всего шесть месяцев, чтобы получить степень; вам предложили финансовую помощь”.

Энди посмотрел на старого посла с неохотным уважением. Направление вопросов становилось все яснее. “Я полагаю, что это было частью всего этого. Были и другие соображения. Я был очень молод и чувствовал, что есть более важные приоритеты”.

“ Разве на самом деле не было только одного приоритета, мистер Тревейн? Одна цель? Хилл говорил мягко.

“ Почему вы не говорите то, что хотите сказать, господин посол? Разве мы оба не тратим время президента впустую?

Президент промолчал; он продолжал наблюдать за Тревейном, как врач за пациентом.

“ Хорошо, я так и сделаю. Хилл закрыл папку и слегка постучал по ней своими старческими пальцами. “ Это досье у меня почти месяц. Я читал и перечитывал это, наверное, раз двадцать. И, как я уже говорил вам, я неоднократно запрашивал дополнительные данные. Сначала это было просто желание побольше узнать об успешном молодом человеке по имени Тревейн, потому что Фрэнк Болдуин был — и остается — убежден, что вы единственный человек, способный возглавить этот подкомитет. Потом это стало чем-то другим. Мы должны были выяснить, почему всякий раз, когда ваше имя упоминалось в качестве возможного кандидата, реакция была такой враждебной. Могу добавить, молчаливая враждебность ”.

- “Ошарашен” было бы более уместно, Билл, - вмешался президент.

“Согласен”, - сказал Хилл. “Ответ должен был быть здесь, но я не смог его найти. Затем, когда материал был обработан — и я расположил его в хронологическом порядке, — я нашел это. Но мне пришлось вернуться к марту тысяча девятьсот пятьдесят второго года, чтобы понять. Твое первое навязчивое, кажущееся иррациональным действие. Я бы хотел заключить в капсулу...”

Пока посол Уильям Хилл продолжал монотонно излагать свои выводы пункт за пунктом, Эндрю задавался вопросом, действительно ли старик понимает. Все это было так давно; и все же вчера. Был только один приоритет, одна цель. Заработать много денег; огромные суммы, которые раз и навсегда устранили бы малейшую возможность когда-либо испытать то, что, на его глазах, пережил его отец в зале бостонского суда. Это было не столько чувство возмущения — хотя возмущение присутствовало, — сколько чувство растраты; явная растрата ресурсов — финансовых, физических, умственных: это было фундаментальным преступлением, сущностным злом.

Он видел, как продуктивность его отца была подорвана, искажена и, в конце концов, остановлена неудобствами внезапной бедности. Фантазия стала реальностью; оправдание - навязчивой идеей. Наконец воображение потеряло всякий контроль, и некогда гордый человек — в меру гордый, в меру успешный — превратился в оболочку. Опустошенный, жалеющий себя, проживающий каждый день, движимый ненавистью.

Знакомый, любящий человек превратился в гротескного незнакомца, потому что у него не было возможности выжить. В марте 1952 года в зале суда Бостона прозвучал последний удар молотка, и отцу Эндрю Тревейна сообщили, что ему больше не разрешается работать в обществе своих сверстников.

Суды страны поддержали манипуляторов. Лучшие усилия, начинания, послабления и поэтому работа всей взрослой жизни была похоронена навсегда.

Отец стал импотентом, сбитым с толку евнухом, взывающим напряженным, фальшиво мужским ревом к непримиримому.

И сын больше не интересовался юридической практикой.

Как и в большинстве историй материального успеха, фактор совпадения, выбора времени сыграл преобладающую роль. Но всякий раз, когда Эндрю Тревейн давал это простое объяснение, мало кто в него верил. Они предпочитали искать более глубокие, более манипулятивные причины.

Или, в его случае, эмоциональный мотив, основанный на отвращении, которому повезло.

Чепуха.

Время выбрал брат девушки, которая стала его женой. Старший брат Филлис Пейс.

Дуглас Пейс был блестящим инженером-электронщиком-интровертом, работавшим в компании Pratt and Whitney в Хартфорде; болезненно застенчивый человек, наиболее счастливый в изоляции своей лаборатории, но также и человек, который знал, когда он прав, а другие ошибаются. Другими фигурантами его дела были руководители Pratt и Whitney, которые решительно отказались выделять средства на разработку высокоточных сфероидных дисков. Дуглас Пейс был убежден, что сфероидальный диск является единственным наиболее важным компонентом новой техники движения на большой высоте. Он опередил свое время — но всего примерно на тридцать один месяц.

Их первая “фабрика” представляла собой небольшую секцию неиспользуемого склада в Меридене; их первый станок, который Буллард купил у компании по производству инструментов и штампов, ликвидирующей свои активы; их первые рабочие места - разовые поставки простых дисков для реактивных двигателей для генеральных подрядчиков Пентагона, включая Пратта и Уитни.

Поскольку их накладные расходы были незначительными, а работа сложной, они брали на себя все большее число военных субподрядчиков, пока не были установлены вторая и третья Балларды и весь склад не был арендован. Два года спустя авиакомпании приняли отраслевое решение: путь реактивных самолетов был путем коммерческого будущего. Планировалось, что к концу пятидесятых годов появятся действующие пассажирские перевозки, и внезапно все знания, полученные при разработке военного реактивного самолета, пришлось адаптировать к гражданским потребностям.

Передовые разработки Дугласа Пейса в области сфероидных дисков были совместимы с этим новым подходом; совместимы и намного опережают крупных корпоративных производителей.

Их расширение было быстрым и оплачивалось авансом, а накопившийся объем заказов был настолько велик, что десять заводов могли бы работать в три смены в течение пяти лет.

И Эндрю открыл для себя несколько вещей. Ему сказали, что он крупный продавец, но не требовалось высокого мастерства, чтобы завоевать рынки, на которых этот продукт пользовался таким спросом. Вместо этого в игру вступили другие таланты. Первым, возможно, была мягкая наука управления. Он был не просто хорош; он был великолепен, и он знал это. Он мог обнаружить талант и заключить с ним контракт - за счет какой-нибудь другой компании - в считанные часы. Одаренные люди верили ему, хотели верить ему, и он быстро выявлял слабые стороны их нынешней ситуации, давил на них и предлагал жизнеспособные альтернативы. Творческий и исполнительный персонал нашел климат, в котором они могли функционировать, стимулы, которые позволяли им лучше выполнять свою работу под его эгидой. Он также мог разговаривать с руководством профсоюза. Говорить так, чтобы оно легко понимало. И ни один трудовой контракт никогда не подписывался без прецедента, за который он боролся при первом расширении компании в Нью-Хейвене, — пункта о производительности, который привязывал заработную плату к конечным результатам конвейерной статистики. Шкала заработной платы была щедрой, опережающей конкуренцию, но никогда не зависела от конечных результатов. Его называли “прогрессивным”, но он понимал, что этот термин является упрощенным и вводит в заблуждение. Он вел переговоры, основываясь на теории осознанного эгоизма, и был абсолютно убедителен. Шли месяцы и годы, и у него был послужной список, на который можно было указать; он был неопровержим.

Самое удивительное качество, которое Эндрю обнаружил в себе, было совершенно неожиданным, даже необъяснимым. У него была способность сохранять самые сложные сделки без привязки к контрактам или записям. Он на мгновение задумался, обладает ли он способностью к полной памяти, но Филлис опровергла это предположение, указав, что он редко помнит день рождения. Он чувствовал, что ее объяснение было ближе к истине. Она сказала, что он никогда не вступал ни в какие переговоры без абсолютной приверженности, исчерпывающего анализа. Она мягко намекнула, что эта закономерность может быть прослежена в его наблюдениях за опытом своего отца.

Всего этого было бы достаточно — авиакомпаний, расширения, производственной сети, которая начала распространяться по всему атлантическому побережью. В целом должно было показаться, что они зашли так далеко, как только могли надеяться; но внезапно снова оказалось, что конца им не видно.

Ибо в ночь на 4 октября 1957 года было сделано заявление, которое потрясло человечество.

Москва запустила Спутник I.

Волнения начались снова. Национальные и промышленные приоритеты вот-вот должны были кардинально измениться. Соединенные Штаты Америки были низведены на второй план, гордость самого изобретательного электората земли была уязвлена, а его народ озадачен. Требовалось восстановление первенства, но цена была несущественной.

Вечером в новостях Sputnik Дуглас Пейс поехал к Энди домой в Ист-Хейвен, и Филлис готовила кофе до четырех часов утра. Было принято решение, которое обеспечило превращение компании "Пейс-Тревейн Компани" в крупнейшего независимого подрядчика Космического управления по производству сфероидных дисков, способных выдерживать ракетную нагрузку в шестьсот тысяч фунтов. Было принято решение сконцентрироваться на космосе. Они сохранят рентабельность по сравнению с авиакомпаниями, но переоснастятся для решения космических задач, предвидя проблемы, связанные с внедрением более крупных самолетов, которые, несомненно, будут востребованы в конце шестидесятых.

Ставка была огромной, но объединенные таланты Пейса и Тревейна были готовы.

“Мы подходим к замечательному периоду в этом документе … самый замечательный документ, мистер Тревейн. Он непосредственно затрагивает область наших озабоченностей — Президента и моей. Это, конечно, связано с мартом тысяча девятьсот пятьдесят второго года.

О Боже, Филлис. Они нашли это! Ты назвала это “игрой”. Игра, которую ты презирал, потому что, по твоим словам, она делала меня “грязным”. Все началось с того грязного маленького ублюдка, который одевался как портной-педик. Все началось с Аллена ....

“Ваша компания предприняла смелый шаг”, - продолжал Большой Билли Хилл. “Не имея гарантий, вы реструктурировали семьдесят процентов своих заводов - почти все свои лаборатории — в соответствии с неопределенностью рынка. Неопределенность в смысле реального спроса”.

“Мы никогда не сомневались в рынке; мы только недооценивали спрос”.

“ Очевидно. И вы оказались правы. Пока все остальные находились на чертежной доске, вы были готовы к производству.

“При всем уважении, господин посол, это было не так просто. Был двухлетний период, когда национальные обязательства носили скорее риторический, чем финансовый характер. Еще шесть месяцев, и наши ресурсы были бы исчерпаны. Мы вспотели”.

“Вам нужны были контракты с НАСА”, - сказал президент. “Без них вы были на опасной почве; вы зашли слишком далеко, чтобы снова обратиться”.

“Это правда. Мы рассчитывали на наши графики подготовки, на наше время. Никто не мог конкурировать с нами; мы сделали на это ставку ”.

“Но степень ваших конверсий была известна в отрасли, не так ли?” - спросил Хилл.

“Неизбежный”.

“ А риски? Снова хилл.

“ До некоторой степени. Мы были частной компанией; мы не распространяли наш финансовый отчет ”.

“Но это можно было предположить”. Хилл сосредоточился.

- Могло бы.

Хилл вынул единственный лист бумаги из папки и повернул его лицевой стороной к Эндрю. “Вы помните это письмо? Оно было направлено министру обороны с копиями в комитеты Сената по ассигнованиям и Палаты представителей по вооруженным силам. Датировано 14 апреля 1959 года.”

“ Да. Я был зол.

“В нем вы категорически заявили, что Pace-Trevayne находится в полной собственности и никоим образом не связана с какой-либо другой компанией или компаниями”.

- Совершенно верно.

- На частном допросе вы сказали, что к вам обращались сторонние лица, которые намекали, что их помощь может потребоваться для получения контрактов НАСА.

“Да. Я был расстроен. Мы сами прошли квалификацию”.

Посол Хилл откинулся на спинку стула и улыбнулся. “Значит, это письмо действительно было стратегическим ходом, не так ли? Вы чертовски напугали многих людей. По сути, это гарантировало вам выполнение работы”.

- Такая возможность приходила мне в голову.

“Тем не менее, несмотря на вашу провозглашенную независимость, в течение следующих нескольких лет, когда Pace-Trevayne стала признанным лидером в своей области, вы активно искали внешних ассоциаций....”

Ты помнишь, Фил? Вы с Дугом были в ярости. Ты не понимала.

- Здесь можно было получить определенные преимущества.

- Я уверен, что были, если бы вы были серьезны в своих намерениях.

- Ты хочешь сказать, что я не был?

О Господи, я был серьезен, Фил! Я был обеспокоен. Я был молод и зол.

“ Я пришел к такому выводу, мистер Тревейн. Уверен, что и другие пришли к такому же выводу.… Вы дали понять, что были бы заинтересованы в предварительных переговорах о слиянии. За трехлетний период вы провели одну за другой конференции не менее чем с семнадцатью крупными оборонными подрядчиками. О некоторых из них писали газеты.” Хилл пролистал папку и достал пачку вырезок. “У тебя определенно был впечатляющий выбор поклонников”.

“Нам было что предложить”.

Только “предлагать”, Фил. Больше ничего; никогда ничего другого.

“ Вы даже зашли так далеко, что заключили предварительные соглашения с некоторыми из них. На Нью-Йоркской бирже произошел ряд поразительных колебаний”.

“Мои бухгалтеры подтвердят, что в то время меня не было на рынке”.

“На то есть причины?” - спросил президент.

- Не без оснований, - ответил Тревейн.

“Однако ни одна из исследовательских конференций, ни одно из этих предварительных соглашений так и не было заключено удовлетворительно”.

“Препятствия были непреодолимыми”.

Люди были непреодолимы. Манипуляторы.

- Могу ли я предположить, мистер Тревейн, что вы никогда не намеревались достигать каких-либо твердых соглашений?

- Вы можете предложить это, господин посол.

- И не будет ли неточным далее предположить, что вы получили относительно подробные рабочие сведения о финансовых операциях семнадцати крупных корпораций, участвующих в расходах на оборону?

“ Неточно. Однако я бы сделал ударение на прошедшем времени. Это было более десяти лет назад.

“Короткий период времени, когда вы говорите о корпоративной политике”, - сказал президент. “Я полагаю, что большая часть руководящего персонала осталась прежней”.

- Вероятно, так.

Уильям Хилл поднялся со стула и сделал несколько шагов к краю стола красного дерева. Он посмотрел на Тревейна сверху вниз и заговорил спокойно, добродушно: - Ты изгонял нескольких демонов, не так ли?

Эндрю встретился взглядом со старым джентльменом и не смог удержаться; он медленно улыбнулся с заметной степенью поражения. - Да, был.

“ Ты расплачивался с людьми, которые уничтожили твоего отца.… Март тысяча девятьсот пятьдесят второго года.

“Это было по-детски. Пустая месть; они ни в чем не виноваты”.

Помнишь, Фил? Ты сказала мне: “Будь собой. Это не ты, Энди! Прекрати!”

“ Однако, я бы сказал, удовлетворительно. Хилл обошел стол и прислонился к переднему краю между Тревейном и президентом. “Вы вынудили нескольких влиятельных людей пойти на уступки, потерять время, занять оборонительную позицию; и все это ради молодого человека, которому едва перевалило за тридцать, который держал перед их лицами большую морковку. Я бы сказал, что это было очень приятно. Чего я не могу понять, так это почему вы так резко остановились. Если моя информация верна, вы были в крайне опасном положении. Нет ничего невероятного в том, что вы могли бы стать одним из богатейших людей мира. Конечно, возможно, что вы могли бы в конечном итоге разорить многих из тех, кого считали врагами. Особенно на рынке”.

- Полагаю, я мог бы сказать, что у меня появилась религия.

“Мне говорили, такое случалось и раньше”, - сказал президент.

“Тогда давайте назовем это так .... Мне пришло в голову — с помощью моей жены — что я впутался в ту же форму расточительства, которая казалась мне столь ужасающей в … Март тысяча девятьсот пятьдесят второго года. Я был на другой стороне, но потери были те же.… И это, г-н Президент, г-н посол, все, что я хочу сказать по этому поводу. Я искренне надеюсь, что это приемлемо”.

Тревейн улыбнулся изо всех сил, потому что был искренен.

“ Полностью. Президент потянулся за своим хайболом, когда Хилл кивнул и вернулся в свое кресло. “На наши вопросы были даны ответы; как сказал посол, нам было любопытно, мы должны были знать. Среди прочего, ваше душевное состояние, в котором, честно говоря, мы никогда не сомневались.

“Мы предположили, что это полезно для здоровья”. Хилл рассмеялся, когда заговорил. “Любой, кто уходит из собственной компании, чтобы взяться за неблагодарную работу в Госдепартаменте, а затем берет на себя головную боль филантропического фонда, не является безжалостным Цезарем финансового мира”.

- Благодарю вас.

Президент наклонился вперед, встретившись взглядом с Эндрю. “Чрезвычайно важно, чтобы эта работа была выполнена, мистер Тревейн; выдержите дистанцию. Призрак финансового и политического сговора всегда уродлив; он становится еще хуже, если подозревают, что его скрывают. Другими словами, как только вы берете на себя обязательства, все. Пути назад нет”.

Эндрю понял, что президент дает ему последнюю возможность передумать. Но на самом деле решение было принято, когда до него впервые дошли слухи. Он знал, что он тот человек, который сможет это сделать. Он хотел это сделать. По многим причинам.

Среди них воспоминание о зале суда в Бостоне.

“Я бы хотел получить этот пост, господин президент. Я не уйду”.

- Я тебе верю.

6

Филлис Тревейн нечасто сердилась на своего мужа. Он был беспечен, но она объясняла это его необычайной сосредоточенностью на любом проекте, за который он брался в данный момент, а не безразличием. У него было мало терпения к тонкостям, но он был приятным человеком, если позволяло время. Резкий, но нежный в отношениях. Иногда резкий даже с ней, но всегда внимательный. И он был рядом, когда она больше всего в нем нуждалась. Ужасные годы.

Однако этим вечером он ее разозлил.

Он сказал ей — точнее, попросил ее — встретиться с ним в городе. В "Палм Корт" в отеле "Плаза". Он специально сказал, что в половине восьмого; у него не было причин опаздывать, он прямо указал на это.

Было восемь пятнадцать, а никакого сообщения с объяснением его отсутствия не пришло. Помимо всего прочего, она была чертовски голодна. И, кроме того, у нее были свои планы на вечер. Через неделю оба ребенка разъезжались по своим школам; Памела возвращалась к мисс Портерс, Стив - в Хаверфорд. Мужья никогда не разбирались в приготовлениях; перед отправкой детей на три месяца нужно было принять столько же логистических решений, сколько и при большинстве деловых сделок. Возможно, даже больше. Она хотела провести вечер, принимая некоторые из этих решений, а не ехать в Нью-Йорк.

Кроме того, ей нужно было подготовиться к лекции. Ну, не совсем; это могло подождать.

Она собиралась поговорить с Энди о том, чтобы нанять шофера. Она ненавидела этот чертов "Линкольн". Сама мысль о шофере ей тоже была ненавистна, но "Линкольн" она ненавидела больше. А Энди не разрешал ей ездить в Нью-Йорк на машине поменьше. Когда она возразила, он привел статистические данные об уязвимости маленьких автомобилей на шоссе.

О, черт! черт! черт! Где он был?

Сейчас было восемь двадцать. Беспечность быстро переходила в грубость.

Она заказала второй бокал с вермутом и почти прикончила его. Это был безобидный напиток, женский напиток, и его лучше всего потягивать в ожидании, потому что на самом деле он ей не нравился. И, конечно, было необходимо, чтобы он ей не понравился. Ей польстило, что несколько мужчин прошли мимо ее столика и внимательно посмотрели на нее. Совсем неплохо для сорока двух лет — скоро исполнится сорок три — и двух взрослых детей. Она должна не забыть рассказать о них Энди. Он бы рассмеялся и сказал что-нибудь вроде: "А чего ты ожидал, ты думал, я женился на дворняжке?"

У нее была хорошая сексуальная жизнь, размышляла Филлис. Энди был страстным и любознательным мужчиной. Им обоим нравилась постель. Что сказал Теннесси Уильямс? Это был Уильямс? Да, должно быть.… Это сказал какой-то персонаж из ранней пьесы, пьесы об итальянцах … Сицилийцах. Если с постелью все в порядке, то и с браком все в порядке!… Что-то в этом роде.

Ей нравился Теннесси Уильямс. Он был не только драматургом, но и поэтом. Возможно, даже больше.

Внезапно Филлис Тревейн почувствовала тошноту, ужасную тошноту. Ее глаза потеряли фокус, весь Палм-Корт, казалось, вращался вокруг своей оси. И тут она услышала голоса над собой.

“ Мадам, мадам! Вам плохо? Мадам! Мальчик! Мальчик! Принесите нюхательную соль!

Другие голоса, нарастающая громкость, нечеткие слова … ничто не имело смысла, ничто не было реальным. Ее лицо стало жестким, и она смутно поняла, что это мраморный пол комнаты. Все начало темнеть. А потом она услышала слова.

“ Я позабочусь о ней! Это моя жена! У нас апартаменты наверху! Вот, помоги мне! Все в порядке!”

Но голос принадлежал не ее мужу.

Эндрю Тревейн был в ярости. Такси, на котором он ехал из своего офиса в Данфорте, врезалось в седан "Шевроле", и полицейский настоял, чтобы он оставался на месте происшествия, пока не будут взяты все показания. Ожидание тянулось бесконечно. Когда он сказал полицейскому, что спешит, патрульный ответил, что если пассажир в "Шевроле" может ждать, лежа на спине, "скорую помощь", то самое меньшее, что Тревейн может сделать, это дождаться, пока будут взяты показания.

Дважды Тревейн подходил к телефону-автомату на углу, чтобы позвонить жене в "Плазу" и все объяснить, но каждый раз, когда он звонил дежурному, чтобы вызвать ее на пейджер, ему отвечали, что ее нет в "Палм Корт". Движение из Коннектикута, вероятно, было паршивым, и она расстроилась бы вдвойне, если бы приехала поздно и не обнаружила его на месте.

Черт побери! Черт побери!

Наконец, в восемь двадцать пять он дал показания в полиции, и ему разрешили покинуть место происшествия.

Останавливая другое такси, он смутно подумал о том факте, что во второй раз, когда он позвонил в "Плазу", дежурный, казалось, узнал его по голосу. Или, по крайней мере, промежуток времени между запросом о вызове жены на пейджер и ответом казался намного короче, чем при первом звонке. Но Тревейн знал, что его нетерпение усиливается, когда он злится. Возможно, так оно и было.

И все же, если это было так, почему мне не показалось, что прошло больше времени?

Не короче.

*   *   *

“ Да, сэр! Да, сэр! Описание совпадает! Она сидела вот здесь!

- Тогда где она?

“ Ее муж, сэр! Ее муж отвел ее наверх, в их комнаты!

-Я ее муж, ты, чертов идиот! А теперь рассказывай мне! Тревейн схватил официанта за горло.

“ Пожалуйста, сэр! Официант закричал, и большая часть зала "Палм Корт" повернулась в сторону громких голосов, слышных сквозь прерывистые звуки скрипичного квартета. Два детектива "Плаза хаус" отняли руки Тревейна у умоляющего официанта. “Он сказал, что у них есть комнаты — люкс наверху!”

Тревейн сбросил с себя руки и бросился к столу. Когда один из детективов подошел к нему сзади, он сделал то, на что никогда бы не подумал, что способен. Он ударил мужчину кулаком в шею. Детектив упал навзничь, когда его коллега выхватил пистолет.

Одновременно с этим испуганный клерк за стойкой истерично заговорил.

“ Сюда, сэр! Тревейн! Миссис А. Тревейн. Номер пять Эйч и я! Заказ был сделан сегодня днем!”

Тревейн не думал о человеке, стоявшем позади него. Он подбежал к двери с надписью “Лестница” и взбежал по бетонным ступеням. Он знал, что детектив следует за ним; ему кричали, чтобы он остановился, но он отказался. Нужно было только добраться до номера в отеле “Плаза” с надписью "Пять Эйч и Я".

Он навалился всем своим весом на дверь в коридор и ступил на тонкий ковер, свидетельствовавший о лучших временах. На дверях перед ним было написано “Пять А”, затем “В”, затем “Пять С и D.” Он завернул за угол, и буквы уставились ему в лицо.

“Эйч и я”

Дверь была заперта, и он навалился на нее всем телом. Она лишь слегка подалась под его весом. Тревейн отошел на несколько футов назад и ударил пяткой по замку.

Она затрещала, но не открылась.

К этому времени подошел запыхавшийся домашний детектив средних лет.

“ Ты чертов сукин сын! Я мог бы пристрелить тебя! А теперь убирайся оттуда, или я это сделаю!”

- Ты не сделаешь этого! Там моя жена!

Резкая настойчивость приказа Тревейна возымела свое действие. Детектив посмотрел на охваченного паникой мужа и подставил свою ногу для следующего нападения Тревейна. Дверь слетела с верхней левой петли, с грохотом упав наискось в небольшое фойе. Тревейн и детектив ворвались в комнату.

Детектив увидел то, что должен был увидеть, и отвернулся. Он уже видел это раньше. Он ждал в дверном проеме, не сводя глаз с мужа, чтобы убедиться, что насилия не было.

Филлис Тревейн лежала обнаженная на белых простынях кровати; покрывало лежало в ногах комком, словно небрежно сброшенное. На ночном столике слева стояла бутылка "Драмбуи" и два наполовину полных стакана.

На груди Филлис Тревейн были следы губной помады. Фаллосы обозначились ближе к соскам.

Детектив предположил, что кто-то повеселился. Он молился Богу, чтобы третья сторона покинула помещение.

Будь он проклят, если бы не сделал этого.

Филлис Тревейн сидела на кровати и пила кофе, завернувшись в полотенца. Доктор закончил осмотр и жестом пригласил Тревейна пройти в другую комнату.

“ Я бы сказал, очень сильное успокоительное, мистер Тревейн. Микки Финн, если хотите. Последствий будет немного, возможно, головная боль, расстройство желудка ”.

“ Она была? … на нее напали?

“ Спорно, без более тщательного обследования, чем я могу провести здесь. Если так, то это была борьба; я не верю, что имело место проникновение.… Но я думаю, что попытка была предпринята, не буду этого скрывать”.

“ Она не знает о покушении, не так ли? …

“ Мне жаль. Только она может ответить на этот вопрос.

-Спасибо, доктор.

Тревейн вернулся в переднюю комнату номера и, взяв жену за руку, опустился рядом с ней на колени.

- Ты грубая старая леди, ты знаешь это?

“ Энди? Филлис Тревейн посмотрела на мужа спокойно, но со страхом, которого он, по праву, никогда раньше не видел. “ Кто бы это ни был, он пытался изнасиловать меня. Я помню это.

“ Я рад, что ты это делаешь. Он этого не делал.

“ Я так не думаю.… Почему, Энди, почему?

“ Я не знаю, Фил. Но я собираюсь выяснить.

-Где ты? - спросила я. - Где?

“ В дорожно-транспортном происшествии. По крайней мере, я думал, что это был несчастный случай. Сейчас я не уверен.

- Что мы собираемся делать? - спросил я.

“ Не мы, Фил. Я. Мне нужно связаться с человеком в Вашингтоне. Я не хочу иметь к ним никакого отношения.

- Я тебя не понимаю.

“ Я тоже, на самом деле. Но я думаю, что здесь есть связь.

“ Президент в Кэмп-Дэвиде, мистер Тревейн. Прошу прощения, связаться с ним сейчас было бы неудобно. В чем дело?”

Тревейн рассказал Роберту Вебстеру, что случилось с его женой. Помощник президента потерял дар речи.

- Ты слышал, что я сказал?

“ Да.… Да, я так и сделал. Это ужасно.

“ Это все, что ты можешь сказать? Вы знаете, что президент и Хилл сказали мне на прошлой неделе?”

“У меня есть хорошая идея. Мы с шефом обсудили это; я объяснил это”.

“ Это как-то связано? Я хочу знать, является ли это частью всего этого! Я имею право знать!”

“ Я не могу тебе ответить. Не думаю, что он тоже смог бы. Ты в "Плазе"? Я перезвоню тебе через несколько минут.

Вебстер повесил трубку, и Эндрю Тревейн сжал в руке отключенный телефон. Они все могут пойти к черту! Слушание в Сенате было назначено на два тридцать следующего дня, и он пошлет их всех к черту! Филлис не была частью сделки! Одно дело - пойти за ним; он мог с этим справиться. Не его семья. Завтра в два тридцать он сравняет этих ублюдков с землей так, как их еще никто не выравнивал! А после этого проведет пресс-конференцию. Он позволил бы всей чертовой стране узнать, какие свиньи населяют город под названием Вашингтон, округ Колумбия! Это был Эндрю Тревейн!

Он положил трубку на рычаг и подошел к гостиничной кровати. Филлис спала. Он сел на стул и погладил ее по волосам. Она слегка пошевелилась, начала открывать глаза, а затем снова закрыла их. Она через многое прошла. И теперь это!

Зазвонил телефон, и его звонок заставил его вскинуть голову, испуганный, разъяренный.

Он подбежал к нему.

“ Тревейн! Это президент. Я только что услышал. Как поживает ваша жена?

“ Спит, сэр. ” Тревейн сам себе удивился. Несмотря на свои страдания, он все же нашел в себе силы сказать “Сэр”.

“ Господи, мальчик! У меня нет слов! Что я могу тебе сказать? Что я могу сделать?

“Освободите меня, господин Президент. Потому что, если вы этого не сделаете, завтра днем мне будет что сказать. Внутри слушания и за его пределами”.

“ Конечно, Эндрю. Это само собой разумеется. Президент Соединенных Штатов сделал паузу, прежде чем продолжить. “ С ней все в порядке? С вашей женой все в порядке?”

“Да, сэр.… Это был … тактика террора, я думаю. Неприличный … непристойная вещь. Тревейну пришлось задержать дыхание. Он боялся слов, которые могли сорваться с его губ.

“ Тревейн, послушай меня. Эндрю, послушай! Возможно, ты никогда не простишь меня за то, что я собираюсь тебе сказать. Если вы чувствуете в себе достаточно сил, я приму последствия и ожидаю вашего самого сурового осуждения завтра. Я не буду опровергать вас. … Но вы должны подумать сейчас. Твоей головой. Мне приходилось делать это сотни раз — конечно, не так, как сейчас, — но, тем не менее, когда было очень больно.… Страна знает, что тебя выбрали. Теперь слушание - всего лишь формальность. Если ты скажешь им засунуть это себе в задницу, как ты собираешься это сделать, не причинив еще большей боли своей жене?… Разве ты не понимаешь? Это именно то, чего они хотят!”

Тревейн глубоко вздохнул и спокойно ответил. “Я не собираюсь причинять еще большую боль своей жене или позволять какой-либо части тебя прикасаться к нам. Вы мне не нужны, господин Президент. Я ясно выразился?”

“ Ты, конечно, хочешь. И я полностью с тобой согласен. Но у меня проблема. Я нуждаюсь в тебе. Я сказал, что это будет некрасиво ...”

Уродливый! Уродливый! Это проклятое ужасное слово!

“ Да, урод! Тревейн злобно взревел в трубку.

Президент продолжил, как будто Тревейн и не кричал. “Я думаю, вам следует подумать о том, что произошло.… Если это может случиться с вами, а по всем нашим оценкам, вы один из лучших, подумайте, что может случиться с другими.… Должны ли мы остановиться? Это то, что мы должны сделать?”

“Никто меня ни для чего не избирал! Я никому ничем не обязан, и ты чертовски хорошо знаешь, что это не так! Я не хочу, чтобы это касалось меня.

“ Но ты же знаешь, что это так. Не отвечай мне сейчас. Подумай.… Пожалуйста, поговори со своей женой. Я могу отложить слушание на несколько дней — по болезни”.

“Это ни к чему хорошему не приведет, господин президент. Я хочу уйти”.

“Подумайте об этом. Я прошу вас дать мне несколько часов. Об этом вас просит офис. Однако, говоря как мужчина, а не как ваш Президент, я должен сказать вам, что я умоляю. Границы подведены. Мы не можем повернуть назад. Но как мужчина, я пойму ваш отказ.... Мои глубочайшие соболезнования и наилучшие пожелания вашей жене.… Спокойной ночи, Эндрю.”

Тревейн услышал щелчок разъединения и медленно положил трубку. Он полез в карман рубашки за сигаретами и, достав одну, прикурил от темно-бордовых спичек с надписью “Плаза”. Думать было особо не о чем. Он не собирался менять свое мнение ради тактики очень убедительного президента.

Он был Эндрю Тревейном. Время от времени ему приходилось напоминать себе об этом. Ему никто не был нужен. Даже президент Соединенных Штатов.

-Энди?-спросиля.

Тревейн посмотрел на кровать. Голова его жены была откинута на подушку, глаза открыты.

“ Да, дорогая? Он встал со стула и быстро подошел к кровати. Его жена была в полубессознательном состоянии.

“ Я слышал. Я слышал, что ты сказал.

“ Просто ни о чем не беспокойся. Доктор вернется утром; первым делом мы отправимся в Барнегат. С тобой все в порядке. А теперь спи.

-Энди?-спросиля.

-Что, милая?

- Он хочет, чтобы ты осталась, не так ли?

- Не имеет никакого значения, чего он хочет.

“Он прав. Разве ты этого не понимаешь? Если ты уйдешь, … они тебя побьют”.

Филлис Тревейн намеренно закрыла глаза. Эндрю глубоко сочувствовал страдальческому выражению ее измученного лица. Затем, наблюдая за своей женой, он понял, что к ее боли примешивалось что-то еще.

С отвращением. Со злостью.

Уолтер Мэдисон закрыл дверь своего кабинета, повернул медную ручку и заперся изнутри. Тревейн позвонил ему из ресторана и, несмотря на панику, последовал инструкциям Энди. Он связался с охранником "Плазы" и убедился, что заявление в полицию не будет подано. Тревейн был непреклонен в том, чтобы Филлис была избавлена — семья, дети, — от любого освещения нападения в прессе. Филлис не могла помочь с описанием ни этого человека, ни события; для нее все было размытым, бессвязным.

Сотрудник службы безопасности "Плазы" прочитал что-то еще в инструкциях Мэдисона — недвусмысленных инструкциях могущественного адвоката для еще более могущественного Эндрю Тревейна — и не потрудился скрыть свою интерпретацию. В течение нескольких минут Мэдисон раздумывал, не предложить ли мужчине денег, но юрист в нем помешал этому; отставные полицейские, пополняющие свои пенсии в фешенебельных отелях, имели склонность к растягиванию таких договоренностей.

Пусть лучше человек верит в то, во что он хотел верить. В этом не было ничего криминального, пока за собственность отеля было заплачено.

Мэдисон сел за свой стол; он заметил, что руки у него дрожат. Слава богу, его жена спала. Спит или отключилась, какая разница?

Он пытался понять, пытался представить все в перспективе, в каком-то порядке.

Все началось три недели назад с одного из самых выгодных предложений в его карьере. Негласный слуга, задуманный и выполненный конфиденциально. С ним наедине, без связи с его партнерами или фирмой. В этом не было ничего необычного, хотя он заключал очень мало подобных соглашений. Слишком часто они не стоили напряжения — или секретности.

Это соглашение было. Семьдесят пять тысяч долларов в год. Не облагается налогом, не отслеживается. Выплачивается из Парижа на счет в Цюрихе. Срок действия контракта: сорок восемь месяцев. Триста тысяч долларов.

Также не было никакой попытки скрыть причины, стоящие за этим предложением.

Эндрю Тревейн.

Он, Уолтер Мэдисон, был адвокатом Тревейна; он был им более десяти лет.

Конфликт — пока — был незначительным. Как адвокат Тревейна, он должен был сообщать своим новым клиентам любую поразительную или экстраординарную информацию, связанную с Эндрю и этим предполагаемым подкомитетом, которого тогда еще даже не существовало. И не было никакой гарантии, что Эндрю посоветует ему.

Это было понятно.

Риск брали на себя исключительно клиенты; они это понимали.

Было вполне возможно, что никакого конфликта никогда не возникнет. Даже если бы это было так, какую бы информацию он ни передал, ее можно было бы получить из дюжины источников. А в его случае ему потребовалось бы значительное время, чтобы положить в банк триста тысяч долларов.

Но его согласие не допускало ничего в том, что произошло тем вечером в "Плазе".

Ничего!

Связать его с таким поступком было за гранью воображения.

Он отпер верхний ящик своего стола и достал маленькую записную книжку в кожаном переплете. Он нажал большим пальцем на букву “К” и написал номер в блокноте.

Он снял телефонную трубку и набрал номер.

“ Сенатор? Уолтер Мэдисон....

Через несколько минут руки адвоката перестали дрожать.

Не было никакой связи между его новыми клиентами и событиями вечера в отеле "Плаза".

Сенатор был в ужасе. И напуган.

7

В закрытых слушаниях приняли участие восемь сенаторов, максимально разнородных по противоборствующим лагерям, и кандидат на утверждение Эндрю Тревейн.

Тревейн занял свое место, Уолтер Мэдисон - рядом с ним, и посмотрел вверх, на приподнятую платформу. На платформе стоял обычный длинный стол с необходимым количеством стульев, микрофоны на своих местах перед каждым стулом и флаг Соединенных Штатов по центру у стены. Небольшой письменный стол со стенографической машинкой находился под платформой на главном уровне.

Мужчины стояли группами, разговаривая друг с другом, со спокойной интенсивностью жестикулируя. Часы пробили половину третьего, и группы начали расходиться. Пожилой мужчина, в котором Тревейн узнал старшего сенатора от Небраски — или это был Вайоминг, — поднялся по трем ступенькам помоста и подошел к одному из двух кресел в центре. Его звали Джиллет. Он потянулся за молотком и легонько постучал по нему.

- Мы можем очистить комнату, пожалуйста?

Это был знак для тех, кто не участвовал в слушании, чтобы они быстро уходили. В последнюю секунду были даны и получены инструкции, и Тревейн осознал, что стал объектом множества взглядов. Моложавый мужчина, одетый в строгий темный костюм, подошел к столу и поставил пепельницу перед Тревейном. Он неловко улыбнулся, как будто хотел что-то сказать. Это был любопытный момент.

Группа сенаторов начала собираться; состоялся обмен любезностями. Тревейн заметил, что улыбки были отрывистыми, искусственными; царила напряженная атмосфера. Это было подчеркнуто инцидентом, который остался бы незамеченным в более спокойных условиях. Сенатор Алан Нэпп, лет сорока пяти, с прямыми черными волосами, тщательно зачесанными назад с широкого лба, нажал кнопку микрофона и подул в сетчатый глобус. Усилившийся порыв воздуха заставил многих членов комиссии резко отреагировать. Они посмотрели — возможно, с опаской — на своего коллегу. Возможно, именно репутация Кнаппа за бескомпромиссное расследование, даже грубость, сделала реакцию настолько серьезной. Еще один любопытный момент.

Старый сенатор Джиллетт — Вайоминг? Нет, Небраска, подумал Тревейн, — почувствовал напряжение и быстро, негромко постучал молотком. Он откашлялся и занял место председателя.

Джентльмены. Уважаемые коллеги, господин заместитель госсекретаря. Слушания в Сенате номер шесть-четыре-один начинаются сегодня в половине третьего; так гласит протокол”.

Когда стенографист, уставившись в никуда, легко коснулся приглушенных клавиш, Тревейн понял, что “заместитель министра” - это он сам. Он был “мистером заместителем госсекретаря”; anзаместитель госсекретаря, один из многих.

“Поскольку мои коллеги великодушно назначили меня председателем этого слушания, я начну с обычного заявления, в котором изложу цели нашего собрания. В заключение этого краткого заявления я приветствую любые дополнения или разъяснения — надеюсь, никаких противоречий, поскольку наша цель полностью двухпартийная ”.

Последовали заметные кивки в знак согласия, несколько невеселых улыбок, один или два глубоких вдоха, означающих начало слушаний в Сенате шесть-четыре-один. Джилет потянулся к папке, лежащей перед ним, и открыл ее. В его голосе звучало гудение, как у обвиняемого перед военным трибуналом.

“Состояние оборонной экономики ужасающее; это мнение разделяет каждый осведомленный гражданин. Как избранные представители, мы обязаны по присяге использовать полномочия, предоставленные нам Конституцией, для выявления этих недостатков и исправления их везде, где это возможно. Мы можем и должны делать не меньше. Мы предусмотрели создание подкомитета по расследованию по просьбе Комиссии по распределению средств на оборону — подкомитета, целью которого является тщательное изучение крупных контрактов, существующих в настоящее время и представленных на утверждение Конгресса между Министерством обороны и теми корпорациями, которые ведут дела с Минобороны. Чтобы ограничить масштабы расследования — а оно, безусловно, должно быть ограничено по соображениям времени, — в руководящих принципах подкомитета была предложена произвольная контрактная цифра в один миллион целых пять десятых. Все соглашения о защите, превышающие эту сумму, подлежат проверке подкомитетом. Однако принятие всех таких решений по результатам расследования остается на усмотрение подкомитета.

“Наша цель сегодня днем - изучить и подтвердить или отклонить назначение мистера Эндрю Тревейна, бывшего заместителя государственного секретаря, на должность председателя вышеупомянутого подкомитета. Это слушание закрытое, и протокол будет оставаться засекреченным в течение неопределенного периода, поэтому я призываю моих коллег прислушаться к своей совести и там, где есть сомнения, если они есть, высказать их. Опять же, дальше...”

“Господин Председатель. Мягкое, неуверенное вмешательство Эндрю Тревейна так поразило всех в комнате, что даже стенографистка утратила видимость безразличия и посмотрела на человека, осмелившегося прервать вступительное слово председателя. Уолтер Мэдисон инстинктивно потянулся и положил руку на плечо Тревейна.

“ Мистер Тревейн?… Мистер заместитель министра? - спросил сбитый с толку Джиллетт.

“ Я приношу свои извинения.… Возможно, сейчас не время; Мне очень жаль.

- В чем дело, сэр? - спросил я.

“ Это был вопрос разъяснения; это может подождать. Еще раз приношу свои извинения.

“Господин председатель!” Это был сенатор Кнапп с орлиным носом. “Отсутствие вежливости у заместителя госсекретаря по отношению к председателю действительно странно. Если ему есть что сказать в порядке разъяснения, это, безусловно, может подождать подходящего времени”.

“ Я не настолько знаком с процедурами, сенатор. Я не хотел, чтобы это вылетело у меня из головы. Вы, конечно, правы. Тревейн потянулся за карандашом, как будто хотел написать записку.

“ Должно быть, это показалось вам весьма уместным, господин заместитель министра. Теперь заговорил сенатор от Нью-Мексико, мужчина лет пятидесяти, уважаемый чикано. Было очевидно, что ему не понравился устрашающий упрек Алана Кнаппа.

“ Так и было, сэр. Тревейн опустил глаза к бумаге. На мгновение в комнате воцарилась тишина. Теперь прерывание было полным.

“ Очень хорошо, мистер Тревейн. Сенатор Джиллет казался неуверенным в себе. “Вполне возможно, что вы правы, хотя и неортодоксально. Я никогда не придерживался теории, согласно которой замечания председателя были священными. Слишком часто у меня возникало искушение самому прервать их. Пожалуйста. Ваше разъяснение, господин заместитель министра”.

Благодарю вас, сэр. Вы заявили, что в обязанности этой комиссии входит поиск и выражение сомнений.… Я не уверен, как это сказать, но я чувствую, что аналогичная ответственность лежит и на этом столе. Честно говоря, у меня самого были сомнения, господин Председатель.”

“ Сомневаетесь, мистер Тревейн? - спросил Митчелл Армбрустер, невысокий, плотный сенатор от Калифорнии, чье остроумие было такой же частью его репутации, как и его суждения. “Мы рождаемся с сомнениями; по крайней мере, мы начинаем их осознавать. О каких сомнениях вы говорите? Я имею в виду, имеющих отношение к этому слушанию”.

“Что этому подкомитету будет оказана та степень сотрудничества, которая необходима ему для функционирования. Я искренне надеюсь, что комиссия рассмотрит последствия этого вопроса ”.

“ Это подозрительно смахивает на ультиматум, мистер Тревейн. Заговорил Кнапп.

- Вовсе нет, сенатор; это было бы совершенно необоснованно.

“Тем не менее мне кажется, что ваши "подтексты" оскорбительны. Вы намерены привлечь Сенат Соединенных Штатов к суду здесь?” - продолжил Кнапп.

“Я не знал, что это судебный процесс”, - вежливо ответил Тревейн, не отвечая на вопрос.

“Чертовски хорошее замечание”, - добавил Армбрустер с улыбкой.

“Очень хорошо, господин заместитель министра”, - сказал Джиллетт. “Ваше разъяснение было занесено в протокол и должным образом принято к сведению этой комиссией. Вас это устраивает?

- Да, и еще раз благодарю вас, господин Председатель.

- Тогда я заканчиваю свое вступительное слово, и мы можем продолжить.

Джиллетт бубнил несколько минут, излагая вопросы, которые следует задать и на которые следует ответить. Они делились на две категории. Во-первых, квалификация Эндрю Тревейна для рассматриваемой должности и, во-вторых, важнейший фактор возможного конфликта интересов.

В заключение председатель сделал обычное заявление. “Есть какие-либо дополнения или разъяснения, помимо предыдущих заявлений мистера Тревейна?”

-Господин председатель?

“Сенатор от Вермонта признан”.

Джеймс Нортон, чуть за шестьдесят, коротко подстриженные седые волосы, ярко выраженный восточный акцент, посмотрел на Тревейна. “Мистер заместитель министра. Уважаемый председатель описал области этого расследования в своей обычной ясной и откровенной манере. И мы, конечно, поднимем вопросы компетенции и конфликта. Однако я утверждаю, что есть третья территория, которую следует изучить. Такова ваша философия, господин заместитель госсекретаря. Можно сказать, того, чего вы стоите. Не могли бы вы предоставить нам эту привилегию?”

“ Никаких возражений, сенатор. Тревейн улыбнулся. “ Я мог бы даже надеяться, что мы сможем обменяться подобными мнениями. Моя собственная позиция и коллективная позиция группы, разумеется, по отношению к подкомитету”.

“Мы не требуем подтверждения!” Из динамиков раздался резкий голос Алана Нэппа.

“Я со всем уважением возвращаю сенатора к моим предыдущим замечаниям”, - мягко ответил Тревейн.

“ Мистер Председатель? Уолтер Мэдисон еще раз положил руку на плечо Тревейна и посмотрел на платформу. - Могу я перекинуться парой слов со своим клиентом, если не возражаете?

- Конечно, мистер... Мэдисон.

Члены сенатской комиссии, пользуясь любезностью таких слушаний, переговаривались между собой и перетасовывали бумаги. Большинство, однако, не сводили глаз с Тревейна и Уолтера Мэдисонов.

“Энди, что ты делаешь? Ты пытаешься намеренно запутать проблемы?”

“Я высказал свою точку зрения....”

“ Незабываемо. Почему?

“Я хочу убедиться, что между нами нет никаких недоразумений. Я хочу, чтобы эта запись указывала — не указывала, а конкретизировала— что я ставлю всех в известность. Если они оправдают меня, то сделают это, зная, чего я от них ожидаю”.

“Ради Бога, парень, ты меняешь функцию слуха на противоположную. Вы утверждаете Сенат!”

- Наверное, да.

“ К чему ты клонишь? Что ты пытаешься сделать?

“Обустраиваю поле битвы. Если они возьмут меня, то не потому, что захотят; им придется. Это будет потому, что я бросил им вызов”.

“ Бросил им вызов? Зачем? По какому поводу?

- Потому что между нами огромная разница.

- Что это значит?

“ Это значит, что мы естественные враги. Тревейн улыбнулся.

“Ты с ума сошел!”

“ Если это так, я приношу извинения. Давайте покончим с этим. Тревейн поднял глаза на панель. Он потратил время, чтобы задержать взгляд на каждом месте, на каждом члене. “Мистер Председатель, мой адвокат и я завершили нашу дискуссию”.

“Да. Да, конечно.… Я полагаю, сенатор от Вермонта представил дополнение в виде ... базовой философии заместителя госсекретаря. Председатель предполагает, что это означает фундаментальные политические убеждения — не пристрастные— а более общего применения. Никакие другие не имеют отношения к этому слушанию ”. Джиллетт посмотрел поверх очков на Нортона из Вермонта, чтобы убедиться, что тот понял, что тот имел в виду.

- Вполне приемлемо, господин Председатель.

“Я надеялся, что так и будет, сенатор”, - со смешком добавил Армбрустер из Калифорнии. Армбрустер и Нортон были не только по разные стороны баррикад, но и разделены в партийной политике так же, как их государства были разделены географически.

Кнапп заговорил, не обращаясь к председателю. “Если я не ошибаюсь, заместитель госсекретаря противопоставил дополнению нашего коллеги свое собственное. Я думаю, он сказал, что оставляет за собой право задавать подобные вопросы членам этой комиссии. Я серьезно сомневаюсь, что это право должно быть предоставлено ”.

“Я не верю, что обращался с такой просьбой, сенатор”. Тревейн говорил тихо, но твердо в свой микрофон. “Если это было так истолковано, я приношу свои извинения. У меня нет права — или причины - подвергать сомнению ваши личные убеждения. Я обеспокоен только тем, что эта группа, как единый совещательный орган, заверяет меня, в чем я должен заверить ее, в чувстве приверженности. Коллективное обязательство”.

“ Господин председатель? Заявителем был пожилой сенатор от Западной Вирджинии по имени Тэлли. Он был мало известен за пределами клуба, но в нем его любили как за покладистый темперамент, так и за интеллект.

- Сенатор Тэлли.

“Я хотел бы спросить мистера Тревейна, почему он вообще поднимает этот вопрос. Мы хотим одного и того же; иначе никого из нас здесь не было бы. Честно говоря, я думал, что это будет одно из самых коротких слушаний за всю историю. Говоря лично, я очень доверяю вам, сэр. Разве к вам не вернулась эта уверенность? Если не лично, то хотя бы коллективно — если воспользоваться вашим термином, сэр?

Тревейн посмотрел на председателя, молча прося разрешения ответить на вопрос. Сенатор Джиллетт кивнул.

“Конечно, это так, сенатор Тэлли. И огромное уважение. Именно из-за моего доверия к вам, моего уважения к вам, я хочу иметь возможность сослаться на эту стенограмму и уточнить, что мы поняли друг друга. Подкомитет Комиссии по обороне будет бессилен, если у него не будет ответственной поддержки таких беспристрастных и влиятельных людей, как вы. Тревейн сделал паузу и простодушно перевел взгляд с одной стороны стола на другую. “Если вы подтвердите мои слова, джентльмены, а я, кстати, надеюсь, что вы подтвердите, мне понадобится помощь”.

Житель Западной Вирджинии не заметил дискомфорта нескольких коллег. “Позвольте мне тогда перефразировать свою просьбу, господин заместитель госсекретаря. Я достаточно взрослый, или достаточно наивный, или, возможно, и то и другое вместе, чтобы верить, что люди доброй воли — пусть и с разными мнениями — могут объединиться ради общего дела. Я мог бы надеяться, что доверие, которого вы добиваетесь от нас, будет подтверждено тем, что мы говорим друг другу в этой комнате. Если это вас не удовлетворит, вы имеете полное право поднять этот вопрос. Почему бы сначала не выяснить это?

“Я не мог надеяться на более здравый совет, сенатор Тэлли. Боюсь, моя первоначальная нервозность омрачила мою перспективу. Я постараюсь больше не поднимать этот вопрос”.

Джиллетт, еще раз взглянув поверх очков, посмотрел на Тревейна, и когда он заговорил, было ясно, что он раздражен. “Вы можете поднимать любые вопросы, какие пожелаете, сэр. Как и эта комиссия”. Он посмотрел в блокнот перед собой, на свои собственные записи. “Сенатор Нортон. Вы затронули аспект общей философии мистера Тревейна. Не могли бы вы пояснить — вкратце, пожалуйста, — чтобы мы могли прояснить вопрос и продолжить. Полагаю, вы хотите убедиться, что наш гость, по крайней мере номинально, поддерживает основные законы страны.

“ Мистер заместитель министра. ” Тяжелый вермонтский диалект Нортона казался более выраженным, чем это было необходимо, когда он разглядывал кандидата. Нортон всегда знал, когда следует использовать подход янки. Это сослужило ему хорошую службу на многих подобных слушаниях в Сенате, особенно когда в помещении были телекамеры. Это делало его похожим на приземленного американца. “Я буду краток; ради нас обоих.… Я хотел бы спросить вас, поддерживаете ли вы политическую систему, при которой живет эта страна?”

“ Конечно, хочу. ” Тревейн был удивлен наивностью вопроса. Но ненадолго.

“Господин председатель...” Алан Нэпп заговорил как по команде. “Я, например, откровенно обеспокоен одним аспектом политической истории заместителя госсекретаря. Господин заместитель госсекретаря, вы тот, кто известен как … независимый, если не ошибаюсь.

- Совершенно верно.

“Это интересно. Конечно, я знаю, что во многих секторах почитается термин ‘политический независимый’. У него приятный, грубоватый звук”.

-Это не входило в мои намерения, сенатор.

“Но есть еще один аспект такой позиции”, - продолжил Кнапп, не обратив внимания на ответ Тревейна. “И я не нахожу это особенно независимым .... Мистер Тревейн, это правда, не так ли, что ваши компании получили значительную прибыль от государственных контрактов — особенно при максимальных затратах на космос?”

“ Верно. Я думаю, мы оправдали все полученные прибыли.

“ Я бы на это надеялся.… Однако мне интересно, не было ли ваше отсутствие партийности вызвано чем-то иным, кроме идеологических мотивов. Не будучи ни на той, ни на другой стороне, вы, безусловно, устранили себя от любого политического конфликта, не так ли?

- Повторяю, это не входило в мои намерения.

Я имею в виду, что кому-либо было бы трудно спорить с вами по политическим мотивам, поскольку ваши мнения были … являются … похоронен под грифом ”независимый".

“ Одну минуту, сенатор! Председатель, явно расстроенный, резко заговорил.

— Если позволите, я хотел бы прокомментировать...

- Вы можете, мистер Тревейн, после моих собственных наблюдений. Сенатор Нэпп, я думал, что ясно дал понять, что это двухпартийное слушание. Я нахожу ваши замечания неуместными и, откровенно говоря, неприятными. Теперь вы можете прокомментировать, господин заместитель министра.

“Я хотел бы проинформировать сенатора, что любой человек в любое время может узнать о моих политических взглядах, просто спросив о них. Я не стесняюсь. С другой стороны, я не знал, что государственные контракты выдаются на основе политической принадлежности”.

“ Именно это я и хочу сказать, мистер Тревейн. Нэпп повернулся к центру стола. “Мистер Председатель, за семь лет моей работы в Сенате я много раз поддерживал тех, чья политика отличалась от моей собственной, и, наоборот, отказывал в поддержке членам моей собственной партии. В таких случаях мое одобрение или неодобрение основывалось на конкретных вопросах в зале. Как люди совести, мы все придерживаемся одинаковой этики. Что меня беспокоит в нашем кандидате, так это то, что он предпочитает, чтобы его называли ‘беспартийным’. Это меня беспокоит. Я боюсь таких людей в местах власти. Я удивляюсь их так называемой независимости. Интересно, может быть, это просто удобство - быть спутником самого сильного ветра?

В комнате на мгновение воцарилась тишина. Джиллетт снял очки и повернулся к Кнаппу.

- Лицемерие - это самая серьезная инсинуация, сенатор.

“Простите меня, господин председатель. Вы просили нас прислушаться к своей совести.… Как указал судья Брандейс, честности самой по себе недостаточно. Видимость честности должна быть сопутствующей. Жена Цезаря, господин председатель”.

- Вы предлагаете мне, сенатор, вступить в политическую партию? - недоверчиво спросил Тревейн.

“Я ничего не предлагаю. Я вызываю сомнения, что является функцией этой комиссии”.

Джон Моррис, сенатор от Иллинойса, нарушил свое молчание. Он был самым молодым человеком в коллегии, ему было за тридцать, и блестящим адвокатом. Всякий раз, когда Морриса назначали в комитет, его неизменно называли “домашним подростком”. Это была замена другой фразы. Потому что Моррис был черным, негром, который быстро проложил себе путь наверх в системе. “Вы этого не сделали". … О, мистер председатель?

- Продолжайте, сенатор.

“Вы не вызвали сомнений, мистер Нэпп. Вы выдвинули обвинение. Вы обвинили значительную часть голосующей общественности в потенциальном обмане. Вы низвели его до уровня … франшизы второго сорта. Я понимаю тонкости, которые вы используете, и даже признаю их действительность в определенных ситуациях. Я не думаю, что они применимы здесь”.

Сенатор от Нью-Мексико, всеми уважаемый чикано, наклонился вперед и посмотрел на Морриса, пока тот говорил. “Здесь есть двое из нас, которые слишком хорошо понимают значение второсортного избирательного права, сенатор. На мой взгляд, этот вопрос имеет значение - то есть должен быть поднят. Человек всегда ищет сдержек и противовесов; в этом смысл нашей системы. Однако я также думаю, что после того, как этот вопрос был поднят, он может быть урегулирован кратким ответом человека, баллотирующегося на утверждение .... Г-н заместитель госсекретаря? Для протокола, можем ли мы предположить, что вы не являетесь … заклятым спутником ветра? Что ваши суждения, действительно, столь же независимы, как и ваша политика?”

- Можете, сэр.

“ Я так и думал. У меня больше нет вопросов на эту тему.

-Сенатор?

- Да, мистер Тревейн?

- А твои? - спросил я.

- Прошу прощения? - спросил я.

“ Ваши? Ваши суждения — и суждения каждого члена этой комиссии — независимы от внешнего давления?

Несколько сенаторов одновременно начали что-то сердито говорить в свои микрофоны; Армбрустер из Калифорнии рассмеялся, сенатор Уикс от Восточного побережья Мэриленда подавил улыбку, вытащив носовой платок из кармана своего хорошо сшитого блейзера, а председатель потянулся за молотком.

Когда порядок был восстановлен быстрым стуком молотка Gillette, Нортон из Вермонта дотронулся до рукава сенатора Кнаппа. Это был знак. Их взгляды встретились, и Нортон покачал головой — незаметно, но смысл был ясен.

Кнапп поднял лежащий перед ним блокнот и незаметно извлек папку с файлами. Он потянулся за своим портфелем, открыл его и положил папку внутрь.

Вверху папки стояло имя: “Марио де Спаданте”.

8

Перерыв был объявлен в четыре пятнадцать, слушание должно было возобновиться в пять часов. Сорок пять минут дадут каждому возможность позвонить домой, изменить незначительные расписания, посовещаться с помощниками, отпустить помощников на улицу.

После того, как Эндрю задал вежливый, но взрывоопасно неожиданный вопрос, Джиллетту удалось быстро провести расследование через последовавшую за этим брань и достичь менее абстрактной точки зрения на квалификацию Тревейна.

Эндрю был подготовлен; его ответы были быстрыми, краткими и полными. Он удивил даже Уолтера Мэдисона, которого редко удивлял его необычный клиент. Тревейн не нуждался в многочисленных страницах и диаграммах, заполненных прошлыми цифрами и давними оценками. Он излагал факты и объяснения с такой уверенностью, что даже тем, кто пытался поддерживать свой антагонизм, было трудно это сделать.

Его полное знание своих прошлых экономических отношений часто лишало коллегию дара речи — и побудило сенатора Джиллетта высказать мнение, что после перерыва слушания могут завершиться не позднее семи вечера того же дня.

- Ты на всех парах, Энди, - сказал Мэдисон, потягиваясь и поднимаясь со стула.

“ Я еще не начинал, советник. Это во втором акте.

“Не возвращайся к Чарли Брауну, пожалуйста. У тебя все хорошо. Мы выберемся отсюда к шести часам. Они думают, что ты компьютер с человеческим мыслительным процессом; не обманывай их ”.

- Скажи им, Уолтер. Скажи им, чтобы они не мусорили об этом”.

“ Господи, Энди! Что ты...

“Очень впечатляющее представление, молодой человек. Пожилой Тэлли, бывший окружной судья из штата Западная Вирджиния, подошел к ним обоим, не подозревая, что вторгается в чужие дела.

“ Благодарю вас, сэр. Мой адвокат Уолтер Мэдисон.

Мужчины пожали друг другу руки.

“ Мне кажется, вы, должно быть, чувствуете себя несколько ненужным, мистер Мэдисон. Не часто вам, влиятельным нью-йоркским юристам, удается так легко отделаться.

“ Я привык к такому обращению с ним, сенатор. Это самый незаслуженный гонорар в истории юриспруденции.

“ Что означает, что это не так, или ты не мог позволить себе так говорить. Я был на скамье подсудимых почти двадцать лет.

К группе присоединился Алан Нэпп, и Тревейн почувствовал, как напрягся. Ему не нравился Кнапп, не только из-за его неоправданной грубости, но и потому, что Кнапп имел нездоровый вид инквизитора. Что сказал посол Хилл? Каковы были слова Большого Билли? “... нам не нужен инквизитор...”

Но Кнапп, стоявший сейчас перед Тревейном, казался совсем не тем человеком, который так холодно сидел на помосте. Он приветливо, заразительно улыбался, пожимая Тревейну руку.

“Вы справляетесь великолепно! Вы действительно справляетесь. Вы, должно быть, приготовились к этому, как шеф полиции к пресс-конференции по телевидению.… Сенатор? Мистер Мэдисон?”

Снова были пожаты руки, дух товарищества так не вязался с атмосферой, царившей пять минут назад. Тревейн чувствовал себя неловко, искусственно; и это чувство ему не нравилось.

“Вы ничуть не облегчаете мне задачу”, - сказал он, холодно улыбаясь Кнаппу.

“О Господи, не персонализируй это, чувак. Я делаю свою работу, ты - свою. Верно, Мэдисон? Разве это не так, сенатор?”

Тэлли из Западной Вирджинии согласился не так быстро, как Мэдисон. “Полагаю, что да, Алан. Я не зануда, поэтому не склонен к неприятностям. Однако должен признать, что большинство из вас это не беспокоит.

“Никогда не думай об этом...”

“ Я подтвержду это, джентльмены. Это был Армбрустер из Калифорнии, который заговорил между затяжками своей трубки. “ Отличная работа, Тревейн.… Скажу вам всем кое-что. Кнапп был в процессе распятия своего — президентского — превосходительства, я имею в виду прибивание его к ногтям по рукам и ногам, и все же, когда слушание закончилось, им двоим не терпелось поговорить друг с другом. Я подумал: ‘Черт возьми, они достаточно молоды, чтобы начать наносить удары!’ Вместо этого они спешили поймать такси. Их жены ждали их в ресторане. Вы оригинал, сенатор.

Кнапп рассмеялся. “Ты знал, что он был билетером на моей свадьбе пятнадцать лет назад? Назначение президента его превосходительством?”

“ Мистер заместитель министра? Сначала Тревейн не обратил внимания на этот титул. Затем на его плечо легла рука. Это был Нортон из Вермонта. - Можно вас на минутку?

Тревейн отошел от группы, пока Мэдисон и Кнапп спорили о тонкостях закона, а Армбрустер расспрашивал Тэлли о предстоящей осенней охоте в Западной Вирджинии.

-Да, сенатор?

“Я уверен, что все тебе уже сказали. Ты лавируешь прямо в бурных водах, и уже виден порт. Мы выберемся отсюда к двенадцати склянкам...

“ Я из Бостона, сенатор, и мне нравится ходить под парусом, но я не китобой. В чем дело?

“ Очень хорошо. Мы исключим комплименты, хотя, позволь мне сказать, ты их заслуживаешь. Я коротко переговорил с несколькими моими коллегами; фактически, мы также подробно беседовали перед слушанием. Мы хотим, чтобы вы знали, что мы чувствуем то же, что и Президент. Ты лучше всех подходишь для этой работы.

- Вы простите меня, если я нахожу методы одобрения немного странными.

Нортон улыбнулся тонкогубой улыбкой торговца—янки - и теперь он, без сомнения, торговал. “ Ничего странного, Тревейн. Просто необходимо. Видишь ли, молодой человек, ты в горячей точке. На случай, если что—то пойдет не так — на что, кстати, никто не думает, - это слушание должно стать одним из самых сильных за всю историю. Постарайся понять это; в этом нет ничего личного”.

- Именно это и сказал Кнапп.

“ Он прав.… Хотя, я не думаю, что старина Тэлли понимает. Черт возьми, в Западной Вирджинии они даже не выставили человека, который мог бы баллотироваться против него. То есть несерьезно.

- Значит, Тэлли не один из коллег, с которыми вы встречались.

-Честно говоря, нет.

- И ты все еще не сказал того, что хотел сказать, не так ли?

“Черт возьми, парень, притормози! Я пытаюсь объяснить тебе процедуру, чтобы ты понял. Подтверждение твое.… То есть так и будет, если вы не вынудите нас к противодействию. Никому из нас это не понравилось бы”.

Тревейн пристально посмотрел на Нортона; он видел много таких худых и морщинистых мужчин, как этот, перегнувшихся через заборы ферм или щурящихся из-за дюн на море в Марблхеде. Никто и не подозревал, сколько проницательности скрывалось в этих обветренных глазах. “Послушайте, сенатор, все, чего я хочу от этой комиссии, - это гарантии того, что подкомитет будет действовать как свободный агент. Если я не смогу заручиться вашей активной помощью, мне, по крайней мере, нужны ваши гарантии того, что вы защитите подкомитет от вмешательства. Я прошу так много?”

Нортон говорил лаконично, как разносчик-янки, теребящий свой товар. “Свободный агент? Эхехах.... Что ж, позволь мне сказать тебе, сынок. Некоторые люди немного нервничают, когда мужчина настаивает на том, что он должен быть свободным агентом. … Он не потерпит давления. Вы не можете не удивляться. Бывает хорошее давление и не очень хорошее. Последнее никому не нравится, но хорошее давление - это опять же нечто другое. Приятно сознавать, что человек подотчетен кому-то еще, кроме Бога, не так ли?”

“Конечно, я буду нести ответственность. Я никогда не ожидал иного”.

“Но это своего рода вторая мысль, не так ли?… Цель этого подкомитета не в том, чтобы удовлетворить личное эго какого-то одного человека, Тревейн. У него есть работа, которая важнее любого человека. Возможно, у вас нет для этого темперамента . Вот что я подразумеваю под ‘намерением’. Мы не хотим Савонаролу”.

Нортон встретился взглядом с Тревейном. Янки обменивался абстракциями, как будто это была конина, и у него это хорошо получалось. Он ни разу не намекнул, что он кто угодно, только не философская соль доброй коричневой земли.

Тревейн уставился в ответ, пытаясь избавиться от лицемерия, которое, как он чувствовал, скрывалось за словами Нортона. Это было невозможно.

- Вам придется принять это решение, сенатор.

“ Вы не возражаете, если я перекину словечко с вашим адвокатом? Как его зовут?

“ Мэдисон. Уолтер Мэдисон. Никаких возражений. Однако, я думаю, он скажет вам, что я ужасный клиент. Он убежден, что я никогда не обращаю внимания, когда следовало бы.

“ Не стоит пытаться, юноша. Ты упрям. Но ты мне нравишься. Нортон повернулся и направился к Мэдисону и Нэппу.

Тревейн посмотрел на часы. Через двадцать минут слушание возобновится. Он позвонит в отель и узнает, вернулась ли Филлис из магазина. Президент убеждал его арестовать ее. Он хотел, чтобы Филлис пришла в Белый дом со своим мужем после слушания. Будет сделана еще одна фотография, на которой президент лично одобряет Тревейна — на этот раз рядом с женой Тревейна. Филлис поняла.

Джеймс Нортон протянул руку Мэдисон, и если бы кто-нибудь в комнате наблюдал за ними, то предположил бы, что сенатор просто представился.

На самом деле все было не так.

“ Черт возьми, Мэдисон! Что, черт возьми, это такое?! Нортон заговорил со спокойной настойчивостью: “Он что-то чует! Ты нам этого не говорил!”

- Я не знал этого! Я только что сказал Кнаппу, что не знаю, что происходит”.

- Вам лучше это выяснить, - холодно сказал Алан Нэпп.

Слушание возобновилось в семь минут шестого с задержкой из-за того, что трое сенаторов не смогли завершить свои внешние дела. Однако эти семь минут дали Уолтеру Мэдисону возможность поговорить со своим клиентом наедине за столом.

- Этот парень Нортон разговаривал со мной.

“ Я знаю, он спрашивал разрешения. Тревейн улыбнулся.

“Энди, в том, что он говорит, есть логика. Они не утвердят тебя, если будут думать, что ты собираешься играть роль влиятельного брокера. Будь ты на их месте, ты бы тоже этого не сделал. Ты был бы грубее, чем они, и я думаю, ты это знаешь ”.

-Согласен.

- Тогда что же тебя беспокоит?

Тревейн говорил, глядя прямо перед собой. “ Я не уверен, что хочу эту работу, Уолтер. Я определенно не хочу ее, если не могу сделать по-своему. Я говорил вам это; я сказал это также Болдуину и Роберту Вебстеру ”. Теперь Тревейн повернулся к своему адвокату. “В моем личном деле нет ничего, что подтверждало бы обвинение Савонаролы”.

-В чем дело?

“ Именно это Нортон и бросил в меня. Savonarola. Вы назвали это ‘влиятельным брокером’. Это не я, и они это знают .... Если меня утвердят, я должен иметь возможность зайти в кабинет каждого сенатора из этой комиссии, и если мне понадобится помощь, получить ее без возражений. Я должен уметь это делать.… Эта панель не была выбрана случайно, по воле случая. Каждый из штатов этих людей в значительной степени связан контрактами с Пентагоном; несколько меньше, чем остальные, но они представляют собой показуху для меньшинства. Сенат точно знал, что делал, когда собирал эту толпу вместе. Единственный способ, которым я могу быть уверен, что Сенат не вмешается в деятельность подкомитета, - это заставить этих сторожевых псов их собственных избирательных округов перейти к обороне ”.

-Что? -спросиля

Заставьте их оправдаться передо мной … в стенограмме. Эта комиссия должна быть официально зарегистрирована как необходимое дополнение к подкомитету. Рабочее партнерство”.

“Они этого не сделают! Цель здесь - подтвердить вас, вот и все. Других требований нет”.

“Если я совершенно ясно дам понять, что подкомитет не может функционировать без сотрудничества Сената, в частности, при активном участии этой комиссии. Если я не смогу заручиться поддержкой них, нет смысла продолжать ”.

Мэдисон уставился на своего клиента. - И что вы этим выиграете?

Они становятся рабочей частью … инквизиции. Каждый человек сам инквизитор, никто не уверен в степени участия своего ‘уважаемого коллеги’ … Разделяйте богатство, разделяйте ответственность”.

- И разделять риски? - тихо спросила Мэдисон.

- Ты это сказал, а я нет.

“Что произойдет, если они откажут тебе?”

Тревейн посмотрел на собравшихся сенаторов. Его взгляд был отстраненным, голос ровным и холодным. “Завтра утром я созову пресс-конференцию, которая разорвет этот чертов город на части”.

Уолтер Мэдисон понял, что больше сказать было нечего.

Тревейн знал, что это должно было произойти в ходе разбирательства. Прийти как медленно проявляющаяся необходимость; логично, без напряжения. Ему было интересно, кто произнесет эти слова первым и заставит задать вопрос.

Неудивительно, что это был старый сенатор Тэлли, скрюченный окружной судья из Западной Вирджинии; член меньшинства, показуха. Не один из “коллег” Нортона.

Это случилось в пять пятьдесят семь. Тэлли наклонился вперед, глядя на кресло; получив слово, он повернулся к кандидату и заговорил.

“Мистер Тревейн, если я вас понимаю, а я думаю, что понимаю, ваша главная забота - степень практического сотрудничества, которое вы получите от тех из нас, кто может его предложить. Я могу это понять; это обоснованная точка зрения.… Что ж, вам следует знать, сэр, что Сенат Соединенных Штатов - это не просто большой совещательный орган, но собрание преданных своему делу джентльменов. Я уверен, что говорю от имени всех, когда говорю вам, что мой офис открыт для вас, сэр. В штате Западная Вирджиния есть несколько правительственных объектов; я надеюсь, вы воспользуетесь любой информацией, которую сможет предоставить мой офис ”.

Боже мой, подумал Тревейн, он совершенно искренен. Правительственные учреждения!

Благодарю вас, сенатор Тэлли. Не только за ваше предложение, но и за разъяснение практического вопроса. Еще раз благодарю вас, сэр. Я бы хотел надеяться, что вы говорите от имени всех.

Армбрустер из Калифорнии улыбнулся и медленно заговорил. “У вас были какие-либо причины думать иначе?”

- Вообще никаких.

“Но вы чувствовали бы себя увереннее, - продолжил калифорниец, - и больше желали бы нашей поддержки, если бы сегодняшнее заседание включало совместную резолюцию о том, чтобы помочь вашему подкомитету всеми возможными способами”.

-Я бы так и сделал, сенатор.

Армбрустер повернулся к центру стола. - Я не нахожу ничего предосудительного в этой просьбе, господин Председатель.

“ Да будет так. ” Джилет пристально смотрел на Тревейна. Он резко стукнул молотком, всего один раз. “Пусть в записи будет указано ...”

Это произошло. Один за другим сенаторы выступили со своими индивидуальными заявлениями, каждое из которых было таким же искренним, как и предыдущее заявление.

Тревейн откинулся на спинку стула и прислушался к хорошо подобранным словам, абстрагируясь от фраз, которые, он знал, скоро запишет в память. Ему это удалось; он заставил комиссию принять добровольное решение. Не имело большого значения, что мало кто, если вообще кто-либо, выполнит эти слова. Это было бы здорово, но на самом деле это не имело значения. Что имело значение, так это тот факт, что он мог указывать на них, цитировать их неоднократно.

Вебстер из Белого дома пообещал ему копию стенограммы; было бы несложно просочить отдельные фрагменты в прессу.

Джилет посмотрел вниз со своего насеста в святая святых на Тревейна. Его голос звучал ровно, глаза, увеличенные за бифокальными линзами очков, были холодными и враждебными.

“Желает ли кандидат сделать заявление, прежде чем его освободят?”

Эндрю ответил пристальным взглядом на взгляд председателя. - Слушаюсь, сэр.

“Я мог бы надеяться, что это будет кратко, господин заместитель министра”, - сказал Джиллетт. “Комиссия должна попытаться завершить свои дела — по просьбе Президента — а время уже позднее”.

“ Я буду краток, мистер Председатель. Тревейн оторвал страницу от лежащих перед ним бумаг и посмотрел на сенаторов. Он не улыбался; он вообще не выражал никаких эмоций. Он говорил просто. “Прежде чем вы завершите процесс подтверждения или опровержения моего назначения, джентльмены, я думаю, вам следует ознакомиться с результатами проведенных мной предварительных исследований. Они послужат основой для моего подхода — подхода подкомитета — в случае получения подтверждения. И поскольку это закрытое слушание, я уверен, что мои замечания не пойдут дальше.… Я потратил последние несколько недель — любезно предоставленных офисом Генерального контролера — на анализ оборонных обязательств следующих компаний и корпораций: Lockheed Aircraft, ITT Corporation, General Motors, Ling-Tempco, Litton и Genessee Industries. По моему мнению, один, двое или, возможно, трое действовали либо индивидуально, либо согласованно, чтобы получить чрезвычайные полномочия в процессах принятия решений федеральным правительством; это является преступлением в высшей степени. Исходя из всего, что мне удалось собрать воедино, я должен сказать вам сейчас, что я твердо убежден, что именно одна компания была в первую очередь причастна к этому преступлению. Я признаю серьезность обвинения; я намерен оправдать его, и пока я этого не сделаю, я не назову эту компанию. Это мое заявление, господин председатель ”.

В зале воцарилась тишина. Каждый член комиссии не сводил глаз с Эндрю Тревейна; никто не произнес ни слова, никто не пошевелился.

Сенатор Джиллетт потянулся за молотком, затем остановился и отдернул руку. Он тихо заговорил.

“ Вы свободны, господин заместитель министра.… И спасибо вам.

9

Тревейн расплатился с такси и вышел перед отелем. Было тепло, дул прохладный ночной ветерок. В Вашингтоне сентябрь. Он посмотрел на часы; было почти половина десятого, и он умирал с голоду. Филлис сказала, что закажет ужин в номер. Она утверждала, что устала ходить по магазинам; тихий ужин наверху был как раз тем, чего она хотела. Тихий ужин с двумя круглосуточными охранниками — любезно предоставленный Белым домом - в коридоре отеля. Проклятый коридор отеля.

Тревейн направился к вращающейся двери справа, когда к нему подошел шофер, стоявший у главного входа.

-Мистер Тревейн?

-Да?

“ Не будете ли вы так любезны, сэр? Мужчина указал в сторону тротуара, на черный "Форд ЛТД", очевидно, взятый напрокат правительством. Тревейн подошел к машине и увидел сенатора Джиллетта, очки которого все еще были сдвинуты на переносицу, выражение лица по-прежнему было хмурым, сидящего на заднем сиденье. Электронное стекло опустилось, и пожилой джентльмен наклонился вперед.

“ Не могли бы вы уделить мне пять минут, мистер заместитель министра? Лоуренс просто отвезет нас за квартал.

“ Конечно. Тревейн забрался на заднее сиденье.

“Почти все считают весну в Вашингтоне лучшим временем года”, - сказал Джиллетт, когда машина тронулась с места. “Я так не думаю. Мне всегда больше нравилась осень. Но с другой стороны, я противоречу этому”.

“ Не обязательно. Или, может быть, я тоже противоречу. Сентябрь и октябрь - лучшие месяцы для меня. Особенно в Новой Англии.

“ Черт возьми, все так говорят. Все ваши поэты.… Цвета, я полагаю.

“ Вероятно. Тревейн посмотрел на политика, и выражение его лица выразило послание.

- Но я пригласил тебя прокатиться не для того, чтобы обсудить твою осень в Новой Англии, не так ли?

-Я бы так не подумал.

“Нет, нет, конечно, я этого не делал.… Что ж, у тебя есть подтверждение. Ты доволен?”

-Естественно.

“Это отрадно”, - равнодушно произнес сенатор, глядя в окно. “Можно подумать, что к этому времени движение на дорогах уменьшится, но это не так. Чертовы туристы, им следует выключить свет в торговом центре. Весь свет. Джиллет повернулся к Тревейну. “За все годы моей работы в Вашингтоне я никогда не видел такого невыносимого проявления тактического высокомерия, господин заместитель госсекретаря.… Возможно, вы были более утонченным, с большим количеством конфет, чем Раздутый Джо — я имею в виду покойного и не слишком выдающегося Маккарти, конечно, — но ваши цели были ничуть не менее достойны порицания ”.

- Я с вами не согласен.

“ Да?… Если это было не тактическим, то инстинктивным. Это еще опаснее. Если бы я верил в это, я бы возобновил слушание и сделал все, что в моих силах, чтобы вам отказали.

- Тогда тебе следовало заявить о своих чувствах сегодня днем.

“ Что? И вручить вам ваш выпуск, завернутый в ленточки? Ну же, мистер заместитель министра, вы разговариваете не со старым судьей Тэлли. О, нет! Я сразу же согласился с вами. Я предоставил каждому из нас прекрасную возможность присоединиться к вашему священному крестовому походу! Ничто другое не подойдет! Нет, сэр! Другого выхода не было, и ты это знаешь.

“Почему завтра должна быть альтернатива? Я имею в виду, если вы соберетесь снова и отзовете подтверждение”.

“ Потому что у меня было бы восемнадцать часов, чтобы разобрать на части каждую неделю твоей жизни, молодой человек. Разобрать ее на части, переставить ряд ингредиентов и снова собрать все воедино. Когда я закончу, ты будешь в списке генерального прокурора.

Настала очередь Тревейна выглянуть в окно. Президент сказал это; этот город подходил для этого. Это могло произойти так легко, потому что обвинения всегда появлялись на первой странице, опровержения - на тридцатой, извинения - на сорок восьмой, зажатые между дешевой рекламой.

Таков был город, таков был порядок вещей.

Но ему не нужен был этот город. Ему не нужно было принимать то, как обстоят дела, и пришло время сообщить об этом людям.

“Тогда почему бы вам именно так и не поступить, господин Председатель”. Это был не вопрос.

“ Потому что я позвонил Фрэнку Болдуину.… И почему бы тебе не положить конец этому высокомерию? Вам это не идет, сэр.

Тревейн был сбит с толку именем Болдуина. “Что сказал Болдуин?”

“ Что ты не сделал бы того, что сделал, если бы тебя не спровоцировали. Сильно спровоцировали. Он сказал, что знает тебя почти десять лет; он не мог ошибиться.

“ Понятно. Тревейн полез в карман за сигаретами и закурил. - И вы согласились на это?

“Если бы Фрэнк Болдуин сказал мне, что каждый астронавт - фея, я бы счел это священным писанием.… Что я хочу знать от тебя, так это что произошло?

“ Ничего. Ничего … не случилось.

“Вы не заставляли каждого сенатора в этой комиссии противопоставлять вашим намекам на вину заявления о невиновности без всякой причины! Потому что именно это вы и сделали! Вы высмеяли процесс конфирмации.… И мне это не понравилось, сэр.”

- Вы, ребята, всегда добавляете “сэр”, когда произносите проповедь?

- Есть несколько способов произнести слово “сэр”, господин заместитель министра.

- Я уверен, что вы мастер своего дела, господин председатель.

“Фрэнк Болдуин верно? Ты спровоцировал … сильно? И кем?”

Тревейн осторожно постучал сигаретой о край пепельницы и посмотрел на пожилого мужчину. “Предположим, что это была провокация, что бы вы с этим сделали?”

“Сначала выясните, было ли это провокацией, а не инцидентом или несоразмерно раздутыми инцидентами, которые легко разрешить. Если провокация окажется правдой, я вызову виновных в свой офис и вышвырну их из Вашингтона.… Этот подкомитет не подлежит вмешательству ”.

- Ты говоришь так, словно именно это и имеешь в виду.

“ Слушаюсь, сэр. Время для начала этой работы настало, и запоздало. Если имело место какое-либо вмешательство, любая попытка оказать влияние, я хочу, чтобы это было пресечено самыми решительными мерами из возможных ”.

- Думаю, я добился этого сегодня днем.

- Вы хотите сказать, что на том слушании были сенаторы, которые пытались связаться с вами ненадлежащим образом?

- Понятия не имею.

- Тогда что ты хочешь сказать?

“Я признаю, что была провокация; откуда она исходила, я не знаю. Я просто знаю, что если это продолжится, я в состоянии распространить это повсюду. Или остановить это полностью ”.

“Если имело место нарушение приличий, вы обязаны сообщить об этом”.

- Кому? - спросил я.

“В соответствующие инстанции; их сколько угодно!”

- Может, и так.

- Тогда вы были обязаны проинформировать комиссию!

“Господин председатель, слушание было загружено сегодня днем. Большинство этих людей представляют государства, экономика которых в значительной степени зависит от правительственных установок и контрактов”.

-Вы признали нас всех виновными!

“ Я никого не осуждал. Я лишь принимаю меры, которые кажутся уместными в данных обстоятельствах. Меры, позволяющие убедиться, что эти люди не смогут мне помешать.

“ Вы ошибаетесь, вы неправильно поняли. Старина Джиллет увидел, что машина завернула за угол и приближается к отелю Тревейна. Он наклонился вперед на сиденье. “ Притормози, Лоуренс. Мы задержимся всего на несколько минут.… Тревейн, я нахожу, что тебе не хватает рассудительности. Вы делаете поверхностные наблюдения и продолжаете делать ошибочные выводы. Вы распространяете подстрекательские инсинуации и отказываетесь их обосновывать. Самое вредное, что вы утаиваете важную и, как я понимаю, экстраординарную информацию, выставляя себя произвольным цензором того, что может быть сообщено Сенату. По моему мнению, Фрэнк Болдуин и его комиссия совершили большую ошибку, рекомендуя вас; Президент тоже по ошибке следует их примеру .... Завтра утром я буду настаивать на повторном созыве комиссии и использую все полномочия моего офиса, чтобы отозвать ваше утверждение. Ваше высокомерие не соответствует общественным интересам; тогда у вас будет шанс ответить. Спокойной ночи, сэр.

Тревейн открыл дверцу и вышел на тротуар. Прежде чем закрыть ее, он наклонился и заговорил со стариком. “Я полагаю, вы намерены использовать следующие восемнадцать часов, чтобы … что это было? О, да. Разбирать мою жизнь на части неделю за неделей”.

“ Я бы не стал тратить свое время, господин заместитель министра. Вы того не стоите. Вы чертов дурак. Джилет протянул руку влево и нажал кнопку. Стекло машины поднялось, когда Тревейн захлопнул дверцу.

*   *   *

“ Поздравляю, дорогая! Филлис вскочила со стула и уронила журнал на столик с лампой. - Я слышал это в семичасовых новостях.

Тревейн закрыл дверь и, подойдя к жене, легонько поцеловал ее в губы. “ Ну, пока не уезжай и не снимай дом. Это еще не решено”.

“О чем ты говоришь? Они прервали какую-то местную статью, чтобы прочитать бюллетень. Я был так горд; они сказали, что это бюллетень. Тебе, бюллетень!”

- У меня есть для них еще одна информация. Возможно, завтра вечером у них будет второй бюллетень. Подтверждение может быть отозвано.

-Что? -спросиля

“Я только что провел поразительные несколько минут, объезжая квартал с уважаемым председателем слушаний. Я оставляю сообщения для Уолтера по всему Нью-Йорку. Я должен с ним поговорить.

- Что, во имя всего святого, ты хочешь этим сказать?

Тревейн подошел к телефону и снял трубку. Он жестом попросил жену придержать свои вопросы, пока он не закончит звонки. Она привыкла к этому; она подошла к окну отеля и посмотрела на освещенный город. Ее муж сначала поговорил с женой Мэдисона, и когда разговор закончился, он нажал на кнопку, держа телефон в руке. Он не был удовлетворен словами миссис Мэдисон — миссис Мэдисон была не самой надежной женщиной после семи часов вечера. Он отпустил кнопку и позвонил в аэропорт Ла Гуардиа, на стойку регистрации рейса Вашингтон шаттл.

“ Если он не перезвонит через час или около того, я снова позвоню ему домой. Его самолет прилетает в десять с чем-то, - сказал он, вешая трубку.

“ Что случилось? Филлис увидела, что ее муж не только рассержен, но и сбит с толку. Энди не часто бывал сбит с толку.

“Он удивил меня. По неправильным причинам. Он сказал, что мое высокомерие не соответствует общественным интересам; я утаил факты. Кроме того, я был чертовым дураком.

- Кто это сказал? - спросил я.

“Джиллетт”. Тревейн снял пиджак и бросил его на стул. “С его точки зрения, он, вероятно, прав. С другой стороны, я чертовски хорошо знаю, что я прав. Возможно, он самый благородный человек в Конгрессе; вероятно, так оно и есть, но это не значит, что он может гарантировать остальным. Он может хотеть этого, но это не значит, что это так”.

Филлис понимала непоследовательность своего мужа; он рассказал ей, что намеревался сделать сегодня днем. По крайней мере, цели. - Это был тот мужчина в машине?

“Да. Достопочтенный Джиллетт из Сената. Он говорит, что собирается вновь созвать комиссию и отозвать утверждение ”.

“ Он может это сделать? Я имею в виду, после того, как они дали это тебе?

“ Думаю, да. Он назовет это новыми разоблачениями или как-то так.… Уверен, что сможет.

“Тогда ты заставил их согласиться работать с тобой”.

“ Вроде того. Во всяком случае, для протокола. Вебстер собирался принести мне стенограмму завтра. Но дело не в этом.

- Этот Джиллетт раскусил то, что ты делал?

“Они все так и сделали!” Тревейн рассмеялся. “Большинство из них выглядели так, словно набили рот папье-маше.… О, они почувствуют огромное облегчение! Одного факта, что я утаил информацию, будет достаточно ”.

- Что ты собираешься делать? - спросил я.

“ Сначала посмотри, можно ли спасти мой стол в Данфорте. Возможно, уже слишком поздно, но попробовать стоит; мне действительно нравится эта работа. Уолтеру виднее.… Тогда важный вопрос: как далеко я смогу зайти завтра днем, не получив повестки в суд из Министерства юстиции? Он посмотрел на свою жену.

- Энди, я думаю, ты должен рассказать им, что именно произошло.

- Я не буду этого делать.

“ Ты гораздо более чувствителен к этому, чем я. Сколько раз я должен тебе повторять. Я не смущен. Я не буду уродом. Ничего не случилось!”

“Это было некрасиво”.

“ Да, так и было. И ужасные вещи случаются каждый день. Ты думаешь, что защищаешь меня, а я не нуждаюсь в такой защите. Она подошла к столу, на который положила журнал, и медленно заговорила. - Тебе не приходило в голову, что лучшая защита, которая у меня могла бы быть, - это рассказать о случившемся в заголовках?

“Так и есть, и я отвергаю это. Такой подход просто внедряет идеи.… Как похищение людей”.

Филлис знала, что нет смысла продолжать эту тему. Он не хотел говорить об этом. “ Хорошо, ” сказала она, поворачиваясь к нему. “Завтра просто скажите им, чтобы они все отправлялись к черту в корзинке, и вы будете счастливы купить им самую большую корзину из всех сделанных. Разумеется, без учета налогов”.

Он увидел боль на ее лице и понял, что каким-то нелогичным образом она считает себя ответственной. Он подошел к ней и заключил в объятия. “В любом случае, нам не очень нравится Вашингтон. В прошлый раз мы не могли дождаться выходных, помнишь? Мы находили любой предлог, чтобы вернуться в Барнегат”.

“ Ты милый человек, Эндрю. Напомни мне купить тебе новую парусную лодку. ” Это была их старая шутка. Много лет назад, когда компания боролась за существование, он однажды заявил, что почувствует себя успешным только тогда, когда сможет пойти и купить маленькую кошку, не думая о цене. Это стало значить все.

Он отпустил ее. “ Я собираюсь заказать ужин. Он подошел к кофейному столику, где лежало меню обслуживания в номер.

“ Зачем тебе нужно говорить с Уолтером? Что он может сделать?

“Я хочу, чтобы он описал юридические определения между мнением и фактической оценкой. Первое дает мне достаточно поводов для гнева; второе приглашает Министерство юстиции ”.

“Это так важно, что ты злишься?”

Тревейн читал меню, но его мысли были заняты вопросами жены. Он посмотрел на нее. “ Да, я думаю, что так. Не только ради удовлетворения; на самом деле мне это не нужно. Но потому, что все они считают себя чертовски священными. Тому, кто в конечном итоге возглавит этот подкомитет, понадобится вся поддержка, которую он сможет получить. Если я немного встряхну их, возможно, следующему кандидату будет легче ”.

- Это великодушно, Энди.

Он улыбнулся, протягивая меню к телефону. “ Не совсем. Я с удовольствием понаблюдаю за корчащимися этими напыщенными ублюдками, особенно за несколькими … Я извлек цифры и проценты из индекса обороны. Самое разрушительное, что я сделаю завтра, - это просто зачитаю их. Все восемь штатов.”

Филлис рассмеялась. “Это ужасно. О, Энди, это потрясающе”.

“ Это неплохо. Если я больше ничего не скажу, этого будет достаточно.… О, черт, я устал и голоден, и я больше не хочу думать. Я ничего не могу сделать, пока не доберусь до Уолтера.

“ Расслабься. Поешь чего-нибудь; вздремни. Ты выглядишь измученной.

“Разговор об измученных воинах, возвращающихся домой с битвы ...”

- Чего мы не делали.

“... ты выглядишь ужасно привлекательно”.

“ Закажите ужин.… Если не возражаете, можете подать бутылку хорошего красного вина.

- Я подумываю об этом; ты должен мне парусник.

Филлис тепло улыбнулась, когда Тревейн снял телефонную трубку и попросил обслужить номер. Она пошла в спальню, чтобы переодеться в неглиже. Она знала, что ее муж поужинает, и они оба прикончат бутылку бургундского, а потом займутся любовью.

Она очень этого хотела.

Они лежали в гостиничной кровати, Тревейн обнимал жену, ее голова лежала у него на груди. Оба все еще ощущали теплое воздействие занятий любовью и вина, и между ними было восхитительное утешение. Как всегда в такие моменты.

Тревейн мягко убрал руку и потянулся за сигаретами.

- Я не сплю, - сказала Филлис.

“Так и должно быть; так бывает в фильмах. Куришь?”

“ Нет, спасибо.… Уже одиннадцать пятнадцать. Филлис приподнялась, опираясь на изголовье кровати, натягивая простыню на обнаженное тело, и посмотрела на дорожные часы. - Ты собираешься снова позвонить Уолтеру?

“ Через несколько минут. Из-за пробок и такси его, вероятно, еще нет дома. Я не испытываю удовольствия от беседы с Эллен Мэдисон в такой час.

- Ей очень грустно, мне ее жаль.

“Я все еще не хочу с ней разговаривать. И он, очевидно, не получил сообщение на терминале”.

Филлис коснулась плеча мужа, затем нежно, медленно погладила его руку. Это было бессознательное, но многозначительное прикосновение собственника. “Энди, ты собираешься говорить с президентом?”

“ Нет. Я выполнил свою часть сделки. Я не увольнялся. И я не думаю, что он оценил бы, если бы я побежал к нему сейчас. Когда все закончится, я получу обычный заботливый телефонный звонок. Если подумать, то, наверное, завтрак, поскольку завтра я о нем не упомяну.

“Он будет благодарен за это. Он должен быть благодарен. Боже мой, если подумать об этом. Вы можете потерять работу, которая вам нравится; вас оскорбят; пустая трата времени ...”

“Я не претендую на роль благотворителя”, - перебил ее муж. “Меня предупредили. Вау, меня предупредили!”

Зазвонил телефон, и Тревейн потянулся к трубке. - Алло?

-Мистер Тревейн?

-Да?

- Я понимаю, что на вашем номере висит табличка “не беспокоить”, но сообщений становится все больше, и...

“А что? Что такое "не беспокоить"? Я никогда не давал этих инструкций! Филлис?”

“Конечно, нет”, - сказала его жена, качая головой.

- D-n-d четко обозначен, сэр.

“ Это ошибка! Тревейн спустил ноги с кровати. - Что за сообщения?

- Решение было вынесено на комиссию в девять тридцать пять, сэр.

“Теперь послушайте! Мы никогда не просили об этом! Я спросил вас, какие сообщения?”

Оператор на мгновение замолчала; она не собиралась подвергаться оскорблениям со стороны забывчивых гостей. “ Как я уже начал говорить, сэр, на линии мистер Мэдисон, который настаивал, чтобы я перезвонил. Он сказал, что это срочно.

“ Соедините его, пожалуйста.... Алло, Уолтер? Извините, я не знаю, где этот чертов коммутатор...

“ Энди, это ужасно! Я знал, что ты захочешь поговорить; вот почему я настоял.

-Что? -спросиля

“Это трагично. Это трагедия!”

- Откуда ты знаешь? Где ты это услышал?

“ Слышали? Это в каждом выпуске новостей. Это повсюду — по радио, телевидению.

Тревейн на долю секунды задержал дыхание, прежде чем заговорить. Его голос был спокойным и четким. - Уолтер, о чем ты говоришь?

“ Сенатор. Старина Джиллетт. Его убили пару часов назад. Машина потеряла управление на мосту Фэрфакс.… О чем ты говоришь?”

10

Рассказ об аварии был достаточно странным, чтобы быть реальным. По словам госпитализированного водителя Лоуренса Миллера, он отвез Gillette из мидтауна — ни упоминания отеля, ни Тревейна — обратно в офисное здание Сената, где Миллеру было приказано зайти в офис своего работодателя на втором этаже и забрать забытый портфель. Он вернулся к машине и поехал через реку Потомак в Виргинию, когда сенатор настоял на обратном пути к своему дому в Фэрфаксе. Шофер мягко возразил — проселочная дорога частично строилась, уличных фонарей не было, — но сварливый старик был непреклонен; Лоуренс Миллер не знал почему.

Примерно в миле от владений Джиллета находилось одно из тех небольших ответвлений Потомака, которые пронизывают леса Вирджинии. Короткий мост с металлическими ребрами был перекинут через воду и резко уходил вправо перед входом в Фэрфакс. Машина сенатора была на полпути, когда с другой стороны к мосту подъехал другой автомобиль с включенными фарами и огромной скоростью. На узком мосту у водителя Gillette не было другого выбора, кроме как ухватиться за правый поручень, чтобы избежать прямого столкновения. Встречную машину в свою очередь занесло, и водитель, снова не имея иного выхода, кроме лобового столкновения, мгновенно ускорился, пытаясь проскочить брешь, оставленную заносом приближающейся машины. Он справился с маневром и, миновав обшитый досками подъезд, пошел на крутой спуск и ударил по тормозам. LTD свернула влево и боком спустилась с короткого крутого холма. Старину Джиллетта швырнуло в правое окно конструкции, он ударился головой о металлическую дверную раму с такой силой, что, по словам врача, смерть наступила мгновенно.

Второй автомобиль проехал по мосту и скрылся с места происшествия. Водитель не мог описать это; его ослепили фары, и он был сосредоточен на выживании.

Время аварии было назначено на 9:55.

Эндрю прочитал статью в Washington Post за завтраком в их номере. Он перечитал его несколько раз, пытаясь найти фальшивую ноту, вариацию, которую не было слышно в выпусках новостей предыдущей ночи.

Ничего не было. Кроме поездки в офисное здание Сената и забытого портфеля.

Его взгляд не отрывался от расчетного времени трагедии: 9:55.

Через двадцать минут после того, как кто—то — кто? - повесил “не беспокоить” на его гостиничный телефон.

И почему это было сделано? С какой целью?

Конечно, это не было гарантией того, что он не услышит о несчастном случае. У него или Филлис могло быть включено радио или телевизор; обычно они так и делали, по крайней мере радио.

Тогда почему?

Зачем кому—то понадобилось держать его без связи с внешним миром с 9:35 до — когда мэдисон дозвонилась - 11:15. Почти два часа.

Если только это не была ошибка на коммутаторе; это было вполне возможно.

И он не поверил в это ни на минуту.

“Я все еще не могу прийти в себя”, - сказала Филлис, выходя из спальни. “Это страшно! Что ты собираешься делать?”

“ Я не знаю. Полагаю, мне следует позвонить Вебстеру и рассказать ему о нашем разговоре. Как старик хотел, чтобы я убрался.

“ Нет! Зачем тебе это?

“ Потому что это случилось. Также, с другой стороны, Джиллетт, возможно, что-то сказал остальным, сказал им, что собирается насадить меня на вертел. Мне бы не хотелось, чтобы я подтвердил подобную беседу, не предложив ее сначала добровольно ”.

“ Я думаю, вам следует подождать. На обоих уровнях, спасибо.... Ты не заслуживаешь того, чтобы тебя пригвоздили к позорному столбу. Я думаю, что кто-то именно так это назвал. Ты веришь, что ты прав, ты сам сказал это вчера вечером”.

Тревейн отпил кофе, выигрывая несколько секунд времени, прежде чем ответить жене. Больше всего на свете он хотел скрыть от нее свои подозрения. Она приняла смерть Джиллета как “страшный”, но, тем не менее, несчастный случай; не было причин думать иначе. Он хотел, чтобы так и оставалось.

“Вебстер, возможно, согласится с вами; президент, возможно, тоже. Но, честно говоря, я хочу, чтобы они знали”.

Президент Соединенных Штатов действительно согласился с Филлис Тревейн. Он поручил Вебстеру передать Эндрю, чтобы тот ничего не говорил, пока об этом не заговорят из других источников, и даже тогда не распространяться туманно о конкретных аспектах его разговора с Джиллеттом до последующего контакта с Белым домом.

Вебстер также сообщил Тревейну, что, по взвешенному мнению посла Хилла, старый сенатор просто испытывает его. Большой Билли знал вздорного боевого коня много лет; это была личная тактика. Хилл сомневался, что Джиллетт возобновил бы слушание. Он просто позволил бы кандидату “повариться”, и если бы Тревейн настаивал на своем, оставил бы утверждение в силе.

Это была сложная рационализация.

И Тревейн тоже ни на минуту не поверил в это.

Филлис пообещала себе заглянуть на выставку НАСА в Смитсоновском институте и поэтому, оставив охрану Белого дома в целости и сохранности, оставила Эндрю в отеле. Правда заключалась в том, что она понимала, что он постоянно разговаривает по телефону; она знала, что в такие моменты он предпочитает оставаться один.

Тревейн принял душ, оделся и выпил четвертую чашку кофе. Было почти половина одиннадцатого, а он обещал позвонить Уолтеру Мэдисону до полудня. Он не был уверен, что собирается ему сказать. Он расскажет ему о поездке вокруг квартала; Уолтер должен знать об этом в случае, если слушание будет возобновлено. Ему пришло в голову упомянуть об этом во время их напряженного разговора одиннадцать часов назад. Но все было так запутано, адвокат необъяснимо так взволнован, что он решил не усложнять и без того сложное положение вещей. Он распознал полуистерию Мэдисона и подумал, что знает, что ее вызвало: ужасный день в зале заседаний Сената; возвращение домой к больной жене — больной в том смысле, что его не было рядом, чтобы помочь ей оставаться трезвой; и, наконец, странный отчет о трагедии на мосту Фэрфакс в сельской местности. Даже блестящие, искушенные юристы Манхэттена имели свои пороги давления.

Он подождет до полудня, прежде чем звонить; тогда в голове у всех прояснится.

Раздался стук в дверь отеля; Тревейн снова посмотрел на часы. Вероятно, звонила горничная.

Он открыл дверь, и его приветствовала вежливая официальная улыбка армейского офицера, майора в помятой форме с блестящей медалью и тремя рядами орденских лент.

-Мистер Тревейн?

-Да?

“ Майор Пол Боннер, Министерство обороны. Полагаю, вас проинструктировали; приятно познакомиться. ” Майор протянул руку, и Тревейн машинально пожал ее.

- Нет, майор, меня не инструктировали.

“Ох.… Это чертовски хорошее начало. В пятницу я твой человек; по крайней мере, пока не обустроятся твой офис и персонал”.

“ Правда? Что ж, заходи. Я еще не знал, что занимаюсь бизнесом.

Боннер вошел в комнату с уверенностью человека, привыкшего командовать. Ему было, возможно, под тридцать или чуть за сорок, с коротко остриженными волосами и цветом лица человека, часто бывающего на свежем воздухе.

“Ты в бизнесе, все в порядке. Ты хочешь этого; я понимаю .... Неважно. Таковы мои приказы”. Он швырнул шляпу на стул и повернулся к Тревейну с заразительной улыбкой. “Я понимаю, что вы счастливы в браке; возможно, что более важно, ваша жена здесь, в Вашингтоне, с вами. Так что это исключает одну область.… Вы богаты как Крез, поэтому ничего не выиграете, предложив вам прогулку на лодке по Потомаку; вероятно, река принадлежит вам. Кроме того, вы работали на госдепартамент, так что я не могу заинтриговать вас сплетнями из Вашингтона. Вы, вероятно, знаете больше меня .... Так что же остается? Я пью; полагаю, вы тоже. Ты ходишь под парусом, я стараюсь. Я очень хорошо катаюсь на лыжах. Вы в лучшем случае находитесь на промежуточном этапе; нет смысла лететь с нами в Гштаад .... Поэтому мы находим вам хорошие офисы и начинаем нанимать сотрудников ”.

- Майор, вы меня ошеломляете, - сказал Тревейн, закрывая дверь и подходя к офицеру.

“ Хорошо. Я у цели.

- Ты говоришь так, словно прочитал биографию, которой я не писал.

“ Ты этого не делал; это написал "Большой дядя". И можешь поспорить на свою жизнь, что я это прочитал. Ты - материал первостепенной важности.

“Кроме того, вы говорите так, как будто вам это не нравится; прав ли я и в этом?”

Боннер на мгновение перестал улыбаться. “ Возможно, так оно и есть, мистер Тревейн. Хотя с моей стороны было бы нечестно так говорить. Я слышал только одну сторону этой истории.

“ Понятно. Тревейн подошел к столу для завтрака и указал на кофе.

- Спасибо. Еще слишком рано для выпивки.

- У меня тоже есть это, если хочешь.

- Кофе - это прекрасно.

Тревейн налил чашку, Боннер подошел к столу и взял ее. Ни сахара, ни сливок.

-Почему ты такой напористый, майор?

“ Ничего личного. Меня возмутило это задание, вот и все.

“ Почему? Не то чтобы я знал, в чем заключается ваше задание; я все еще не понимаю. Есть ли где-то какая-то боевая ситуация, которую вы упускаете?

- Я тоже не из тех, кто опаздывает допоздна.

- Я тоже.

“ Еще раз прошу прощения … .

- Ты все испортишь, это точно; что бы это ни было.

“ Извините. Повторяю в третий раз. Боннер взял свой кофе и сел в кресло. “Мистер Тревейн, два дня назад мне дали твое досье и сказали, что я приставлен к тебе. Мне также сказали, что вы были VIP—персоной "первой воды", и все, что я мог для вас сделать -что угодно, без широты или долготы, просто чтоугодно — я должен был убедиться, что вы это получите .... Затем вчера пришло известие. Ты пытаешься пригвоздить нас по рукам и ногам большими толстыми шипами. Я никудышный посредник в подобных ситуациях ”.

-Я не собираюсь никого прижимать.

“ Тогда моя работа проще. Я признаю, что ты не выглядишь как псих. И говоришь как псих.

“ Спасибо. Не совсем уверен, что могу сказать то же самое.

Боннер снова улыбнулся, более расслабленно, чем раньше. “ Извините. В четвертый раз или в пятый?

- Я сбился со счета.

“ Вообще-то, я отрепетировал эту маленькую речь. Я хотел дать вам возможность пожаловаться; меня бы уволили.

“ Это все еще возможно. Что должно означать это ”прижимать людей"?

“Короче говоря, вы один из ярых противников вооруженных сил. Вам не нравится, как работает Пентагон; кстати, Пентагону тоже. Вы думаете, что Минобороны тратит на миллионы больше, чем должно; так считает и Минобороны. И вы собираетесь изложить все это подкомитету, и наши головы покатятся. Это достаточно точно, мистер Тревейн?

“ Возможно. За исключением того, что, как и в случае с большинством подобных обобщений, вы подразумеваете сомнительные обвинения. Тревейн на мгновение остановился, вспомнив, что покойный Джиллетт сказал ему примерно то же самое прошлой ночью в машине. Он закончил высказанное сенатором суждение с чувством иронии. “Я не думаю, что они оправданы”.

“ Если это так, то я испытываю облегчение. Мы...

“ Майор, ” спокойно перебил Тревейн, - мне наплевать, почувствуете вы облегчение или нет. Если ты собираешься остаться, нам лучше прояснить это. Хорошо?”

Пол Боннер достал из кармана мундира конверт. Он открыл его и, достав три страницы с машинописным текстом, протянул их Тревейну. Первым был список доступных правительственных учреждений; он читался как проспект недвижимости. Вторым была ксерокопия имен, которые Эндрю назвал Фрэнку Болдуину почти две недели назад — до ужасных событий в "Плазе". Это были имена мужчин и женщин, которых Энди хотел видеть в своем штате; основные должности. Их было одиннадцать: четыре юриста, три бухгалтера, два инженера — один военный, один гражданский - и две секретарши. Из одиннадцати у пяти рядом с именами стояли загадочные галочки. На третьей странице снова был список имен — все незнакомые Тревейну. Справа от каждого было односложное описание его или ее места работы и занимаемой ранее государственной должности. Тревейн посмотрел на майора Боннера.

- Что это, черт возьми, такое? - спросил я.

-Который?

Эндрю поднял последнюю страницу. “ Вот этот список. Я не знаю никого из этих людей.

- Все они допущены к работе в службе безопасности высокого среднего уровня.

“ Так я и думал. И я предполагаю, что эти чеки ... - Тревейн показал вторую страницу, свой список. “Они хотят сказать, что с этих людей не сняли подозрения?”

“ Нет. На самом деле, так и есть.

- А шесть еще нет?”

- Совершенно верно.

Эндрю вырвал первые две страницы и положил их на кофейный столик. Он взял последнюю страницу и аккуратно сложил ее, затем разорвал сгиб пополам. Он протянул Боннеру разорванный листок. Майор неохотно подошел и взял его. “Ваша первая задача, майор, вернуть это тому, кто вам его дал. Я найму свой собственный персонал. Оформите эти хорошенькие маленькие чеки на остальных шестерых человек ”.

Боннер начал говорить, но затем заколебался, когда Тревейн взял страницы с кофейного столика и сел на диван. Наконец Боннер глубоко вздохнул и обратился к гражданскому.

“Послушайте, мистер Тревейн, никого не волнует, кого вы нанимаете, но они должны пройти проверку службой безопасности. Этот список замен просто упрощает и ускоряет процесс ”.

“Держу пари, что так и есть”, - пробормотал Тревейн, отмечая адреса на служебном листе. “Я постараюсь не нанимать никого на жалованье Президиума.… Этот номер в ”Потомак Тауэрс" - разве это не многоквартирный дом?

“ Да. Срок государственной аренды составляет четырнадцать месяцев. Здание было арендовано в прошлом году для технического проекта, а затем средства были урезаны.… Однако это исключено. Это может оказаться неудобным.

- Что бы вы предложили? - спросил я.

“ Куда-нибудь поближе к Небраске или Нью-Йорк-авеню. Ты, вероятно, увидишь много людей.

- Я заплачу за такси.

“Я не думал об этом с такой точки зрения. Я просто предположил, что они будут обращаться к тебе.”

“ Очень хорошо, майор. ” Тревейн поднялся со стула и посмотрел на офицера. “ Я проверил пять мест. Просмотрите их и скажите мне, что вы думаете. Он подошел к Боннеру и протянул ему страницу. “ Мне нужно сделать несколько телефонных звонков; я воспользуюсь спальней. Потом мы пойдем. Выпей еще кофе.

Тревейн зашел в спальню и закрыл дверь. Не было смысла больше ждать, чтобы позвонить Мэдисон. У него не было другого места, чтобы позвонить, кроме правительственного учреждения или телефона-автомата. Было без четверти одиннадцать; Мэдисон уже должна была быть рутинной и спокойной.

“Энди, я все еще потрясен”, - сказал адвокат, его голос звучал очень расслабленно. “Это просто ужасно”.

“ Думаю, я должен рассказать тебе остальное. Это тоже довольно ужасно.

Он так и сделал, и Уолтер Мэдисон, как и ожидал Тревейн, был ошеломлен.

- Джилет дал вам какие-нибудь указания на то, что он разговаривал с остальными?

“ Нет. Я так понял, что нет. Он сказал, что собирается назначить повторное открытие утром.

“Возможно, он оказал слишком сильное сопротивление для этого .... Энди, ты думаешь, что причиной аварии было что-то еще?”

“Я продолжаю задаваться вопросом, но я не могу придумать причину, которая имела бы смысл. Если это не был несчастный случай и он был убит, потому что собирался возобновить слушание — это означает, что они, кто бы они ни были, если они есть, хотят, чтобы я возглавил подкомитет. Я могу понять, что кто-то хочет, чтобы я ушел; я не могу понять, что кто-то хочет убедиться, что я внутри ”.

И я не могу поверить в теорию, что будут использованы эти крайности. Деньги, убеждение, даже прямое влияние - это возможно. Конечно, не убийство. Как я понял из отчетов, это в любом случае невозможно. Его машина не могла упасть в воду; поручни были слишком высокими. Ее нельзя было свернуть силой; она просто скользнула вбок и старика отбросило в кадр.… Это был несчастный случай, Энди. Просто ужасный, но несчастный случай”.

- Я думаю, так и должно быть.

- Вы говорили с кем-нибудь об этом?

Тревейн собирался сказать Мэдисон правду, что он связывался с Вебстером в Белом доме.

Вместо этого он заколебался. Не по какой-либо причине, связанной с доверием Уолтера, а только потому, что чувствовал себя обязанным президенту. Упомянуть Вебстера означало бы привлечь к делу президента Соединенных Штатов — офис, если не самого человека.

“ Нет. Нет, не слышал. Только Филлис, вот и все.

“Возможно, мы захотим это изменить, но на данный момент достаточно сказать мне. Я позвоню и дам вам знать”.

- Кому ты собираешься звонить?

Несколько секунд Уолтер Мэдисон ничего не говорил, и оба мужчины осознали неловкость момента. “ Пока не знаю. У меня не было времени подумать. Возможно, с парой мужчин на слушании, с которыми я встречался. Это достаточно легко сделать; я проявляю заботу, мой клиент хочет знать, должен ли он делать заявление. Что угодно.… Я уловлю суть.

“ Хорошо. Ты мне перезвонишь?

-Конечно.

“ Сделай это ближе к вечеру. У меня есть свой майор из Министерства обороны. Он поможет мне организовать магазин.

“ Господи! Они не теряют ни минуты. Как его зовут?

“ Боннер. Кажется, он назвал первое имя - Пол.

Мэдисон рассмеялась. Это был смех узнавания, и не совсем приятный. - Пол Боннер? Они не очень-то утонченны, не так ли?

“ Я не понимаю. Что тут смешного?

“ Боннер - один из младотурок Пентагона. Настоящий плохой парень Юго-Восточной Азии. Помните, несколько лет назад? Полдюжины или около того офицеров были выброшены из Индокитая за какую-то крайне сомнительную деятельность за пределами границ, в тылу?”

“Да, знаю. Расследование было прекращено”.

- Ты знаешь это. Было чертовски жарко. Этот Боннер был командиром.

11

К двум часам дня Тревейн и Боннер обследовали три из пяти офисных помещений. Армейский связной пытался сохранять нейтральную позицию, но был слишком откровенен. Тревейн понял, что Боннер во многом похож на него самого; на близком расстоянии офицеру было трудно скрыть свое мнение.

Было очевидно, что Боннер счел все места, которые они видели, удовлетворительными. Он не мог понять, почему Тревейн настоял на посещении последних двух, которые находились довольно далеко от центра города. Почему бы не выбрать что-нибудь другое?

Тревейн, с другой стороны, видел первых троих из вежливости, так что не похоже, чтобы он принимал поспешные решения. Боннер допускал, что офисы в "Потомак Тауэрс" действительно выходят окнами на реку; Тревейн подозревал это, и этого факта самого по себе было достаточно, чтобы убедить его.

Его офис должен был находиться в Потомак Тауэрс.

Но он нашел бы другие причины, кроме реки, воды. Он не дал бы майору Полу Боннеру, Молодому турку из Пентагона, возможности сказать, что его вице-президент неравнодушен к воде. Он не стал бы поддаваться насмешкам, которые так легко могли возникнуть из-за прямолинейных замечаний человека, чьи действия напугали Министерство армии несколько коротких лет назад.

- Вы ничего не имеете против того, чтобы мы сделали перерыв на обед, не так ли, майор?

“Господи, нет. Я дам надрать себе задницу, если этого не будет в моей ведомости. На самом деле, меня все равно отчитают за то, что я позволил тебе совершить этот тур. Честно говоря, я думал, что ты попросишь кого-нибудь другого сделать это за тебя ”.

- Кто, например.

“Черт возьми, я не знаю. Разве у вас, ребята, не всегда этим занимаются другие? Снимают офисы и все такое?”

“ Иногда. Но не в том случае, если это концентрированная работа, требующая много времени на производстве.

“ Я забыл. Согласно материалам для чтения, ты миллионер, заработавший себя сам.

- Только потому, что так было проще, майор.

Они отправились в "Чесапик Хаус", и Тревейн сначала был удивлен алкогольной способностью Боннера. Майор заказал двойные бурбоны — три перед обедом, два во время и один после. И для начала они были щедрыми одиночными.

Однако Боннер не выказывал ни малейших признаков того, что пил.

За кофе Тревейн подумал, что попробует более дружелюбный подход, чем демонстрировал все утро.

“ Знаете, Боннер, я этого не говорил, но я действительно ценю, что вы взяли на себя неблагодарную работу. Я понимаю, почему тебя это возмущает.

“ Я не возражаю, правда. Не сейчас. На самом деле, я представлял тебя каким-то компьютеризированным ... придурком, если ты простишь это выражение. Ну, знаешь, мелкий тип с логарифмической линейкой, который зарабатывает себе на хлеб и думает, что все остальные ничего не стоят ”.

- Указывали ли на это “материалы для чтения”?

“Да. Думаю, так и было. Напомни мне показать тебе это через пару месяцев.… Если мы все еще будем разговаривать”. Боннер рассмеялся и допил свой бурбон. “Это безумие, но у них не было твоих фотографий. Они никогда не делают этого с гражданскими, за исключением случаев, связанных с безопасностью. Разве это не безумие? В полевых условиях я бы никогда не стал просматривать досье, если бы там не было по крайней мере трех или четырех фотографий. Не только одной; я бы никогда не согласился только на одну. ”

Тревейн на мгновение задумался. Майор был прав. Одна фотография ничего не значила по дюжине причин. Несколько - нет.

“ Я читал о вашей деятельности … в полевых условиях. Вы произвели большое впечатление.

“ Боюсь, это запрещено. Я не буду говорить об этом, а это значит, что я не должен признаваться, что когда-либо был к западу от Сан-Диего.

- Что кажется мне глупым.

“ Я тоже.… Итак, у меня есть пара запрограммированных утверждений, которые ни черта не значат. Зачем о них вспоминать?

Тревейн посмотрел на Боннера и увидел, что тот говорит искренне. Он не хотел повторять запрограммированные ответы, которые ему скормили; и все же, казалось, было что-то еще, что он был совершенно готов обсудить. Эндрю не был уверен, но попробовать стоило.

“ Я бы выпил бренди. Как насчет тебя?

- Предпочитай бурбон.

-Двойную?

- Совершенно верно.

Принесли напитки, и они были наполовину допиты, прежде чем замечание Тревейна подтвердилось.

“ Что это за подкомитет, мистер Тревейн? Почему все такие напряженные?

“ Вы сказали это сегодня утром, майор. Министерство обороны тратит на ”циллионы" больше, чем следовало бы.

“ Я понимаю это; никто не станет спорить. Но почему мы сразу оказались на вершине? В этом замешаны тысячи людей. Почему нас выбрали в качестве главных целей?”

“ Потому что вы заключаете контракты. Вот и все.

“Мы заключаем контракты, которые одобряют комитеты конгресса.”

“Я не хочу обобщать, но мне кажется, что Конгресс обычно утверждает одну цифру, а затем вынужден утверждать другую — вторая намного выше первой”.

“Мы не несем ответственности за экономику”.

Тревейн поднял свой полупустой бокал с бренди и повертел его в руках. “ Вы бы согласились с подобными рассуждениями в полевых условиях, майор? Я уверен, вы согласились бы с тем фактом, что у ваших разведывательных групп есть право на ошибку, но допустили бы вы стопроцентную неточность?

“Это не одно и то же”.

- И то, и другое - информация, не так ли?

“Я отказываюсь приравнивать жизни к деньгам”.

- Я нахожу этот аргумент благовидным; у вас не было такого соображения, когда ваша “оперативная деятельность” стоила многих жизней.

“Чушь собачья! Это была статистическая боевая ситуация.

“ Чушь собачья. Было очень много людей, которые считали ситуацию совершенно неуместной ”.

“ Тогда почему, черт возьми, они ничего не предприняли по этому поводу? Не плачь сейчас.”

- Насколько я помню, они пытались, - сказал Тревейн, уставившись в свой стакан.

“И потерпели неудачу. Потому что они неправильно поняли свою проблему. Их стратегия была очень непрофессиональной ”.

“ Интересное заявление, майор.… К тому же провокационное.

“Послушайте, я считаю, что та конкретная война была необходима по всем причинам, о которых не раз заявляли более умные люди, чем я. Я также могу понять, как многие из этих причин могли быть отвергнуты, проданы из-за цены. Это то, на чем эти люди не концентрировались. Они не придавали этому особого значения ”.

“ Ты меня очаровываешь. ” Тревейн допил бренди. “ Как могли … эти люди сделать это?

“Визуально-тактические маневры. Я мог бы даже описать логистику с точки зрения стоимости и географии”.

- Пожалуйста, - сказал Тревейн, улыбаясь майору в ответ.

Изображение: пятнадцать тысяч гробов в трех блоках по пять тысяч в каждом. Настоящие гробы —государственного выпуска, сосновой конструкции. Стоимость - двести долларов за штуку при оптовых закупках. География: Нью-Йорк, Чикаго, Лос-Анджелес - Пятая авеню, Мичиган-авеню, бульвар Сансет. Тактика: расставьте гробы сбоку на расстоянии одного фута друг от друга, каждый сотый гроб откройте и покажите труп. По возможности изуродованный. Потребности в персонале: по два человека на гроб, с дополнительной оперативной группой численностью в тысячу человек на город, задействованной для отвлечения внимания полиции или предотвращения вмешательства. Общие потребности в войсках: тридцать три тысячи человек … и сто пятьдесят трупов.… Три города полностью немобилизованы. Две мили трупов, реальных и символических, блокирующих основные магистрали. Тотальное воздействие. Отвращение ”.

“Это невероятно. И ты думаешь, это сработало бы?”

“Вы когда-нибудь видели, чтобы гражданские стояли на углу улицы и смотрели, как проезжает катафалк? Это абсолютная идентификация.… То, что я только что описал, перевернуло бы желудки восьми-десяти миллионов человек на месте преступления и еще ста миллионов - через средства массовой информации. Массовый обряд захоронения ”.

“Этого нельзя было сделать. Это можно было бы предотвратить. Есть полиция, национальная гвардия ...”

“ Еще раз о логистике, мистер Тревейн. Отвлекающая тактика; внезапность, молчание. Тихая группировка персонала и оборудования, скажем, в воскресенье утром или рано утром в понедельник - часы минимальной активности полиции. Выполнение маневра было рассчитано настолько точно, что в каждом городе его можно было выполнить менее чем за сорок пять минут.… Всего тридцать с лишним тысяч мужчин — вероятно, и женщин тоже. Только на марше в Вашингтоне у вас было почти полмиллиона человек”.

“Это пугает”. Тревейн не улыбался; он также осознал, что Боннер впервые употребил слово “вы”. Позиция Тревейна в Индокитае была ясна, и солдат хотел, чтобы он знал, что ему это известно.

- В том-то и дело.

- Не только маневр, но и то, что ты смог его придумать.

“Я профессиональный солдат. Моя работа - разрабатывать стратегии. И, однажды разработав их, также разрабатывать контрмеры”.

- Вы создали его для этого?

“ Определенно. Это не очень приятно, но неизбежно. Это сводится к быстрому возмездию; немедленному и полному подавлению. Конфронтация с применением силы и превосходящего вооружения с целью установления военного превосходства. Приостановка работы всех средств массовой информации. Замените одну идею другой. Быстро ”.

- И прольют значительное количество крови.

“ Неизбежно. Боннер поднял глаза и усмехнулся. - Это всего лишь игра, мистер Тревейн.

-Я бы предпочел не играть.

Боннер посмотрел на часы. “ Боже! Уже почти четыре. Нам лучше проверить эти два последних адреса, иначе они будут заперты.

Тревейн встал со своего кресла, слегка ошеломленный. Последние несколько минут майор Пол Боннер что-то ему втолковывал. Излагая суровую реальность, согласно которой в Вашингтоне проживало много людей Пола Боннера. Люди, которые были привержены — по праву, оправданно, в силу своего опыта — распространению своей власти и влияния. Профессиональные солдаты, которые были способны перехитрить своих противников, потому что они были в равной степени способны думать за . Щедрые к тому же; терпимые к туманному, запутанному мышлению своих мягких гражданских коллег. Уверенные в знании того, что в эту эпоху потенциального холокоста нет места нерешительным. Защита нации была напрямую связана с масштабностью и эффективностью ее ударных сил. Для таких людей, как Боннер, было немыслимо, чтобы кто-то стоял на пути к этой цели. Этого они не могли стерпеть.

И казалось неуместным, что майор Боннер мог так простодушно сказать: Боже мой! Уже почти четыре часа. И это не на шутку пугает.

У Потомак Тауэрс была своя причина для выбора, не связанная с видом на реку. Боннер согласился с этим. Во всех остальных люксах было пять обычных офисов и комната ожидания; в Башнях были дополнительные мини-кухня и кабинет. Последнее было предназначено для спокойного чтения или конференций, даже для ночлега на огромном кожаном диване в главном офисе. "Потомак Тауэрс" была арендована для проведения инженерной аварийной программы и оборудована в соответствии с напряженным графиком. Это было идеальное место для целей Тревейна, и Боннер сделал заказ, испытывая облегчение от того, что экскурсия закончилась.

Двое мужчин вернулись в отель Тревейна.

- Не хотите ли зайти выпить? - спросил Тревейн, вылезая из армейского автомобиля с эмблемами на обеих дверцах, разрешавшими парковаться практически где угодно.

“Спасибо, но мне лучше доложиться. Наверное, дюжина генералов входит в мужской туалет и выходит из него, наблюдая за моим кабинетом, ожидая меня. ”Лицо Боннера озарилось, глаза улыбнулись; он был доволен только что созданным им образом. Тревейн понял. Младотурок наслаждался своим положением — положением, которое, несомненно, было назначено по причинам, которые Боннеру не нравились, и теперь, возможно, могло быть обращено против его начальства.

Тревейн задумался, что же это были за причины.

“ Что ж, повеселись. В десять утра?

“ Хорошо. Я предупрежу службу безопасности; ваш список будет очищен. Если возникнут какие-то реальные проблемы, я позвоню вам сам. Хотя вам понадобятся другие. Я организую собеседования”.

Боннер посмотрел на Эндрю и рассмеялся. -Ваши интервью, масса.

“ Прекрасно. И спасибо. Тревейн наблюдал, как армейская машина завелась и влилась в плотный поток машин Вашингтона, начавшийся в половине шестого.

Портье отеля сообщил Тревейну, что миссис Тревейн получила их сообщения ровно без пяти десять. Лифтер приложил три пальца к козырьку и сказал: “Добрый вечер”, - обратившись к нему по имени. Первый охранник, сидевший в кресле у ряда лифтов на девятом этаже, улыбнулся; второй охранник, стоявший в коридоре в нескольких ярдах от его двери, кивнул головой в знак признания. У Тревейна было ощущение, что он только что прошел через зеркальный зал, его отражение тысячекратно изменилось, но не обязательно для него. Ради блага других.

“ Алло, Фил? Тревейн закрыл дверь и услышал, как его жена разговаривает по телефону в спальне.

- Буду через секунду, - крикнула она.

Он снял пиджак, ослабил галстук и подошел к бару, где налил себе стакан воды со льдом. Филлис вышла из спальни, и Тревейн заметил тень беспокойства в ее глазах, помимо улыбки.

-Кто это был? - спросил я.

“Лилиан”. Она имела в виду их экономку, повара, помощника на все сезоны в Хай Барнегате. “У нее были какие-то неполадки с электрикой; все будет в порядке. Ремонтники сказали, что они скоро будут”.

Они поцеловались своим обычным поцелуем, но Тревейн едва ли осознал это. - Что значит “неприятности”?

“ Половина огней погасла. Северная сторона. Она бы не узнала, если бы не радио; оно сработало.

-Разве это снова не включилось?

“ Думаю, что нет. Все в порядке, мужчины идут.

“ Фил, у нас есть вспомогательный генератор. Он включается, когда выходит из строя автоматический выключатель.

“Дорогая, ты же не думаешь, что мы должны знать о таких вещах. Мужчины все починят.... Как все прошло? Кстати, куда ты ходил?”

Тревейн предположил, что в Барнегате могла произойти неисправность с электричеством, но это маловероятно. Вся электрическая система Barnegat была разработана братом Филлис; это был труд любви и огромной сложности. Позже он позвонит своему шурину и попросит его, возможно, в шутку, проверить это.

“Куда я ходила?… по всему городу с милым молодым человеком, который читает по ночам только Клаузевица”.

-Кто?-спросиля.

“Наука ... военного превосходства подойдет”.

- Должно быть, это было вознаграждением.

“Просвещающий’ было бы точнее.… Мы остановились на офисах. Угадай что? Они на реке.

- Как тебе это удалось?

“ Я этого не делал. Они просто были доступны.

“ Значит, вы ничего не слышали? О слушании, о подтверждении?

“ Нет. По крайней мере, пока нет. Портье сказал, что вы заходили за сообщениями. Уолтер звонил?

“О, они уже на столе. Извините. Я увидела ”У Лилиан" и забыла.

Тревейн подошел к кофейному столику и взял записи. Их было ровно дюжина, в основном друзья, несколько совсем близких, других он смутно помнил. От Мэдисон не было сообщения. Но было одно от “мистера де Спаданте”.

“ Забавно. Звонил Де Спаданте.

- Я увидел имя, но не узнал его.

“ Встретила его в самолете. Он возвращается в ранний Нью-Хейвен. Он на стройке.

“ И, вероятно, захочет пригласить тебя на ланч. В конце концов, ты - информационный бюллетень.

“Думаю, при сложившихся обстоятельствах я не стану перезванивать.… О, звонили Янсены. Мы не видели их почти два года.

“ Они милые. Давай предложим поужинать завтра или в субботу, если они свободны.

“ Ладно. Я пойду приму душ и переоденусь. Если Уолтер позвонит, а я буду в туалете, позови меня, пожалуйста.

“ Конечно. Филлис рассеянно достала из бара остатки ледяной воды своего мужа и выпила ее. Она подошла к дивану и села, протягивая руку за сообщениями. Несколько имен были ей совершенно незнакомы; деловые друзья Энди, предположила она. Остальных можно узнать лишь периферийно, за исключением Янсенов и двух других, Фергюсонов и Прайоров. Старые вашингтонские закадычные друзья времен Госдепартамента.

Она услышала, как работает душ, и подумала о том, что ей тоже придется одеваться, когда Энди закончит. Они приняли приглашение на ужин в Арлингтоне — дежурный звонок, как выразился Энди. Муж был атташе французского посольства, человеком, который много лет назад помогал ему во время конференций в Чехословакии.

Вашингтонская карусель началась, подумала она. Боже, как она это ненавидела!

Зазвонил телефон, и на секунду Филлис понадеялась, что это Уолтер Мэдисон и что ему нужно встретиться с Энди, чтобы отменить ужин в Арлингтоне.

Нет, подумала она, это было бы еще хуже. Срочные совещания в Вашингтоне всегда были ужасны.

-Алло?-спросиля

“ Мистер Эндрю Тревейн, будьте так добры. Голос был слегка хрипловатым, но мягким и вежливым.

“ Извините, он в душе. Кто звонит, скажите, пожалуйста?

- Это миссис Тревейн? - спросил я.

-Да.

“ Я не имел удовольствия; меня зовут Де Спаданте. Mario de Spadante. Я знаю вашего мужа, не очень хорошо, конечно, несколько лет. Мы снова встретились вчера, в самолете.

Филлис вспомнила, что Энди сказал, что не перезвонит Де Спаданте. “ Тогда мне вдвойне жаль. Он сильно отстает от графика, мистер де Спаданте. Я не уверен, что он сможет перезвонить вам прямо сейчас.

“ Возможно, я все же оставлю номер, если вас это не затруднит. Возможно, он захочет связаться со мной. Видите ли, миссис Тревейн, я тожедолжен был быть у Деверо в Арлингтоне. Я выполняла кое-какую работу для Air France. Ваш муж, возможно, предпочел бы, чтобы я нашла предлог и не присутствовала там ”.

- Ради всего святого, зачем ему это делать?

“ Я читал в газетах о его подкомитете.… Скажите ему, пожалуйста, что с тех пор, как я прибыл в аэропорт Даллеса, за мной следили. Кто бы это ни был, он знает, что поехал в город со мной.

*   *   *

“ Что он имеет в виду, говоря, что за ним следили? Какое отношение ваша поездка с ним в город имеет к чему-либо? Филлис заговорила со своим мужем, когда он вышел из ванной.

“ Так не должно быть — я приехала с ним; он предложил меня подвезти. Если он говорит, что за ним следили, он, вероятно, прав. И привык к этому. Предполагается, что он занимается рэкетом.

- В “Эйр Франс”?

Тревейн рассмеялся. “ Нет. Он строитель. Вероятно, он связан со строительством аэровокзала. Где этот номер?”

“ Я написал это на промокашке. Я принесу.

“ Неважно. Тревейн, в майке и шортах, прошел в гостиную к белому столу с зеленой пресс-папье отеля. Он поднял телефонную трубку и медленно набрал номер, расшифровывая наспех нацарапанные женой цифры. - Это “девять” или "семь"? - спросил он ее, когда она вошла в дверь.

“ Семерка; девятки не было.… Что ты собираешься сказать?

“ Приведи его в порядок. Мне наплевать, даже если он снимает комнаты по соседству. Или фотографирует меня в Майский день.... Я не играю в эти игры, и у него чертовски много нервов, думая, что я играю .... Мистер де Спаданте, пожалуйста ”.

Тревейн спокойно, но с явным раздражением сообщил Де Спаданте о своих чувствах и выслушал подобострастные извинения итальянца. Разговор длился чуть больше двух минут, и когда Тревейн повесил трубку, у него возникло отчетливое ощущение, что Марио де Спаданте получил удовольствие от их диалога.

Что было именно так.

В двух милях от отеля Тревейна, в северо-западной части Вашингтона, темно-синий "кадиллак" Де Спаданте был припаркован перед старым викторианским домом. Дом, как и улица - сам район — знавал лучшие, более богатые времена. И все же в нем было величие; возможно, пришедшее в упадок, но все еще сохранявшееся, несмотря на снижение стоимости. Обитатели этого конкретного района делились примерно на три категории: умирающие старики, чьи воспоминания или нехватка денег не позволяли им уехать; молодые пары — обычно занимающие раннюю ступеньку правительственной лестницы - которые могли арендовать изрядное количество помещений за сравнительно небольшую арендную плату; и, наконец, - в социологическом конфликте - рассеянные молодежные анклавы субкультуры, группы молодых кочевников, забредающих в святилища. Завывание дальневосточных ситар, глухие вибрации индийских деревянных духовых продолжались до самого утра; ибо не было ни дня, ни ночи, только серая тьма и стоны очень личного выживания.

Тяжелые наркотики.

Поставщики и поставляемое.

Старый викторианский дом за "Кадиллаком" Де Спаданте недавно перешел во владение двоюродного брата, еще одного двоюродного брата, влияние которого ощущалось в полицейском управлении Вашингтона. Дом был подстанцией в субкультуре, небольшим командным пунктом по распространению наркотиков. Де Спаданте остановился с несколькими коллегами, чтобы проинспектировать инвестиции в недвижимость.

Он сидел в комнате без окон, непрямой свет освещал психоделические плакаты на стенах, скрывая трещины. За исключением еще одного человека, он был один. Он положил телефонную трубку на рычаг и откинулся на спинку стула за грязным столом.

“Он раздражительный; он только что отчитал меня. Это хорошо”.

“Было бы лучше, если бы вы, чертовы дураки, пустили все на самотек! Это слушание было бы возобновлено, а утверждение отозвано. Тревейн был бы уже на свободе!”

“Ты не думаешь; в этом твоя проблема. Ты ищешь быстрые решения; это очень глупо. Особенно глупо сейчас”.

“Ты ошибаешься, Марио!” - сказал Роберт Вебстер, выплевывая слова, мышцы его шеи напряглись. “Вы ничего не решили, вы только создали нам потенциально опасное осложнение. И грубое!”

“Не говори со мной грубо! Я вложил двести тысяч в Гринвич; еще пять - в ”Плазу"!

“Тоже грубо”, - съязвил Вебстер. “Грубо и ненужно. Ваша устаревшая тактика на берегу, черт возьми, чуть не взорвалась у нас перед носом! Ты смотри под ноги.

Итальянец вскочил со стула. - Не смей говорить мне, Вебстер! В один прекрасный день вы, придурки, поцелуете меня в задницу за то, что у меня на него есть!”

“ Ради Бога, говори тише. И не называй меня по имени. Самой большой ошибкой, которую мы когда-либо совершали, было то, что мы связались с тобой! Аллен прав на этот счет. Они все такие!”

“ Я не просила никаких приглашений с гравировкой, Бобби. И ты не находил моего имени ни в какой телефонной книге. Ты пришел ко мне, детка! Тебе нужна была помощь, и я оказал ее тебе .... Я помогал тебе уже долгое время. Так что не говори со мной в таком тоне”.

Выражение лица Вебстера выдавало его неохотное принятие слов Де Спаданте. Мафиози был полезен, полезен так, как мало кто другой осмеливался быть. И он, Бобби Вебстер, обращался к нему чаще, чем кто-либо другой. Давно пришел и прошел тот день, когда Марио де Спаданте можно было так легко уволить. Все свелось к тому, чтобы контролировать его.

“ Неужели вы не понимаете? Мы хотели, чтобы Тревейн был освобожден. Повторное слушание могло бы этого добиться.

“ Ты так думаешь? Что ж, ты ошибаешься, мистер кружевные штаны. Вчера вечером я разговаривал с Мэдисоном; я попросил его позвонить мне из аэропорта перед посадкой. Я подумал, что кто-то должен знать, чем занимался Тревейн.

Неожиданная информация заставила Вебстера сдержать свою враждебность, заменив ее беспокойством, которого он не ожидал.

- Что сказала Мэдисон? - спросил я.

“Это другое дело, да? Никто из вас, умников, до этого не додумался, да?”

- Что он сказал? - спросил я.

Де Спаданте снова сел. “Уважаемый адвокат был очень встревожен. Он говорил так, словно собирался отправиться домой и залезть в бутылку со своей пышной женой ”.

- Что он сказал?”

Тревейн понял, что группа сенаторов — это то, чем она была, - большая комната, полная заряженных игральных костей; он ясно дал это понять. И Мэдисон не скрывал, что он вспотел при подтверждении — не Тревейн, он не обливался мочой —Мэдисон вспотел. По чертовски веской причине. Тревейн сказал ему, что если эти ублюдки откажут ему, он не уедет из города тихо. Он собирался обратиться в газеты, на телевидение; ему многое хотелось сказать. Мэдисон не думала, что что-то из этого было слишком хорошим ”.

-По поводу чего?

“Мэдисон не знает. Он знает только, что это очень тяжело. Тревейн сказал, что это разнесет город на части; это были слова. Разорви город на части.”

Роберт Вебстер отвернулся от мафиози; он глубоко вдохнул, чтобы сдержать свой гнев. Кисло-сладкий запах, пропитавший старый дом, был отвратительным. “В этом нет абсолютно никакого смысла. Я разговаривал с ним каждый день на прошлой неделе. Это не имеет смысла”.

- Мэдисон тоже не лгала.

Вебстер снова повернулся к Де Спаданте. “ Я знаю. Но что это?

“Мы это выясним”, - ответил итальянец со спокойной уверенностью. “Не подставляя свои задницы под удар на какой-нибудь пресс-конференции. И когда вы, девочки, соберете все это воедино, вы увидите, что я был прав. Если бы слушание было возобновлено и Тревейна выгнали, он бы выстрелил из своей пушки. Я знаю Тревейна с давних времен. Он тоже не лжет. Никто из нас не готов к этому; старик должен был умереть”.

Вебстер уставился на коренастого мужчину, так надменно восседавшего в грязном кресле. “ Но мы не знаем, что он собирался сказать. Приходило ли вам, неандертальцу, в голову, что это могло быть что-то такое простое, как отель "Плаза"? Мы могли бы — и немедленно — отмежевались бы от чего-либо подобного”.

Де Спаданте даже не взглянул на помощника Белого дома. Вместо этого он полез в карман, и пока Вебстер с опаской наблюдал за происходящим, Де Спаданте снял очки в толстой черепаховой оправе. Он надел их и начал просматривать какие-то бумаги. “ Ты слишком стараешься вывести меня из себя, Бобби.… ‘Мог бы", "мог бы"; что это, черт возьми, такое? Дело в том, что мы не знали. И мы не собирались рисковать, чтобы узнать об этом в семичасовых новостях. Я думаю, может быть, тебе стоит вернуться на парад кружев, Бобби. Они, наверное, зашивают шторм.

Вебстер покачал головой, отметая оскорбление Де Спаданте, и направился к обшарпанной двери. Взявшись за ручку двери с разбитым стеклом, он повернулся, чтобы еще раз взглянуть на итальянца. “Марио, для твоего же блага, не принимай больше никаких односторонних решений. Посоветуйся с нами. Настали сложные времена”.

“ Ты смышленый мальчик, Бобби, но ты все еще очень молод, совсем зелен. Когда становишься старше, все кажется не таким сложным.… Овцы не выживают в пустыне; кактус не растет во влажных джунглях. Этот Тревейн попал не в ту среду обитания. Все очень просто.

12

Неуклюжий белый дом с четырьмя ионическими колоннами, поддерживающими непрактичный балкон над парадным крыльцом, располагался посреди ландшафтного участка площадью в три акра. Подъездная дорожка была такой же непрактичной, как и балкон; она окаймляла правую сторону заросшей сорняками, похожей на ковер лужайки перед домом и поворачивала — необъяснимым образом — снова направо, делая полукруг в сторону от дома. Агент по недвижимости сказал Филлис, что первоначальный владелец планировал построить квартиру в гараже в конце полукруга, но прежде чем он успел ее построить, его перевели в Маскатон, Южная Дакота.

Это был не Хай-Барнегат, но у него было название - имя, которое Филлис хотела бы стереть из памяти. Это было написано рельефными буквами на белом камне под непрактичным балконом.

Монтичеллино.

Поскольку годовой договор аренды не давал ей права обрабатывать буквы пескоструйной обработкой, Филлис решила, что имя останется между Богом, первоначальным владельцем, и Томасом Джефферсоном.

Таунинг-Спринг, штат Мэриленд, не был Гринвичем, хотя сходство было. Он был богатым, на девяносто восемь процентов белым и соответствовал синдрому восходящей мобильности; по сути, он был подражательным — самому себе — и замкнутым; его населяли люди, которые точно знали, что они покупают: предпоследнюю награду корпоративной мечты. Конечным — если допустить — был юго-восток: Маклин или Фэрфакс, в охотничьих угодьях Вирджинии.

Чего люди, покупавшие предпоследние награды, не знали, подумала Филлис, так это того, что они также бесплатно получали все невыносимые проблемы, связанные с их покупками.

У Филлис Тревейн они были. Эти проблемы. Целых пять лет; на самом деле, ближе к шести. Шесть лет в полудреме. В этом не было ничьей вины. И вины каждого. Так уж сложились обстоятельства. Кто-то однажды постановил, что в сутках должно быть двадцать четыре часа, а не тридцать семь, сорок девять или шестнадцать, — и на этом все закончилось.

Оно было слишком коротким. Или слишком длинным.

Смотряпообстоятельствам.

Вначале, конечно, не было таких философских размышлений о времени. Первое возбуждение от любви, азарт, невероятная энергия, которую они втроем — Энди, Дуглас и она сама — вложили в убогий склад, который они называли компанией; если тогда и были какие-то мысли о времени, то обычно в форме "куда-черт-возьми-оно-подевалось".

Она выполняла тройную работу. Она была секретарем, который так необходим Энди для поддержания порядка; она была бухгалтером, заполнявшим гроссбух за гроссбухом непроизносимыми словами и невероятно сложными цифрами. И, наконец, она стала женой.

Их брак был удобно устроен — как выразился ее брат - между контрактом Пратта и Уитни и предстоящей презентацией компании Lockheed. Энди и Дуг согласились, что трехнедельный медовый месяц на Северо-Западе был бы идеальным. Пара могла бы увидеть огни Сан-Франциско, покататься вечером на лыжах в Вашингтоне или Ванкувере, а Эндрю мог бы съездить в "Дженесси Индастриз" в Пало-Альто. Genessee была огромным конгломератом — здесь было все: от поездов до самолетов, от сборных домов до исследований в области электроники.

Она знала, когда они начались — те ужасные годы. По крайней мере, в тот день, когда она увидела очертания того, что грядет. Это было на следующий день после того, как они вернулись из Ванкувера.

Она вошла в офис и встретила женщину средних лет, которую ее брат нанял на время ее отсутствия. Женщина, которая каким-то образом излучала целеустремленность, которая, казалось, была так настроена на выполнение гораздо большего, чем могли позволить восемь часов, прежде чем поспешить домой к мужу и детям. Восхитительный человек без малейшего следа соперничества, только глубокая благодарность за то, что ей разрешили работать. На самом деле ей не нужны были деньги.

Филлис будет часто думать о ней в ближайшие годы. И поймет.

Пришел Стивен; Эндрю был в восторге. Приехала Памела, и Эндрю стал шаблонным, неуклюжим отцом, исполненным любви и неловкости.

Когда у него было время.

Эндрю тоже снедало нетерпение; "Пейс Тревейн" быстро росла - слишком быстро, как ей казалось. Внезапно на нее легли огромные обязанности, сопровождаемые астрономическим финансированием. Она не была уверена, что ее молодой муж сможет справиться со всем этим. И она ошибалась. Он был не только способным, но и легко приспосабливался к меняющемуся давлению, к растущему давлению. Когда он был неуверен или напуган — а часто было и то, и другое — он просто останавливался и заставлял всех остальных остановиться вместе с ним. Он сказал ей, что его страх и неуверенность были результатом непонимания, незнания. Лучше было потерять контракт, каким бы болезненным это ни было, чем потом сожалеть о принятом решении.

Эндрю никогда не забывал зал суда в Бостоне. С ним бы этого не случилось.

Ее муж рос; его продукт заполнял пустоту, которая отчаянно нуждалась в заполнении, и он инстинктивно парировал удары в упор, пока не убедился в преимуществе. Справедливое преимущество; это было важно для Энди. Не обязательно моральное, просто важное, подумала Филлис.

Но росла не она, а дети. Они разговаривали, они ходили, они наполняли бесчисленные ведра подгузниками и выплевывали неизмеримое количество хлопьев, бананов и молока. Она любила их с огромной радостью и встретила первые годы их жизни со счастьем нового опыта.

А потом все это начало ускользать. Сначала медленно, как и со многими другими. Она тоже это понимала.

Первым потрясением был школьный день. Приятное начало - резкое прекращение высоких требовательных голосов. Тишина, покой; чудесное первое одиночество. Один, если не считать горничной, прачки, случайного ремонтника. Однако, по сути, один.

Те немногие по-настоящему близкие подруги, которых она знала, уехали — с мужьями или с собственными мечтами, имевшими мало общего с окрестностями Нью-Хейвен-Хартфорд. Соседи в их пригороде, принадлежащем к верхушке среднего класса, были достаточно приятными в течение часа или двух, но не более. У них были свои поездки — поездки компании; Ист-Хейвен был для них территорией. И было что-то еще в женах из Ист-Хейвена. Их возмущало, что Филлис Тревейн ни в чем не нуждалась и не ценила их корпоративные устремления. Это негодование — как часто бывает с негодованием — привело к тихой, прогрессирующей изоляции. Она не была одной из них. И она не могла им помочь.

Филлис поняла, что оказалась в странном, неуютном подвешенном состоянии. Тысячи часов, сотни недель, десятки месяцев, которые она посвятила Эндрю, Дугу и компании, были заменены повседневными заботами о своих детях. Ее муж чаще бывал в отъезде, чем дома; это было необходимо, она тоже это понимала. Но сочетание всех этих факторов оставило ее без собственного функционирующего мира.

Итак, это был первый, свободный от забот, целенаправленный выход на улицу на регулярной, ежедневной основе, не обремененный детскими заботами. Никаких терпеливых объяснений нетерпеливым горничным, никаких сложных приготовлений к полудню, перекусам, играм, дружеским встречам. Дети учились в частных школах. Их забрали в половине девятого утра, а вернули в половине пятого, незадолго до начала движения в час пик.

“Восьмичасовое условно-досрочное освобождение” было термином, который использовали другие молодые, белые, богатые матери белых, богатых детей, посещающих старые, белые, богатые частные школы.

Она пыталась вписаться в их мир и вступала в соответствующие клубы, включая гольф и Кантри; Эндрю с энтузиазмом поддерживал их, но редко переступал порог заведения. Они надоели ей так же быстро, как и члены клуба, но она отказывалась признавать свое разочарование. Она начала верить, что это ее вина, ее неадекватность. Было ли чувство вины? Значит, это тоже принадлежало ей.

Чего, во имя всего Святого, она хотела? Она задала себе этот вопрос и не нашла ответа.

Она попыталась вернуться в компанию — уже не склад, а обширный комплекс современных зданий, один из нескольких филиалов. Темп-Тревейн бежал на высокой скорости по очень быстрой трассе в необычайно сложной гонке. Жене энергичного молодого президента было неудобно сидеть за столом и выполнять несложную работу по дому. Она ушла, и ей показалось, что Эндрю вздохнул с облегчением.

Что бы она ни искала, это ускользало от нее, но начиная с обеда можно было найти облегчение. Вначале это был нежный бокал Harvey's Bristol Cream. Затем перешла на сингл "Манхэттен", который быстро превратился в дубль. Через несколько лет ее диплом был присужден переходом на водку — незаметный, очень жизнеспособный заменитель.

О Боже! Она понимала Эллен Мэдисон! Бедная, сбитая с толку, богатая, мягкая, избалованная Эллен — замалчиваемая Эллен Мэдисон. Никогда, никогда не звони ей после шести вечера!

Она с болезненной ясностью вспомнила тот поздний дождливый день, когда Энди нашел ее. Она попала в аварию, несерьезную, но пугающую; ее машину занесло на мокром асфальте и она врезалась в дерево примерно в ста ярдах от подъездной дорожки. Она спешила домой после очень долгого ленча. Она говорила бессвязно.

В панике она выбежала из разбитой машины к дому, заперла входную дверь и побежала в свою комнату, заперев и ее.

Прибежала соседка в истерике, и горничная Филлис позвонила в офис.

Эндрю убедил ее открыть дверь их спальни, и всего пятью словами ее жизнь изменилась, ужасные годы закончились.

“Ради Бога, помогите мне!”

“ Мама! Голос дочери нарушил тишину новой спальни, выходившей на непрактичный балкон. Филлис Тревейн почти закончила распаковывать вещи; ранняя фотография ее детей вызвала у нее тихие воспоминания. “Для вас специальное письмо с доставкой из Бриджпортского университета. Ты читаешь лекции этой осенью?”

Транзисторный радиоприемник Пэм заполнил весь нижний этаж. Филлис и Энди смеялись, когда встречали свою дочь в аэропорту Даллеса накануне вечером; радио у Пэм было включено еще до того, как она подошла к выходу для пассажиров. “ Семинары только раз в две недели, дорогая. Напомни об этом, пожалуйста.

Бриджпортский университет.

Совпадение письма и ее мыслей было вполне уместным, подумала она. Ибо письмо из такого места, как Бриджпорт, было чистым результатом ее “решения”, как она это называла.

Энди поняла, что ее пьянство стало чем-то большим, чем просто социальной привычкой, но отказалась воспринимать это как проблему. У него было больше проблем, чем ему было нужно; он приписывал ее излишества временному напряжению в семье и недостаточной активности вне дома. Это не было чем-то необычным; он слышал, как другие мужчины говорили об этом. “Взаперти” - фраза, обычно сопровождавшая их рационализации. Это пройдет. Более того, он доказал это самому себе. Потому что всякий раз, когда они брали отпуск или путешествовали друг с другом, не возникало никаких проблем вообще.

Но в тот дождливый день они оба поняли, что возникла проблема, и им нужно было справиться с ней вместе.

Решение было за Энди, хотя он позволил ей думать, что оно принадлежит ей. Оно заключалось в том, чтобы полностью погрузиться в какой-нибудь проект с определенной целью. Проект, в котором она получила огромное удовольствие; цель, достаточно амбициозная, чтобы потратить время и энергию с пользой.

Ей не потребовалось много времени, чтобы найти проект; очарование возникло у нее с тех пор, как она впервые познакомилась с историей средневековья и Возрождения. Это были "Хроники": Даниэль, Холиншед, Фруассар, Виллани. Невероятный, мистический, изумительный мир легенд и реальности, фактов и фантазий.

Как только она начала — поначалу осторожно — проводить аудит курсов для выпускников Йельского университета, она обнаружила, что так же нетерпелива, как и Эндрю, в связи с растущими интересами Пейс-Тревейн. Она была потрясена сухим академическим подходом к этим ярким, насыщенным историям. Она была взбешена затхлой, затянутой паутиной, чрезмерно осторожной грамотностью этих—ее—поэтических романистов-историков прошлых веков. Она поклялась открыть покрытые коркой ржавчины двери и позволить свежему воздуху новой оценки циркулировать по древним архивам. Она мыслила в терминах современных параллелей — но с великолепием прошлых зрелищ.

Если у Эндрю была лихорадка, она тоже подхватила ее. И чем больше она погружалась в себя, тем больше обнаруживала, что все остальное становится на свои места. Семья Тревейн снова стала оживленным, энергичным домом. Менее чем через два года Филлис получила степень магистра. Два с половиной года спустя некогда описанная цель — теперь просто признанная необходимость — была достигнута. Ей официально присвоили степень доктора английской литературы. Эндрю устроил грандиозную вечеринку в честь этого события — и в тихой любви к the aftermath сказал ей, что собирается построить Хай Барнегат.

Они оба это заслужили.

“ Ты почти закончила, ” сказала Памела Тревейн, входя в дверь спальни. Она протянула матери конверт с красной маркой и огляделась. “Знаешь, мам, я не обижаюсь на скорость, с которой ты все приводишь в порядок, но это не обязательно должно быть так организованно”.

Чем больше она погружалась в себя, тем больше обнаруживала, что все становится на свои места.

“ У меня большой опыт, Пэм, ” сказала Филлис, все еще погруженная в свои предыдущие мысли. - Так было не всегда. … опрятно”.

-Что? -спросиля

“ Ничего. Я сказала, что много распаковывала вещей. Филлис посмотрела на дочь, когда та довольно рассеянно открыла конверт. Пэм стала такой высокой; светло-каштановые волосы рассыпались, обрамляя резкие молодые черты лица, большие карие глаза, которые были такими живыми. Такими нетерпеливыми. У Пэм было хорошее лицо — очень женственная версия лица ее брата. Не совсем красивое, но гораздо больше, гораздо глубже, чем просто хорошенькое. Пэм становилась самой привлекательной взрослой женщиной. А под внешним изобилием скрывался тонкий интеллект, пытливый ум, нетерпеливый к неудовлетворительным ответам.

Какими бы ни были проблемы ее непосредственного периода взросления - мальчики, транзисторные радиоприемники, превратившиеся в эти дни в заунывные народные баллады в стиле бэк—кантри, поп-плакаты, марши бедняков и яблочная ферма Буна, — премьер-министр Тревейн была частью огромного “сейчас”. И это было прекрасно для всех, подумала Филлис, наблюдая, как ее дочь раздвигает занавески над дверью непрактичного балкона.

“Это сумасшедшая веранда, мама. Если повезет, ты сможешь достать целый складной стул”.

Филлис рассмеялась, прочитав письмо из Бриджпорта. “Не думаю, что мы будем использовать его для званых обедов … О Господи, у них назначено свидание со мной на пятницу. Я просила их не делать этого”.

- Семинары? - спросила Пэм, отворачиваясь от занавесок.

“Да. Я сказал в любое время с понедельника по четверг, поэтому они назначили мне пятницу. Я хочу, чтобы пятница была открыта по выходным”.

- Это не слишком самоотверженно, мадам профессор.

“Сейчас достаточно одного преданного члена семьи. Твоему отцу понадобятся выходные - если он сможет их взять. Я позвоню им позже.

- Мам, сегодня суббота.

“ Ты прав. Тогда в понедельник.

- Когда Стив приедет? - спросил я.

“ Твой отец попросил его сесть на поезд до Гринвича, а оттуда доехать на универсале. У него есть список вещей, которые нужно взять с собой; Лилиан сказала, что упакует фургон.

Пэм коротко вскрикнула от разочарования. “ Почему ты мне не сказал? Я могла бы сесть на автобус и поехать домой вместе с ним”.

“ Потому что ты нужен мне здесь. Папа жил в полуразрушенном доме без еды и помощи, пока я был в Барнегате. Мы, женщины, должны все исправлять. Филлис сунула письмо обратно в конверт и прислонила его к зеркалу бюро.

“ Я против вашего подхода. В принципе. Пэм улыбнулась. - Женщины эмансипированы.

“Будь против, будь эмансипированным; а также иди распаковывай посуду. Грузчики отнесли их на кухню — в продолговатую коробку.

Пэм подошла к краю кровати и села, проводя пальцем по воображаемой складке на своих джинсах. “ Конечно, через минуту.… Мам, почему ты не арестовала Лилиан? Я имею в виду, это было бы намного проще. Или нанять кого-нибудь?”

Возможно, позже. Мы не уверены, каким будет наше расписание. Мы будем часто бывать в Коннектикуте, особенно по выходным; мы не хотим закрывать дом.… Я и не подозревал, что ты так заботишься о прислуге. Филлис посмотрела на дочь, приподняв бровь в притворном неодобрении.

“ О, конечно. Я нервничаю, когда не могу найти своих фрейлин.

“ Тогда зачем спрашивать? Филлис переложила несколько предметов на комоде и небрежно посмотрела на дочь в зеркало.

- Я прочитал статью в воскресной “Таймс. В нем говорилось, что папа взялся за работу, которая будет занимать его в течение десяти лет — без выходных, — и тогда это будет сделано только наполовину; что даже его хорошо известные способности противостояли невозможному ”.

- Не невозможно; они использовали слово “невероятный”. А Times склонна преувеличивать.

- Они сказали, что вы были ведущим специалистом по средневековью.

“ Они не всегда преувеличивают. Филлис снова рассмеялась и взяла со стула пустой чемодан. “ В чем дело, дорогой? У тебя такой взгляд, будто я хочу что-то сказать.

Пэм откинулась на спинку кровати; Филлис с облегчением увидела, что на дочери нет туфель. Покрывало на кровати было шелковым. “ Не ‘скажи’. ‘Спроси’. Я читал статьи в газетах, статьи в журналах; я даже видел теленовости Эрика Севарейда — они назвали это комментарием. Я был большой шишкой в кампусе; в последнее время он на взводе.… Почему папа за это берется? Все говорят, что это такой беспорядок ”.

“ Именно потому, что здесь полный бардак. Твой отец талантливый человек. Многие люди думают, что он может что-то с этим сделать. ” Она направила чемодан к двери.

- Но он не может, мама.

Филлис посмотрела на дочь. Она слушала вполуха, как ребенок-родитель, больше озабоченная тысячей и одной вещью, которую нужно было сделать. “Что?”

- Он ничего не может сделать.

Филлис медленно подошла к изножью кровати. - Не могли бы вы объяснить это?

“Он не может изменить ситуацию. Ни комитет, ни слушания в правительстве, ни расследование не смогут изменить ситуацию”.

- Почему бы и нет?

“ Потому что правительство само ведет расследование. Это как если бы растратчика назначили банковским инспектором. Ни за что, мама.

- Это замечание звучит подозрительно не в его характере, Пэм.

“Я признаю, что это не мое, но этим все сказано. Ты же знаешь, мы много разговариваем”.

“Я уверен, что ты понимаешь, и это хорошо. Но я думаю, что такого рода заявления, мягко говоря, чрезмерно упрощают. Поскольку существует общее согласие с тем, что беспорядок существует, каково ваше решение? Если вы пришли к критике, у вас должна быть альтернатива ”.

Пэм Тревейн подалась вперед, упершись локтями в колени. “Все всегда так говорят, но мы не уверены, что это так. Если вы знаете, что кто-то болен, но вы не врач, вам не следует пытаться оперировать”.

“Это не в его характере...”

- Нет, это мое.

- Я приношу свои извинения.

- Есть альтернатива. Но, вероятно, с этим придется подождать; если мы к тому времени не зайдем слишком далеко или не умрем.… Целое большое изменение. Сверху донизу, огромная замена. Может быть, настоящая третья сторона ... ”

“Революция?”

“Боже, нет! Это безумие; это буйные спортсмены. Они ничем не лучше того, что у нас есть; они тупые. Они раскалывают головы и думают, что они что-то решают ”.

“ Я чувствую облегчение — я не снисходителен, дорогая. Я серьезно, - сказала Филлис, реагируя на внезапный вопросительный взгляд дочери.

“ Видишь ли, мама, людей, которые принимают все решения, нужно заменить людьми, которые будут принимать другие решения. Которые будут прислушиваться к реальным проблемам и перестанут выдумывать фальшивые или преувеличивать мелочи ради собственной выгоды ”.

“ Может быть, твой отец сможет указать на … подобные вещи. Если он подкрепит их фактами, им придется прислушаться.

“О, конечно. Они выслушают. И кивнут; и скажут, что он, несомненно, отличный парень. Затем будут другие комитеты, которые займутся его комитетом, а затем комитет, который займется ними. Так оно и будет; так бывает всегда. А пока ничего не меняется. Разве ты не видишь, мама? Люди там, наверху, должны сначала измениться.”

Филлис наблюдала за взволнованным выражением лица дочери. - Это очень цинично, - просто сказала она.

“ Наверное, так и есть. Но мне кажется, что вы с папой не так уж сильно отличаетесь друг от друга.

-Что? -спросиля

“Ну, мне кажется, все, вроде … непостоянно. Я имею в виду, Лилиан здесь нет, этот дом не совсем то место, которое нравится папе ...”

“ На этот дом есть веские причины; свободных мест немного. И папа ненавидит отели, ты это знаешь. ” Филлис говорила быстро, небрежно. Ей не хотелось вдаваться в подробности того факта, что маленький гостевой коттедж на задворках был идеально расположен для двух приставленных к ним сотрудников Секретной службы. “Патруль 1600” - таково было название, которое она прочитала в меморандуме Роберта Вебстера.

- Вы сказали, что квартира обставлена лишь наполовину ...

- У нас не было времени.

“... ты все еще читаешь лекции в Бриджпорте”.

“Я взял на себя обязательство; это было недалеко от дома”.

- Ты даже сказал, что не уверен в своем расписании.

“Дорогая, ты берешь разрозненные утверждения и заставляешь их подкреплять предвзятое суждение”.

“Да ладно тебе, мама, ты же не строишь дело против чьих-то сносок”.

“ С таким же успехом я мог бы им быть. Я видел ужасно много такого же вводящего в заблуждение. И постороннего.… То, что делает твой отец, очень важно для него. Он принял несколько мучительных решений; они были нелегкими и причиняли боль. Мне не нравится слышать, как ты намекаешь, что он несерьезен. Или часть обмана.

“Ого! Я посылаю неправильные вибрации”. Пэм поднялась с края кровати и пробормотала, смущенная тем, что так явно расстроила мать. “ Я этого не говорила, мам. Я бы никогда не сказала такого о папе. Или о тебе. Я имею в виду, твой уровень.”

- Тогда я вас неправильно поняла. - Филлис бесцельно направилась обратно к бюро. Она была недовольна собой; не было причин придираться к Пэм за то, что та говорила то, что мужчины — и женщины — гораздо более осведомленные, чем ее дочь, говорили по всему Вашингтону. Не притворство, а аспект тщетности.

Расточительство. А Эндрю ненавидел расточительство.

Ничего бы не изменилось. Вот что они говорили.

“Я просто имел в виду, что папа, возможно, не был уверен, вот и все...”

“Конечно”, - сказала Филлис, поворачиваясь к дочери с понимающей улыбкой. “И ты, возможно, права … о том, как трудно что-то изменить. Но я думаю, мы должны дать ему попробовать, не так ли?

Дочь, обрадованная улыбкой матери, тоже улыбнулась в ответ. “ Черт возьми, да. Я имею в виду, он мог бы поменять весь Военно-морской флот, сделать его парусным флотом”.

Экологи одобрили бы. А теперь иди, убери посуду. Когда Стив приедет, он будет голоден.

“ Он всегда голодный. Пэм направилась к двери.

“ Кстати, о твоем отце, где неуловимый человек? Ему удобно исчезать, когда все в порядке с домашними делами.

“ Он на заднем дворе. Он смотрел на огромный кукольный дом на южной сороковой улице. И эта сумасшедшая подъездная дорожка, которая выглядит так, словно кто-то облажался с бетономешалкой.

- “Монтичеллино”, дорогая.

- Мам, что это значит?

- Полагаю, Монтичелло забеременела.

“Ого, ничего себе!”

Тревейн закрыл дверь маленького коттеджа для гостей, еще раз убедившись, что оборудование для патруля 1600 было установлено должным образом и функционировало. Там были два динамика, которые улавливали любой звук из коридора главного дома и гостиной, как только кто-нибудь нажимал на выключатель под ковром в гостиной. Он так и сделал и только что услышал, как открылась входная дверь и короткий разговор между его дочерью и почтальоном, за которым последовал крик Пэм Филлис, что прибыла специальная доставка. Кроме того, он положил книгу на подоконник открытого окна в комнате отдыха на первом этаже - так, чтобы она горизонтально нарушала вертикальное пространство — и снова с удовлетворением отметил, что высокий, пронзительный гул исходил из третьего динамика под панелью с номером, когда он вошел в коттедж. У каждой комнаты в главном доме был номер, соответствующий номеру на панели. Ни один предмет или человек не мог пересечь оконное пространство, не активировав электронный сканер.

Он попросил двух сотрудников Секретной службы подождать в их машине на улице днем, пока дети будут дома на выходные. Энди подозревал, что в их автомобилях были дополнительные материалы, которые были как-то связаны с оборудованием для гостевых коттеджей, но он не стал спрашивать. Он нашел бы способ рассказать детям о патруле 1600, но не хотел, чтобы они встревожились; ни при каких обстоятельствах они не должны были узнать о причинах такой защиты. Два агента разработали свои собственные графики с альтернативными сотрудниками и отнеслись к ним с пониманием.

Его соглашение с Робертом Вебстером - с Президентом — было достаточно простым. Его жена должна была находиться под круглосуточным наблюдением службы безопасности; он узнал, что здесь уместен термин “наблюдение за безопасностью”, а не “защита”. По какой-то причине первое давало “более широкие полномочия” и было более приемлемым для Министерства юстиции. Двое его детей должны были ежедневно находиться под "выборочным наблюдением”, предоставляемым местными властями по федеральному запросу. Школы должны были быть проинформированы о “рутинном” упражнении и приглашены к сотрудничеству.

Было решено, что самому Тревейну будет обеспечено минимальное “наблюдение за безопасностью”. Личное нападение на него было сочтено маловероятным, и он отказался от какой-либо официальной связи с правосудием на основании возможного конфликта. Бобби Уэбстер сказал ему, что президент рассмеялся, когда ему сообщили, что он возражает против фразы “более широкого охвата”, используемой Министерством юстиции.

Предыдущий генеральный прокурор по фамилии Митчелл оставил неизгладимый след в таком манипулятивном языке.

Тревейн услышал звук клаксона и поднял голову. Универсал, за рулем которого был его сын, частично выехал за пределы подъезда и теперь давал задний ход, готовясь свернуть на подъездную дорожку. Задний салон был заполнен практически до крыши, и Энди удивился, как Стив мог пользоваться зеркалом заднего вида.

Мальчик выехал на переднюю дорожку и точно рассчитал параллельное расположение крышки багажника, чтобы облегчить разгрузку. Он выбрался с переднего сиденья, и Энди понял — с некоторым сожалением, но и с удовольствием, — что длинные волосы его сына теперь имеют форму почти библейскую.

“Привет, папа”, - сказал Стив, улыбаясь, его рубашка облегала расклешенные брюки, а плечи были высотой с крышу универсала. - Как поживает “немезида невероятного”?

“Кто из чего?” - спросил Энди, пожимая руку сына.

- Так писали в “Таймс”.

- Они преувеличивают.

К вечеру дом был “приведен в порядок” — гораздо больше, чем Энди считала возможным. Они с сыном разгрузили фургон, а затем стояли без пиджаков, ожидая следующей команды Филлис, которая велела им переставлять мебель, как шахматные фигуры. Стив объявил, что почасовая оплата в новой транспортной компании Trevayne and Trevayne стремительно растет, и каждый раз, когда тяжелая деталь перемещается на прежнее место, заработная плата удваивается. В какой-то момент он громко присвистнул и с таким же пылом заявил, что это профсоюзная акция за банку пива.

Его отец, который был назначен вице-президентом единогласным решением одного человека, считал управляющего своим магазином искусным переговорщиком. Перерыв на пиво проходил между диваном и двумя креслами — все не на своем месте. Чтобы вернуть их на место, за банку пива была небольшая дополнительная плата.

К половине шестого Филлис была удовлетворена настолько, насколько могла бы быть: коробки с грузом и сизаль убраны в заднюю часть дома, кухня приведена в порядок; Пэм спустилась вниз и объявила, что кровати застелены - кровати ее брата, и она надеялась, что он оценит это по достоинству.

“Если бы твой IQ был на один пункт ниже, ты был бы растением”, - было единственным комментарием Стива.

Первоначальный владелец Monticellino — или, как его называли без особой привязанности, его— установил на кухне один желанный прибор: решетку для жарки на углях. Было принято коллективное решение, что Эндрю съездит в Таунинг-Спринг, найдет мясную лавку и вернется с самым большим стейком из вырезки, который он сможет купить. Тревейн подумал, что это прекрасная идея; по дороге он остановится и поболтает с патрулем 1600-го.

Он так и сделал. И, не к своему удивлению, но к своему удовольствию, он увидел под приборной панелью правительственного автомобиля самый большой и сложный набор радиоприемников, который он только мог представить в одном транспортном средстве, кроме космического корабля.

Это тоже было прекрасно.

У решетки для жарки на углях, принадлежавшей первоначальному владельцу, был один недостаток: из-за нее дымилась большая часть нижнего этажа. Поскольку для этого требовалось открыть несколько окон, Тревейн вспомнил о выключателе на коврике в гостевом домике, наступил на него и громко - хотя и необъяснимо для детей — принялся чрезмерно жаловаться на него и на его фиаско с жарким на углях.

“Знаешь, мама, - сказал Стивен Тревейн, наблюдая, как его отец открывает и закрывает входную дверь, разгоняя не слишком сильный в данный момент дым, - я думаю, тебе лучше отвезти его обратно на парусной лодке. Сухая земля что-то делает с его лоботомией.

“ Я думаю, тебе лучше покормить его, мама, ” добавила Пэм. “ Что ты сказала? Он пролежал здесь три недели без еды.

Тревейн увидел, как смеются его жена и дети, и осознал очевидную нелепость своих действий, вокальных и физических. “Замолчи, или я отменю твою подписку на Child Life.”

Большой стейк был хорош, но не более того. Было принято несколько других решений, касающихся мясной лавки и его решетки для жарки на углях. Пэм и Филлис принесли кофе, пока Стив и Энди уносили оставшиеся тарелки.

“ Интересно, как там Лилиан? - спросила Пэм. - Там, наверху, совсем одна.

“Ей так нравится”, - сказал Стив, добавляя в кофе полчашки жирных сливок. “В любом случае, она может рассказать о службе садоводства. Она говорит, что мама слишком легко обращается с ними.

“Я не легкий и не жесткий. Я редко их вижу”.

“ Лилиан считает, что тебе следует посмотреть. Помнишь? Стив повернулся к сестре. “Она сказала нам, когда мы отвозили ее в город в прошлом месяце, что ей не нравится, как они постоянно меняют экипажи. Было потрачено слишком много времени на объяснения, и сады камней всегда были загажены. Она настоящий Людовик Четырнадцатый.

Эндрю внезапно, но ненавязчиво взглянул на сына. Это была мелочь, если уж на то пошло, но она привлекла его внимание. Почему в службе садоводства сменился персонал? Это был семейный бизнес, и поскольку семья была итальянской и большой, недостатка в сотрудниках никогда не было. В то или иное время они все работали на территории Барнегата. Он наведет справки в службе садоводства; наведет справки о ландшафтных дизайнерах Айелло. Он уволит их.

“Лилиан защищает”, - сказал он, меняя тему. “Мы должны быть благодарны”.

“ Да. Постоянно, - ответила Филлис.

“ Как продвигается работа твоего комитета, папа? Стив добавил в кофе жирных сливок.

“ Подкомитет, а не комитет; разница существенна только в Вашингтоне. Сейчас у нас собрано большинство сотрудников. Офисы в порядке. Между прочим, очень мало перерывов на пиво”.

“Вероятно, непросвещенное руководство”.

“ Положительно. Энди кивнул.

“Когда ты начинаешь взрывать?” - спросил сын.

“ Взрывать? Где ты подхватил это слово?

- Субботние утренние мультики, - вставила Пэм.

- Твой отец имеет в виду родственника ему, - пояснила Филлис, заметив обеспокоенный взгляд мужа.

“Ну, разве ты не собираешься превзойти рейдеров?” Стив невесело улыбнулся.

“У нас разные функции”.

“ О? Как же так, папа?

“Ральфа Нейдера волнуют общие проблемы потребителей. Нас интересуют конкретные контрактные обязательства, относящиеся к правительственным соглашениям. Это большая разница”.

“Те же люди”, - сказал сын.

-Не обязательно.

- В основном, - добавила дочь.

-Не совсем.

“ Ты проходишь квалификацию. Стив отпил из своей чашки, не сводя глаз с отца. - Это значит, что ты не уверен.

“У него, наверное, не было времени это выяснить, Стив”, - сказала Филлис. “Я не думаю, что это что-то ”уточняет"".

“ Конечно, это так, Фил. Законная квалификация. Мы не уверены. И неважно, те ли это люди, за которыми охотился Нейдер, или разные люди. Мы имеем дело с конкретными нарушениями ”.

“Все это - часть общей картины”, - сказал Стив. “Корыстные интересы”.

“ Теперь подожди минутку. Тревейн налил себе еще кофе. “Я не уверен в вашем определении ‘корыстных интересов", но полагаю, вы имеете в виду ‘хорошо финансируемые’. Понятно?”

-Хорошо.

“Крупное финансирование привело к появлению множества достойных вещей. Я бы поставил на первое место медицинские исследования; затем передовые технологии в сельском хозяйстве, строительстве, транспорте. Результаты этих крупно финансируемых проектов помогают всем. Здоровье, еда, кров; корыстные интересы могут внести огромный вклад. Разве это не справедливо?”

“ Конечно. Когда вклад имеет к этому какое-то отношение. А не просто побочный продукт зарабатывания денег.

- Значит, ваш аргумент связан с мотивом получения прибыли?

- Частично, да.

“Это оказалось довольно жизнеспособным. Особенно по сравнению с другими системами. Конкуренция встроена; это делает больше вещей доступными большему количеству людей ”.

“Не пойми меня неправильно”, - сказал сын. “Никто не выступает против мотивации получения прибыли как таковой, папа. Как раз тогда, когда это становится единственным мотивом”.

“Я понимаю это”, - сказал Эндрю. Он знал, что сам глубоко это чувствует.

- Ты уверен, что знаешь, папа?

- Ты не веришь, что я смогу?

“Я хочу тебе верить. Приятно читать, что о тебе говорят репортеры и подобные им люди. Это приятное чувство, понимаешь?”

- Тогда что тебе мешает? - спросила Филлис.

“ Точно не знаю. Наверное, мне было бы легче, если бы папа злился. Или, может быть, ангриэээ.

Эндрю и Филлис обменялись взглядами. Филлис быстро заговорила.

“Гнев - это не решение проблемы, дорогая. Это состояние души”.

“Это не очень конструктивно, Стив”, - неубедительно добавил Тревейн.

“ Но, Господи! Это отправная точка, папа. Я имею в виду, что ты можешьсделать. Это тяжело; это реальная возможность. Но вы ее упустите, если зациклитесь на ”конкретных злоупотреблениях ".

“Почему? Это и есть фактические отправные точки”.

“ Нет, это не так! Это такие штуки, которые засоряют канализацию. К тому времени, как ты заканчиваешь спорить по каждому мелочному пункту, ты тонешь в канализации. Ты увяз по самую шею...”

- Нет необходимости завершать аналогию, - перебила Филлис.

“... в тысяче посторонних фактов, которые влиятельные юридические фирмы затягивают в судах”.

“Я думаю, если я вас правильно понял, ” сказал Эндрю, “ вы выступаете за метлу с шипами. Такое лекарство может быть хуже самой болезни. Это опасно”.

“Ладно. Может быть, это немного перегибает палку”. Стивен Тревейн искренне, без приязни улыбнулся. “Но возьмите это из ‘стражей завтрашнего дня’. Мы становимся нетерпеливыми, папа.

Тревейн стоял в халате перед миниатюрной стеклянной дверью, которая вела на непрактичный балкон. Был час ночи; они с Филлис смотрели старый фильм по телевизору в спальне. Это была их дурная привычка. Но это было весело; старые фильмы были в своем роде успокаивающим средством.

- В чем дело? - спросила Филлис с кровати.

“ Ничего. Я просто видел, как проехала машина; люди Вебстера.

- Разве они не собираются пользоваться коттеджем?

“ Я сказал им, что все в порядке. Они увильнули. Они сказали, что, вероятно, подождут день или около того.

“ Наверное, не хотел расстраивать детей. Одно дело говорить им, что председатели подкомитетов принимают обычные меры предосторожности; совсем другое - видеть, как вокруг рыщут незнакомцы ”.

“ Думаю, да. Стив был довольно откровенен, не так ли?

“Ну...” Филлис взбила подушку и нахмурилась, прежде чем ответить. “Я не думаю, что тебе следует придавать слишком большое значение тому, что он сказал. Он молод. Он, как и его друзья: они обобщают. Они не могут — или не хотят — мириться с осложнениями. Они предпочитают ”метлы с шипами ".

- И через несколько лет они смогут ими пользоваться.

- Тогда они этого не захотят.

“Не рассчитывай на это. Иногда я думаю, что в этом-то все и дело.… Опять машина едет”.

ЧАСТЬ 2

13

Было почти половина седьмого; остальные сотрудники ушли больше часа назад. Тревейн стоял за своим столом, небрежно закинув правую ногу на сиденье стула и положив локоть на колено. Вокруг стола, разглядывая большие таблицы, разбросанные по столешнице, сидели ключевые сотрудники подкомитета, четверо мужчин, неохотно “допущенных” начальством Пола Боннера из министерства обороны.

Прямо перед Тревейном сидел молодой юрист по имени Сэм Викарсон. Эндрю столкнулся с энергичным, откровенным адвокатом во время слушаний по гранту в Фонде Данфорта. Викарсон энергично представлял дело дискредитированной художественной организации Гарлема, вновь обратившейся за помощью. В выделении средств, по всей логике, должно было быть отказано, но образные извинения Викарсона за прошлые ошибки организации были настолько убедительными, что Данфорт выделил повторную субсидию. Итак, Тревейн навел справки о Сэме Викарсоне и узнал, что он принадлежит к новому поколению социально сознательных адвокатов, сочетающих “честную” прибыльную работу днем с работой в гетто “на витрине магазина” по ночам. Он был умен, быстр и невероятно находчив.

Справа от Викарсона, склонившись над столом, сидел Алан Мартин, еще шесть недель назад работавший контролером заводов Пейс-Тревейн в Нью-Хейвене. Мартин был вдумчивым бывшим статистическим аналитиком средних лет; осторожным человеком, прекрасно разбиравшимся в деталях и твердым в своих убеждениях, как только к ним приходили. Он был евреем и склонен к тихому юмору и иронии, которые слышал с детства.

Слева от Викарсона, выпуская клубы дыма из очень большой трубки, стоял Майкл Райан, который, как и мужчина рядом с ним, был инженером. И Райан, и Джон Ларч были специалистами в своих областях — соответственно в авиационной и строительной инженерии. Райану было под тридцать, он был румяным, общительным и веселым, но смертельно серьезным, когда сталкивался с чертежом самолета. Ларч был задумчив, угрюмый на вид, с тонкими чертами лица и всегда казался усталым. Но в душе Ларча не было ничего усталого. По правде говоря, каждый из этих четырех разумов работал постоянно, с очень высокой скоростью.

Эти люди были ядром подкомитета; если кто-то и соответствовал целям Комиссии по обороне, так это они.

“ Хорошо, ” сказал Тревейн. “ Мы проверили и перепроверили это. Он устало указал на карты. “Каждый из вас внес свою лепту в их составление; все вы изучали их индивидуально, без комментариев друг друга. Теперь давайте изложим это по буквам”.

“ Момент истины, Эндрю? Алан Мартин встал. - Смерть ближе к вечеру?

“Чушь собачья”. Майкл Райан вынул трубку изо рта и улыбнулся. “По всей арене”.

“Я думаю, мы должны связать их и предложить тому, кто предложит самую высокую цену”, - сказал Сэм Викарсон. “Я мог бы развить в себе склонность к хорошей жизни в Аргентине”.

- Ты бы оказался на Огненной земле, Сэм. - Джон Ларч слегка отодвинулся от дыма Райановой трубки.

- Кто хочет начать? - спросил Тревейн.

Ответом был квартет заявлений. Каждый голос звучал напористо, каждый ожидал доминирования над другими. Алан Мартин, подняв ладонь, одержал победу.

“С моей точки зрения, пока что во всех ответах есть пробелы. Но поскольку проверки, как правило, касаются проектов с колебаниями числа субподрядчиков, это ожидаемо. Последующие собеседования с персоналом, как правило, проходят удовлетворительно. За одним исключением. Во всех случаях любого реального масштаба были приведены итоговые цифры. ITT неохотно соглашался, но они согласились. Опять же, одно исключение”.

“ Ладно, подожди здесь, Алан. Майк и Джон. Вы работали отдельно?

“Мы перепроверили”, - сказал Райан. “Было — и есть — много дублирования; как и в случае с Аланом, это касается субподрядов. Подведение итогов: Lockheed и ITT всегда сотрудничали. ITT нажимает компьютерные кнопки и выбрасывает карты; Lockheed централизован, и его по—прежнему трясет ...”

“ Они должны, ” перебил Сэм Викарсон. - Они используют мои деньги.

“Они сказали мне поблагодарить вас”, - сказал Алан Мартин.

“У GM и Ling-Tempco возникли проблемы”, - продолжил Райан. “Но, честно говоря, это не столько уклонение, сколько простое отслеживание того, кто за что несет ответственность. Один из наших интервьюеров провел целый день в General Motors - в отделе разработки турбин - разговаривая с парнем, который пытался найти руководителя отдела проектирования агрегатов. Оказалось, это был он сам.

“Есть также обычные для корпорации подземные толчки”, - добавил Джон Ларч. “Особенно в GM; соответствие требованиям и дознание - несчастливые соседи”.

“Тем не менее, мы обычно получаем то, что хотим. Литтон сумасшедший. Сумасшедший, умный как лиса. Они финансируют; это ставит их на одно-десять мест, удаленных от любого практического применения. Я собираюсь купить акции этих парней. Затем мы подходим к большой загадке ”.

“ Мы приступим к этому. Тревейн убрал ногу со стула и взял сигарету. - А как насчет тебя, Сэм?

Викарсон насмешливо поклонился Эндрю. “Я хотел бы воспользоваться этой возможностью, чтобы поблагодарить богов за то, что они свели меня со столькими престижными юридическими фирмами. Моя скромная голова идет кругом”.

“В переводе, - сказал Алан Мартин, - он украл их книги”.

- Или серебро, - сказал Райан между затяжками своей трубкой.

“ Ни то, ни другое. Однако я перебирал множество предложений о работе.… Нет смысла перечислять то, что поступало на относительно удовлетворительной основе. Я не согласен с Майком; я думаю, что было чертовски много уклонений. Я согласен с Джоном; корпорации дрожат — или белая горячка - повсюду. Но при достаточной настойчивости вы получаете ответы; по крайней мере, достаточные, чтобы удовлетворить. Со всеми, кроме одного.… Это ‘исключение’ Алана и ‘загадка’ Майка. Для меня это юридическая головоломка, никогда не освещавшаяся в Blackstone ”.

“ И вот мы здесь, ” сказал Тревейн, садясь. - “Дженесси Индастриз”.

“Вот в чем дело”, - ответил Сэм. “Дженесси”.

“Леопарды и пятна, и ничего не меняется”. Эндрю раздавил недокуренную сигарету.

- Что это значит? - спросил Ларч.

“Много лет назад, ” ответил Тревейн, “ двадцать, если быть точным, Дженесси месяцами кружила нас с Дугом Пейсом в вальсе. Одна презентация за другой. Я только что вышла замуж; Мы с Фил отправились в Пало-Альто ради них. Мы дали им все, что они хотели. Настолько удачно, что они выгнали нас, использовали вариации нашего дизайна и запустили производство сами ”.

“Милые люди”, - сказал Викарсон. “А вы не могли бы привлечь их за кражу патента?”

“Нет. Они лучше этого, и вы не можете запатентовать принцип Бернулли. Они внесли изменения в металлургические допуски”.

“ Местный и недоказуемый. Майкл Райан выбил трубку в пепельницу. “ Лаборатории Genessie расположены в дюжине разных штатов, испытательные полигоны - в два раза большем количестве. Они могли бы подготовить макеты с заверенными письменными показаниями под присягой, и суды не поняли бы, что, черт возьми, происходит. Они бы выиграли ”.

“ Совершенно верно, ” согласился Эндрю. “ Но это уже другая история, в другой раз. Нам и так есть о чем подумать. Где мы находимся? Что нам делать?”

“ Позвольте мне попытаться собрать все воедино. Алан Мартин взял картонную таблицу с надписью “Дженесси Индастриз”. Каждая таблица была размером двадцать четыре дюйма на двадцать четыре: над подразделами были обведены прямоугольники с заголовками. Под каждым заголовком и справа от него были вставлены скрепленные на машинке данные, относящиеся к областям договорных обязательств, инжиниринга и строительства, финансовых операций и юридических сложностей — обычно касающихся финансовых операций. Имелись десятки индексных пометок, которые отсылали читателя к тому или иному файлу. “Преимущество финансовой картины в том, что она охватывает все области.… За последние недели мы разослали сотни анкет — обычная процедура, их получили все компании. Как вы все знаете, они были закодированы, как рекламные купоны в газетах. Коды указывали время отправки и местоположение. Затем мы провели собеседования с персоналом. Мы обнаружили, что в Genessee произошло ненормальное количество перемещений. Ответы, которые, как мы предполагали, должны были отправляться из логически обозначенных отделов, а местоположения были переданы другим — не столь логичным. Исполнительный персонал наши сотрудники, которые регулярно отправлялись на собеседования, внезапно оказались не на своих должностях. Дженесси разослала их в другие подразделения, дочерние компании; за сотни, даже тысячи миль отсюда. Некоторых - в зарубежные филиалы.… Мы начали организовывать конференции с руководством профсоюза. Та же история, только менее утонченная. Весть разнеслась по всей стране — от одного побережья до другого — никаких местных обсуждений. Граждане решали, что делать с вмешательством правительства. Короче говоря, Genessie Industries была вовлечена в очень эффективное и масштабное сокрытие ”.

- Очевидно, не совсем эффективно, - тихо сказал Тревейн.

“ Чертовски хороший Эндрю, ” отозвался Мартин. “ Не забывайте, у "Дженесси" более двухсот тысяч сотрудников, многомиллионные контракты каждые пятнадцать минут - на то или иное имя — и недвижимость, конкурирующая с Министерством внутренних дел. Пока эти анкеты продолжали возвращаться, и с учетом диверсификации Genessie, перетасовка могла легко остаться незамеченной ”.

“Только не с тобой, финансовый енот. Викарсон присел на подлокотник мягкого кресла и, протянув руку, взял у Мартина генетическую карту.

- Я не говорил, что они были настолько хороши.

“Что меня поразило, - продолжил Сэм, - и, вероятно, это не было таким уж большим потрясением для Майка и Джона или даже для Эла, так это сам размер Genessie. Его дочерняя структура чертовски невероятна. Конечно, мы все слышали Genessie то и Genessie то на протяжении многих лет, но раньше это никогда по-настоящему не впечатляло меня. Как те одностраничные объявления, которые вы видите в журналах — институциональные штучки; вы думаете, ладно, это компания. Это мило; это приятная демонстрация. Но эта! Здесь больше имен, чем в телефонной книге.

“И никаких антимонопольных действий”, - добавил Эндрю.

“Gesco, Genucraft, SeeCon, Pal-Co, Cal-Gen, SeeCal … Да поможет мне бог, это двойные перекрестки!” Сэм Викарсон постучал пальцем по заголовку “Дочерняя компания” Genessie chart. “Что меня беспокоит, так это то, что я начинаю думать, что есть еще десятки, которые мы не отследили”.

“Оставь их в покое”, - сказал Джон Ларч с болезненным выражением на худом лице. “У нас и так достаточно работы”.

14

Майор Пол Боннер припарковался на пустом месте со стороны реки, на стоянке Потомак Тауэрс. Он уставился через лобовое стекло на воду, становившуюся все более вялой по мере приближения осеннего сезона. Прошло ровно семь недель с тех пор, как он впервые въехал на эту парковку; семь недель с тех пор, как он впервые встретил Эндрю Тревейна. Он начал работу на должности связного с негодованием — как против этого человека, так и против работы. Негодование против этой работы оставалось, возможно, росло; ему было трудно поддерживать какую-либо настоящую неприязнь к этому человеку.

Не то чтобы он одобрял чертов подкомитет Тревейна; он этого не делал. Все это было чушью собачьей. Полная чушь, придуманная политиками с Холма с единственной целью переложить — или, по крайней мере, ослабить — ответственность за то, что было необходимо. Вот что сделало майора Пола Боннера таким враждебным; никто не мог оспорить необходимость — никто! И все же каждый выглядел потрясенным недоверием, когда имел дело с признанной реальностью.

Время было врагом. Не люди. Неужели они этого не понимали? Разве их этому не научили в космической программе? Определенно, "Аполлон-14" стоил двадцать миллионов, когда его запустили в феврале семьдесят первого. Если бы вместо этого он был запланирован на семьдесят два, то обошелся бы в десять; через шесть месяцев, вероятно, в пять-семь с половиной. Время было решающим фактором в чертовой гражданской экономике, и поскольку им, военным, приходилось считаться со временем, они также должны были принять экономические—гражданские—санкции.

На протяжении нескольких недель он пытался произвести впечатление на Энди Тревейна своей теорией. Но Тревейн признал, что это всего лишь a фактор, а не the сам по себе. Тревейн настаивал на том, что теория Боннера была упрощенной, а затем разразился хохотом, когда Боннер бурно отреагировал на этот термин. Даже майор улыбнулся — “упрощенец” было таким же кодовым обозначением “идиотизма”, как и его обращение “гражданский”.

Шах и мат.

Но Тревейн допускал, что если исключить время, то можно было бы избежать определенной степени коррупции; если бы в мире было все время, можно было бы сидеть сложа руки и ждать разумных цен. Он согласился с этим.

Но это был только один аспект, настаивал он. Тревейн знал рынок. Коррупция заходила гораздо дальше, чем просто выигрыш времени.

И Боннер знал, что он прав.

Шах и мат.

Однако фундаментальным различием между двумя мужчинами было то, какое значение каждый из них придавал фактору времени. Для Боннера это было первостепенно, а для Тревейна - нет. Гражданское лицо придерживалось мнения, что существуют базовые международные разведданные, которые могли бы запретить глобальный холокост. Майор этого не сделал. Он видел врага, сражался с ним, был свидетелем фанатизма, который двигал им. Она просачивалась из суровых залов национальных столиц через полевых командиров в батальоны; из батальонов - в ряды полуодетых, иногда полуголодных войск. И это было мощно. Он чувствовал, что Боннер не настолько упрощен, чтобы сводить врага к политическому ярлыку; он ясно дал это понять Энди. Враг не был коммунистом, или марксистом, или маоистом, или лумумбаистом. Это были просто удобные названия.

Врагом были три пятых населения земли, вышедшие из невежества и подталкиваемые идеей революции; идеей наконец—то - спустя столетия — обрести свою собственную идентичность. И, однажды овладев им, навязывает его одобрение остальному миру.

Независимо от причин, даже оправданий; независимо от рационализаций, наполненных мотивационными теориями и дипломатическими извилинами. Врагом были люди. Немногие контролировали миллионы за миллионами; и эти немногие, с их недавно обретенной властью и технологиями, были подвержены человеческой слабости и собственным фанатичным обязательствам.

Остальной мир должен был быть готов к решительной, решительной, сокрушительной борьбе с этим врагом. Полу Боннеру было наплевать, как это называется.

Того, что это было, было достаточно.

А это означало время. Время нужно было купить, независимо от цены или мелких манипуляций поставщиков.

Он вышел из армейской машины и медленно направился по просмоленному покрытию ко входу в многоквартирно-офисный комплекс. Он не спешил, совсем не торопился. Если бы это было возможно, он предпочел бы вообще там не появляться. Не сегодня.

Ибо сегодняшний день был началом его настоящего задания, к которому его готовили, к которому его подталкивали. Именно сегодня он должен был начать передавать конкретную информацию своему начальству в Министерстве обороны.

Конечно, он знал это с самого начала. С самого начала он понял, что его выбрали связным Тревейна не из-за каких-либо выдающихся качеств. У него не было опыта работы такого рода. Кроме того, он знал, что постоянные, но безобидные расспросы, которые он получал до сих пор, были лишь подготовкой к тому, что должно было последовать. Его начальство на самом деле не интересовали такие обыденные вопросы, как: как идут дела? Удовлетворительно ли обстоят дела в офисах? Персонал на высоте? Тревейн хороший парень?… Нет, у полковников и бригадиров на уме были другие дела.

Боннер остановился на ступеньках и посмотрел вверх. Три "Фантома-40", их реактивные струи резко выделялись белым цветом на фоне голубого неба, неслись на запад на огромной высоте. Не было слышно ни звука, только едва различимые очертания трех крошечных треугольников изящно, словно миниатюрные серебряные наконечники стрел, пронзали воздушные коридоры горизонта.

Ударная сила — тоннаж бомб и ракет, способных уничтожить пять батальонов; маневренность полета — полное владение динамикой от нуля до семидесяти тысяч футов: скорость — три маха.

Вот в чем все дело.

Но ему хотелось, чтобы это произошло не таким образом.

Он мысленно вернулся к утру трехчасовой давности. Он сидел в своем кабинете, пытаясь разобраться в оценке каким-то полковником легкой авиации новых объектов в Беннинге. Это была бессмыслица, итог больше касался эгоистичной оценки офицером своих собственных наблюдений, чем оборудования. Запрос был на восьмидесятипроцентную замену; упомянутый запрос означал увольнение предыдущего ответственного офицера. Это была армейская игра, в которую играли второсортные игроки.

Когда Боннер нацарапал свою отрицательную рекомендацию внизу страницы, у него зазвонил интерком. Ему было приказано немедленно явиться на пятый этаж — “Латунные изделия”, как называли его все, кто был ниже полковника, — к бригадному генералу Куперу. Лестер Купер, седовласый, жесткий, красноречивый представитель требований Пентагона. Бывший комендант Вест-Пойнта, отец которого занимал ту же должность. Человек Армии и для Нее.

Бригадир объяснил это по буквам. Не только то, что он должен был сделать, но и, не используя конкретных слов, почему его выбрали для этого. Как и большинство военных стратегий, это было просто — упрощенно? — и по существу. Пол Боннер, в силу военной необходимости, должен был стать информатором. В случае предъявления обвинения в нарушении приличий он был расходным материалом.

Но Армия о нем позаботится. Как однажды оно уже заботилось о нем в Юго-Восточной Азии; однажды уже защищало его и выказывало ему свою благодарность.

Все это было вопросом приоритетов; бригадный генерал ясно дал это понять. Приказал внести ясность.

“ Вы должны понять, майор. Мы поддерживаем усилия этого Тревейна. Объединенный комитет начальников штабов просил нас всячески сотрудничать, и мы сотрудничаем. Но мы не можем позволить ему подорвать жизненно важное производство. Вы, как никто другой, должны это понимать .... Теперь вы с ним в дружеских отношениях. Вы...”

Именно в течение следующих пяти минут бригадный генерал Купер чуть не потерял своего информатора. Он упомянул о нескольких встречах Боннера и Тревейна, которые майор не упоминал ни в одном отчете и о которых не упоминал в офисе. Для этого не было причин; они были исключительно светскими, никоим образом не связанными с Министерством обороны. Одним из них был уик-энд, который он провел с Тревейнами в Коннектикуте, в Хай-Барнегате. Другой был небольшой званый ужин, который нынешняя любовница Боннера, разведенная женщина из Маклина, устроила в честь Энди и Филлис. Еще один - послеобеденная верховая езда и осеннее барбекю в охотничьих угодьях Мэриленда. Ни один из них не был даже отдаленно связан с подкомитетом Тревейна или заданием Боннера по связям; ни один не был оплачен из государственных средств. Майор был раздражен.

“Генерал, почему я был под наблюдением?”

“ У тебя нет. У Тревейна есть.

- Он знает об этом? - спросил я.

“ Возможно. Он определенно знает о сменяющихся патрулях Министерства финансов. Приказ Белого дома. Он чертовски хорошо о них заботится.

- Они действуют как система наблюдения?

-Честно говоря, нет.

“ Почему бы и нет? … сэр?

- Возможно, этот вопрос выходит за рамки вашей компетенции, Боннер.

“Я не хочу не соглашаться с генералом, но поскольку я уполномочен … действовать в тесном контакте с Тревейном, я думаю, что меня следует информировать о подобных вопросах. Насколько я понимаю, охрана была назначена "1600’ для принятия мер предосторожности. Поскольку они находятся в максимальной позиции для наблюдения, но они не используются — по крайней мере, не нами — и мы выделяем дополнительный персонал, мне кажется, что мы либо дублируем друг друга, либо преследуем разные цели ”.

- Что означает, что вы возражаете против того, чтобы я зачитывал информацию, которую вы не предоставляли этому офису.

“ Да, сэр. Эта информация не имела никакого отношения к этому офису. Если за мной велось наблюдение, меня должны были проинформировать. Я был поставлен в неоправданно предвзятое положение”.

- Вы упрямый человек, майор.

- Сомневаюсь, что мне дали бы эту работу, если бы это было не так.

Бригадный генерал встал со стула и подошел к длинному столу для совещаний у стены. Он повернулся и прислонился к нему лицом к Боннеру. “Хорошо, я принимаю ‘противоречащие цели’. Я не буду притворяться, что у нас прочные рабочие отношения со всеми в этой администрации. Я также не стану отрицать, что в окружении президента есть ряд людей, чьи суждения мы считаем недостаточными. Нет, майор, мы не собираемся позволять "1600" контролировать наше наблюдение. … или отфильтруйте его.

“ Я понимаю это, генерал. Я все еще думаю, что меня должны были предупредить.

“ Оплошность, Боннер. Если и было что-то еще, то то, что я вам сейчас говорю, устраняет это, не так ли?

Два офицера быстро посмотрели друг на друга. Взаимопонимание было полным — Боннер в тот момент был принят в высшие эшелоны обороны.

- Понял, генерал, - тихо сказал Боннер.

Прямой седовласый Купер повернулся к длинному столу и раскрыл толстую тетрадь в пластиковом переплете с огромными металлическими кольцами. “ Подойдите сюда, майор. Это книга. И я имею в виду the книгу, солдат.

Боннер прочел напечатанные на первой странице слова: “”ДЖЕНЕССИ ИНДАСТРИЗ"".

Боннер вошел в стеклянные двери Потомак Тауэрс и направился по толстому синему ковру к лифтам. Если он все рассчитал правильно, если его телефонные звонки привели к получению правильной информации, он прибудет в офис Тревейна по крайней мере за полчаса до возвращения самого Тревейна. Таков был план; в здании Сената, где Тревейн проводил конференцию, другие тоже смотрели на часы.

Он был настолько привычным зрелищем в анфиладе комнат Тревейна, что теперь его встретили совершенно непринужденно. Боннер знал, что небольшой гражданский персонал принял его, потому что он казался аномалией. Профессиональный солдат, который обладал немногими непривлекательными военными атрибутами; его мировоззрение, даже разговор казались непринужденными, с постоянной затаенной долей юмора. Когда гражданские находили человека в форме — особенно в той, которая ежедневно требовалась в Пентагоне, — который, казалось, противоречил общепринятым проявлениям его профессии, они быстро успокаивались. Это была стандартная процедура.

Для него не составило бы никакого труда подождать во внутреннем кабинете Тревейна. Он снимал тунику, стоял в дверях и шутил с секретаршей Тревейна. Затем он мог пройти в одну из других комнат — с расстегнутым галстуком и воротничком — и провести несколько минут с несколькими сотрудниками. Мужчины вроде Майка Райана или Джона Ларча. Возможно, яркий молодой адвокат Сэм Викарсон. Он рассказал бы им пару историй — историй, в которых высмеивался напыщенный, хорошо разрекламированный генерал или два. В конце концов, он говорил, что перестанет их беспокоить и прочтет утреннюю газету в офисе Тревейна. Они, конечно, будут протестовать в хорошем настроении, но он улыбнется и предложит, возможно, немного выпить после работы.

Все это заняло бы шесть или семь минут.

Затем он возвращался в кабинет Тревейна, еще раз проходил мимо секретарши — на этот раз делая комплимент ее платью, прическе или чему—то еще - и шел к креслу у окна.

Но он не стал ни читать газету, ни сидеть в кресле.

Вместо этого он подходил к картотечному шкафу на правой стене и открывал его. Он выбирал ящик, в котором хранились буквы "Г".

"Дженесси Индастриз", Пало-Альто, Калифорния.

Он доставал папку, закрывал ящик и возвращался в кресло. У него будет в запасе максимум пятнадцать минут, чтобы сделать заметки, прежде чем заменить информацию.

Вся операция заняла бы меньше двадцати пяти минут, и был бы только один рискованный момент. Если секретарша Тревейна или кто-то из сотрудников войдет в кабинет, когда он будет открыт. В этом случае ему пришлось бы сказать, что он нашел ее открытой, и небрежно выдать свои действия за “любопытство”.

Но, конечно, шкаф никогда бы не открыли; он всегда был заперт. Всегда.

Майор Пол Боннер откроет ее ключом, который дал ему бригадный генерал Лестер Купер.

Все это было вопросом приоритетов, и Боннер почувствовал тошноту в животе.

15

Тревейн взбежал по ступенькам здания Капитолия, сознавая, что за ним следят. Он знал это, потому что сделал две остановки по дороге из своего офиса в центр города: у книжного магазина на Род-Айленд-авеню, где движение было небольшим, и спонтанно заехал в Джорджтаун, резиденцию посла Хилла. Посла не было дома.

На Род—Айленд-авеню он заметил серый седан "Понтиак", въезжающий на парковочное место в полуквартале позади него, и услышал, как задние шины "Понтиака" заскрежетали по бордюру.

Двадцать минут спустя, когда он подходил к парадной двери дома Хилла в Джорджтауне, он услышал гудки грузовика для заточки ножей - небольшого фургончика, медленно ехавшего по мощеной булыжником улице, - выпрашивающего заказы у горничных в униформе. Он улыбнулся, сочтя это зрелище анахронизмом, возвратом к своим подростковым воспоминаниям о Бостоне.

Потом он увидел это снова: там был серый "Понтиак". Он находился позади медленно движущегося фургона, его водитель явно был раздосадован; улица была узкой, и маленький грузовичок не вмещался. "Понтиак" не смог проехать.

Поднявшись на верхнюю ступеньку Капитолия, Тревейн сделал мысленную пометку связаться с Вебстером в Белом доме. Возможно, Вебстер приставил к нему отдельную охрану, хотя в таких предосторожностях не было необходимости. Не то чтобы он был храбрым; просто теперь он был слишком известной фигурой и редко путешествовал в одиночку. Этот день стал исключением.

Он обернулся на последней ступеньке и посмотрел вниз, на улицу. Серого "Понтиака" не было видно, но там стояли десятки автомобилей — некоторые были припаркованы с водителями внутри, некоторые медленно проезжали мимо. Любой из них мог быть вызван по радио из Джорджтауна.

Он вошел в здание и сразу направился к стойке информации. Было почти четыре часа, и его ждали в управлении национальной районной статистики до конца дня. Он не был уверен, что докажет информация НДБ, если, конечно, ему удастся извлечь какую-либо информацию для начала, но это был еще один переулок, еще одна возможная связь между, казалось бы, несвязанными фактами.

Национальная окружная статистика была компьютеризированной лабораторией, которую логичнее было бы разместить в Казначействе. То, что этого не было, было просто еще одним несоответствием в этом городе противоречий, подумал Тревейн. Национальная окружная статистика вела ежемесячный учет региональной занятости, непосредственно затронутой государственными проектами. Он дублировал работу дюжины других офисов, но несколько отличался в том смысле, что его информация была общей; “проекты” включали в себя все, от частичной оплаты автомобильных дорог штата до участия федерального бюджета в строительстве школ. От авиазаводов до реконструкции парковых зон. Другими словами, это был универсальный инструмент для объяснения распределения налоговых средств, и как таковой политики постоянно и с размахом использовали его, оправдывая свое существование. Конечно, при желании цифры можно было разбить на категории, но это делалось редко. Итоговые показатели всегда были более впечатляющими, чем их совокупные части.

Приближаясь к двери N.D.S., Тревейн пересмотрел логику ее расположения; в конце концов, было вполне уместно, чтобы N.D.S. находилась рядом с офисами тех, кто в этом больше всего нуждался.

В сущности, почему он там оказался.

Тревейн положил бумаги на стол. Было несколько минут шестого, и он читал в маленькой кабинке почти час. Он протер глаза и увидел, что один из младших смотрителей смотрит сквозь стеклянную дверь; ее уже давно не закрывали, и клерку не терпелось закрыть кабинет и уйти. Тревейн даст ему десятидолларовую купюру за задержку.

Это был смехотворный обмен. Информация, включающая — по приблизительной оценке — двести тридцать миллионов долларов в качестве вознаграждения в десять долларов.

Но не тут—то было - два увеличения на 148 миллионов и 82 миллиона соответственно. Каждое повышение было преимущественно результатом оборонных контрактов, обозначенных в графиках как “DF”; оба “неожиданные”, если верить газетным публикациям Тревейна. Неожиданные доходы для каждого избирательного округа.

Однако оба варианта были предсказаны с невероятной точностью двумя кандидатами, баллотирующимися на переизбрание в своих соответствующих штатах.

Калифорния и Мэриленд.

Сенаторы Армбрустер и Уикс. Короткий, компактный Армбрустер для курения трубки. И Элтон Уикс, утонченный аристократ с Восточного побережья Мэриленда.

Армбрустер столкнулся с трудным соперником на своем посту. Безработица в Северной Калифорнии была опасно, хотя и временно, высокой, и опросы показали, что нападки его оппонента на неспособность Армбрустера получить государственные контракты оказали влияние на избирателей. Армбрустер в последние дни предвыборной кампании внезапно внес тонкую нотку, которая, вероятно, повернула ход выборов в его пользу. Он намекнул, что находится в процессе получения денег на оборону в размере около ста пятидесяти миллионов. Цифра, которую признали даже экономисты штата, была достаточной для запуска насосов восстановления экономики северной части штата.

Уикс: тоже действующий президент, но сталкивается не столько с конкуренцией, сколько с дефицитом предвыборной кампании. В казне Мэриленда было туго с деньгами, и престижная семья Уиксов неохотно брала на себя все обязательства. По данным балтиморской Sun, Элтон Уикс встретился в частном порядке с рядом ведущих бизнесменов Мэриленда и сказал им, что денежные средства Вашингтона ослабевают. Они могли быть уверены, что минимум восемьдесят миллионов будут направлены в промышленную экономику Мэриленда.… Ресурсы кампании Уикса неожиданно оказались значительными.

Однако выборы обоих сенаторов состоялись за шесть месяцев до каждого распределения. И хотя вполне возможно, что оба мужчины злоупотребляли ассигнованиями на оборону, было нелогично, что они могли быть настолько точны в отношении сумм. Нет, если только не были приняты соответствующие меры; меры, больше касающиеся политики, чем национальной безопасности.

И оба сенатора имели дело с одним и тем же оборонным подрядчиком.

"Дженесси Индастриз".

Армбрустер профинансировал разработку новых высотных перехватчиков Norad компании Genessie, что с самого начала было сомнительным проектом.

Уиксу удалось профинансировать столь же подозрительное предприятие дочерней компании Genessi в Мэриленде. Усовершенствование береговой радиолокационной сети “оправдано” тем, что несколько лет назад два изолированных самолета проникли за прибрежный экран.

Тревейн собрал бумаги и встал. Он сделал знак клерку через стеклянную панель и полез в карман.

Выйдя на улицу, он подумал, не подойти ли к телефону-автомату и не позвонить ли Уильяму Хиллу. Он должен был встретиться с Хиллом по поводу другого “проекта”, который касался военно-морской разведки и мог всплыть в течение нескольких дней, возможно, часов, из-за Тревейна. Вот почему он приехал в Джорджтаун раньше; это был не тот разговор, который можно было вести по телефону.

Военно-морскому ведомству было разрешено оснастить четыре атомные подводные лодки самыми совершенными из доступных приборов электронной разведки, причем оборудование должно было быть установлено в течение двенадцати месяцев с момента получения разрешения. Установленный срок давно прошел; две фирмы, заключившие контракты на производство электроники, объявили о банкротстве; четыре подводные лодки все еще находились в сухом доке, практически неработоспособные.

Во время предварительной работы его штаба разгневанный капитан-лейтенант, один из четырех шкиперов подводной лодки, открыто раскритиковал операцию. Весть о жалобах морского офицера на официальную аудиенцию дошла до агрессивного вашингтонского репортера по имени Родерик Брюс, который пригрозил опубликовать эту историю в печати. Центральное разведывательное управление. Агентство и Военно-морской департамент были в панике, неподдельной панике. Обнародование подводных электронных установок было опасно само по себе; признание нарушений усугубляло эту опасность и признание текущей неработоспособности кораблей было открытым приглашением для России и Китая бряцать оружием.

Это была щекотливая ситуация, и подкомитет Тревейна обвиняли в создании рисков, гораздо больших, чем любая польза, которую он мог бы принести.

Тревейн знал, что рано или поздно возникнет угроза “опасного вторжения”. Он подготовился к этому, ясно дал понять, что категорически против того, чтобы хоронить некомпетентность — или того хуже — под грифом “засекречено, совершенно секретно”.

Ибо такие ярлыки слишком легко навешивались; даже если они были искренне навешаны, это были всего лишь суждения, единичные позиции.

Были и другие суждения, противоположные позиции. И он не отступит, пока эти мнения также не будут проанализированы. Как только он это сделает, как только он отступит, его подкомитет будет выхолощен. Он не мог допустить такого прецедента.

И была еще одна проблема — недоказуемая, всего лишь слухи, но соответствующая всему, что они узнавали.

Снова "Дженесси Индастриз".

Юридические разговоры в кулуарах сводились к тому, что Дженесси готовилась подать заявки на поставку электроники для подводных лодок. Ходили слухи, что Дженесси привела к банкротствам; создала достаточно проблем с субподрядчиками для оставшихся двух, что их соглашения с Военно-морским министерством были практически недействительны.

Тревейн зашел в аптеку, подошел к телефонной будке и набрал номер Хилла.

Посол, разумеется, примет его немедленно.

“Начнем с того, что предположение ЦРУ о том, что русские и китайцы не обращают внимания на сложившуюся ситуацию, нелепо. Эти подводные лодки уже несколько месяцев стоят на мели в Нью-Лондоне; простое наблюдение показывает, в каком они состоянии ”.

- Значит, я имею право настаивать на этом?

“Я бы сказал, да”, - ответил Хилл за столом красного дерева, который служил ему письменным столом. “Я бы также посоветовал вам оказать любезность Агентству и Военно-морскому флоту и поговорить с этим репортером, этим Брюсом; посмотрим, сможете ли вы уговорить его немного смягчиться. Их страхи реальны для них, хотя бы за свою собственную шкуру”.

“У меня нет возражений против этого. Я просто не хочу, чтобы меня поставили в положение, когда придется отстранять моих сотрудников от проекта”.

“ Не думаю, что тебе следует.… Не думаю, что ты сделаешь это.

- Благодарю вас.

Уильям Хилл откинулся на спинку стула. Его совет был отвергнут, он хотел поболтать. “ Расскажи мне, Тревейн. Прошло два месяца. Что ты об этом думаешь?

“Это безумие. Я знаю, что это легкомысленное слово, но на данный момент оно наиболее точно описывает ситуацию. Экономикой крупнейшей корпорации в мире управляют сумасшедшие.… Или, возможно, это тот образ, который должен быть спроецирован ”.

“ Я полагаю, вы имеете в виду аспект … ”вам-придется-посоветоваться-с-кем-нибудь-еще".

“ Совершенно верно. Никто не принимает решения...

“ Ответственности следует избегать любой ценой, ” перебил Хилл с добродушной улыбкой. “ Внешне не сильно отличается. У каждого свой уровень некомпетентности”.

“Я принимаю это в частном секторе. Это форма выживания - расточительство, если есть такой термин. Но это контролируемо, когда требуется контроль. Но это частные, а не государственные деньги.… Здесь, внизу, эта теория не должна подтвердиться. Это государственная служба. При наличии определенного периода времени — скажем, достаточного для принятия решений — безопасность человека обеспечивается автоматически. Игры не нужны. Или их не должно быть.

- Ты слишком упрощаешь.

“Я знаю, но это отправная точка”. Тревейн с удивлением вспомнил, что использовал слова своего сына.

“В этом городе на людей оказывается огромное давление. Результаты часто приводят к остракизму, который может быть так же важен, как и безопасность, для всех, кроме самых сильных. Десятки ведомств, включая Пентагон, требуют обязательств во имя национальных интересов; производители требуют контрактов и посылают за ними высокооплачиваемых лоббистов; организованные рабочие натравливают их друг на друга и угрожают забастовками и голосованиями. Наконец, сенаторы и конгрессмены в своих округах взывают к экономическим выгодам, получаемым от всего этого пакета.… Где вы найдете независимого или неподкупного человека в такой системе?”

Тревейн увидел, что Большой Билли Хилл уставился в стену. Уставился так, чтобы никто другой этого не увидел. Посол задал вопрос не своему гостю, а самому себе. Уильям Хилл в конечном счете, после долгой жизни, стал глубоким циником.

“Ответ на этот вопрос, господин посол, лежит где-то между тем, что мы являемся страной законов, и сдержками и противовесами относительно свободного общества”.

Хилл рассмеялся. Это был усталый смех старика, который все еще был в себе. “ Слова, Тревейн, слова. Вы вводите мальтузианский закон экономики, который может быть сведен к человеческому состоянию хотеть большего, а кому—то другому - меньшего, и банк переходит к тому, кто поднял самую большую ставку … или к банку. Это то, что выяснили наши друзья в Советском Союзе; почему основные теории Маркса и Энгельса не отмоются. Вы не можете изменить условия существования человека ”.

“Я не согласен; не о русских, а о человеческих условиях. Они постоянно меняются. Мы видели это снова и снова, особенно во времена кризиса”.

-Конечно, кризис. Это страх. Коллективный страх. Член подчиняет свои индивидуальные желания выживанию племени. Как вы думаете, почему наши земляне-социалисты постоянно кричат ‘чрезвычайная ситуация’? Они многому научились.… Они также поняли, что нельзя проецировать кризисы до бесконечности; это тоже противоречит условиям существования человека ”.

“Тогда я бы вернулся к системе сдержек и противовесов … и свободному обществу. Видите ли, я действительно верю, что все это работает”.

Хилл наклонился вперед в своем кресле, положив локти на стол. Он посмотрел на Тревейна, и в его глазах мелькнул юмор. “Теперь я знаю, почему Фрэнк Болдуин на твоей стороне. Ты во многом похож на него”.

“Я польщен, но я никогда не думал, что есть какое-то сходство...”

“О, но это так. Знаешь, мы с Фрэнком Болдуином часто разговариваем так, как сейчас. Часами. Мы сидим в одном из наших клубов или в наших библиотеках … в окружении всего этого.” Хилл обвел правой рукой, включая — несколько насмешливо — всю комнату. “Вот мы и здесь, два старика, сидящие вокруг и делающие заявления. Тянемся за нашими очень дорогими бренди; слуги поглядывают краем глаза, не нужно ли нам чего-нибудь. Комфорт - главное условие для наших уставших, тяжело дышащих тел. … богатые трупы. И вот мы сидим, разделяя планету; каждый пытается убедить другого, что эта часть мира будет делать, а что эта часть не будет делать.… Вот к чему все сводится, знаете ли. Предвосхищайте противоположные интересы; мотивы больше не проблема. Просто modus vivendis. О том, что естьhows; not the whys.”

“Выживание племени”.

“Совершенноверно.… И Фрэнк Болдуин, жесточайший из ростовщиков, человек, чья подпись может обанкротить малые нации, говорит мне так же, как вы говорите мне сейчас, что под безумным обманом — этой глобальной лживостью — скрывается работоспособное решение. А я отвечаю ему, что нет; не в его понимании этого слова. Ничего такого, что можно было бы направить в постоянное русло ”.

“ Конечно, перемены будут всегда. Но я на его стороне; должно быть решение.

“Решение, Тревейн, заключается в постоянном поиске единого. Циклы наращивания и отступления. Это твое решение. Paratus, paratus.”

- Мне показалось, вы говорили, что подобные вещи противоречат условиям существования человечества; нации не могут провоцировать кризисы до бесконечности.

“Вполне логично. Постоянно наступает облегчение. Оно проявляется во время ретритов. Это периоды передышки ”.

“Это слишком опасно; должен быть способ получше”.

“ Не в этом мире. Мы вышли за его пределы.

“Я снова не согласен. Мы только что достигли того момента, когда это стало обязательным”.

“Хорошо. Давайте возьмем вашу нынешнюю юрисдикцию. Вы увидели достаточно; как вы собираетесь применять систему сдержек и противовесов? Ваши проблемы мало чем отличаются от более широкой сферы взаимодействия наций; во многих отношениях они очень похожи. С чего вы начнете?”

“ Найдя закономерность. Закономерность с рисунками, общими для всех остальных; во всяком случае, как можно более близкую.

Генеральный контролер сделал это, и поэтому мы сформировали Комиссию по ассигнованиям на оборону. Организация Объединенных Наций сделала то же самое, и мы получили Совет Безопасности. Кризисы все еще существуют; ничего особенного не изменилось”.

— Мы должны продолжать поиски...

“ Тогда решение, ” прервал Хилл с легкой торжествующей улыбкой, “ заключается в поиске. Теперь вы понимаете, что я имею в виду? Пока продолжаются поиски, мы можем дышать”.

Тревейн поерзал в мягком кожаном кресле. Он подумал, что это то же самое кресло, в котором он сидел во время спешно созванного совещания десять недель назад. “Я не могу согласиться с этим, господин посол. Это слишком непостоянно, слишком подвержено просчетам. Есть механизмы получше, чем наполовину построенные строительные леса. Мы найдем это”.

“ Я повторяю. С чего вы начнете?

“ Я начал.… Я имел в виду то, что сказал о поиске закономерности. Единое предприятие, достаточно крупное, чтобы потребовать огромного финансирования; достаточно сложное, чтобы задействовать десятки, сотни подрядчиков и субподрядчиков. Проект, компоненты которого распространяются на дюжину штатов.… Я нашел это”.

Уильям Хилл поднес тонкие пальцы правой руки к подбородку. Он не сводил глаз с Тревейна. “Вы хотите сосредоточиться на одном предприятии; подать пример?” В тоне Хилла было явное разочарование.

“ Да. Ассистенты продолжат другую работу; преемственности не будет. Но я и четверо моих руководителей концентрируемся на одной корпорации ”.

Хилл тихо заговорил. “ До меня дошли слухи. Возможно, ты найдешь своего врага.

Тревейн закурил сигарету, наблюдая, как пламя его зажигалки от бутана превращается в крошечный желтый шарик из-за потери топлива. “Мистер Посол, нам понадобится помощь”.

“ Почему? Хилл начал рисовать в блокноте. Царапанье карандаша было преднамеренным, контролируемым - и сердитым.

“ Потому что вырисовывается закономерность, которая нас очень беспокоит. Позвольте мне сформулировать это так: чем яснее становится эта схема, тем труднее получить конкретную информацию; мы думаем, что нам что-то удалось, но это ускользает от нас. Объяснения ухудшаются до … что ты сказал несколько минут назад? ‘ Слова. ”Проверь здесь", "проверь там", "проверь где-нибудь в другом месте". Очевидно, следует избегать конкретики любой ценой ".

“ Вы, должно быть, имеете дело с очень диверсифицированной, разветвленной организацией. Хилл говорил монотонно.

- У него есть вспомогательный комплекс, выражаясь словами одного из моих сотрудников, который ‘чертовски невероятен’. Основные заводы сосредоточены на Западном побережье, но офисы в Чикаго управляют его администрацией. Его диктатура огромна и...

“Читается, как на доске почета Вест-Пойнта и Аннаполиса”. Хилл перебил быстро, тихо, веселье исчезло из его глаз.

“Я собирался включить в список ряд высокопоставленных — или когда—то занимавших высокое положение - жителей Вашингтона. Несколько бывших сенаторов и представителей конгресса, три или четыре назначения в кабинет министров — разумеется, за прошедшие годы.

Уильям Хилл взял блокнот, в котором что-то царапал, и отложил карандаш.

- Меня поражает, Тревейн, что вы бросаете вызов Пентагону, обеим палатам Конгресса, сотне различных отраслей промышленности, организованным рабочим и правительствам нескольких штатов в придачу.

Хилл развернул блокнот к Тревейну.

На нем сотни крошечных линий сходились, образуя два слова. “Дженесси Индастриз”.

16

Его звали Родерик Брюс, и звучание его было таким же продуманным, как и самого человека. Запоминающееся театральное имя, быстрый язык и жесткий взгляд были продолжением его репортерской индивидуальности.

О нем писали в 891 газете по всей стране, стандартный гонорар за лекции составлял три тысячи долларов, которые он неизменно — публично — жертвовал различным благотворительным организациям, и, что самое удивительное, его очень любили коллеги.

Однако причина его популярности в четвертой власти была легко объяснима. Род Брюс из “оси СМИ Вашингтон—Нью-Йорк” никогда не забывал, что он родился Роджером Брюстером из Эри, штат Пенсильвания, и среди своих братьев—журналистов был щедрым и всегда с чувством юмора, самоуничижительным по отношению к своему общественному имиджу.

Короче говоря, Род был хорошим парнем.

За исключением тех случаев, когда речь заходила о его источниках информации и силе его любопытства.

Он ревностно охранял первое и был неумолим во втором.

Эндрю Тревейн многое узнал о Брюсе и с нетерпением ждал встречи с ним. Обозреватель был совершенно не прочь обсудить историю четырех выведенных из строя атомных подводных лодок. Но он ясно дал понять, что председателю подкомитета придется представить невероятно веский аргумент, чтобы репортер замял публикацию. Выход был запланирован через три дня.

И, проявив необычную вежливость, учитывая сложившуюся ситуацию, Брюс предложил ему прийти в номер Тревейна в "Потомак Тауэрс" в десять утра.

Когда Тревейн увидел обозревателя, входящего в его приемную, он был удивлен появлением Брюса. Не лицо; лицо было знакомо по многолетним газетным фотографиям, сопровождавшим колонки этого человека — резкие черты, глубоко посаженные глаза, длинноватые волосы до того, как оно стало стильным. Но его рост. Родерик Брюс был очень невысоким мужчиной, и эта характеристика подчеркивалась его одеждой. Смуглый, консервативный; казался подавленным. Он был похож на маленького мальчика, наряженного для воскресной утренней церковной службы, на обложке Saturday Evening Post Нормана Роквелла. Длинноватые волосы - единственный аспект допустимой независимости, независимости маленького мальчика, у газетчика далеко за пятьдесят.

Брюс последовал за секретарем в дверь и протянул руку Тревейну. Эндрю почти смутился, когда встал и обошел стол. Вблизи Брюс казался ниже ростом. Но Родерик Брюс не был любителем при первых встречах на профессиональной основе. Он улыбнулся и крепко сжал руку Тревейна.

“ Пусть тебя не вводит в заблуждение мой размер; на мне туфли с лифтом.… Приятно познакомиться, Тревейн.

В этом кратком приветствии Брюс позаботился о двух целях. Он с юмором сгладил неловкий, явно неуместный аспект своего роста и, использовав единственную фамилию Тревейна, дал Энди понять, что они на равных.

“ Спасибо. Пожалуйста, присаживайтесь. Тревейн посмотрел на свою секретаршу, когда она направилась к выходу. “ Пережди мои звонки, ладно, Мардж? И закройте, пожалуйста, дверь. - Он вернулся к своему креслу, а Родерик Брюс сел перед столом.

- Эти офисы определенно находятся в глуши, не так ли?

“ Приношу свои извинения; надеюсь, поездка не доставила вам неудобств. Я был бы рад встретиться с тобой в городе, вот почему я предложил пообедать.

“ Никаких проблем. Я хотел сам разведать это место; многие люди говорят об этом. Забавно, но я не вижу ни дыб, ни кнутов, ни железных дев.

“Мы держим это оборудование запертым в задней комнате. Так оно будет более централизованным”.

— Хороший ответ; я воспользуюсь им. Брюс достал маленький блокнот - очень маленький блокнот, как будто увеличенный под его размер, — и набросал несколько слов, пока Тревейн смеялся. “Никогда нельзя сказать, когда пригодится хорошая прямая цитата”.

- Это было не особенно вкусно.

“Ладно, тогда очеловечиваем. Знаете, многие остроты Кеннеди были настолько же очеловечивающими, насколько и яркими ”.

“Который из них?"

“ У Джека. У Бобби были проработанные, продуманные. Джек был инстинктивно человечен … и по-своему раним с чувством юмора ”.

“Я в хорошей компании”.

“ Неплохо. Но ты ни за что не баллотируешься, так что это не имеет значения, не так ли?

- Ты достал блокнот, я этого не делал.

“ И это останется тайной, мистер Тревейн.… Можем ли мы поговорить о четырех подводных лодках, каждая стоимостью примерно в сто восемьдесят миллионов долларов за штуку, которые в настоящее время стоят в сухом доке? Стоимость семисот двадцати миллионов долларов - ничто.… Ты это знаешь, я это знаю. Почему люди, которые заплатили за это, тоже не должны знать?”

- Возможно, так и должно быть.

Брюс не ожидал ответа Тревейна. Он поерзал в кресле и скрестил короткие ноги. Энди на секунду задумался, касаются ли ноги репортера пола.

“Это тоже очень хорошо. Я не буду утруждать себя записыванием, потому что я запомню это”. Брюс сложил клапан своего крошечного блокнота. - Тогда, я полагаю, у вас нет возражений против моего рассказа.

“ Если быть с вами предельно откровенным, у меня вообще нет возражений. У других есть, а у меня нет.

- Тогда зачем вы хотели меня видеть?

“ Полагаю, чтобы … отстаивать свою правоту.

“ Я им отказал. Почему бы мне не отказать тебе?

“Потому что я бескорыстная сторона; я могу объективировать. Я думаю, у вас есть веские причины предавать огласке очень дорогостоящее фиаско, и на вашем месте я бы, вероятно, обнародовал его без колебаний. С другой стороны, у меня нет вашего опыта. Я бы не знал, где провести грань между необходимым сообщением о некомпетентности и вторжением в сферу национальной безопасности. Я мог бы пролить свет на эту часть ”.

“ Да ладно тебе, Тревейн. Родерик Брюс раздраженно скрестил ноги. “Я слышал этот аргумент, и он не выдерживает критики!”

- Вы уверены в этом?

-По причинам более веским, чем ты когда-либо подозревал.

“ В таком случае, мистер Брюс, ” сказал Тревейн, доставая пачку сигарет, “ вам следовало принять мое предложение пообедать. Мы могли бы провести остаток ужина в приятной беседе. Вы этого не знаете, но я ваш заядлый читатель. Сигарету?”

Родерик Брюс уставился на Тревейна, его нижняя губа отвисла. Поскольку он не потянулся за сигаретой, Тревейн вытряхнул одну для себя и откинулся на спинку стула, прикуривая.

“ Господи! Ты серьезно? - тихо спросил Брюс.

“ Конечно, знаю. Я … подозреваемый … уважительные причины, на которые вы ссылаетесь, касаются вопросов безопасности. Если это так, а я чертовски хорошо знаю, что вы не достигли того, чего достигли, солгав в этих вопросах, я не могу предложить никаких дальнейших аргументов.

- Но то, что я его сломаю, тебе не поможет, не так ли?

“ Нет, это не так. По правде говоря, это будет чертовски сложной помехой. Но это моя проблема, а не твоя.

Брюс слегка наклонился вперед, его миниатюрное тело выглядело несколько нелепо в большом кожаном кресле. “У тебя не должно быть проблем.… И меня не волнует, прослушивается ли комната”.

“ Если это что? Тревейн сел.

“ Меня не волнует, что нас записывают; я полагаю, что это не так. Я уступлю тебе, Тревейн.… Никаких препятствий с моей стороны; никаких проблем с нью-лондонской неразберихой. Простая сделка. Я даже дам вам выбор.”

- О чем, черт возьми, ты говоришь? - спросил я.

“ Начнем со вчерашнего дня. Брюс приподнял правый клапан своего пиджака и медленно вложил блокнот обратно. Он сделал это стилистически, как будто это действие символизировало уверенность. Он держал в руках золотой карандаш и вертел оба конца между пальцами. “Вчера вы провели час и двадцать минут в Национальной районной статистике; с начала четвертого до закрытия. Вы запросили данные по штатам Калифорния и Мэриленд за периоды, охватывающие последние восемнадцать месяцев. Теперь, при наличии времени, мой офис мог бы легко просмотреть книги и, вероятно, найти то, что вы исследовали, но давайте посмотрим правде в глаза: там несколько тысяч страниц и пара сотен тысяч вставок. Что меня интересует, так это то, что всю работу проделали вы сами. Не секретарша и даже не помощница. Вы играли в покер по-крупному. Что вы получили?”

Тревейн попытался осознать слова Брюса, смысл, стоящий за его словами.

- Ты был серым “Понтиаком". Ты ехал за мной в сером ”Понтиаке".

“Неправильно, но интересно”.

“ Ты был на Род-Айленд-авеню, а потом оказался в Джорджтауне. За грузовиком для заточки ножей.

“Извини. Снова ошибаешься. Если я захочу, чтобы за тобой следили, ты никогда об этом не узнаешь. Чего ты добивался в N.D.S.? Это первый отбор. Если оно того стоит, я уберу подзаголовок ”.

Тревейн все еще думал о "Понтиаке". Он позвонит Вебстеру в Белый дом, как только избавится от Брюса.… Он почти забыл о "Понтиаке".

“ Никакой сделки, Брюс. В любом случае, оно того не стоит. Это была предыстория.

“Хорошо, я подключу своих сотрудников к книгам N.D.S.". Мы найдем это .... Вариант второй. Это сложнее. Ходят слухи, что шесть недель назад, после вашего несколько эффектного появления на слушаниях в Сенате, вы встретились со стариком из Небраски за несколько часов до аварии в Фэрфаксе; что у вас были резкие слова. Это правда, и в чем заключалось содержание?”

“ Единственным человеком, который мог слышать этот разговор, был человек по имени Миллер. … Насколько я помню, Лоуренс Миллер. Шофер. Спросите его. Он рассказал тебе так много, почему бы не рассказать остальное?

“Он предан старику. О нем также позаботились с помощью завещания. Он не говорит; утверждает, что никогда не слушал разговоры за кулисами. Этого было слишком много”.

“ Опять никакой сделки. Это было почетное разногласие. Если Миллер скажет вам что-нибудь еще, я бы на вашем месте усомнился в этом.

“Ты - это не я.... Еще один выбор; твой последний, Тревейн. Если ты откажешься, я буду большой помехой. Я могу даже упомянуть о вашей попытке "ходатайствовать" о прекращении дела. Как насчет этого?

“Ты отвратительный маленький человечек. Не думаю, что буду больше читать твою колонку”.

- Твои слова.

“За ним следуют другие; вырвано из контекста”.

- Расскажите мне о Боннере.

“ Пол Боннер? - спросил я. У Тревейна было неприятное чувство, что последнее избрание Родерика Брюса было настоящей причиной, по которой он оказался здесь. Не то чтобы первые два варианта были безобидными — это было не так, они были неприемлемы, — но голос репортера выдавал напряженность, отсутствующую в других его вопросах; его угроза была более прямой.

“Майор Пол Боннер, без указания среднего имени, серийный номер 158-3288; Силы специального назначения, Разведывательный отдел, в настоящее время прикреплен к Министерству обороны. Отозван из Индокитая в тысяча девятьсот семидесятом году после трехмесячной изоляции в военной тюрьме — офицерских казармах, разумеется, — в ожидании военного трибунала. Интервью не разрешены; информация недоступна. За исключением удачной маленькой описательной фразы, придуманной генералом Глазного корпуса: "убийца из Сайгона". Я имею в виду Боннера, мистер Тревейн. И если вы тот заядлый читатель моих работ, о котором говорите, то знаете, что я заявил, что безумного майора следует запереть в Ливенворте, а не разгуливать по улицам ”.

- Должно быть, я пропустил сегодняшнюю газету.

-Те дни. В чем заключается функция Боннера? Почему его приставили к вам? Вы знали его раньше? Вы обращались к нему с просьбой?”

-Ты говоришь ужасно быстро.

- Мне ужасно интересно.

“ Отвечаю на ваши вопросы по порядку, если смогу; Боннер всего лишь посредник в защите. Если мне что-то нужно, он это получает. Кстати, это его слова, и он был чертовски эффективен. Я понятия не имею, почему его приставили ко мне; Я также знаю, что он не особенно доволен своей работой. Я не знал его, так что, очевидно, не мог обратиться к нему с просьбой.

“ Хорошо. Брюс не сводил глаз с Тревейна. Он делал быстрые вертикальные движения золотым карандашом в воздухе, в пустоту. И снова это был жест, раздражающий. “Это подтверждается; это запрограммировано. Теперь … ты веришь в это?”

- Во чтоверить?

“ Что "убийца из Сайгона’ - просто мальчик-посыльный? Ты действительно в это веришь?

“Конечно, хочу. Он был очень полезен. Эти офисы, организация транспорта, бронирование билетов по всей стране. Какими бы ни были его мнения, они не имеют никакого отношения к тому, что он здесь делает.

“ Вы упомянули свой посох. Он помогал вам собирать его?

“ Конечно, нет. Тревейн обнаружил, что повышает голос. Он понял, что его гнев был вызван тем, что вначале Пол Боннер пытался помочь ему ‘собрать’ штат. “Предупреждаю вас, майор Боннер придерживается убеждений, которые значительно отличаются от моих. Мы оба понимаем это; ни один из них не рассчитывает обратить другого. Несмотря на это, я ему доверяю. Не то чтобы есть какие-то причины использовать этот термин; он не связан с нашей работой ”.

“Я бы сказал, что он очень сильно вовлечен. Он в состоянии знать, что вы делаете. С кем ты разговариваешь, какие компании изучаешь...

“ Такого рода информацию трудно назвать секретной, мистер Брюс, ” перебил Тревейн. - Честно говоря, я не совсем понимаю, к чему вы клоните.

“Это очевидно. Если вы расследуете дело банды воров, вы не должны полагаться на помощь одного из самых крупных мошенников в городе ”.

Тревейн вспомнил первоначальную реакцию Уолтера Мэдисона на Боннера. Адвокат заметил, что Защита не проявляла особой деликатности. “Думаю, я могу облегчить ваше беспокойство, мистер Брюс. Майор Боннер никоим образом не несет ответственности за какие-либо решения здесь. Мы не обсуждаем с ним наш прогресс - разве что в самых общих чертах и, если я не ошибаюсь, обычно с юмором. Он просто заботится о рутинных деталях; и, по правде говоря, гораздо меньше, чем в начале. Моя секретарша взяла на себя большую часть этих обязанностей и звонит Боннер только тогда, когда у нее возникают проблемы. Министерство обороны довольно хорошо справляется с бронированием билетов на сложных авиалиниях или с поиском сотрудника корпорации, чья компания имеет контракт с Пентагоном. Повторяю, он был очень полезен ”.

- Вы согласитесь, что его присутствие в этих помещениях необычно.

“ Военные не славятся своей щепетильностью, мистер Брюс. Я думаю, что это, возможно, хорошо.… Послушайте, мы имеем дело с оборонной экономикой; нам нужен посредник. Почему армия назначила Боннера, я не могу сказать. Но это произошло, и он был удовлетворителен. Я не скажу, что он был вдохновлен; я не думаю, что он нам пригодится. Однако он хороший солдат. Я верю, что он выполнит любое поручение, независимо от своих личных чувств”.

-Хорошо сказано.

- По-другому и не скажешь.

- Вы хотите сказать, что он не пытается представлять точку зрения Пентагона?

“В тех немногих случаях, когда я спрашивал его мнение, он в значительной степени представляет военную точку зрения. Я бы встревожился, если бы он этого не сделал. А вы бы не встревожились?… Если вы пытаетесь раскрыть какой-то заговор, вы его не обнаружите. Используя вашу собственную логику, мистер Брюс, мы знали о репутации Боннера. Или узнали об этом. Естественно, мы были обеспокоены. Эти опасения оказались необоснованными ”.

- Ты не даешь мне того, чего я хочу, Тревейн.

“Мне кажется, вы хотите заголовок для своей колонки, в котором говорилось бы, что Боннер препятствует работе подкомитета. Что его назначили сюда, чтобы он мог передавать секретную информацию своему начальству. Я же сказал тебе, я прочитал твое письмо, Брюс. Это была хорошая попытка, очень логичная. Но это неправда. Это чертовски очевидно, и ты это знаешь.

“ Каковы некоторые из его мнений? Я мог бы согласиться с этим. Что он сказал такого, что отражает ”военную точку зрения"?

Тревейн наблюдал за миниатюрным обозревателем. Он становился раздражительным, теперь он нервничал, как будто чувствовал, что вот-вот потеряет что-то, чего отчаянно хотел. Энди вспомнил душераздирающую контрстратегию Пола Боннера против гипотетического марша мира — войска, быстрые репрессии — и понял, что Родерик Брюс хотел напечатать именно такие вещи.

“ Ты параноик. Ты готов согласиться практически на все, что бросает тень на Боннера, не так ли?

“ Ты понял, Тревейн. Потому что он is грязный. Он бешеный пес, которого следовало отравить газом три года назад”.

“Это довольно сильное обвинение. Если вы так считаете, у вас есть аудитория; скажите им … если ты сможешь подтвердить это”.

“ Они покрывают этого сукина сына. Они все покрывают его. Вдоль и поперек он - священная территория. Даже с теми, кто ненавидит его до мозга костей — от Меконга до Дананга - никто не скажет ни слова. Это беспокоит меня. Я бы подумал, что тебя это тоже обеспокоит.

“У меня нет вашей информации. У меня и так достаточно проблем, чтобы создавать новые из полуправды или полуобмана. Проще говоря, майор Боннер меня не слишком интересует.

- Может, так и должно быть.

- Я подумаю об этом.

“ Подумай и о чем-нибудь другом. Я даю тебе пару дней. Ты разговаривал с Боннером; он провел с тобой выходные в Коннектикуте. Позвони мне и расскажи о них. То, что он тебе сказал, может показаться несущественным. Но в сочетании с тем, что у меня есть, может оказаться важным. Возможно, вы окажете значительную услугу себе и стране”.

Тревейн поднялся со стула, глядя сверху вниз на маленького репортера. “ Займитесь своей гестаповской тактикой в другом месте, мистер Брюс. Здесь ничего не продается”.

Родерик Брюс по опыту знал, как неудобно вставать. Он остался сидеть, теребя свой золотой карандаш. “Не делай из меня врага, Тревейн. Это глупо. Я могу изложить историю с подводной лодкой таким образом, чтобы сделать вас неприкасаемым. Люди побегут от вас. Может быть, хуже; может быть, они просто будут смеяться”.

- Убирайся отсюда, пока я тебя не вышвырнул.

“ Запугиваете прессу, господин председатель? Угрожаете физической расправой мужчине моего роста?

“ Описывай это как хочешь. Просто убирайся, - спокойно сказал Тревейн.

Родерик Брюс медленно поднялся, убирая золотой карандаш в нагрудный карман. “ Через пару дней, Тревейн. Я буду ждать твоего звонка. Сейчас ты расстроен, но для тебя все прояснится. Вот увидишь”.

Тревейн наблюдал, как маленький мальчик/старик твердым шагом направился к двери кабинета. Брюс не оглянулся; он взялся за ручку, потянул дверь и вышел. Тяжелая дверь ударилась о стул на обратном пути и слегка завибрировала.

Бригадный генерал Лестер Купер стукнул кулаком по длинному столу для совещаний. Его лицо покраснело, вены на шее вздулись.

- Этот маленький ублюдок. Этот проклятый карликовый придурок! Какого черта ему нужно?

“Мы пока не знаем. Это может быть что угодно”, - ответил Роберт Вебстер с другого конца комнаты. “Мы предполагаем, что это Боннер; мы просчитали эту возможность, когда подключали его”.

-Ты все рассчитал. Мы не хотели иметь к этому никакого отношения.

- Мы знаем, что делаем.

- Я бы чувствовал себя лучше, если бы ты смог убедить меня. Мне не нравится вероятность того, что все станут расходным материалом ”.

“ Не говори глупостей. Скажи Боннеру, что его старый друг Брюс, возможно, снова преследует его, чтобы был осторожен. Вебстер подошел к Куперу; на его губах был намек на улыбку. “Но не придавай этому слишком большого значения. Мы бы не хотели, чтобы он был чрезмерно осторожен; просто скажи ему. Он знает о слежке Тревейна; не позволяй кому-то другому сказать ему об этом первым.

“Я понимаю.… Однако, я думаю, вы, люди, должны найти способ заставить Брюса отказаться от этого. Его не должно быть и близко к этому”.

- Это придет со временем.

“Это должно произойти сейчас. Чем дольше вы ждете, тем больше риск. Тревейн охотится за Дженесси.

“ Именно поэтому мы не делаем резких движений. Особенно не сейчас. Тревейн ничего не добьется. Роджер Брюстер мог бы”.

17

Эндрю Тревейн смотрел в окно на бурлящий Потомак. Листья уже побурели, вода солоноватая; В субботу днем футбольные матчи, в воскресенье профессиональные соревнования. Конгресс наполнил газеты больше разговорами, чем достижениями; середина осени в Вашингтоне.

Встреча прошла хорошо, его ядро конфиденциально собрало достаточно данных, чтобы оправдать личные столкновения с рядом топ-менеджеров Genessie Industries.

Особенно один человек. Джеймс Годдард. Единственный человек в "Дженесси Индастриз", у которого были ответы. Сан-Франциско.

Это была следующая остановка.

Это было исключительно эффективное усилие со стороны каждого, которое усложнялось неортодоксальными методами, к которым призывал Энди. Очень мало работы было сделано в офисах, почти вся она была выполнена в подвальной комнате отдыха его арендованного дома в Таунинг-Спринг. И те, кто был вовлечен, ограничивались Аланом Мартином, Майклом Райаном, Джоном Ларчем и неугомонным Сэмом Викарсоном.

Изначально он задумался об этих методах, об этой секретности по очень простым причинам. Когда пришли последние ответы от заводов Genessie и подрядчиков по всей стране, объем был огромным. Картотечные шкафы были заполнены в течение нескольких недель. Затем, когда эти отчеты оказались неизменно неудовлетворительными и в офисы компании были отправлены дополнительные запросы, Тревейн понял, что Genessie собирается вытеснить все остальное, над чем они работали. Простое сопоставление объемистых ответов стало серьезной проблемой, вызванной уклончивыми ответами.

Эндрю обнаружил, что одержим тактикой "Дженесси Индастриз". Единственный способ распутать эту путаницу состоял в том, чтобы взять каждую нить паутины и проследить за ней по мириадам шаблонов до ее источника, суммируя дезинформацию и виновных по мере продвижения вперед. Это была сложная, грандиозная задача, и казалось логичным перенести эту область работы подкомитета в одно место, в комфортные условия, способствующие работе допоздна и долгим выходным.

Из этого бесхитростного рассуждения вытекал другой, более волнующий мотив, который еще больше оправдывал этот шаг. Вмешательство. К Райану и Ларчу обратились — косвенно, с чрезвычайной деликатностью — и спросили о расследованиях подкомитета в Дженесси. Были отброшены завуалированные намеки на оплату; делались юмористические намеки на карибские каникулы.

Только никто не шутил. Райан и Ларч понимали это.

Помимо этих двух наполовину изученных контактов произошли еще три инцидента, в которых Дженесси фигурировал - опять же тонко, косвенно, в теневом разговоре.

Сосед по квартире пригласил Сэма Викарсона в загородный клуб "Чеви Чейз". То, что началось как небольшая вечеринка с коктейлями для полузнакомых, быстро переросло в попойку довольно жестких масштабов. Знакомые внезапно стали близкими друзьями; у ряда друзей быстро развилась вражда. Вечер стал наэлектризованным алкоголем, и Сэм Викарсон оказался на поле для гольфа с женой второстепенного конгрессмена из Калифорнии.

Пока он рассказывал эту историю Тревейну, и, по общему признанию, были паузы, вызванные выпивкой, молодой, энергичный юрист и девушка реквизировали гольф-кар, проехали несколько сотен ярдов, когда машина остановилась, ее заряд уменьшился. Жена испугалась; это была потенциально плохая сцена, и она была зачинщицей, давая понять, что ее влечет к Сэму. Они вдвоем направились обратно к зданию клуба, когда столкнулись с конгрессменом и неизвестным другом.

То, что последовало за этим, было уродливым, стремительным и осталось неизгладимым после последних слов мужа. Конгрессмен был пьян до бессвязности; он ударил жену по губам и, пошатнувшись, бросился на Викарсона. Сэм отступил назад, защищаясь, как мог, от натиска мужа, когда вмешался неизвестный мужчина, скрутив конгрессмену руки и повалив его на землю.

Незнакомец продолжал приказывать подавленному мужчине замолчать, говоря, что он выставляет себя дураком.

В этот момент несовершеннолетний конгрессмен из Калифорнии предпринял тщетную попытку подняться, чтобы освободиться, а затем закричал на своего подчиненного.

“Убери свой чертов Пало-Альто из моей жизни!”

Жена бросилась через лужайку к парковке.

Неизвестный мужчина ударил конгрессмена по губам тыльной стороной ладони, поднял его на ноги и толкнул вслед за девушкой.

Сэм Викарсон стоял на траве, сквозь алкоголь осознавая, что каким-то странным, необъяснимым образом установка только что была прервана.

Пало-Альто. Дженесси Индастриз.

Тревейн согласился, не сомневаясь, что молодой юрист в будущем будет более осмотрителен в отношении приглашений соседей.

О втором инциденте Тревейну рассказала его собственная секретарша. Девушка переживала последние стадии неудачной помолвки. Когда, вопреки их договоренности о раздельном проживании, бывший жених попросил переехать к нему снова, она не могла понять, что отношения были мертвы, мирно завершены.

Он сказал, что ему нужно вернуться — всего на несколько дней.

Для приличия.

И если кто-нибудь когда-нибудь спросит, она должна помнить, что он задавал ей много вопросов.

О чем он и не спрашивал. Ему было наплевать; он уезжал из Вашингтона и просто нуждался в нескольких рекомендациях. Благодаря ей он их получил.

В тот день, когда он уехал в Чикаго на новую работу, он позвонил секретарше Тревейна.

“Скажи своему боссу, что многие люди на Небраска-авеню заинтересованы в GIC. Они очень встревожены”.

И она рассказала ему.

Корпорация "Джи-И-Си Дженесси Индастриз".

Третий и последний инцидент, о котором он знал, дошел до Тревейна через Фрэнклина Болдуина, нью-йоркского банкира, который его завербовал.

Болдуин приехал в Вашингтон на свадьбу внучки. Девушку выдавали замуж за англичанина, атташе британского посольства, в семье которого был какой-то виконт . Как выразился Болдуин, “Самый скучный прием в истории бракосочетания. Времена не меняются: скажите американской матери, что ее дочь получила титул, и она не планирует свадьбу, а устраивает траурную коронацию ”.

Это представление от Болдуина было его способом сообщить Тревейну, что он покинул прием в ту же минуту, как получил вероятное приглашение сделать это. Оно пришло от старого друга, дипломата в отставке, который предложил сослаться на гериатрическое истощение и отправиться в одно из лучших мест для водопоя в Вирджинии.

Они так и сделали. В дом общего друга, контр-адмирала, тоже в отставке, который, к удивлению Болдуина, ожидал их.

Сначала, по словам Болдуина, он был в восторге от игривого заговора двух старых закадычных друзей; это заставило его почувствовать, что все они снова стали молодыми людьми, простодушно избегающими утомительных обязанностей.

Однако по мере того, как визит затягивался, Болдуин расстраивался. Предположительно приятная встреча вовсе не была приятной. Адмирал вызвал неприятности, сославшись на статью Родерика Брюса о выброшенных на берег атомных подводных лодках. С этого момента Тревейн совершил короткий скачок к пониманию военных — особенно военно—морского ведомства - проблем: у него, очевидно, их не было.

В конце концов, продолжил Болдуин, он оказался втянутым в жаркий спор; в конце концов, он отвечал за Комиссию по защите. Одобрение Тревейна было единодушным не только в самой комиссии, но и у президента и Сената. Эти утверждения остаются в силе; военным, включая военно—морское ведомство, лучше, черт возьми, смириться с этим фактом.

Однако адмирал этого не сделал. Когда Болдуин уходил, старый моряк предположил, что вчерашнее одобрение может превратиться в сегодняшнее отвращение. Особенно если Тревейн продолжал преследовать одно из великих учреждений — “учреждений, заметьте”, — от которого в значительной степени зависела нация — “зависела, черт возьми, вот что он сказал!”

Этим учреждением была Genessi Industries.

Продолжая смотреть на реку, Эндрю размышлял о том, что эти пять фрагментов — два охраняемых контакта с Райаном и Ларчем, Сэм Викарсон в "Чеви Чейз", его секретарша и Фрэнклин Болдуин — были тем, о чем он знал. Сколько было еще таких, о которых он не знал? Штат подкомитета насчитывал двадцать одного человека; удалось ли связаться с другими? Были ли вариации на тему вмешательства, о которых умолчали?

Он никак не мог провести "командное собрание" и спросить; такая тактика не только вызывала у него отвращение, но и не сработала бы. Если с кем-то связались и он не рассказал об этом, он не собирался делать этого сейчас. Задержка выглядела бы компрометирующей.

И если бы, по отдаленному, но возможному шансу, внутри подкомитета был информатор, информация, которую он принес, не имела бы никакой ценности. Ибо до сегодняшнего дня важнейшие документы, касающиеся "Дженесси Индастриз", хранились в Таунинг-Спринг.

Офисные файлы на Дженесси — все относящиеся к делу — были четко помечены пластиковой лентой: “Статус —текущий. Завершено. Удовлетворительно”. На нескольких незначительных транзакциях Genesse была другая запись: “Статус—текущий. Ожидается”. Это было неважно.

Кодировка “Удовлетворительно” не была вызвана подозрениями; напротив, она была просто более удобной. Поскольку только у пяти человек — четырех ведущих специалистов и Тревейна — могли быть основания использовать эти файлы, каждый знал, что означает этот термин. Если кто-то другой по какой-либо причине натыкался на них, не было необходимости в подробных объяснениях.

“Удовлетворительно” было достаточно.

Эндрю отошел от окна и вернулся к своему столу, где три блокнота с отрывными листами были сложены друг на друга. Записные книжки Дженесси, частично распутанные нити паутины; небольшая полянка внутри лабиринта очень искаженных зеркал. Интересно, куда, черт возьми, они приведут?

Он также задавался вопросом, что бы сделал такой человек, как Родерик Брюс — Роджер Брюстер, — если бы они оказались в его распоряжении?

Родерик Брюс, миниатюрный истребитель драконов.

И все же он не убил его. Несмотря на угрозы обозревателя, он был необычайно мягок в отношении роли Энди в истории с подводной лодкой.

Причины не указаны; их никто не спрашивал.

Был даже своего рода комплимент:

Жесткий, невосприимчивый председатель подкомитета остается недосягаемым для охваченного паникой высшего персонала разведывательных ведомств. Он перекладывает отношения со СМИ на других — что, возможно, неразумно, но такая яркость не требуется в его работе. Все, что они могут сделать, это бросить его, и они, вероятно, так и сделают. Это то, чего он хочет?

Тревейн задавался вопросом, почему Брюс решил не обнародовать свою “просьбу о запрете”. Не то чтобы это имело значение. Ему было наплевать на Родерика Брюса или его читательскую аудиторию. Он не перезвонил бы Брюсу ни при каких условиях. За что бы ни выступал Пол Боннер — а Христос знал, что это было глубоко допотопным, — этот человек был подлинным. Его убеждения были основаны на глубоких заботах, а не на бездумной, грубой реакции на перемены. Боннеров этого мира нужно было убедить, а не приносить в жертву как козлов в идеологических стычках.

Прежде всего, убежден.

Тревейн взял верхний блокнот, на пластиковой ленте в правом углу которого была выгравирована римская цифра I. Это составляло его непосредственный маршрут; первая остановка - Сан-Франциско.

Рутина. Ничего существенного.

Так это было устроено. Так это было описано. Председатель подкомитета просто совершал личную экскурсию по компаниям Западного побережья — нескольким из них. Если бы заинтересованные руководители взяли на себя труд проверить — а они наверняка это сделали бы, — они бы вздохнули с облегчением, узнав, что Эндрю Тревейн заглянул примерно в дюжину фирм. С таким графиком ничего особо глубокого достичь было невозможно.

Некоторым даже вскользь было высказано предположение, что председатель подкомитета не прочь сыграть в гольф или пару сетов в теннис, если позволит погода.

Таким образом, установилась атмосфера его тура. Ходили слухи о ранней кончине подкомитета; что поездка Тревейна по пересеченной местности была своего рода прощальным выступлением, символическим завершением невозможной постановки.

Это было прекрасно; именно так он и хотел.

Это было бы невозможно, если бы Родерик Брюс имел доступ к записным книжкам Дженесси.

Не дай Бог, чтобы это когда-нибудь произошло! Чего сейчас следовало избегать любой ценой, так это огульных обвинений, всеобъемлющего осуждения. Это было слишком сложно для простых выводов.

Телефонный звонок прервал его блуждающие мысли. Было уже больше пяти; он отпустил всех пораньше — в "Потомак Тауэрс" пять часов - это слишком рано. Он был один.

-Алло?-спросиля

“ Энди? Пол Боннер.

“ Ты экстрасенс. Я как раз думал о тебе.

- Надеюсь, приятные мысли.

“ Не особенно. Как у тебя дела? Не видел тебя пару недель.

“ Меня не было в городе. В Джорджии. Примерно каждые шесть месяцев начальство отправляет меня в Беннинг бегать с препятствиями, поддерживать форму. Или это то, что они думают”.

“ Вероятно, это ни при чем. Они рассчитывают подавить вашу враждебность или дать дамам из Вашингтона передышку.

“ Лучше, чем холодные ванны. Что ты делаешь сегодня вечером?

“ Я встречаюсь с Филли за ужином в L'Avion. Не хочешь присоединиться к нам?

“ Конечно. Если я не помешаю.

“ Вовсе нет. Сорок пять минут?

“ Хорошо. Это даст нам возможность повторить твой сумасшедший тур.

-Что? -спросиля

“Я вернулся в качестве вашего мажордома, масса. Что бы ты ни захотел, щелкни пальцами или свистни; я сбегаю и принесу тебе это”.

- Я не знал, - нерешительно сказал Тревейн.

“ Я только что получил приказ. Насколько я понимаю, мы посетим поля и несколько теннисных кортов. Ты расслабился.

“ Звучит именно так. Увидимся в L'Avion.

Тревейн положил трубку и посмотрел на блокнот Дженесси, который держал в левой руке.

Министерство обороны не обращалось с просьбой о предоставлении военного помощника. На самом деле Пентагон не был проинформирован об этой поездке.

По крайней мере, не возле его офиса.

18

Марио де Спаданте сошел с эскалатора на втором этаже аэропорта Сан-Франциско и направился в зал наблюдения. Его походка была быстрой, удивительно проворной для человека его комплекции. Он уворачивался и обгонял пассажиров и клерков; он был нетерпелив с чернокожим носильщиком, который преградил ему путь громоздкой тележкой для багажа. Он толкнул стеклянную дверь гостиной и быстро прошел мимо хозяйки, жестом руки отвечая на ее невысказанный вопрос. Его компания уже сидела за столом; они ожидали его, двое мужчин за угловым столиком.

- Если вы позволите мне так выразиться, мистер де Спаданте, я думаю, вы излишне взволнованы.

“ Мне неприятно, что вы так говорите, мистер Годдард. Мне очень неприятно, потому что я считаю вас гребаным идиотом. Голос де Спаданте оставался мягким, только хрипотца была чуть более отчетливой, чем обычно. Он повернулся к другому мужчине, пожилому мужчине лет шестидесяти, стильно скроенному. Мужчину по имени Аллен. - Вебстер выходил на связь?

“Я не видел его и не разговаривал с ним с Нью-Йорка. Несколько месяцев назад, до того, как Болдуин обратился к этому Тревейну. Мы должны были убить его еще тогда.

“Крупные махинаторы не послушали, потому что ваше предложение было не только глупым, но и безнадежным. Я принял другие меры; все было под контролем, включая чрезвычайные процедуры. То есть, так было до сих пор. Де Спаданте перевел взгляд на Годдарда. Херувимское лицо Годдарда все еще пылало от гнева из-за оскорбления итальянца. Годдард был человеком средних лет, средней упитанности и со средним лбом, воплощением руководителя корпорации, находящегося под давлением, каковым он и был в "Дженесси Индастриз". Де Спаданте намеренно промолчал. Он просто уставился на Годдарда. Настала очередь руководителя, и он это знал.

“ Тревейн приезжает завтра утром, около половины одиннадцатого. Мы запланировали ленч.

- Надеюсь, ты хорошо питаешься.

“У нас нет причин думать, что конференция - это нечто большее, чем нам сказали: дружеская встреча. Одна из многих. У него запланированы конференции с полудюжиной компаний в радиусе нескольких сотен миль, и все в течение нескольких дней ”.

“Вы убиваете меня, мистер минуточку. Я имею в виду, я бы катался по полу от смеха, если бы не боль .... ‘Нет причин думать’! Ты прекрасен! Как говорят дети. … очень тяжелый, чувак”.

“ Вы оскорбляете меня, мистер Де Спаданте. Годдард достал носовой платок и промокнул подбородок.

“Не говори мне ‘оскорбительно’. На земле нет ничего более оскорбительного, чем глупость. За исключением, может быть, самодовольной глупости ”. Де Спаданте заговорил с Алленом, не сводя глаз с Годдарда. - Откуда вы, высокопоставленные особы, взяли это капо-цукконе?”

“Он не дурак, Марио”, - мягко возразил Аллен. “Годдард был лучшим бухгалтером по затратам, который когда-либо работал в G.I.C.". Он формировал экономическую политику компании на протяжении последних пяти лет”.

“ Бухгалтер! Паршивый бухгалтер, у которого пот течет по подбородку! Я знаю такой тип людей.

“ Я больше не намерен терпеть ваши оскорбления. Годдард отодвинул стул, собираясь встать. Однако рука Марио де Спаданте метнулась вперед, и хваткой человека, не привыкшего к тяжелой работе и грубым методам, он удержал ее. Кресло, качнувшись, остановилось, когда ноги Годдарда напряглись.

“ Вы садитесь. Вы остаетесь. У нас проблемы посерьезнее ваших намерений.… Или моих, мистер Бухгалтер.

“Почему вы так уверены?” - спросил Аллен.

“ Я расскажу тебе. И, может быть, ты поймешь часть моего волнения. А также мой гнев.… Неделями мы слышали только, что все в порядке. Никаких реальных проблем; пришлось уладить ряд вопросов, но о них позаботились. Затем мы получаем известие, что даже основные вопросы отмечены как ‘удовлетворительные’. Завершено, закончено, капут … свободное плавание. Я даже купил его сам ”. Де Спаданте отпустил стул, но удерживал мужчин, переводя взгляд с одного на другого, не поворачивая головы. “ За исключением пары очень любопытных парней в Нью-Йорке, которые решили провести проверку. Они немного нервничают, потому что им платят за решение проблем. Когда они не видят никаких проблем, они ищут их; они считают, что это лучше, чем пропустить их из-за оплошности.… Они принимают пять — всего пять — очень, очень важных запросов, на которые были возвращены ответы. Все пять были признаны удовлетворительными — нам сказали. Они отправили дополнительную информацию в офис Тревейна. Ничего такого, что нельзя было бы объяснить, но, клянусь Богом, объяснения были необходимы!… Я должен рассказать тебе, что произошло?

Годдард, который все это время держал в руке носовой платок, снова поднес его к подбородку. Его взгляд выдавал страх. Он произнес три слова тихо, напряженно. “Обратная двойная запись”.

- Если этот причудливый язык означает, что офисные файлы были подделаны, то вы правы, мистер Бухгалтер.

Аллен наклонился вперед в своем кресле. -Ты это имеешь в виду, Годдард?

“ В сущности, да. Только я перескочил на шаг. Это будет зависеть от того, был ли возвращен статус файлов office на ”ожидание".

“Это не так”, - сказал Марио де Спаданте.

- Тогда есть второй набор файлов.

“ Очень хорошо. Даже мы, тонто, догадались об этом.

- Но где? - спросил Аллен, его самообладание несколько утратило свою уверенность.

“ Какая разница? Ты не собираешься менять то, что в них.

“Однако было бы очень полезно узнать”, - добавил Годдард, уже не враждебно, а очень испуганно.

“Тебе следовало подумать о таких вещах последние пару месяцев, вместо того чтобы сидеть, засунув большой палец себе в задницу, и воображать, что ты такой умный. ”Дружеские встречи".

“У нас не было причин...”

“ О, заткнись! У тебя весь подбородок мокрый.… Многих людей, возможно, придется повесить. Но есть много других людей, с которыми мы не позволим этому случиться. У нас все еще есть определенные чрезвычайные процедуры. Мы сделали свою работу”. Внезапно, с большой, но молчаливой настойчивостью, Марио де Спаданте сжал кулак и поморщился.

“ В чем дело? Человек по имени Аллен с опаской уставился на итальянца.

“ Этот сукин сын Тревейн! Хрипло прошептал Де Спаданте. “ Достопочтенный — такой чертовски достопочтенный — заместитель министра! Мистер Клорокс!… Этот ублюдок грязен, как свинья в выгребной яме. Я об этом не подумал.

Майор Пол Боннер наблюдал за Тревейном с другого конца прохода. Боннер занял место у окна с правой стороны от 707-го; Тревейн в сопровождении Алана Мартина и Сэма Викарсона сел прямо напротив. Все трое были поглощены каким-то документом.

Бобры, подумал Боннер. Серьезные, напористые, откалывающие тысячи сучьев коры, чтобы повалить деревья и перекрыть ручьи. Естественное развитие нарушено? Тревейн назвал бы это чем-то вроде экологического баланса.

Чушьсобачья.

Орошение полей внизу было гораздо важнее, чем выживание нескольких серьезных бобров. Бобры хотели выжечь землю, пожертвовать урожаем во имя забот, которые волновали только бобров. Были и другие проблемы, пугающие, которые мелкие животные никогда бы не поняли. Только львы понимали; они должны были, потому что они были лидерами. Лидеры рыскали по всем участкам лесов и джунглей; они знали, кто такие хищники. Бобры этого не сделали.

Пол Боннер знал эти джунгли; он ползал на кровоточащем животе по невероятно кишащей, постоянно движущейся слизи. Он столкнулся лицом к лицу с глазами, полными чистой ненависти. Осознал тот факт, что он должен убить обладателя ненависти, выколоть глаза. Или быть убитым.

Его враг.

Их враг.

Что, черт возьми, знали бобры?

Он увидел, что Тревейн и двое его помощников начали складывать бумаги обратно в портфели. Скоро они будут в Сан-Франциско; горела лампочка “пристегните ремни”, знак "курение запрещено" тоже. Еще пять минут.

И что потом?

Его приказы были менее конкретными, расплывчатыми, чем раньше. И наоборот, атмосфера вокруг Министерства обороны — той его части, которая касалась Тревейна, - была бесконечно напряженной. После ужина с Энди и Филлис генерал Купер допрашивал его так, словно он был чарлисанским партизаном с американскими жетонами на шее. Бригадир был на грани апоплексического удара. Почему Тревейн не предупредил защиту об этой поездке? Каков был точный маршрут? Почему так много остановок, так много разных конференций? Были ли они дымовой завесой?

В конце концов Боннер разозлился. Он не знал ответов, не искал их. Если генералу нужна была конкретная информация, он должен был проинформировать его о том, в чем она заключалась. Боннер напомнил Куперу, что он привез более пятидесяти отдельных репортажей из "Потомак Тауэрс". Информация, украденная из личных файлов Тревейна, действия, которые сделали его открытым для гражданского преследования.

Он понимал причины, принимал их так же, как и риски, и полагался на суждения своего начальства. Но, черт возьми, он не был ясновидящим.

Реакция бригадира на его вспышку гнева ошеломила Боннера. Купер стал нерешительным, взволнованным; он начал заикаться, и для Боннера было непостижимо, что такой старый специалист, как Купер, может заикаться. Было очевидно, что бригадный генерал Купер имел дело с совершенно новыми, непроверенными данными.

И он испугался.

Боннеру было интересно, что это было. Что вызвало страх? Майор знал, что он был не единственным, кто передавал информацию из Башен. Были еще двое, о которых он знал. Одна была темноволосой стенографисткой, номинальным руководителем машинописного бюро Тревейна. Он видел ее фотографию и резюме на столе Купера с несколькими прикрепленными к ним расходными квитанциями. Стандартная процедура.

Вторым был блондин лет под тридцать, доктор философии из Корнелла, которого, если Тревейн правильно помнил, Тревейн нанял в качестве одолжения старому другу. Боннер ушел поздно однажды ночью, как раз когда блондин входил в грузовой отсек. К задним лифтам, которыми неизменно пользовались информаторы во время регулярных рейсов. Он поднял голову; свет в кабинете бригадира Купера на пятом этаже все еще горел.

Купер был слишком расстроен, чтобы отвечать уклончиво или даже деликатно. Итак, Боннер получил приказ: что бы ни сказал Тревейн, что бы ни сказал любой из двух сопровождающих его помощников — каким бы несущественным это ни казалось, - зафиксируйте это в памяти и доложите по телефону напрямую, по частной линии Купера. Постарайтесь выяснить суть любой конференции с кем-либо, связанным с Genessi Industries. Используйте любые деньги, которые могут потребоваться, обещайте любые требуемые иммунитеты, но раскрывайте факты.

Любые факты.

Должен ли он был искать конкретные ...

Чтоугодно!

Боннер неохотно признался себе, что заразился лихорадкой бригадира. Ему не нравилось, когда его распалял чужой гнев — или паника, — но он был таким. Тревейн не имел права вмешиваться в дела Дженесси. По крайней мере, не до такой степени, чтобы вызвать чрезвычайную озабоченность Купера. "Дженесси Индастриз" была, по-своему, необходимой линией обороны страны. Безусловно, более важной, чем любой экстерриториальный союзник. Несомненно, более надежный.

Истребители—реактивные снаряды — в воздухе они лучше всего в своем классе; четырнадцать вертолетов различных типов — от массивных реактивных систем для перевозки войск, транспортных средств и вооружения до быстрых и бесшумных “змей”, которые загоняли таких, как он, в крошечные места в джунглях; броня, разработанная в десятках лабораторий Genessi, в которых размещались сотни различных типов защитных покрытий, спасающих тысячи квадратных футов человеческой плоти от снарядов крупного калибра и отражения напалмового огня; даже артиллерия - Genessi контролировала десятки оружейных заводов, и слава Богу, что они это сделали! - лучшее, самое разрушительное оружие на земле.

Ударная сила! Мощь!

Черт бы побрал это к чертовой матери! Неужели “они” не могли понять?

Это было не просто обладание! Это была защита! Их защита!

Что, черт возьми, знали бобры?

Что, черт возьми, знал Тревейн?

19

Джеймс Годдард вышел на лужайку за домом. Заходящее солнце окрасило холмы Лос-Альтос туманными оттенками желтого и оранжевого. Как всегда, вид оказал на Годдарда смягчающее действие. Это была основная причина, по которой он рискнул двенадцать лет назад и купил дом в Лос-Альтосе. Это было слишком дорого, но в Дженесси он достиг той точки, когда либо будущее предвещало такой дом, либо будущего в Дженесси не было.

На самом деле это была не такая уж азартная игра. Двенадцать лет назад он только начал свое стремительное восхождение в одном из внутренних кругов "Дженесси Индастриз". Характер его работы обеспечил ему выживание, и в конечном итоге он стал владельцем углового офиса.

Наконец, пентхаус. Президент подразделения в Сан-Франциско.

Но временами давление становилось слишком сильным.

Сейчас было такое время.

Встреча с Тревейном в тот день действовала на нервы. Действовала на нервы, потому что ее цели поначалу были совершенно неясны. Немного этого, немного того. Множество кивков в знак согласия, изрядное количество вопросительных взглядов, за которыми следуют новые кивки или просто пустые взгляды. Заметки, сделанные, казалось бы, в неподходящие моменты; безобидные вопросы, задаваемые безобидными помощниками Тревейна. Один еврей; это было очевидно. Другой слишком молод; это было оскорбительно.

Вся встреча была разрозненной, без какой-либо дисциплины повестки дня. Как непосредственный представитель Дженесси, Годдард пытался навести порядок, пытался установить график проведения расследования. Тревейн мягко отказал ему; председатель подкомитета неубедительно играл роль патриархального дядюшки — все было бы освещено в достаточной степени. Утро было посвящено только определению общих зон ответственности.

Общие зоны ответственности.

Эта фраза поразила мозг Джеймса Годдарда, как электрический разряд.

Но он просто кивнул, как кивнули и улыбнулись трое его противников. Ритуальный танец обмана, решил он.

Когда встреча закончилась, примерно в половине четвертого или около того, он вернулся в свой офис из конференц-зала и сразу же пожаловался секретарше на сильную головную боль. Ему нужно было выйти, проехаться по городу, обдумать каждый аспект того, что было сказано за последние два с половиной часа. Ибо, несмотря на туманный подход, многое было сказано. Проблема заключалась в том, что это не было выражено в цифрах. Он разбирался в цифрах. Он мог наизусть процитировать заявления P-and-L из десятков подразделений за прошедшие годы. Он мог бы взять несколько отдельных цифр и подготовить прогнозы, которые при отклонении в четыре процента оправдались бы. Он поражал так называемых экономистов - академических теоретиков, обычно евреев, — быстротой и точностью своего рыночного анализа и статистики занятости.

Даже сенатор от Калифорнии Армбрустер обратился к нему за советом в прошлом году.

Он отказался от какой-либо оплаты; в конце концов, Армбрустер был его политическим выбором, и Дженесси не собиралась пострадать. Однако он had принял символический подарок через друга сенатора. Десятилетний пропуск в компанию Trans Pacific Airways.

Его жене нравились Гавайи, хотя ему постоянно приходилось убеждать ее, что кошачье мясо не входит в меню.

Он покинул офис и проехал, черт возьми, почти пятьдесят миль. По Оушен драйв, в Рейвенсвуд, затем через Фэр-Оукс.

Чего добивался Тревейн?

Всякий раз, когда Годдард пытался объяснить конкретный перерасход средств или заниженные затраты — и разве эти объяснения не были сутью работы подкомитета?— его отговорили от того, чтобы подробно останавливаться на них. Вместо этого было проведено только общее обсуждение предметов; их обоснованность, функциональность, эксплуатационные возможности, инженерные разработки, конструкции, люди, которые задумывали планы, ответственные за их приведение в исполнение.

Абстракции и персонал среднего уровня.

Какова, во имя всего святого, может быть цель такой конференции?

Но когда Тревейн приблизился к ведущему вверх склону дороги, ведущей к его уединенному, умиротворяющему видом дому на миниатюрной горе, Джеймс Годдард - бухгалтер по затратам и президент подразделения "Дженесси Индастриз" — с пугающей ясностью увидел цель конференции.

Имена.

Только имена.

Это объясняло поспешно написанные заметки в, казалось бы, неподходящее время, безобидные вопросы от безобидных помощников.

Имена.

Это было то, чего они добивались.

Его собственные сотрудники постоянно возвращались к газетам. Этот инженерный руководитель, тот консультант по дизайну; этот специалист по трудовым переговорам, тот статистический аналитик. Всегда погребенный под неважными суждениями и зажатый между ними.

Это были не цифры! Это были не числа!

Только люди.

Анонимные лица!

Но именно этого добивался Тревейн.

И Марио де Спаданте сказал, что многих людей, возможно, придется повесить.

Люди.

Анонимные лица.

Был ли он одним из них?

Джеймс Годдард наблюдал, как птица — ястреб—перепелятник - внезапно спикировала вниз и так же быстро вынырнула из-за деревьев, поймала ветер и взмыла в небо без добычи в клюве.

“ Джимми!… Джимми-и-и!

Голос его жены — гортанный, но почему-то гнусавый — всегда оказывал на него одинаковое воздействие, будь то крик из окна или разговор за обеденным столом.

Раздражение.

-Да?

“В самом деле, Джим, если ты собираешься причащаться, ради Бога, положи телефон снаружи. Я занят на своей линии”.

-Кто звонит? - спросил я.

“ Кого-то по имени де Спад... де Спадетти или что-то в этом роде; я не знаю! Какой-то макаронник. Он на ”удержании".

Джеймс Годдард бросил последний взгляд на свой драгоценный вид и направился к дому.

По крайней мере, одно было ясно. Марио де Спаданте приложит максимум усилий, которые может предоставить “бухгалтер”. Он называл ему цифру за цифрой области расследования, о которых просил Тревейн; никто не мог винить в этом “бухгалтера”.

Но Марио де Спаданте не был посвящен в выводы “бухгалтера”.

Этого “бухгалтера” не следовало вешать.

Пол Боннер вошел в дверь кафе "Подвал". Оно было похоже на сотни других подвалов с лицензиями в Сан-Франциско. Усиленный, оглушающий звук с крошечной эстрады для оркестра был оскорблением его чувств — всех их, — а вид перепуганных танцовщиц с обнаженной грудью не располагал.

В доме царил беспорядок.

Ему стало интересно, какой эффект мог бы произвести, надень он форму. Сейчас он чувствовал себя совершенно неуместно в спортивной куртке и джинсах. Он быстро развязал свой пестрый галстук и сунул его в карман.

Здесь было безумно много травки; причем больше гашиша, чем “травы”.

Он отошел в дальний конец бара, достал пачку сигарет - французских "Голуаз" - и держал их в левой руке. Он заказал бурбон — точнее, выкрикнул свою просьбу — и был удивлен, обнаружив, что напиток представляет собой превосходное кислое пюре.

Он старался держаться на одном месте, постоянно сталкиваясь с бородатыми выпивающими и полуголыми официантками, многие из которых бросали взгляды на его гладко выбритое лицо и коротко подстриженные волосы.

Тогда он понял, что видит его. Он стоял примерно в восьми футах от него в выкрашенных в цвет галстука джинсах Levi's и сандалиях, его рубашка была разновидностью зимнего нижнего белья. Но что-то было не так с волосами, подумал Боннер. Они были до плеч и густые, но в них было что—то особенное - опрятность, блеск; вот и все. Волосы мужчины были в парике. Очень хороший парик, но из-за того, что он сидел на месте, не соответствовал остальной его внешности.

Боннер ненавязчиво приподнял пачку "Голуаза" и свой бокал в знак приветствия.

Мужчина приблизился и, встав рядом с Полом, наклонился и заговорил сквозь шум прямо в ухо Боннеру.

- Милое местечко, не правда ли?

“Это … ошеломляюще. Хотя, похоже, ты подходишь. Ты уверен, что ты тот, кто нам нужен? Никаких посредников, я ясно дал это понять”.

- Это моя гражданская одежда, майор.

“ Очень уместно. А теперь давай выбираться отсюда.

“О, нет, чувак! Мы остаемся. Мы разговариваем здесь”.

“ Это невозможно. Почему?

“Потому что я знаю, что эти вибрации делают со звукоснимателем”.

“Никаких кассет, никаких звукоснимателей. Ну же, будьте благоразумны. В таких вещах нет необходимости. Господи, я бы сам себя поджарил”.

Неопрятный модник с аккуратной прической внимательно посмотрел на Боннера. “ Ты прав, чувак. Я не подумал об этом с такой точки зрения. Ты действительно прав!… Хлеб, пожалуйста.

Боннер убрал "голуазы" в карман рубашки и достал бумажник. Он достал три стодолларовые купюры и протянул их мужчине. “Вот”.

“ Да ладно вам, майор! Почему бы вам не выписать мне чек?

-Что? -спросиля

- Попроси бармена поменять их.

- Он этого не сделает.

-Попробуй.

Боннер повернулся к стойке и был удивлен, увидев бармена, стоявшего неподалеку и наблюдавшего за ними обоими. Он улыбнулся майору и протянул руку. Шестьдесят секунд спустя Боннер держал в руках другую пачку банкнот — пятерки, десятки, двадцатки. На триста долларов. Он отдал их связному.

“Ладно. Давай разделимся, чувак. Мы будем ходить по улицам, как ковбои. Но мы пойдем туда, куда я скажу, понятно?

-Понятно.

Выйдя на О'Лири-Лейн, двое мужчин направились на юг, медленно прокладывая путь среди того, что осталось от племен Хейт-Эшбери. Киоски на тротуарах и торговцы у обочин шумно провозглашали, что племена принимают экономику невмешательства. На О'Лири-Лейн приносили большую прибыль.

- Полагаю, в соответствии с вашими очевидными предостережениями, вы ничего для меня не записали.

“ Конечно, нет. Впрочем, ничто не мешает тебе делать заметки. Я все помню.

“Эта конференция длилась, черт возьми, почти три часа”.

- Я не стал главным бухгалтером “Дженесси Джим" из-за плохой памяти, майор. ” Длинноволосый мужчина указал налево, в сторону переулка. “Давай зайдем сюда. Не так неистово”.

Они прислонились к кирпичной стене, увешанной полупорнографическими плакатами, по большей части порванными, испещренными граффити; света уличных фонарей на О'Лири-лейн было как раз достаточно, чтобы осветить их лица. Боннер повернул своего собеседника так, чтобы свет падал на него. Пол Боннер всегда наблюдал за лицом человека во время допросов — будь то в поле или в переулке Сан-Франциско.

- С чего бы ты хотел начать, парень?

“Забудьте о чае и печеньках. Начните с основных блюд; мы вернемся к менее важным”.

“ Хорошо. В порядке убывания.… Перерасход F-90—х - в частности, конструктивные преобразования металлических вентиляторов, предусмотренные инновациями, которых требовали лаборатории Хьюстона. Впервые они были задуманы из-за закрылков в ”Роллс-Ройсе", если вы помните.

- А что с ними? - спросил я.

- Что ты имеешь в виду, говоря “как насчет них"? У этих ”инно" была ценник в один ноль пять миллионов, вот и все о них ".

- Это ни для кого не секрет.

“Я этого не говорил. Но поклонники Тревейна хотели знать даты. Возможно, была задержка во времени, о которой вы, люди, не подумали.… Но это не моя проблема. Я не Дж. Эдгар; Я предоставляю данные, вы оцениваете. Разве не это говорил тот красавчик?

- Продолжайте. - Боннер достал блокнот на спирали и начал писать.

Следующий. На юге, в Пасадене.… Заводы на восемь месяцев отстают с поставкой инструмента и штампов для броневых плит Big chopper. Это плохо, чувак. Они настолько облажались, что никогда не найдут озон. Проблемы с работой, жалобы на загрязнение, изменения в чертежах, композиты из неблагородных металлов; вы называете это, они упали из-за этого. Армбрустер должен спасти эти растения и по-прежнему работать с теми, кто дышит на чистом воздухе ”.

- Чего хотел Тревейн от этого человека?

Забавно. Он вроде как сочувствовал. Честные ошибки, опасения по поводу окружающей среды; что-то в этом роде. Он не зацикливался на хлебе; казалось, его больше интересовали мальчики, у которых были проблемы.… Далее. Прямо здесь, в нашей любимой Северо-западной группе. Составы к югу от Сиэтла. Как вы знаете, происходит небольшая диверсификация; Genessee приобрела компании Bellstar и выделила значительную налоговую часть на то, чтобы заставить их работать. Пока что это пара больших змеиных глаз.

- Это ракетные установки, не так ли?

“ Ракеты, топливо для двигателей, пусковые площадки, пусковые дорожки. … Тихоокеанский Пенемюнде, как мы ласково называем это безобразие.

“ Они необходимы. Они должны продолжать функционировать... - Боннер спохватился.

“ Ах, так, мистер Мото!… Не обременяйте меня оценками, чувак. Помните?

“Я знаю; не твоя сумка.... Так что насчет них?”

“Итак, они - лидер потерь, и я действительно имею в виду лидера потерь, Чарли. И по очень веской причине, которую подозревает Тревейн. ”Дженесси" не имеет права покупать у самой себя ".

- Это было отклонено судом.

“Моя очередь оценивать”. Длинноволосый бухгалтер в парике рассмеялся. “Суд закрыли. Потому что оценки проводили еще несколько человек.… Тревейн хочет больше информации о Bellstar. Только здесь, опять же, как в Пасадене и Хьюстоне, он копается в некоторых личных файлах. Честно говоря, я не вникаю; они не собираются ему ничего рассказывать. Неправильный поворот с его стороны. Он не передает ”Иди".

Боннер сделал запись в своем блокноте. - Он уточнил что-нибудь?

“Нет, чувак. Он не мог. Твой мистер Тревейн либо очень скучный, либо очень уютный”.

Пьяный слетел со стены в дальнем конце короткого переулка. Очевидно, это был турист; одет в пиджак, брюки, галстук и кепку казармы Американского легиона. Он прислонился к кирпичу, расстегнул молнию на брюках и помочился. Бухгалтер повернулся к Боннеру.

“Давай, давай выбираться отсюда. Район катится к чертям. И если это хвост, майор, я признаю, что у вас богатое воображение.

- Ты можешь не верить этому, чувак, но я ненавижу этих профессиональных героев.

“ Я верю тебе, чувак. Ты выглядишь так, будто ненавидишь хорошее.… Я знаю тихое заведение красного дерева в нескольких кварталах к западу. Мы закончим там.

Заканчивайте! Мы еще не начинали! Я полагаю, у тебя осталось около двухсот девяноста долларов... Чувак!”

- Мы справимся, солдатик.

Час и десять минут спустя Боннер уже почти заполнил свой маленький блокнотик на спирали заметками. Он получал свои триста долларов — по крайней мере, по воспоминаниям бухгалтера. Этот человек был удивительным; он был способен — если ему можно было верить — вспоминать точные фразы, конкретные слова.

Однако то, что все это означало, зависело бы от кого-то другого. Все, что Боннер смог извлечь из этой информации, - это то, что Тревейн и компания обследовали большую территорию, но особо не копали. Однако, опять же, это могло быть ошибочным выводом с его стороны.

Другим было бы виднее.

“Вот, пожалуй, и все, майор”, - сказал исполнительный директор Genessie из-под длинных накладных волос. “Надеюсь, это принесет тебе пару ”птичек", то есть, если ты действительно солдат, а не какой-нибудь помешанный на крестоносцах".

- А если бы я был последним?

“Тогда я надеюсь, что ты прижмешь ДжиСи”

- Я вижу, ты умеешь быть гибким.

“ Чистая резина. У меня цели дворняги-мусорщика. Я - это мое дело”.

- С этим, должно быть, приятно жить.

“ Очень удобно.… И я должен поблагодарить вас, мальчики, за этот комфорт.

-Что? -спросиля

“О, да, чувак! Несколько лет назад я действительно так одевался. Я имею в виду, я имел это в виду! Протесты, марши мира, прогулки по пересохшему Гангу, каждый человек был моим братом — черный, белый и желтый; Я собирался изменить мир.… Потом вы, матери, отправили меня во Вьетнам. Ужасная сцена, чувак. Мне вырвало половину живота. И за что? Благочестивые пластиковые человечки с их квадратными челюстями и всякой ерундой?

“Я бы подумал, что подобный опыт мог бы обновить вашу энергию; я имею в виду, изменить мир”.

Может быть, некоторые, но не я. Я потерял слишком много мяса примерно в середине; я заплатил свои взносы. Святые - сутенеры, а Иисус Христос - не суперзвезда. Это все плохая сцена. Я хочу свою ”.

Боннер поднялся из-за маленького грязного столика в баре. “ Я передам сообщение. Может быть, они сделают тебя президентом ”Дженесси Индастриз".

“ Это не исключено.… И, солдат, я имел в виду то, что сказал. Я хочу свое. Если Тревейн будет на рынке, я позволю ему сделать ставку; я хочу, чтобы ты это знал.

“ Это может быть опасно для тебя. Возможно, мне придется прострелить вторую половину твоего желудка. Я бы не стал дважды думать об этом.

“Я уверен, что вы бы этого не сделали.… Но я справедлив в таких вещах. Я сначала позвоню вам и дам вам шанс договориться о цене.… Если, конечно, он есть на рынке.

Боннер посмотрел на загадочную улыбку бухгалтера и несколько безумное выражение его лица. Майор подумал, не был ли этот вечер чертовски большой ошибкой. Человек из Дженесси играл с ним в очень нездоровой манере. Боннер наклонился, вцепившись руками в края стола, и заговорил твердо, но спокойно.

“ На твоем месте я бы был ужасно осторожен при ловле рыбы на обоих берегах реки. Туземцы могут стать очень недружелюбными.

“ Расслабьтесь, майор. Я просто хотел посмотреть, как вы вращаетесь; вы вращаетесь как волчок.… Не парьтесь. Мне нравится то, что осталось от моего желудка.… Ciao.”

Пол заставил себя подняться. Он надеялся, что ему больше никогда не придется видеть этого странного, нездорового молодого человека. Он был худшим типом осведомителя — и обычно лучшим в своей работе: канализационная крыса, которая сновала по туннелям с нечистотами и не боялась солнечного света, только с некоторым презрением. Его единственное обязательство - быть самим собой.

Но ведь он сам это признал.

“Ciao.”

20

Молодой адвокат Сэм Викарсон никогда не видел Рыбацкую пристань. Он полагал, что хотеть этого глупо, но он пообещал себе. И теперь у него было два часа свободного времени, до начала сеанса в пять тридцать в комнате Тревейна. Председатель подкомитета назвал эти два часа бонусом за необычайно хорошее поведение во время конференции в Дженесси.

Сэм Викарсон предложил вместо этого вручить им премии "Оскар".

Такси подъехало к моллюсковому бару, перед которым были сложены корзины с водорослями и большие пеньковые сети.

“ Здесь начинается пристань, мистер. Прямо на север, вдоль набережной. Хотите посетить какое-нибудь особенное место? Может быть, у Ди Маджио?”

- Нет, спасибо, все будет в порядке.

Викарсон расплатился с водителем и вылез из кабины. Он сразу почувствовал сильный запах рыбы и подумал — поскольку вся местность имела надуманный вид, — не подведена ли она по трубе. Он улыбнулся про себя, направляясь вниз по улице с антикварными лавками и барами “атмосфера”, рыбацкими лодками, покачивающимися на своих промыслах, повсюду расставлены сети. Путевой рассказ длиной в полмили, подготовленный очень компетентной Торговой палатой.

Это должно было быть весело. Это должны были быть веселые два часа.

Он забрел в несколько магазинов и, чтобы посмеяться, отправил открытки нескольким циничным друзьям — самые отвратительные открытки, какие только смог найти. Он купил Тревейну и Алану Мартину два маленьких гротескных фонарика длиной около трех дюймов в форме акул; рты подсвечиваются нажатием на спинные плавники.

Он направился к дальнему концу пирса, где лодки имели аутентичный вид; или, точнее, мужчины вокруг них, казалось, были полны решимости зарабатывать на жизнь водой, а не туристами. Он двинулся обратно, останавливаясь примерно через каждые двадцать ярдов, чтобы понаблюдать, как различные команды выгружают свой улов, поливают из шлангов рыбу. Рыба была восхитительной. Разные формы; странные разноцветные вкрапления среди преобладающего серого; глаза без век, такие широкие, такие пустые, такие мертвые, но все понимающие.

Викарсон посмотрел на часы. Было почти четверть пятого. До "Марка Хопкинса" было двадцать минут езды на такси, и он хотел дать себе время принять душ. Таким образом, у него оставалось всего пятнадцать минут, чтобы выпить в одном из прибрежных баров.

Это должно было быть в его повестке дня на пристани.

Когда он во второй раз оторвал взгляд от часов и увеличил свои расчеты, он увидел двух мужчин, стоящих примерно в пятидесяти футах от него. Они смотрели на него. Они быстро повернулись и заговорили друг с другом — слишком быстро, слишком искусственно. Затем Викарсон понял, что он только что сделал. Солнце Сан-Франциско бросило яркий свет на его часы, поэтому он повернулся, чтобы проверить время в собственной тени; он сделал движение в последнюю секунду. Мужчины этого не ожидали.

Викарсон задумался. Или постоянное напоминание Тревейна об осторожности заставляло его воображение перенапрягаться?

Группа девочек-скаутов в сопровождении большого контингента взрослых гидов начала заполнять основание пирса. Они готовились к штурмовому маршу в дальний конец зала под взрывы смеха и родительские выговоры. Они двинулись в путь; туристы расступились, пропуская 36-ю группу "Окленд Брауни".

Викарсон направился к группе, громко извиняясь на ходу. Он добрался до последних рядов под критическими взглядами нескольких взрослых и появился в десяти ярдах от улицы. Он выбежал на проезжую часть и повернул направо, влившись в людской поток со стороны набережной.

В двух кварталах к югу он увидел переполненное кафе, рекламировавшее “Напитки у залива", и быстро вошел в дверь. Бар имел форму подковы, открытый конец располагался у главного входа, сам бар повторял причудливые контуры здания, возвышаясь над водой.

Действительно, “Напитки на берегу залива”.

Викарсон занял позицию на полпути вокруг подковы, чтобы иметь возможность наблюдать как за северной стороной дока, так и за улицей. Он заказал рыбацкий пунш и стал ждать, гадая, увидит ли он этих двоих снова.

Он так и сделал. Только когда они появились в поле зрения, к ним присоединился третий мужчина. Крупный, несколько тучный мужчина лет пятидесяти или около того.

Сэм Викарсон чуть не уронил свой запотевший бокал с рыбацким пуншем.

Он уже видел третьего мужчину раньше; вряд ли он мог забыть, несмотря на обстоятельства встречи — возможно, из-за них.

Последний раз — единственный раз — он видел этого крупного мужчину посреди ночи на поле для гольфа за три тысячи миль отсюда. В "Чеви Чейз" в Мэриленде. Это был тот самый человек, который избил пьяного конгрессмена из Калифорнии и повалил его на землю.

Тревейн стоял у окна отеля и слушал описание Викарсона, но придерживался своего мнения. Молодой юрист описал Марио де Спаданте. И если он был прав, если Де Спаданте был в Сан-Франциско, то в "Дженесси Индастриз" возникали побочные проблемы, которые он не рассматривал.

Необходимо было тщательно изучить Марио де Спаданте. “Мальчик-строитель из Нью-Хейвена, который тяжелым трудом и милостью Божьей добился успеха”, заслуживал немедленного изучения. Тревейн раньше не находил такой связи. Не было причин искать ее.

“ Я не ошибаюсь, мистер Тревейн. Это был тот же самый человек. Кто он, черт возьми?

- Возможно, я смогу ответить на этот вопрос после нескольких телефонных звонков.

-Ты не шутишь?

“ Хотел бы я быть таким.… Мы вернемся к этому позже. Давай поговорим о сегодняшнем дне. Тревейн подошел к креслу; Алан Мартин и Сэм сели на диван, перед ними на кофейном столике лежали бумаги. “У нас было время все обдумать, немного оценить ситуацию. Каково твое мнение, Алан? Как, по-твоему, все прошло?”

Бухгалтер средних лет заглянул в свои бумаги. Он ущипнул себя за переносицу и заговорил первым, закрыв глаза. “Годдард был напуган, но делал все возможное, чтобы скрыть это”. Мартин открыл глаза. “Он также был сбит с толку. Он продолжал прижимать кончики пальцев к столу; было видно, как вздулись вены. Вот, я сделал кое-какие заметки. Мартин взял с кофейного столика блокнот. “Одной из первых вещей, которая потрясла его, было трудовое соглашение в Пасадене. Не думаю, что он этого ожидал. Он был недоволен, когда Сэм подтолкнул своих парней к тому, чтобы узнать имя переговорщика AFL-CIO ”.

- Как его звали? - спросил Тревейн.

“ Маноло. Эрнест Маноло, ” ответил Викарсон, глядя в свои бумаги на кофейном столике. “Контракт был не слишком грубым с точки зрения местных условий, но если он используется в качестве какого-либо национального руководства, считайте, что это розыгрыш”.

- Так и будет?

“Я думаю, это зависит от Маноло и его компании. Проблема будет заключаться во взаимности”, - ответил Викарсон.

“ Ты хочешь сказать, что AFL-CIO делегирует такие полномочия этому … Маноло?

“Маноло был новичком среднего уровня, но он быстро растет. Ему мало что доверяют. Он просто берет. Он смутьян—крестоносец. Как Чавес; но с образованием. Экономика, Университет Нью-Мексико ”.

- Продолжай, Эл. - Тревейн достал из кармана конверт.

“Я думаю, вы сбили Годдарда с толку, когда не стали преследовать ряд недооценок Дженесси. У него были досье на Питтсбургскую цилиндровую компанию; Детройтский завод арматуры; компанию "Легированная сталь" — тоже из Детройта; Хьюстонские лаборатории; Экологическое агентство по рекламе в Нью-Йорке; и Бог знает, что еще. Он был готов засыпать нас томами, оправданиями.… Тем не менее, я получил руководителя дизайнерского подразделения. В Хьюстоне. Его имя никогда раньше не фигурировало ни в одном из наших файлов. Ральф Джеймисон. Годдард не мог понять этого; паршивый лаборант, стоящий за конверсией в сто пять миллионов долларов.… Затем он практически просунул пальцы сквозь стол, когда мы попросили прогнозы Bellstar. Это понятно; у Дженесси были антимонопольные проблемы с Bellstar ”.

“Говоря как самый блестящий практикующий юрист здесь, - с усмешкой сказал Сэм Викарсон, - если бы решение Bellstar вынес кто угодно, кроме старого судьи Студебейкера, оно было бы оспорено несколько месяцев назад”.

“ Сэм, почему ты так говоришь? Я уже слышал это раньше.

“О Господи, мистер Тревейн, спросите любого юриста Trust, который разбирается в бухгалтерии. В деле Дженесси-Беллстар было полно пробелов. Но дело было передано Джошуа Студебеккеру. Старина Джош - малоизвестная скамейка запасных, но, тем не менее, традиция. Он мог бы пойти дальше, но предпочитает сидеть в своих покоях в Сиэтле. Он тихий, вышедший из рабства легальный бриллиант. Он черный, мистер Тревейн. Когда вы говорите о маленьких детях, которых бьют кнутом, и о рахите, и о том, как они копаются в земле в поисках картофелины, которую разделили, вы говорите о старине Джоше. Он действительно был там. Даже Правосудие предпочло бы не бросать ему вызов”.

“Я никогда этого не осознавал”. Алан Мартин был очарован этой недавно полученной информацией. “Я никогда о нем не слышал”.

- Я тоже, - сказал Тревейн.

“Это неудивительно. Студебеккер усердно старается оставаться закрытым человеком. Ни интервью, ни книг; статьи, посвященные только самой сложной юридической тематике, в суперадисциплинарных юридических журналах. Он потратил около сорока лет на принятие сложных и не усложняющих юридических решений.… Некоторые говорят, что в последние годы он оступился — они начинают понимать его”.

“ Вы хотите сказать, что он неприкасаемый? Тревейн задал вопрос.

“По ряду причин. Он гений; он чернокожий; он эксцентричен в своей манере; у него просто пугающее понимание юридических абстракций; он чернокожий. Я рисую картинку?”

“Он черный, и он добился своего”, - сказал Алан Мартин со смирением.

“На самую вершину горы”.

“Вы упускаете из виду довольно важную информацию … или суждение”, - сказал Тревейн.

“ Почему он вынес такое решение? Сэм Викарсон наклонился вперед на диване. “ Я говорил вам, что его репутация связана с юридическими сложностями. … абстракции. Он использовал фразу ‘массовые человеческие усилия’ для уравновешивания, а затем и подавления очевидных генетических нарушений. Он оправдывал определенные сомнительные экономические отношения, констатируя необходимость ‘совместимых мотивов’ при крупномасштабном финансировании. Наконец, он бросил проститутку: иными словами, правительство не доказало необходимость жизнеспособной конкуренции”.

“Что это значит?” - спросил Алан Мартин, и в его глазах отразилось полное непонимание. - Кроме того, что ты читаешь эти чертовы газеты?

- Добыча больше ни у кого не была.

- Что не имеет ничего общего с законностью ситуации, - сказал Тревейн.

“ Заключение? Сэм откинулся на спинку дивана. “Либо старина Джош вернулся с помощью юридической гимнастики к сущностной истине со всеми ее человеческими несовершенствами, либо у него были скрытые мотивы. Честно говоря, я не могу согласиться с последним. НЕТ … ‘совместимый мотив’, если использовать собственные слова судьи. Наконец, он настоящая юридическая энциклопедия. Даже при том, что многие из нас убеждены, что в нем есть пробелы, он, возможно, просто сможет заполнить каждый из них ”.

“Вот и все для Беллстара”. Тревейн написал записку самому себе на обратной стороне конверта, который держал в руке. - Что еще, Алан?

“Годдард был зол - я имею в виду, он моргал, улыбался и, черт возьми, чуть не ободрал ногти о дерево, — когда вы обошли вопрос об Армбрустере. Сенатору запрещено общаться с ним. Я не думаю, что он понимал, к чему ты клонишь. Я тоже, по правде говоря.… Армбрустер был занозой для крупных корпораций, особенно для таких монолитов, как Дженесси. Он не мог понять вашего вопроса о том, что с Армбрустером консультировались по поводу статистики занятости ”.

“ Потому что с Армбрустером не консультировались. Он консультировал.

- Я все еще не понимаю.

“Сенатор-либерал высказал несколько довольно нелиберальных соображений во время последних выборов”.

- Ты не шутишь? Глаза Викарсона расширились.

- Хотел бы я быть таким, - ответил Тревейн.

“Последнее, что я записал - я оставил юридические вопросы Сэму — были откровенные увертки, которые все они хором давали нам в вестибюле самолета. Они были нацелены на это. Судя по их процентным показателям, на их долю приходится максимум двадцать два процента финансирования лобби. Тем не менее, согласно собственной статистике лобби, Дженесси несет ответственность за двадцать семь процентов, о которых мы знаем, и, вероятно, еще за двенадцать, которые похоронены. Если бы я действительно проверил дочернюю компанию и обратился в Экологическое агентство в Нью-Йорке, клянусь, я бы нашел дополнительные двадцать процентов. Я чертовски хорошо знаю, что Genessie вкладывает в лобби минимум семь миллионов, но они отказываются это признавать. Говорю вам, у них больше лейблов по связям с общественностью, чем у Sears Roebuck в каталоге ”.

Ярлыки. Нация ярлыков, подумал Эндрю Тревейн.

“Кто управляет Зеленым в Нью-Йорке?”

“ Аарон Грин, ” ответил Сэм Викарсон. “ Филантроп, покровитель искусств, издатель поэзии за свой счет. Очень высокий типаж”.

“Мой единоверец”, - добавил Алан Мартин. “Только он пришел из бирмингемской ‘Our Crowd’, а не из Новой Британии, штат Коннектикут, где американские евреи ели кильбасу или получали удары от Polack knuckles.… Это все, что я записал”.

Ярлыки, нация ярлыков.

Эндрю Тревейн ненавязчиво сделал еще одну пометку на обратной стороне конверта Марка Хопкинса. “Оценка "А", пропуск, раввин Мартин. Будем отмечать бар-мицву у юного Сэма?”

“ После всей моей эрудиции? Вы жесткий человек, господин председатель.

“ Мы признаем, что ты эрудирован, не так ли, Алан? Мы также признаем твой изысканный вкус в выборе подарков. Тревейн взял со столика с лампой свою акулью зажигалку и нажал на спинной плавник. Во рту огонька не появилось. “Ты должен мне батарейку.… Итак, что же, по мнению ученого советника, может нам дать?

“ Дерьмо.… Забавно, мне даже не нравится это слово, но я часто его использую. Теперь оно подходит. Викарсон поднялся с дивана, подошел к гостиничному телевизору и потрогал крышку.

- Что за чушь? - спросил Тревейн.

“Этот термин - но-волоторе. По крайней мере, это мой срок. Викарсон повернулся лицом к Мартину и Тревейну. “ Сегодня днем у Годдарда был там адвокат, но он не знал, что, черт возьми, происходит. Но-волоторе; он ничего не мог предложить. Он был там, чтобы убедиться, что никто не противоречит сам себе с юридической точки зрения — вот и. Ему почти ничего не разрешалось знать. Это чертовски выгодное положение”.

“Господи, я повторяюсь, - сказал Мартин, - но я не понимаю”.

“Тупая чушь”. Викарсон запустил пустой пепельницей в Мартина, который без усилий поймал ее левой рукой. “Он был подставным лицом. Поверхностный нападающий, который наблюдал за обеими сторонами, как предвзятый судья. Он продолжал подбирать нам фразы, прося классифицировать —не по существу, только по словоупотреблению. Тебе понятно?… Он позаботился о том, чтобы некоторые будущие записи были чистыми. И поверьте мне на слово, сегодня днем не было сказано ничего такого, что кто-либо мог бы использовать в суде ”. Викарсон прислонился к спинке стула и сделал вид, что отжимается от него.

“ Хорошо, тон мистера Блэка. Почему это вас так беспокоит? Тревейн сменил позу, чтобы уделить все свое внимание юному Сэму.

- Все просто, мой лидер. Никто не ставит юриста, особенно корпоративного юриста, в такое положение, если только он не перепуган до полусмерти. Ты скажи ему что-нибудь!… Этот человек ничего не знал. Поверьте мне, мистер Тревейн, он был в гораздо более темной области, чем мы.

“ Ты используешь тактику судьи Студебеккера, Сэм. Абстракции, - сказал Тревейн.

“Не совсем; это для начала”. Викарсон внезапно прекратил свое юношеское кружение и быстро вернулся к дивану. Он сел и взял одну из страниц, лежавших на кофейном столике. “Я тоже сделал пару заметок. Не такой сложный, как у Ала — я избегал злых людей, - но я выяснил несколько вещей.… Для начала, что бы вы сказали о сговоре?”

Оба слушателя посмотрели друг на друга, затем на Викарсона.

“ Я думал, сегодня днем не было сказано ничего такого, что можно было бы использовать в суде. Тревейн заговорил, закуривая сигарету.

“Квалификация — не сама по себе. В сочетании с другой информацией и большим количеством исследований, есть хорошая вероятность ”.

- Что это? - спросил Мартин.

“Годдард опустил тот факт, что он — ‘он’ означает Genessee Industries - не был проинформирован о квотах на сталь, установленных Президентской комиссией по импорту в марте прошлого года до официальной даты выпуска. Тот факт, что у Genessee была целая армада слитков Тамишито, отправленных из Японии прямо по проводам, объяснялся благоприятными рыночными условиями и проницательным советом по закупкам. Я прав?”

Тревейн кивнул; Мартин поиграл своим гротескным маленьким фонариком. - И что? - спросил он.

“В августе Genessee разместила выпуск облигаций. Около ста миллионов долларов.… Мы, юристы, следим за такими вещами; мы всегда хотели бы быть сотрудниками фирмы, которая получает работу. Это большой бонус. Я сбиваюсь с пути.… Фирма, взявшаяся за выпуск облигаций, находилась в чикагском офисе "Брэндон и Смит"; очень крупная, очень аристократичная. Но почему Чикаго? Прямо по улице в Нью-Йорке есть дюжина проверенных заведений ”.

“ Да ладно тебе, Сэм, ” сказал Тревейн. - К чему ты клонишь?

Я должен рассказать об этом так. Мне нужна предыстория.… Две недели назад Брэндон и Смит наняли третьего основного партнера. Некто Иэн Гамильтон, безупречный член коллегии адвокатов и...

Это было все, что смог сказать Викарсон. Эндрю подался вперед, держа конверт в руке. - Иэн Гамильтон входил в Президентскую комиссию по импорту.

Заседание комиссии было официально закрыто после того, как отчет был передан в Белый дом. В феврале; девять месяцев назад. Хотя никто не знал, примет ли президент рекомендации, пять членов комиссии должны были — по закону — хранить молчание о своих выводах ”.

Тревейн откинулся на спинку стула и написал еще одну записку на своем конверте. “Хорошо, Сэм .... Это отслеживаемый предмет. Что еще?

“ В основном, мелочи. Хотя, возможно, ты что-нибудь подцепишь.

Трое мужчин проговорили еще сорок пять минут. Тревейн больше ничего не написал на обратной стороне конверта Марка Хопкинса. Во время разговора Энди приготовил мартини из продуктов, заказанных в номер.

Анализ конференции Genessee был почти завершен.

“ Вы выбрали наши— смехотворно называемые — мозги, мистер Тревейн, ” сказал Викарсон. “Что ты подумал?”

Тревейн поднялся со стула и поднял конверт. Он подошел к двум помощникам на диване и бросил его на кофейный столик. “Я думаю, мы получили то, за чем пришли”.

Викарсон взял конверт и держал его между собой и Мартином. Они прочли аккуратно выведенные имена.

ЭРНЕСТ МАНОЛО—Пасадена

РАЛЬФ ДЖЕЙМИСОН—Хьюстон

ДЖОШУА СТУДЕБЕККЕР—Сиэтл

МИТЧЕЛЛ АРМБРУСТЕР—Округ Колумбия

ААРОН ГРИН—Нью—Йорк

ЯН ХЭМИЛТОН-Чикаго

“Очень подробный список, Эндрю”, - сказал Алан Мартин.

“Очень. Каждая из них присуща операции Genesse, связанной с необычными и дорогостоящими обстоятельствами. Это универсально; вот что делает ее интересной. Начиная с Маноло, есть трудовое соглашение; Джеймисон: разработка проекта, производство; Студебеккер: весьма сомнительное юридическое решение — к тому же федеральное; Армбрустер: прямо в Сенат — в этой области есть и другие, но никто не имел дела напрямую с Genessee в Калифорнии; Аарон Грин распределяет большую часть финансов национального лобби — любезно предоставлено G.I.C. ... Иэн Гамильтон? Кто знает? Но я начинаю нервничать, когда человек с его президентскими связями так близок к выпуску облигаций на сто миллионов долларов с крупным оборонным подрядчиком ”.

“ Что ты хочешь сделать? Мартин взял конверт у Сэма. - Я думаю, мы сможем раздобыть справочный материал по каждому из них.

- Но можем ли мы получить его, не вызывая чрезмерного интереса?

“Я думаю, что смогу”, - сказал Сэм Викарсон.

“У меня была идея, что вы могли бы”, - ответил Энди, улыбаясь. “Я хочу, чтобы каждый из этих людей был тщательно и быстро исследован. Затем я хочу, чтобы Маноло, Джеймисон и Студебеккер были опрошены, ознакомились — по порядку — с переговорами AFL-CIO в Пасадене, изменениями дизайна в хьюстонских лабораториях и решением суда Bellstar в Сиэтле. Мы можем ничего не получить, каждое действие может быть изолированным, но я так не думаю. Я думаю, мы найдем какую-то схему того, как работает Genessie. Даже если они не связаны, мы получим очень хорошее представление о методах Дженесси ”.

“ А как насчет последних трех? Сенатор, Грин и Гамильтон? ” спросил Мартин.

“Мы придержим их, пока не допросим остальных”, - сказал Тревейн. “Что сейчас важно, так это то, что мы действуем быстро, не давая никому ни малейшего представления о том, что мы делаем. Использовать боннеризм, внезапную атаку в клещи; ни у кого нет возможности придумать объяснения.… Прямо сейчас у нас праздник; ходят слухи, что мы втроем проводим рутинные проверки на различных заводах — от Сан-Франциско до Денвера. Ладно, такова история. Мы продолжаем. Только будут некоторые прогулы.

“ Прогулы? Что это? Сэм Викарсон, казалось, был очарован быстрыми манипуляциями Эндрю.

“Алан, я хочу, чтобы ты поехал в Пасадену, связался с Маноло. У тебя есть опыт работы в сфере статистики труда; мы с тобой много лет назад вели переговоры о профсоюзах по всей Новой Англии. Узнайте, как Маноло справился с этим без участия кого-либо из крупных лейбористов. И почему он так спокойно относится к этому; почему соглашение не превратилось в руководство профсоюза. Маноло следовало короновать и перевести в штаб-квартиру в Вашингтоне. Он этого не сделал ”.

- Когда мне отправляться?

“ Завтра утром. Если Сэму удастся собрать достаточно биографических данных о Маноло, чтобы тебе было с чем поработать.

Викарсон записал в своих записях. “Это будет долгая ночь, но я думаю, что смогу”.

“ Я свяжусь с Майком Райаном на востоке. Он инженер по аэронавтике; это достаточно близко к работе Джеймисона в Хьюстоне. Я хочу, чтобы он добрался до лабораторий Дженесси и выяснил, как Джеймисону сошло с рук преобразование, которое обошлось в сто пять миллионов. Что за человек, на которого возложена такая ответственность?… Сэм, если мы сможем выкроить больше часов на ночь, не мог бы ты откопать материал о Джеймисоне?”

Викарсон отложил карандаш. - Кто-то на его должности в лабораториях Дженесси должен иметь допуск, не так ли?

“Определенно”, - ответил Алан Мартин.

“Я знаю разочарованного друга из ФБР. Я учился с ним в школе. Он никогда не был в лагере Гувера, но контингент Гувера этого не знает. Он поможет нам; никто не узнает”.

“ Хорошо. А теперь ты, Сэм. Выкладывай всю информацию, которую найдешь по решению Bellstar, Студебеккера. Читай, пока не научишься перечитывать задом наперед. Как только Алан вернется, я хочу, чтобы ты поехал в Сиэтл. Твое задание - ”Студебеккер".

“Мне очень приятно”, - сказал Викарсон. “Этот человек - гигант; может быть, что-то из его качеств сотрется”.

“Будем надеяться, что это то, что нужно”, - ответил Тревейн.

“Эндрю?” Алан Мартин казался обеспокоенным. “Вы говорите, что хотите, чтобы все это было сделано без зенитной артиллерии, чтобы никто не знал, что мы делаем. Это будет непросто. Как вы объясните свой прогул?”

“Несколько лет назад Генри Киссинджер получил ”туристов" на Тайване; вместо того, чтобы быть в своем гостиничном номере, он был в Пекине".

“Хорошо”, - ответил Мартин. “Эта часть в порядке. Но у него был довольно особый транспорт. Если кто—то следит за нами — а мы чертовски хорошо знаем, что это так, - бронирование билетов на самолет легко отследить ”.

“ Хорошее замечание, ” ответил Тревейн, обращаясь к обоим мужчинам. “ И у нас тоже будет специальный транспорт. Я позвоню своему шурину, Дугу Пейсу, в Нью-Хейвен. Он может организовать частные самолеты здесь, и в Вашингтоне за Райаном тоже будут следить”.

“ Ты не утратил хватки, Эндрю, ” сказал Мартин. - У Дуга может быть апоплексический удар, но он справится.

- Знаешь, он все еще не простил меня за то, что я тебя похитил.

“Моя жена приносит ему куриный суп в офис. Она боится, что он не примет меня обратно”. Мартин улыбнулся; Эндрю рассмеялся.

“ Мистер Тревейн? Сэм Викарсон уставился в свои записи.

-Да?

- Я вижу проблему.

“ Только один? ” спросил Мартин. - Я чувствую облегчение.

“Я думаю, что это очень важный вопрос. Откуда нам знать, что в ту минуту, когда эти парни — Маноло, Джеймисон, Студебеккер — увидят нас, они не запаникуют и не позвонят руководству Genessie?”

“Это проблема. Я думаю, единственный способ решить ее - использовать конкретные угрозы. Подход к каждому должен заключаться в том, что он является небольшой частью гораздо, гораздо более крупного концерна. Интервью конфиденциальны; нарушение этого доверия может повлечь за собой уголовное преследование. Поскольку речь идет об обороне, возможно, мы могли бы воспользоваться Законом о национальной безопасности ”.

“Секция три-пять-восемь!” Викарсон был впечатлен собой. “Я узнал это от Боннера во время спора”.

“ Мы попробуем.… Сейчас у вас обоих много дел, а мне нужно сделать несколько звонков. Пол собирался поужинать с нами?”

“Нет”, - ответил Сэм. “Он сказал, что собирается заняться разведением кошек. Этот сукин сын даже не попросил меня пойти с ним.

- Его отдали бы под трибунал за совращение несовершеннолетних, - усмехнулся Мартин.

-Спасибо, отец Бен-Гурион.

“ Тогда мы сдаемся. Тревейн потянулся за конвертом. “ Послезавтра мы будем в Бойсе, штат Айдахо, в филиале ITT. Постарайся скоординировать действия и встреться с нами там, Алан. Я позвоню тебе в номер после того, как поговорю с Дугом. Из Бойсе, Сэм, отправляйся в Сиэтл ”.

“Вступите в подкомитет и посмотрите мир”, - сказал Сэм Викарсон, допивая свой мартини.

Тревейн откинулся на подушку и положил ноги на кровать. Прозвучали телефонные звонки. Филлис скучала по нему; она вернулась в Барнегат, пока его не было. Жизнь была без происшествий. Пэм и Стив выживали в своих школах. В этом семестре Пэм получила какую-то награду по химии; как у нее вообще появился этот талант? Завтра Филлис приглашала Суонсонов на ужин. Они все еще были расстроены из-за эпизода с героином; офицер Фаулер из полицейского управления продвинулся не дальше, чем раньше.

Его шурин позаботится об организации полета на маленьком самолете. Чартерные рейсы и расписание рейсов будут оформлены на его, Пейса, имя, и первым полем, вероятно, будет небольшой частный аэропорт за пределами Редвуд-Сити. Не международный аэропорт Сан-Франциско. Он перезвонит. Далее, его шурин должен был незаметно, но тщательно проверить район Хартфорд-Нью-Хейвен и выяснить местонахождение Марио де Спаданте. Это было бы несложно; Де Спаданте делегировал очень мало полномочий в своей компании. Можно было поднять любое количество проблем — изобрести их, — которые требовали его немедленного внимания.

Тревейн дозвонился до Майкла Райана, который все еще находился в своем офисе в Потомак Тауэрс. Райан скрасил вечер, сказав Эндрю, что знает Ральфа Джеймисона. На самом деле, я знал его довольно хорошо. Они оба были приглашены для работы над макетом SST специалистами Lockheed-consulting.

- Он сумасшедший ублюдок, Энди. Но в металлургии они ничуть не лучше. Он чертов гений. И человек, он жив! Я выкачу из него все, что можно.

Райану позвонит непосредственно Дуг Пейс в Нью-Хейвен; он понимал причины секретности и был уверен, что сможет справиться с Джеймисоном в этой области. Райан постарается завершить работу и встретиться с ними в Бойсе. Если он не сможет приехать к тому времени, он доберется до Денвера, следующей остановки джанкета.

Эндрю сделал последний телефонный звонок в Вашингтон. Роберту Вебстеру по частной линии помощника Белого дома. В конце концов он дозвонился до него дома. Он попросил Вебстера собрать все, что тот сможет, о Марио де Спаданте.

Вебстер согласился это сделать.

Тревейн опустил взгляд на конверт в своей руке. Он был мятым, помятым от того, что он постоянно складывал и разворачивал его. Но надпись по-прежнему была четкой:

ЭРНЕСТ МАНОЛО—Пасадена

РАЛЬФ ДЖЕЙМИСОН–Хьюстон

ДЖОШУА СТУДЕБЕККЕР—Сиэтл

МИТЧЕЛЛ АРМБРУСТЕР—Округ Колумбия.

ААРОН ГРИН—Нью—Йоркский Университет

ЯН ХЭМИЛТОН-Чикаго

Это был настоящий маршрут. Шесть человек, которые могли бы помочь ему понять кажущееся величие "Дженесси Индастриз".

21

Сэм Викарсон вошел в небольшой пассажирский терминал аэропорта округа Ада, расположенного в десяти милях от Бойсе. Самолет Дугласа Пейса "Лир Джет" привез его обратно из Такомы; находясь в Такоме, он взял напрокат машину и поехал в Сиэтл.

Встретиться с судьей Джошуа Студебеккером.

Это была встреча, которую он запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Это была также встреча, о которой он мог рассказать только Эндрю Тревейну наедине. Не с Аланом Мартином; не с Майком Райаном. Это было слишком личное, каким-то образом слишком ужасное для любых ушей, кроме ушей Тревейна.

Викарсон знал, что Майк прилетел в Бойсе из Хьюстона несколько часов назад; Алан вернулся с интервью с Маноло два дня назад, когда передал Лир джет на рейс в Сиэтл.

Они должны были встретиться той ночью в гостиничном номере Тревейна. Тогда они должны были все это свести воедино.

Сэму нужно было найти Тревейна до встречи. Тревейн знал бы, что делать.

Викарсон чувствовал себя усталым, измученным и подавленным; он подумывал о том, чтобы зайти в бар и пропустить пару стаканчиков. Но он знал, что не сделает этого.

Он напьется в стельку, а это никому не принесет пользы.

Особенно Джошуа Студебеккер.

Алан Мартин уставился в окно машины. Он был один; Эндрю ушел со встречи с дочерним предприятием ITT рано, без объяснения причин. Сэм Викарсон звонил из аэропорта; что-то случилось.

Знак на шоссе гласил: “Бойсе, штат Айдахо; Столица штата; Население 73 000 человек; Сердце бассейна Колумбии”.

Алану Мартину было трудно думать о Бойсе, думать о ненужных конференциях, которые они проводили для прикрытия.

Он не мог выбросить из головы Пасадену. Пасадена и вспыльчивый маленький человечек по имени Эрнест Маноло. Невероятно молодой пылкий мужчина. Эндрю не хотел обсуждать Маноло, пока они не соберутся все вместе в тот вечер. В этом была логика; сохраняйте информацию, не теряйте деталей при пересказе. Эндрю был прав; все они могли спровоцировать друг друга.

Дело было не столько в Маноло; Эндрю снова был прав. Маноло был всего лишь винтиком, единственным звеном в пугающем колесе.

У Эрнеста Маноло, представителя AFL-CIO на переговорах по всему округу Южной Калифорнии, была своя значительная вотчина.

Сколько еще таких было по всей стране?

Майкл Райан сидел за столиком в кафе отеля. Он был недоволен собой. Ему следовало бы знать, что не стоит быть таким очевидным; ему следовало снять комнату и просто оставаться там, пока Тревейн не позвонит ему.

Чертвозьми!

Он просто не думал!

Первым человеком, с которым он столкнулся в этой чертовой кофейне, был Пол Боннер!

Боннер, конечно, был удивлен. И когда он, Райан, не смог придумать достойного объяснения, удивление Боннера переросло в нечто иное.

Это было там, в глазах солдата. Это что-то еще.

Чертвозьми!

Райан понял, что его беспечность была вызвана старым другом, Ральфом Джеймисоном. Тупой, безумный, безмозглый Джеймисон! Фальсификация разработок для получения "Дженесси Индастриз" ста пяти миллионов оборонных средств.

Как он мог сделать это? Как он мог сделать это?

Продавал затвор, приклад и ствол "Дженесси Индастриз". Джеймисон со своими тремя бывшими женами, четырьмя детьми неизвестно от кого, своими грешками среднего возраста, которые были прямо из какого-то чертового пятисортного порнофильма.

Дженесси позаботился о Ральфе Джеймисоне. Джеймисон сказал ему, что это стандартная операционная процедура. “Ma Gen” позаботилась о своих талантах.

Банковские счета в Цюрихе!

Безумие!

Прошло три дня с тех пор, как Тревейн и помощники его подкомитета покинули Сан-Франциско, но Джеймс Годдард не мог выбросить их из головы. Что-то пошло не так. Последние две конференции были просто затянувшимся конфузом.

Без бухгалтера. Бухгалтера там не было. И не было смысла в отсутствии этого Мартина. Алан Мартин был специалистом по затратам; точно так же, как он, Годдард, был специалистом по затратам. Без Мартина было упущено слишком много деталей; Мартин уловил бы детали.

Тревейн пошутил насчет своего помощника. Председатель подкомитета рассмеялся и сказал, что Мартин отсиживается в “Марке Хопкинсе” с тяжелым ящиком "воды из Сан-Франциско".

После последней конференции Годдард решил навести справки. Он мог сделать это легко, даже проявить заботу. Он позвонил в отель.

Алан Мартин выписался два дня назад.

Почему Тревейн солгал? Почему солгал другой помощник, Викарсон? Куда делся Мартин?

Неужели он внезапно отправился за дополнительными данными по информации, обнародованной в ходе конференций?

Раскрыто им; раскрыто Джеймсом Годдардом, президентом подразделения Genessie Industries в Сан-Франциско?

Который? Что?

Как он мог узнать, что это было, так, чтобы другие не встревожились?

Это было важно. Марио де Спаданте сказал, что некоторых, возможно, придется повесить, чтобы те, кто дальше, остались нетронутыми. Годдард знал, что его считали жизненно важным. Благой Господь; он был жизненно важным! Он был человеком-фигурой. Он упорядочил цифры, создал прогнозы, на основе которых принимались решения. Даже он не был уверен, кто в конечном итоге принимал эти решения, но без него они не могли быть приняты.

Он был краеугольным камнем … краеугольным камнем.

Но он также знал, что под вниманием, которое они ему оказывали, за уважением, которое они оказывали внешне, скрывалось определенное презрение. Презрение, связанное с мужчиной, который мог только предлагать, но никогда не распоряжаться.

“Бухгалтер”.

Но этот бухгалтер был не для того, чтобы его повесили.

Годдард подозвал такси, и когда оно подъехало к тротуару, он принял собственное решение. Он вернется в свой офис и заберет несколько сугубо конфиденциальных бумаг. Он аккуратно складывал их на дно своего портфеля и забирал домой.

Числа. Его числа. Числа Дженесси. Не имена.

Он знал, как обращаться с числами.

Мужчина должен защищать себя. Возможно, от имен.

Эндрю Тревейн выскочил из такси и вошел в вестибюль отеля. Он обещал Сэму Викарсону встретиться с ним в номере Викарсона. Но прежде чем он это сделал, он понял, что пришло время поговорить с Боннером. Независимо от того, что он узнал от Сэма, Алана и Майка Райана, сегодня вечером он должен был сесть на самолет "Лир" Пейса и вылететь в Вашингтон.

И в зависимости от того, что узнают от трех его помощников о Маноло, Джеймисоне и Студебеккере, он вполне может отправиться из Вашингтона в Нью-Йорк и далее в Чикаго.

Митчелл Армбрустер. Аарон Грин. Иэн Хэмилтон.

В любом случае, пришло время использовать Пола Боннера.

Боннер ждал его в коктейль-баре. Встреча обещала быть короткой.

У Тревейна было двоякое мнение. Он знал, что должен делать то, что делает; используя Пола Боннера, Вашингтон убедился бы в “законности” его временного ухода из своего подкомитета, но был и другой аспект.

Он активно, умышленно участвовал во многом в том же типе манипуляций, для разоблачения которых его завербовали, — в продуманном обмане. Разница, как он объяснил, заключалась в отсутствии финансовой прибыли, и какое-то время он принимал эту рационализацию как фундаментально оправданную. Но были и другие “прибыли”, не менее важные вознаграждения. Ему не нужны были деньги.… Применял ли он каким-то образом интенсивность, с которой другие зарабатывали деньги, для достижения чего-то другого?

Он не мог зацикливаться на этом; решение было принято.

Он собирался заново пережить — для протокола — один из самых сложных периодов своей жизни. Это дало бы гибкость времени.

Шесть лет назад Филлис поступила в больницу на обследование. Это было до того, как маммография была усовершенствована, и у нее появились опухоли на груди. Он был вне себя, изо всех сил стараясь выглядеть внешне уверенным, зная, что дети подозревают нечто гораздо более серьезное, чем то, что им сказали, — понимая его страдания.

Теперь, шесть лет спустя, Полу Боннеру предстояло ознакомиться с текущим вариантом этого инцидента. Неопределенный отчет, омраченный сомнениями и исполненный дурных предчувствий. И просьба: будет ли Пол присутствовать на предстоящих конференциях подкомитета с двумя субподрядчиками General Motors и Lockheed? Следующие несколько дней они были в Денвере. Конференции нуждались в “весомости” его, Боннера, участия. Сан-Викарсон был просто слишком молод, Алану Мартину, по-видимому, не хватало авторитета. Помощники введут его в курс дела.

Чтобы он, Эндрю Тревейн, мог вернуться домой к своей жене.

Филлис поступала в частную больницу в пятницу днем. Никто ничего не знал об исследовании, кроме Сэма и Алана. Даже двое мужчин из 1600, которые останавливались на территории Барнегата, знали только, что Филлис едет на обследование. Так или иначе, Тревейн вернется в Денвер в понедельник.

Когда с напитками было покончено, Энди обнаружил, что ему трудно смотреть на Пола Боннера. Майор был так искренне обеспокоен за него, что согласился сделать все, что угодно, избавить Энди от любых забот, какие только сможет.

О Боже! подумал Тревейн. В этой стране ярлыков этот человек - мой враг. И все же посмотрите в его глаза! В них страх — за меня.

Пол Боннер медленно прошел по коридору отеля к своему номеру. Он отпер дверь, вошел и с грохотом захлопнул ее. Он взмахнул им с такой силой, что две картины — плохие репродукции, выбранные безвкусным руководством Бойсе, — завибрировали на стене. Он подошел к своему бюро, где стояла вездесущая бутылка бурбона, и налил себе большую порцию.

Он налил себе еще и быстро выпил.

Вполне возможно, размышлял он, что он мог бы просто остаться в своем номере до конца дня, заказать еще бутылку и спокойно, основательно напиться.

Но тогда это исключило бы весь этот фарс. Утром у него было слишком сильное похмелье для встречи с Аланом Мартином и Сэмом Викарсоном, во время которой они должны были рассказать ему о субподрядчиках в Денвере.

Чушь собачья!

Бобры были такими неумелыми. А главный бобр играл в грязную игру — очень лично грязную игру — со строительством плотины. Он и подумать не мог, что Эндрю Тревейн может вляпаться в такую грязь. Даже одержимые ненавистью — они могли бы использовать своих женщин для перевозки оружия и контрабанды, оповещения джунглей, контрабанды наркотиков, но они не стали бы использовать их таким образом. Они не обменялись бы болезненно интимными откровениями. В этом не было ни достоинства, ни существенной силы.

Боннер отнес свой стакан к кровати, сел и потянулся к гостиничному телефону. Он дал оператору личный вашингтонский номер бригадного генерала Лестера Купера.

Майору Боннеру потребовалось меньше минуты, чтобы получить основную информацию.

“... на обложке изображена его жена. Он говорит, что летит на восток, чтобы быть с ней. Предполагается, что она поступит в цитируемую — частную больницу — без кавычек; онкологический исследовательский центр. Это ложь”.

- Ты уверен? - спросил я

- Чертовски близко к истине, - ответил Боннер, допивая остатки бурбона в своем стакане.

“ Почему? Это довольно сложно.

“ Потому что из этого следует! Боннер понял, что слишком резко высказался по отношению к своему начальнику; он ничего не мог с собой поделать. Его гнев на Тревейна был слишком личным. “Алан Мартин исчез на полтора дня; Викарсон отсутствовал два. Никаких объяснений, просто дела подкомитета. Тогда сегодня днем, с кем, черт возьми, я столкнулся. В Бойсе.… Майк Райан. Что-то происходит, генерал. Это отвратительно.

Бригадный генерал Купер сделал паузу, прежде чем заговорить. Его страх передался по проводам. - Мы не можем позволить себе ошибиться, Боннер.

“ Ради бога, генерал, я опытный человек; я допросил лучших из них. Тревейн, к сожалению, учится, но врать он по-прежнему не умеет. Ему было больно смотреть на меня.

“ Мы должны выяснить, где были остальные трое.… Я свяжусь с авиакомпаниями. Мы должны знать.

“Позвольте мне сделать это, генерал”. Боннер не хотел, чтобы на сцену вышли любители из Пентагона. “Здесь всего полдюжины строк. Я выясню, откуда они прилетели.

“ Позвоните мне, как только что-нибудь узнаете. Это первоочередная задача, майор. Тем временем я установлю наблюдение за его женой. На всякий случай, на случай, если он появится.

“ Вы напрасно тратите время, сэр. Она девушка отзывчивая. Команда "1600" подтвердит, что она направляется на обследование. Тревейн - отъявленный лжец, но я уверен, что в таких вещах он методичен. Сейчас он на новой территории; он будет действовать досконально ”.

22

Сэм Викарсон прислонился к письменному столу, когда Тревейн устроился в кресле.

“ Хорошо, советник, ” сказал Эндрю, поднимая глаза. “ К чему закрытое совещание? В чем дело?

“Джошуа Студебеккер совершил ошибку сорок лет назад. Они заставляют его расплачиваться за это. Он думает, что тридцать лет судебных решений вылетят в трубу, если его призовут. Как он выразился, источник его решений станет подозрительным в каждом суде страны”.

Тревейн тихо присвистнул. “ Что он сделал? Стрелял в Линкольна?

“ Хуже. Он был коммунистом. Не радикально-шикарная разновидность, а настоящий картежник, организованный ячейкой, проинструктированный Кремлем марксист.… Первый чернокожий судья страны к западу от Скалистых гор провел пять лет — опять же, как он сам выразился — в тускло освещенных комнатах, готовя дела для своих коллег-практиков, которые связывали суды манипулятивными формулировками. Ради общего дела”.

- Его коллеги-практики?

“ Его лишили адвокатуры в Миссури. Он выиграл одну апелляцию в Верховном суде штата; после этого ему не были рады. Он ушел в подполье, обосновался в Нью-Йорке и стал частью движения. Он заболел Красной лихорадкой; в течение пяти лет он действительно верил, что это решение ”.

- Какое это имеет отношение к "Дженесси Индастриз“? К решению Bellstar?

Викарсон выдвинул стул из-под письменного стола и уселся на него верхом, положив руки на спинку. “Адвокаты Дженесси достали его. Очень тонко. Завуалированные, но явные угрозы разоблачения”.

“ И он продался. Он продал скамейку запасных.

“ Все не так просто, мистер Тревейн. Вот почему я хотел поговорить с вами наедине, без остальных.… Я не хочу писать отчет о ”Студебеккере".

Голос Эндрю был резким, холодным. “ Я думаю, тебе лучше объяснить, Сэм. Это решение принимать не тебе.

И Сэм Викарсон попытался объяснить.

Джошуа Студебеккеру было за семьдесят. Крупный, великолепно одаренный негр, он был сыном странствующего уборщика урожая по имени Джошуа, поскольку его отцом до него был Джошуа. В 1907 году, во время одной из последних программ реформ Теодора Рузвельта, юный Джошуа был выбран для получения минимального школьного образования.

Спонсируемое правительством образование Студебеккера продолжалось выдающиеся семь лет, на шесть больше, чем ожидали контрреформаторы. За эти годы юноша втиснул столь же необычайный объем знаний в свою прежде неграмотную голову. Но в шестнадцать лет ему сказали, что больше ничего нет; он должен быть благодарен за то, что ему дали. Это, конечно, не было правом по рождению, по крайней мере, в 1914 году в штате Миссури, США

Однако инструменты были предоставлены, а Джошуа Студебеккер позаботился обо всем остальном. Он искал, попрошайничал, воровал и боролся до конца обучения. Годы были годами миграции, но вместо того, чтобы следить за урожаем, он пошел туда, где для него были открыты классы. Он жил в убожестве, когда это было доступно; чаще всего на железнодорожных станциях и в лачугах-свалках с крышами из гофрированного металла и кострами, разжигаемыми из мусора. В двадцать два года Джошуа Студебекер основал небольшой экспериментальный колледж, где его готовили к юриспруденции. В двадцать пять он стал юристом. В двадцать семь лет он поразил коллегию адвокатов штата Миссури, успешно подав апелляцию в Верховный суд штата.

В Миссури ему не были рады.

Вскоре после этого он остался без практики в Миссури, лишенный лицензии из-за технической подготовки. Его поставили на надлежащее место.

Затем последовали годы беготни, он зарабатывал на жизнь тем, чем мог — преподавал, когда это было возможно, в захолустных школах, чаще занимаясь физическим трудом. Его ценный адвокатский сертификат был практически бесполезен. Адвокаты-негры в двадцатые годы не пользовались спросом; адвокат-негр, лишенный лицензии, - вообще.

Студебеккер перебрался на север, в Чикаго, где познакомился с учениками Юджина Дебса, доживая свои последние годы за писательством и чтением лекций среди социалистической интеллигенции. Таланты Джошуа были замечены экстремистами в кругах Дебс, и его отправили в Нью—Йорк - в мягкое, но горячее ядро Коммунистической партии.

В течение следующих пяти лет своей взрослой жизни он был важным, неизвестным юридическим манипулятором, скрывавшимся за анонимностью, выполняя работу хедлайнеров радикалов. Он сводил счеты с Эдемом, который так несправедливо изгнал его из своего сада.

Затем президентом был избран Франклин Рузвельт, и марксисты впали в панику. Ибо Рузвельт стремился спасти капиталистическую систему, смело проводя социальные реформы, которые ленинцы считали своими собственными.

Марксисты обратились к Джошуа Студебеккеру с просьбой приступить к другой фазе операции. Ему было приказано сформировать элитарную ячейку, конечным результатом которой стала подготовка команд повстанцев, используемых для физического срыва правительственных программ реформ. Офисы, трудовые лагеря, центры распределения продовольствия подлежали саботажу; файлы были украдены, количество дел, связанных с социальным обеспечением, уничтожено; применялись любые тактики, которые могли нанести ущерб или сделать неэффективными из-за задержки лечения экономических болезней затяжной депрессии.

“Это было ужасно, что они выбрали меня”, - сказал Джошуа Студебеккер Сэму Викарсону. “Они неправильно поняли мое рвение.... Как мыслитель, возможно, стратег, я принял принцип насилия. Как активист, я не мог согласиться на участие. Особенно я не мог согласиться с тем, что первые результаты были направлены против тех, кто был беспомощен ”.

Джошуа Студебекер, прочитав в газете о последствиях пожара в лагере ССС в штате Нью-Йорк, унесшего жизни людей, обратился в Министерство юстиции.

Это было время приветствовать вернувшихся странников; это было также время награждения тех, кто мог помочь администрации Рузвельта смыть пятно Красной кисти. Джошуа подходил под обе категории. Он был тайно нанят правительством, и все его юридические привилегии были восстановлены. Впервые в своей жизни Джошуа Студебеккер мог перестать убегать, перестать царапаться, перестать набрасываться на ужасы — реальные и нереальные, — которые преследовали его. Эдем превратился в плодородный сад без змей.

И, наконец, как будто цикл экспериментов был завершен, Джошуа Студебеккер был удостоен первого чернокожего судейства к западу от Скалистых гор. Это был безопасный эксперимент — небольшая встреча с избирателями, щедро населенными временными лесорубами и индейцами Такомака, но, тем не менее, должность судьи.

По иронии судьбы, именно позже, во время безумия Маккарти, Студебеккер получил, так сказать, “повышение” в Сиэтле. Это было чье-то чувство возмущения тем, что некогда опасный, хотя и анонимный радикал был выдвинут. Это уравновесило чью-то чашу весов.

“ Он тридцать лет боролся с корыстными интересами, мистер Тревейн. Я гарантирую вам это; посмотрите на юридические книги, на судебные решения в поддержку, которыми пользуются тысячи адвокатов юридической помощи в гетто, в барриосах. Я знаю, сэр. Я был там. От конфискации земли до ограничений, от неправомерного процесса до ущемления прав. Studebaker был баррикадой из одного человека против групп, преследующих собственные интересы. Если мы раскроем, кем он был, все это может оказаться под угрозой.

- Почему? Эндрю был раздражен. - Из-за того, что случилось сорок лет назад, Сэм? Ты неразумна.

“ Нет, сэр, не собираюсь! Он никогда не отрекался, не было публичной исповеди, не унижался до прощения.… Его судебные решения были истолкованы как идеологически левоцентристские. Если будет затронуто его прошлое, на них навесят какой-нибудь другой ярлык”.

Ярлыки. Нация ярлыков, подумал Тревейн.

“Разве вы не понимаете?” - продолжал Викарсон. “Он не заботится о себе. Он глубоко озабочен своей работой. И какими бы ни были причины — даже оправдания — он был подрывником. В истинном значении этого слова. Наличие скрытых мотивов можно приписать каждому важному решению, которое он когда-либо принимал. Это называется ‘бесчестный источник’. Обычно это перекрывает все остальное ”.

- И поэтому вы не хотите писать отчет?

“ Да, сэр. Вам нужно было бы встретиться с ним, чтобы понять. Он старик; я думаю, великий человек. Он не боится за себя; я не думаю, что годы, которые ему остались, важны для него. Чего он достиг , так это.”

- Ты ничего не забыл, Сэм? - медленно спросил Тревейн.

-Что? -спросиля

“Решение Bellstar". Разве ты не говорил, что в нем полно дыр? Должны ли мы позволить адвокатам Дженесси безнаказанно заниматься самой коррумпированной практикой?”

Викарсон грустно улыбнулся. “У меня есть идея, что они зря потратили время. Студебеккер мог бы прийти к такому же решению и без них. Конечно, мы никогда этого не узнаем, но он чертовски убедителен.

-Какимобразом?

Он процитировал Хофстадера: "Антимонопольное законодательство - это "угасшая страсть к реформам’. И Гэлбрейта: ‘современные технологии привели к созданию "индустриального государства". Конкуренция как таковая больше не является жизнеспособным встроенным регулятором ". Огромные экономические ресурсы, требуемые нашими технологиями, приводят к концентрации финансирования.… Как только это будет принято — а закон должен учитывать практические аспекты — ответственность правительства и закона за то, чтобы действовать как регулирующий орган, защитник потребителя. Цивилизатор, если хотите.… Грубо говоря, страна нуждалась в продукции Bellstar. Компания разорялась; не было никого, кроме "Дженесси Индастриз", у кого было бы достаточно экономических ресурсов, чтобы взять на себя ответственность ”.

- Он так и сказал?

“Почти дословно. В решении было не так ясно; по крайней мере, не для меня. Он сказал мне, что я не самая лучшая ученица, которую он когда-либо встречал.

“ Но если он верил в это, почему он просто не сказал об этом? Почему он рассказал вам все остальное?

Сэм Викарсон встал со стула; на его лице появилось беспокойное, неловкое выражение. “ Боюсь, я вынудил его. Я сказал, что если я не понимаю решения Bellstar, если я считаю его подозрительным — а для протокола, меня считают умным ублюдком, — то он обязан дать публичное разъяснение. Он наотрез отказался. Ни за что; он был непреклонен. Я чувствовала себя ужасно, но сказала ему, что он уходит, а я на это не куплюсь. Я собирался вызвать его в суд.

- Я бы сделал то же самое.

Викарсон стоял у окна отеля и смотрел на горизонт Бойсе. “Он этого не ожидал; я не думаю, что он понимал, что у нас есть полномочия для подачи повестки в суд”.

- Надеюсь, “Заслуженный при прорыве”, - сказал Тревейн. - Мы ими не пользовались.

Викарсон обернулся. “ Это потрясло его, мистер Тревейн. Это было ужасное зрелище. И это было не ради него; вы должны в это поверить”.

Тревейн встал со стула и повернулся лицом к молодому человеку. Он говорил тихо, но твердо.

- Напиши отчет, Сэм.

-Пожалуйста...

“ Не подшивайте это. Отдайте мне. Один экземпляр. Эндрю направился к двери. “ Увидимся в восемь часов. В моей комнате.

23

Кофейный столик служил общим столом. Отчеты и меморандумы лежали в папках перед каждым мужчиной. Совещание в комнате Тревейна началось с рассказа Алана Мартина об Эрнесте Маноло, президенте Братства токарей округа Южная Калифорния и всемогущем переговорщике AFL-CIO. По словам Мартина, Эрнест Маноло выглядел как двенадцатилетний тореадор.

- Он путешествует со своими пикадорами; два здоровенных парня, они всегда сопровождают его по бокам.

“ Это охранники? ” спросил Тревейн. - И если да, то почему?

“ Они есть, и он в них нуждается. Быстрый Эрни — вот как его зовут, Быстрый Эрни — имеет в своем братстве изрядную долю обиженных братьев.

“ Боже милостивый, почему? Эндрю сидел на диване рядом с Сэмом Викарсоном. “ Он заключил с ними чертовски выгодное соглашение. Викарсон начал было перебивать, но Мартин быстро ответил.

“ Сэм знает. Это было в его биоматериале. Кстати, приятель, - сказал Мартин молодому адвокату, - это была хорошая работа.

“Спасибо”, - ответил подавленный Викарсон. “Это было нетрудно. Когда он баллотировался в президенты, у него было распространено много рекламных материалов. Легко ориентироваться”.

“Вот почему он путешествует со своими двумя друзьями”, - продолжил Мартин. “Быстрому Эрни двадцать шесть лет. Ему пришлось обойти множество опытных профсоюзных стюардов, чтобы получить эту работу. Большинству из них не понравилось, как он это сделал ”.

- И как это было? - спросил Майк Райан, сидевший напротив Мартина.

“Многие братья в каске думают, что он использовал грязные деньги. Они считают, что они должны были быть грязными, потому что у него их было так много. Он привел к власти совершенно новую породу профсоюзного руководства. Молодой, сообразительный, с высшим образованием. Они не выкрикивают аргументы в профсоюзных залах, они выпускают документ с позицией, содержащий множество графиков и логистику. Старожилам это не нравится. Они с подозрением относятся к трем слогам.

“И все же, ” сказал Эндрю, “ он заключил с ними приличный контракт. Так называется игра, Алан”.

“Это также название проблемы Быстрого Эрни. Это и его лучшее оружие, и его крайне подозрительный маневр.… Это было самое быстрое урегулирование, которое когда-либо заключал Дженесси. Никаких крупных драк, никаких ночных переговоров; когда все было заключено, не было никаких торжеств; никаких танцев на улицах. Никаких слов поздравления от старых боевых коней вроде Мини и его парней из Трудового совета. Самое главное, что поселение в округе Южная Калифорния не будет использоваться в качестве ориентира где-либо еще. Это изолированно, под юрисдикцией”.

Майк Райан подался вперед в своем кресле. “Я инженер, а не наблюдатель за профсоюзами. Разве это необычно?”

“Вы можете поставить на это свои чертежи”, - ответил Мартин. “Любой крупный трудовой контракт служит основой для предстоящих переговоров. Но не этот.

- Откуда вы знаете? - спросил Тревейн.

“ Я загнал Маноло в угол. Я сказал ему, что был удивлен, даже поражен, что ему не воздали должного; что Совет труда Округа Колумбия отмахнулся от него. Я знал нескольких из этих старых козлов и собирался поднять этот вопрос.… Маноло не хотел ни малейшей доли моей заботы. На самом деле, он был чертовски расстроен. Он начал возвращаться к своим таблицам и статистике занятости в зависимости от условий округа. Он повторял больше раз, чем я могу вспомнить, что старые рабочие болваны не могли понять новые экономические теории юрисдикции. То, что было применимо к южной Калифорнии, не было применимо к западному Арканзасу.… Вы начинаете понимать?”

“Он человек Дженесси. Они взяли его и купили по единому контракту”, - вставил Викарсон.

“Они делают это по всей стране, включая западный Арканзас”, — сказал Мартин. “Дженесси Индастриз" находится на пути к контролю над собственными рынками труда. Сегодня днем я провел поверхностную проверку, основываясь на схеме расположения районов Маноло. Имейте в виду, это поверхностно, но я обнаружил сходство в компаниях Genessee и дочерних компаниях в двадцати четырех штатах.

- Господи, - тихо произнес Майк Райан.

“Маноло побежит в Дженесси? Прямо сейчас это может стать для нас проблемой”. Эндрю нахмурился, задавая вопрос.

“ Я так не думаю. Я не могу этого гарантировать, но я думаю, что он будет сидеть на натянутом канате; по крайней мере, какое-то время. Я сказал ему, что полностью удовлетворен, и, думаю, он купился на это. Я также намекнул, что был бы так же счастлив, если бы наша встреча осталась между нами двумя. Если бы вмешались другие, особенно руководство Genessee, мне пришлось бы проводить гораздо больше времени в Пасадене.… Я думаю, он будет молчать ”.

“ Вот и все для Маноло. Что насчет этого Джеймисона из Хьюстона, Майк?

Казалось, Райан колебался, когда потянулся за папкой на кофейном столике. Он посмотрел на Тревейна и несколько мгновений ничего не говорил. Выражение его лица было вопросительным. Наконец он заговорил. “Я пытаюсь придумать, как это сказать. Я слушаю слова Ала и ловлю себя на том, что киваю головой, говоря: ‘Да, конечно, так оно и есть’. Потому что внезапно я понимаю, что он описывает Хьюстон. И, вероятно, в Пало-Альто, Детройте, Ок-Ридже и примерно двадцати других дизайнерских мастерских и лабораторий Genessie в Бог знает скольких местах. Только вы заменяете ”научное сообщество" на "рынки труда", еще больше пачкаете игроков, и это та же игра в мяч ".

Майкл Райан прилетел в международный аэропорт Хьюстон на самолете, также зафрахтованном Дугласом Пейсом, полетные планы были оформлены на имя Пейса. Проверив лаборатории Genessee, он нашел Ральфа Джеймисона, специалиста по металлургии, в яхт-клубе в заливе Галвестон. Это было в Меганс-Пойнте, райском уголке богатых нефтью техасцев, Ривьере Юго-запада.

Райан изобразил неожиданное воссоединение, что было полностью принято Ральфом Джеймисоном. Эти двое мужчин подружились, пока работали в Lockheed; каждый был экстравертом, каждый любил хорошо провести время и выпить много хорошей выпивки.

Каждый из них тоже блестящий человек.

День быстро сменился вечером, а затем и ранним утром. Райан обнаружил, что Джеймисон постоянно уклонялся от вопросов о своих проектах в Genessee. Это расстраивало, потому что не было естественным; служебные разговоры среди лучших авиаторов — особенно с учетом того, что оба были допущены к высшей классификации — были нормальным, ожидаемым времяпрепровождением.

“Затем на меня снизошло вдохновение, Энди”, - сказал Майк Райан, прерывая свой рассказ. “Я решил предложить Ральфу работу”.

“ Где? ” улыбаясь, спросил Тревейн. - Что делаю?

“Кого, черт возьми, это волновало? Мы оба были выжжены до смерти; он больше, чем я, я счастлив сказать.… Я произнес это так, словно был налетчиком на лабораторию. Я был в компании, которая оказалась в безвыходном положении; мы нуждались в нем. На самом деле я пришел его искать. Я предложил ему в три, может быть, в четыре раза больше, чем, по моим расчетам, он получал в Дженесси”.

“Вы были чертовски щедры”, - сказал Алан Мартин. “Что вы собирались делать, если бы он согласился?”

Райан уставился на кофейный столик. В его глазах была печаль. “ К тому времени я точно предсказал, что он этого не сделает. Райан поднял глаза. - Или не смог.

Ральфу Джеймисону, столкнувшемуся с твердым, невероятным предложением, сделанным человеком, который — пьяный или трезвый — не сделал бы его без разрешения, пришлось искать объяснения, соизмеримые с его нелогичным отказом. Слова поначалу давались легко: лояльность, текущие проекты, которые касались его в Genessee, проблемы в лаборатории, которые он не мог оставить, снова лояльность, уходящая корнями в далекие годы.

Райан возражал каждому из них с растущим раздражением, пока Джеймисон — к этому времени почти бессвязный и под давлением своей полной веры в экстраординарное предложение Райана — не произнес ни слова.

“ Ты не можешь понять. Дженесси позаботилась о нас. Обо всех нас.

“ Позаботились? Тревейн повторил слова, переданные Майком Райаном. “ Обо всех?… Кто? Что он имел в виду?”

“Мне пришлось сложить их вместе. Он так и не вышел и на заказ любые одеяло прием … кроме одного. Но это там, Энди. Всем талантливым специалистам, особенно лаборантам и дизайнерам, платят меньше положенного ”.

“Под столом, я полагаю, находится другое, более точное описание”, - сказал Алан Мартин.

“Да”, - ответил Райан. “И не маленькие суммы в расходных квитанциях. Довольно крупные суммы, обычно выплачиваемые за пределами страны и направляющиеся в Цюрих и Берн. Кодированные банковские счета”.

“Неучтенный доход”, - уточнил Мартин.

“Невозможно отследить”, - добавил Сэм Викарсон. “Потому что никто не обвиняет в мошенничестве. И налоговые законы ни одной страны в Швейцарии не признаются. Даже если это нарушено, швейцарцы считают, что это не мошенничество ”.

“Насколько я понимаю, это начинается рано”, - сказал Райан. “Дженесси замечает угол, реальный потенциал, и любовь начинается. О, они проверяют человека; они работают медленно, постепенно. Они находят слабые места — кстати, это было признание Ральфа, я еще вернусь к этому, — и когда они их находят, они перекрестно опыляют их простыми, откровенными, скрытыми бонусами. Через десять-пятнадцать лет у парня есть неплохие сбережения в сто-сто пятьдесят тысяч долларов. Это мощный стимул ”.

“И он неразрывно связан с ”Дженесси Индастриз", - сказал Тревейн. “Это соглашение о сговоре; он делает то, что ему говорит Дженесси. Потому что, если он этого не сделает, это приведет к чему-то другому. Я предполагаю, что платежи производятся … скажем, посредниками, которыми можно пожертвовать ”.

-Верно.

“По приблизительным подсчетам, Майк: сколько там Ральфов Джеймисонов?” - спросил Тревейн.

“Ну, у figure Genessie сотня установок — общих и вспомогательных, — таких как хьюстонские лаборатории. Не таких больших, конечно, но существенных. Вы можете оценить от семи до десяти лучших специалистов на каждом участке. От семисот до тысячи”.

“И эти люди контролируют проектные решения, производственные линии?” Тревейн написал на блокноте.

“ В конечном счете, да. Они несут ответственность.

“Итак, за несколько миллионов в год Genessie добивается послушания от влиятельного сектора научного сообщества”, - сказал Эндрю, царапая написанные им цифры. “Люди, которые контролируют, скажем, сотню проектных установок, которые, в свою очередь, принимают решения для всех заводов Genessie и дочерних компаний. Сборочные линии и контракты на миллиарды долларов”.

“Да. Я бы предположил, что они растут с каждым годом; они начинают молодыми”. Удрученное, вопрошающее выражение вернулось на лицо Райана. “Ральф Джеймисон - печальная жертва, Энди. Он выше этого. У него большая проблема”.

- Он пьет с ирландскими психами, - мягко сказал Алан Мартин, заметив боль в глазах Райана.

Райан посмотрел на Мартина, улыбнулся и помолчал, прежде чем мягко ответить. “Черт возьми, нет, Эл, он любитель. Он выходит в канун Нового года.… Ральф по-настоящему гениален. Он внес огромный вклад в металлургические исследования; без него мы бы никогда не достигли Луны. Но он сжигает себя в цехах. Известно, что он работает семьдесят два часа подряд. Вся его жизнь связана с лабораторией ”.

- Это его проблема? - спросил Энди.

“ Да. Потому что у него нет времени ни на что другое. Он бежит от личных обязательств; он их до смерти боится. У него было три жены — быстрый выбор. Они подарили ему четверых детей. Дамы обескровили его алиментами и поддержкой. Но он без ума от детей; он так беспокоится о них, потому что знает себя и этих девочек. Это было его признание мне. Каждый февраль он ездит в Париж, где мелкий служащий из Дженесси дает ему двадцать тысяч наличными, которые он берет с собой в Цюрих. Это ради его детей”.

“ И он один из тех, кто отправил нас на Луну. Сэм Викарсон произнес это заявление спокойно, наблюдая за Тревейном. Всем в комнате было очевидно, что Сэм имел в виду что—то - кого-то другого.

И каждый знал, что Сэм бывал в Сиэтле, штат Вашингтон. У Джошуа Студебеккера.

Эндрю принял слова Викарсона и его невысказанный призыв. Он снова повернулся к Райану. “Но ты же не предлагаешь нам проигнорировать отчет Джеймисона, не так ли, Майк?”

“ Господи, нет. ” Райан медленно выдохнул. “Мне не нравится прижимать его к ногтю, но то, что я узнал о Genessie Industries, пугает меня до чертиков; я имею в виду, действительно пугает меня. Я знаю, что выпускают эти дизайнерские мастерские и лаборатории ”.

- Это физическое, а не социологическое явление, - быстро и твердо сказал Викарсон.

- Рано или поздно эти двое встретятся, если уже не встретились, приятель, - ответил Райан.

“ Спасибо, Майк. По голосу Тревейна было ясно, что в данный момент он не желает никаких косвенных обсуждений.

Викарсон наклонился вперед на диване и взял свою папку. “Хорошо. Думаю, теперь моя очередь, - сказал он, пожимая плечами, что выражало гораздо больше, чем смирение.

Эндрю прервал его. - Можно мне, пожалуйста?

Сэм удивленно посмотрел на Тревейна. - Что?

“ Сэм приходил ко мне сегодня вечером. Отчет о "Студебеккере" неполный. Нет никаких сомнений в том, что Дженесси связался с ним и угрожал ему, но мы не уверены в степени влияния, которое это оказало на антимонопольное решение в отношении Bellstar. Судья утверждает, что это не так; он обосновывает свое решение в юридических и философских терминах, используя современные определения. Мы действительно знаем, что Министерство юстиции не было по-настоящему заинтересовано в возбуждении этого дела ”.

- Но с ним удалось связаться, Эндрю? Алан Мартин был обеспокоен. - И угрожали?

- Он был.

- Чем угрожали? - спросил Райан.

- Я попрошу вас подождать, прежде чем отвечать на этот вопрос.

- Здесь так грязно? - спросил Мартин.

“Я не уверен, что это имеет отношение к делу”, - сказал Тревейн. “Если это окажется так, оно будет подано”.

Райан и Мартин посмотрели друг на друга, затем на Викарсона. Мартин заговорил, обращаясь к Тревейну: - Я был бы чертовым дураком, если бы начал сомневаться в твоих суждениях после стольких лет, Эндрю.

- Итак, что еще новенького? - небрежно спросил Райан.

“Я уезжаю сегодня вечером. В Вашингтон. Пол Боннер думает, что я направляюсь в Коннектикут; я объясню.… "Дженесси Индастриз" постепенно устраняет все системы сдержек и противовесов. Пришло время для сенатора Армбрустера”.

24

Бригадный генерал Лестер Купер шел по мощеной дорожке к парадной двери загородного дома. Каретный фонарь на лужайке был зажжен; металлическая табличка под ним, подвешенная на двух маленьких цепочках к перекладине, гласила: “Кнаппс, Мэйпл-лейн, 37”.

Сенатор Алан Нэпп.

Внутри должен быть еще по крайней мере один сенатор, подумал Купер, поднимаясь по ступенькам. Он переложил дипломат в левую руку и нажал кнопку.

Кнапп открыл дверь, его раздражение было очевидным. “Ради бога, Купер, уже почти десять часов. Мы же договорились на девять!”

- Еще двадцать минут назад у меня ничего не было. Генерал заговорил отрывисто: Ему не нравился Кнапп; он просто должен был терпеть его, а не быть вежливым. “Я не рассматривал этот вечер как светский визит, сенатор”.

Кнапп изобразил улыбку; это далось ему с трудом. “Хорошо, генерал, отзовите артиллерию. Заходи.... Извини, мы немного расстроены”.

- И на то были чертовски веские причины, - добавил Купер, входя внутрь.

Кнапп прошел впереди генерала в гостиную. "Это была дорогая комната", - подумал Купер, увидев французскую провинциальную мебель, мягкие белые ковры и разбросанные повсюду богато украшенные предметы искусства. Кнапп происходил из денег; старых денег.

Сенатор Нортон из Вермонта выглядел неуместно, сидя в изящном кресле для двоих. Суровый житель Новой Англии был не из тех людей, для которых создавались подобные украшения. Другой мужчина, однако — Купер его не знал — казался очень непринужденным на диване. Его одежда выглядела английской: темная в тонкую полоску и облегающего покроя.

Представитель Белого дома Роберт Уэбстер был четвертым человеком.

“ Вы знаете Нортона и Вебстера, генерал. Позвольте представить Уолтера Мэдисона.… Мэдисон - генерал Купер.

Мужчины пожали друг другу руки. Кнапп указал Куперу на стул и сказал: “Мистер Мэдисон - адвокат Тревейна”.

“ Что? Бригадный генерал вопросительно посмотрел на сенатора.

“ Все в порядке, Купер. Нортон поерзал на мягком диванчике, пока говорил. Он не чувствовал необходимости добавлять что-либо еще.

Уэбстер, стоявший у пианино с хайболом в руке, проявил больше понимания. “Мистер Мэдисон в курсе наших проблем; он сотрудничает с нами”.

Бригадир открыл свой атташе-кейс, открыл его и извлек несколько машинописных страниц. Мэдисон элегантно выпрямился и скрестил ноги. Он спокойно спросил: “Как Эндрю?" Я не получал от него известий уже несколько недель.

Купер поднял глаза от своих бумаг. Было очевидно, что он счел вопрос Мэдисон глупым. - Он занят.

“ Что ты узнала? Нортон был нетерпелив. Он встал и подошел к дивану — на противоположный конец от Мэдисон. Кнапп не сводил глаз с Купера; он сел в кресло справа от генерала.

Майор Боннер потратил большую часть дня и вечера, пытаясь найти билеты подкомитета на самолет. Их не было. Думая, что они могли использовать вымышленные имена, он проверил всех пассажиров мужского пола, входивших в аэропорт Бойсе и выходивших из него в течение последних нескольких дней. Все они оправдались. Он перешел на частную авиацию; ответ тот же. ” Купер сделал короткую паузу; он хотел, чтобы полиция признала скрупулезность сотрудников министерства обороны. “Затем он допросил нескольких пилотов и узнал, что есть еще один аэродром, используемый исключительно для некоммерческих самолетов; взлетно-посадочная полоса среднего размера. Пять тысяч футов; достаточно для небольших реактивных самолетов. На другой стороне Бойсе, в восьми-десяти милях от города. Он называется аэропорт округа Ада.

“ Генерал? Теперь нетерпение проявлял Кнапп. Военные обычно уклончиво говорили о проблемах, которые они не решили. “Я уверен, что майор Боннер - эффективный офицер, но я бы хотел, чтобы вы перешли к делу”.

“Я сделаю это, сенатор. Но я добьюсь этого, предоставив вам эту информацию, потому что она должна быть у вас. Мы должны ее иметь. Это в значительной степени влияет на действия подкомитета”.

“ Прошу прощения. Продолжайте, пожалуйста.

В округе Ада много корпоративных рейсов. В планах полетов обычно указаны только пилот, компания и, возможно, руководитель, заказавший самолет. Редко пассажиры. Боннер подумал, что это, возможно, тупик. Тревейн знает многих людей в компаниях, которые летают собственными самолетами; его сотрудники могли быть незарегистрированными пассажирами.… Затем он нашел это. Два самолета ”Лир" зафрахтованы на имя Дугласа Пейса.

Уолтер Мэдисон резко скрестил ноги и подался вперед.

- Кто, черт возьми, такой Дуглас Пейс? - спросил Нортон.

Ответил Уолтер Мэдисон. - Он шурин Тревейна.

Роберт Вебстер тихонько присвистнул, стоя у пианино. Генерал Купер повернулся к Кнаппу. “Тревейн не только избегал всех коммерческих авиакомпаний, он также использовал отдаленное поле и планы полетов под другим именем”.

Кнапп не был уверен, что осторожность Тревейна требует подробных объяснений Купера, но Кнапп решил позволить ему насладиться моментом. “Похвальная работа.... Откуда они прилетели?”

Купер опустил глаза на бумаги. “Согласно станциям обслуживания полетов, первый "Лир" был обнаружен в Сан-Франциско, где Авиадиспетчерская служба подтвердила его пункт назначения - Сан-Бернардино. Измененный план полета в УВД не подан”.

“Что? - спросиля. Сенатора Нортона постоянно раздражало использование армией коротких, звучащих отрывисто названий агентств и департаментов, о которых он никогда не слышал или знал мало.

Вебстер, все еще сидевший у пианино, снова проявил понимание; на этот раз от имени Нортона. “Планы полетов могут быть изменены в течение нескольких минут после того, как самолет покинет поле, сенатор. Информация передается в Управление дорожного движения, а не в ФСС. Авиационная служба редко получает информацию в течение нескольких часов, если вообще получает. Это один из способов сбить с толку отслеживающих ”.

Нортон оглянулся через плечо на Вебстера с подозрительным уважением. Он не понял, о чем Вебстер говорит. Купер продолжил.

“Пока самолет находился в Сан-Бернардино, Тревейн оставался в Сан-Франциско. Алан Мартин этого не сделал”.

“Он контролер из Пейс-Тревейн в Нью-Хейвене, не так ли?” - спросил Кнапп.

“ Да, ” ответил Купер. “ А Сан-Бернардино находится в двадцати минутах езды от Пасадены. Генетические установки; там, внизу, было много проблем”.

Кнапп посмотрел на Нортона. - Продолжайте, генерал.

“Лир" вылетел в четверг утром, направляясь в Бойсе, штат Айдахо. Он оставался на аэродроме округа Ада всего час, а затем вылетел в Такому, штат Вашингтон. Боннер подтверждает, что в этот момент вернулся Алан Мартин, а молодой юрист Сэм Викарсон был удален с места происшествия”.

“ Такома! ” сердито крикнул Нортон. - Что, черт возьми, такое в Такоме?

Роберт Вебстер выпил свой бокал; он начинал пьянеть. Он посмотрел сверху вниз на растрепанного жителя Новой Англии. “ Такома находится в штате Вашингтон, сенатор Нортон. В часе езды вверх по реке Пьюджет находится город под названием Сиэтл. Сразу за пределами этого города находится комплекс зданий, окруженных заборами высотой в десять футов. По совпадению, он имеет какое-то отношение к Genessee Industries. Его зовут Беллстар.

“ О Господи! На этот раз Нортон не смотрел на помощника Белого дома. Он пристально смотрел на Кнаппа, который обращался к генералу Куперу.

- А как насчет второго “Лира"? У вас есть что-нибудь по нему?

“Все”, - ответил Купер. “Прослеживая путь FP из Бойсе, самолет вылетел из международного аэропорта Хьюстона. Его отправной точкой был аэропорт Даллеса. Наши информаторы в "Потомак Тауэрс" сообщили нам, что авиационного инженера по имени Майкл Райан не было в офисе. Боннер подтверждает, что Райан появлялся в Бойсе ”.

Алан Нэпп говорил спокойно. “Тогда Райан был в Хьюстоне. Мы можем предположить, что он был в лабораториях Дженесси. У них есть регистрационные книги. Давайте выясним, к кому он ходил. Он поднялся со стула и направился к антикварному письменному столу с французским телефоном на резной крышке. - Я знаю, кому позвонить.

“ Не беспокойтесь, сенатор. Мы позвонили. Райан так и не пошел в лаборатории.

Кнапп остановился и повернулся к Куперу. “ Вы уверены? Я имею в виду, как вы можете быть уверены?

“ Мы также знаем, кому звонить. Я знаю, кому звонить. Оба мужчины уставились друг на друга. Это был шах и мат, и еще кое-что. Постоянный кадровый офицер ясно дал понять этому избранному —непостоянному—должностному лицу, что существуют двери, которые военные могут легко открыть, но которые политики, возможно, не смогут найти. Кнапп понял.

Там были такие двери.

“ Хорошо, генерал. Райана не было в лабораториях. Где он был? Зачем он поехал в Хьюстон?

- Поскольку в течение часа я узнал, что его нет на территории Дженесси, у меня не было времени это выяснить.

- А ты сможешь?

“Опять время”.

- У нас нет времени! - вмешался Нортон с дивана. “ Черт возьми! Какая плохая погода!”

“О, ради Бога, уберите это дерьмо!” - заорал Кнапп. Сенатор Алан Нэпп был награжденным морским офицером, и чрезмерное использование Нортоном морского языка сводило его с ума.

- Сейчас, одну минуточку!

“ Ладно, ладно! Кнапп отступил. “Извини, Джим.... На что ты рассчитываешь, генерал?”

“Я подумал, что мы должны обсудить это ... Вместе с предварительным рассмотрением”.

Роберт Вебстер отошел от пианино и заговорил. “Тревейн посылает в Пасадену ведущего финансового аналитика. Узнать, кого? Зачем?… Авиационный инженер — один из лучших, между прочим, — в Хьюстон. Райан, возможно, и не был в лабораториях, но он чертовски уверен, что был в Хьюстоне, чтобы встретиться с кем-то, связанным с ними .... И с адвокатом Bellstar; это опасно. Мне это не нравится. Вебстер отхлебнул из вновь налитого напитка и уставился прямо перед собой, в никуда. - Тревейн режет яремную вену.

“Я думаю, — Уолтер Мэдисон просунул руки в модные рукава и откинулся на спинку дивана, — что вам всем следует напомнить, что Эндрю не мог, может не изобличать ни в чем большем, чем мелкая коррупция. Хорошо, что он нашел это, если найдет. Это удовлетворит его пуританскую жилку ”.

“Это чертовски общее заявление, Мэдисон”. Кнапп вернулся в свое кресло. Он вспомнил, каким сбитым с толку был адвокат на слушании несколько месяцев назад. Теперь он сам удивлялся своему спокойствию.

“Это просто правда. Юридически каждое превышение полномочий в Дженесси было в значительной степени подтверждено. И это то, что он изучает; это то, к чему он стремится. Я потратил недели на изучение каждого вопроса конгресса. Я направил своих лучших сотрудников на решение каждой проблемы. Небольшое воровство, да; и Эндрю раскроет это. Кроме этого, ничего”.

“ Предполагается, что вы хороший человек, ” сказал Нортон. - Надеюсь, вы действительно так хороши, как о вас говорят.

“ Могу заверить вас, что да, сенатор. Возможно, мои гонорары помогут убедить вас.

“Я все еще хочу знать, чего добивался Тревейн. Вы выясните, генерал?” - спросил сенатор Нэпп.

- В течение сорока восьми часов.

25

Утро пятницы в Вашингтоне, и никто не знал, что он там. Самолет "Лир" приземлился в аэропорту Даллеса в половине восьмого, а в десять минут девятого Тревейн вошел в арендованный дом в Таунинг-Спринг. Он принял душ, переоделся и позволил себе час посидеть и собраться с мыслями, дать спасть напряжению от быстрой поездки из Бойсе. Он считал, что умеет держать себя в руках. Он хорошо работал в напряжении, потому что старался никогда не допускать одновременного напряжения и истощения - умственного истощения. И он понимал, что теперь, в течение следующих нескольких дней, ему нужно быть очень осторожным. Его уму, его воображению было бы так легко довести себя до такого состояния тревоги, что ясное мышление стало бы невозможным.

Он вызвал такси "Таунинг Спринг", и его отвезли в Вашингтон к зданию Сената.

Было десять двадцать пять; сенатор Митчелл Армбрустер должен был вернуться в свой кабинет через несколько минут. Он выступал для обеспечения кворума, которого требовала его партия, но других важных дел не было. Армбрустер должен был вернуться самое позднее к десяти тридцати. На обычную утреннюю встречу в пятницу со своими сотрудниками.

Энди стоял в коридоре перед дверью Армбрустера и ждал. Он прислонился к стене и без особого энтузиазма пролистал "Вашингтон пост". Редакционная статья в очередной раз содержала резкую оценку прогресса Конгресса; Палату представителей критиковали за нерешительность, Сенат - за то, что он замалчивает важные дела.

Конец ноября в Вашингтоне; совершенно нормально.

Тревейн осознал тот факт, что Армбрустер увидел его первым. Маленький, плотный сенатор буквально перестал ходить; он стоял неподвижно, словно на мгновение застыв от изумления. Действительно, именно этот внезапный перерыв в движении людей заставил Тревейна оторвать взгляд от газеты.

Армбрустер принял свою обычную, расслабленную позу, приближаясь к Тревейну. Он улыбнулся своей теплой, лаконичной улыбкой и протянул руку. Момент безмолвного откровения прошел, но он был абсолютным, и оба мужчины осознали это.

“ Что ж, мистер Тревейн, это восхитительный сюрприз. Я думал, ты в моем штате, наслаждаешься живописными чудесами нашего Тихого океана.

“ Был, сенатор. Потом в Айдахо. Но я счел необходимым ненадолго вернуться без расписания.… Чтобы увидеть тебя.

Армбрустер, завершив рукопожатие, вопросительно посмотрел на Тревейна, и его улыбка погасла. “Это, безусловно, прямолинейно.… Боюсь, у меня сегодня полный график. Возможно, завтра утром; или, если хотите, мы могли бы выпить около половины шестого. Ужин заказан.

“ Могу я предположить, что это крайне срочно, сенатор. Я обращаюсь за помощью и советом в ваш офис. Скажем, по статистике труда в северной Калифорнии?”

Дыхание Митчелла Армбрустера на мгновение прервалось. Несколько мгновений он молчал, не сводя глаз с лица Тревейна. “ Я бы предпочел говорить с вами не здесь, в моем кабинете.… Встретимся через час.

-Где? -спросиля.

“ Парк Рок-Крик. Рядом с павильоном на открытом воздухе. Ты знаешь его?

“Да, хочу. Через час.… И, сенатор, еще одно предложение. Выслушайте, что я хочу сказать, прежде чем с кем-либо связываться. Вы не знаете, что я собираюсь сказать, сэр. Так будет лучше всего.

“ Я сказал, что вы были откровенны, мистер Тревейн.… Я оставлю при себе свое мнение, потому что я также считаю вас благородным человеком. Но, с другой стороны, я говорил это и раньше. Во время слушания”.

“ Да, вы позвонили. Через час, сэр.

Двое мужчин шли по лесной тропинке в парке Рок-Крик, тот, что пониже ростом, время от времени прикуривал свою трубку свежими спичками. Тревейн понял, что трубка Армбрустера действовала для сенатора своего рода психологическим костылем, якорем. Он вспомнил, как во время слушания Армбрустер играл с ней — на самом деле ласкал ее, — упаковывая и переупаковывая миску, с методичной точностью вытряхивая пригоревшее содержимое в пепельницу. Теперь, здесь, в парке Рок-Крик, небрежно прогуливаясь по дорожке, он схватил его и зажал между зубами с такой силой, что мышцы его челюсти напряглись.

- Итак, вы пришли к выводу, что я воспользовался своим служебным положением в личных целях, - спокойно произнес Армбрустер, глядя прямо перед собой.

“ Да, сэр. Я не знаю, как по-другому это выразить. Вы определили максимальный объем финансирования, с которым могли справиться Genessee Industries; убедились, что этого достаточно для восстановления безработицы — по крайней мере, вас поддержали экономисты; а затем гарантировали суммы. Вам пришлось заручиться поддержкой как лейбористов, так и руководства. Это принесло вам победу на выборах ”.

- И это было плохо?

“Это была политическая манипуляция, осуществленная за значительные средства. Страна еще долго будет расплачиваться за это.… Да, я бы сказал, что это было плохо”.

“О, вы, богатые брахманы, слишком святы для слов! А как насчет тысяч семей, которые я представляю? В некоторых районах безработица достигла уровня двенадцати-тринадцати процентов! Это было приоритетом для избирательного округа, и я чертовски горжусь, что смог помочь. Должен ли я напоминать вам, молодой человек, что я старший сенатор от штата Калифорния?… Если ты хочешь знать правду, Тревейн ... ” Армбрустер сделал паузу и посмотрел на Энди, хихикая своим приятным горловым смехом. - Это звучит немного нелепо.

Тревейн добродушно рассмеялся в ответ и увидел, что глаза Армбрустера совсем не смеются. Во всяком случае, они вели себя более осмотрительно, чем в коридоре административного здания Сената.

“Другими словами, я смешон, потому что не признаю, что то, что вы сделали, было не только хорошей политикой — я имею в виду "хорошей" во всех смыслах этого слова, — но и разумной экономикой? И в соответствии с целями обороны”.

“ Ты чертовски прав. Ты чертовски прав, молодой человек.

“Это был вопрос приоритетов? Избирательный округ … чрезвычайная ситуация?”

“ Ты почти поэтичен. Конечно, ты не сканируешь.

“Это делается каждый день, вот что ты хочешь сказать”.

- Это делается несколько сотен раз в день, и ты знаешь это не хуже меня. В Палате представителей, Сенате, каждом агентстве Вашингтона. Как ты думаешь, ради всего святого, зачем мы в этом городе?”

- Даже с такими огромными суммами денег?

- Это описание относительно.

“Контракты на сотни миллионов - это относительно?”

“ К чему, черт возьми, ты клонишь? Ты говоришь как десятилетний ребенок.

“ Только один вопрос, сенатор. Как часто заключаются подобные политически обоснованные и экономически целесообразные соглашения с "Дженесси Индастриз"? По всей стране.

Митчелл Армбрустер остановился. Они стояли на маленьком деревянном мостике, перекинутом через один из многочисленных ручьев Рок-Крик-парка. Армбрустер стоял у перил из серого дуба и смотрел вниз на стремительную воду. Он вынул трубку изо рта и постучал ею о дерево.

“Вот почему вы прилетели в свой … незапланированный обход”. Он сделал заявление без каких-либо эмоций вообще.

-Да.

“ Я так и знал.… Почему я, Тревейн?

“Потому что я смог установить практическую, доказуемую связь. Я думаю, совпадение. Честно говоря, я бы хотел, чтобы это был кто-нибудь другой, но у меня нет времени”.

- Неужели время так важно?

- Если случилось то, во что я верю, так оно и есть.

“Я несовершеннолетний. Я борюсь за политическое выживание, чтобы представлять точку зрения, которая постепенно исчезает. Очень важно, чтобы я это сделал”.

- Расскажи мне.

Армбрустер медленно достал из кармана пиджака кисет с табаком и начал набивать трубку. Он несколько раз взглянул на Тревейна, словно что-то искал, задавался вопросом. Наконец он раскурил трубку и оперся короткими локтями о перила.

“Что тут рассказывать? Вы вступаете в организацию, вы понимаете устав, фундаментальные правила. По мере продвижения вперед вы обнаруживаете, что для достижения определенных целей эти подзаконные акты необходимо обходить. В противном случае вы не сможете выполнить работу. Если вы преданы, я имею в виду, страстно привержены своим целям, вы становитесь очень разочарованным человеком. Вы начинаете сомневаться в своих способностях, в своей политической мужественности. Вы думаете, что вы евнух.… Затем, через некоторое время — сначала очень тонко — вам говорят, что есть are способы, если вы перестанете кричать своим большим, жирным либеральным ртом. Перестаньте пытаться перевернуть все с ног на голову риторикой. Будьте немного более сговорчивыми.… Это легко усвоить; они называют это процессом взросления. Вы называете это "наконец-то-чего-то-добиться". Вы видите добро, которое делаете; вы даете совсем немного, но взамен получаете гораздо больше.… Черт возьми, оно того стоит! Законопроекты носят ваше имя, поправки названы в вашу честь. Ты видишь хорошее … только хорошее....”

Армбрустер, казалось, устал от собственной логики, которая, очевидно, постоянно циркулировала в его вечно активном мозгу. Тревейн знал, что должен встряхнуть этого человека, заставить его ответить.

-А как насчет “Дженесси Индастриз”?

“ Это чертов ключ! Армбрустер резко повернул голову и уставился на Энди. “ Это воронка.… Это принято; что еще я могу вам сказать? Это источник, который мы постоянно пополняем, он никогда не иссякает.… В нем есть Мать, Бог, Страна, Либерал, Консерватор, Республиканец, Демократ, Бульмус, и, да поможет мне Христос, Коммуны, объединенные в одно! Это ответ на голод каждого политического животного.… И самое странное из всего этого то, что он хорошо справляется со своей работой. Вот что примечательно ”.

- Не думаю, что вас это устраивает, сенатор.

“ Конечно, нет, молодой человек!… У меня впереди еще два года, я больше не буду баллотироваться. Мне будет шестьдесят девять лет, этого достаточно.… Тогда, возможно, я сяду поудобнее и задумаюсь”.

- Под руководством Дженесси?

“ Вероятно. Почему бы и нет?

Тревейн прислонился спиной к перилам и вынул сигареты. Армбрустер закурил для него. “ Спасибо.... Позвольте мне попытаться представить это в перспективе, сенатор.

“ Делай больше, Тревейн. Вычеркни это из своего расписания. Преследуйте спекулянтов; что вы и ваш подкомитет должны делать. Genessie не подходит. Возможно, он слишком велик, но производит впечатление. Он хорошо выдерживает проверку ”.

Настала очередь Тревейна рассмеяться, и он рассмеялся. Громко и насмешливо. “Это требует тщательного изучения, потому что оно чертовски большое, слишком сложное для тщательного изучения! И ты знаешь это так же хорошо, как я знаю, что происходит в … как ты сказал? — ‘во всех агентствах Вашингтона’. Этот флаг не поднимется на шест, сенатор. "Дженесси Индастриз", "водопойное заведение", является пятьдесят первым штатом. Разница в том, что остальные пятьдесят обязаны ему. Обязан, я думаю, очень опасным образом.

- Это преувеличение.

“Это преуменьшение. В Дженесси нет конституции, нет двухпартийной системы, нет сдержек и противовесов.… Что я хочу знать от вас, сенатор, так это кто такие принцы? Кто правит этим замкнутым, самодостаточным, постоянно расширяющимся королевством? И я не имею в виду корпоративную структуру”.

“Я не знаю, чтобы кто-нибудь … Правила. Кроме его руководства”.

“ Какое руководство? Я встречался с ними; даже с финансовым директором Годдардом. Я в это не верю.

“Его совет директоров”.

“ Это слишком просто. Они - как карты за обеденным столом.

“ Тогда я не могу тебе ответить. Не ”не хочу", а "не могу".

— Вы хотите сказать, что это просто выросло - Шиворот-навыворот?

- Возможно, это более точно, чем ты думаешь.

-Кто говорит от имени Дженесси в Сенате?

“О Господи, десятки людей. Есть дюжина комитетов, в которых фигурирует Дженесси. Это преобладающий фактор в авиационном лобби”.

- Аарон Грин? - спросил я.

“ Я, конечно, встречался с Грином. Не могу сказать, что знаю его.

- Разве он не настоящий бухгалтер?

“ Он владеет рекламным агентством, если ты это имеешь в виду. Наряду с десятью или двадцатью другими компаниями.

“ Это был не каламбур, сенатор. Аккаунты, о которых я говорю, выходят за рамки рекламы, хотя их можно рассматривать как ее часть.

- Я тебя не понимаю.

— Мы установили, что Аарон Грин распоряжается от семи до двенадцати миллионов долларов в год — возможно, и больше — в целях убеждения вашингтонской бюрократии в патриотической ценности “Дженесси Индастриз” и...

—Все зарегистрированы...

“ Большинство похоронено. Любой человек с такой финансовой ответственностью, как правило, обладает соответствующими полномочиями ”.

- Ты строишь догадки.

“ Безусловно, рад. Из-за невероятных сумм мелких денег. Год за годом.… Грин держит бразды правления в своих руках?”

“Черт возьми, сынок, ты ищешь негодяев! ‘Бухгалтеров", "правителей", "королевств", "держащих вожжи".… ”Пятьдесятпервый штат"! Армбрустер яростно выбил трубку о перила, очищая чашку. Несколько крупинок горящего табака упало на тыльную сторону руки сенатора, которая затряслась от гнева, но Армбрустер, казалось, не почувствовал боли. “Послушайте меня. За всю свою политическую жизнь я конфликтовал с большими парнями! Я никогда не съеживался. Перечитайте некоторые из тех речей, которые я произносил на съездах! Я определил политику! Если вы помните, целый чертов контингент правых отвернулся от меня — ушел — на съезде пятидесяти! Я не колебался, я был прав!”

“ Я помню. Ты был настоящим героем.

“ Я был прав! Это важно.… Но я также ошибался. Ты же не ожидал, что я это скажу, не так ли? Я скажу вам, где я был неправ. Я не пытался понять; я недостаточно старался докопаться до корней их мышления, их страхов. Я не пытался использовать силу разума. Я только что осудил. Я нашел своих злодеев, поднял свой меч гнева и поразил орды Люцифера.… В тот день из зала вышли несколько ужасно хороших людей. Они так и не вернулись.

- Ты проводишь параллель?

“ Конечно, боюсь, молодой человек. Вы думаете, что нашли своего злодея, своего эмиссара от Люцифера. Ваш злодей — это масштабная концепция. И ты готов пронзить любого, кто примет любой аспект этого, своим мечом гнева.… И это может стать трагической ошибкой”.

-Почему? -спросиля.

Потому что “Дженесси Индастриз" несет ответственность за большое общественное благо. Очень прогрессивные достижения. Знаете ли вы, например, что благодаря Genessee в сердце некоторых из худших районов гетто Калифорнии есть наркологические клиники, центры дневного ухода, мобильные медицинские пункты? Центр переподготовки бывших заключенных на мысе Мендосино, который считается образцовой реабилитационной операцией? Финансирование Genessi, мистер Тревейн. Есть даже исследовательская онкологическая клиника Армбрустера в Сан-Хосе. Да, меня зовут Тревейн; я убедил Дженесси пожертвовать землю и большую часть оборудования.… Опусти свой меч, молодой человек.

Тревейн отвернулся ровно настолько, чтобы не смотреть на Митчелла Армбрустера. Чтобы не смотреть на человека, который обменял миллионы голосов на шарики, не облагаемые налогом.

Тогда нет ничего плохого в том, чтобы вынести все это на всеобщее обозрение. Пусть страна знает, что это вдвойне благословенно. Он получает превосходные продукты Genessee, а также занимается благотворительностью ”.

“Вы сделаете это, и они свернут программы”.

“ За что? За то, что тебя публично поблагодарили?

“Вы не хуже меня знаете, что всякий раз, когда бизнес-сообщество берется за эти проекты, оно оставляет за собой право разглашать только ту информацию, которую пожелает. Они были бы завалены”.

- Они вызвали бы подозрения.

“ Неважно. Проигравшие в гетто, в барриос. Ты хочешь нести ответственность?

“Ради Бога, сенатор, я хочу, чтобы кто-то взял на себя ответственность!”

“ Не всем так повезло, как тебе, Тревейн. Мы не можем все сидеть на своих высоких насестах и смотреть сверху вниз с такой безнаказанностью — и, я подозреваю, с немалым презрением — на борьбу под нами. Большинство из нас присоединяются к этой борьбе и делают все, что в наших силах. Как для других, так и для самих себя”.

“Сенатор, я не собираюсь спорить с вами об утилитарной философии. Вы спорщик, а я нет. Может быть, мы и не ссоримся. Я не знаю. Вы сказали, что ваш срок истекает через два года; у меня есть около двух месяцев. К тому времени наш отчет будет готов. Как бы то ни было, я думаю, что вы поступили добросовестно; вы принесли много добра очень многим людям. Возможно, ты на стороне ангелов, в то время как я заключаю договоры с Люцифером. Возможно.

“Мы все делаем, что можем. Как можем”.

“ Может быть, еще раз. Не вмешивайся в мои два месяца, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы не создавать никаких проблем в течение твоих двух лет. Простое соглашение, сенатор.

Самолет Тревейна "Лир" быстро набрал крейсерскую высоту в тридцать восемь тысяч футов. Чуть больше чем через час он должен был приземлиться в аэропорту Вестчестера. Он решил сделать Филлис сюрприз в больнице Дарьена. Ему нужен был отдых, утешение от ее мягкого юмора, присущей ей рассудительности. И еще он хотел развеять ее страхи; она боялась, но была слишком бескорыстна, чтобы обременять его.

Значит, завтра утром, или днем, или вечером был Аарон Грин.

Четверо убиты, осталось двое.

Аарон Грин, Нью-Йорк.

Иэн Хэмилтон, Чикаго.

26

Майор Пол Боннер обнаружил, что фактически отдает приказы бригадному генералу Лестеру Куперу. Приказ использовать только лучших сотрудников Уголовного розыска под прикрытием и направить их в Пасадену, Хьюстон и Сиэтл. Связаться с персоналом Genessee или Bellstar, имеющим существенное отношение к любому из вопросов, поднятых на конференции в Сан-Франциско. В Хьюстоне, поскольку уже было установлено, что Райан не ходил в лаборатории, агентам следует проконсультироваться с высокопоставленным персоналом НАСА. Должен был быть кто-то, кто знал Райана; возможно, удастся нащупать зацепки.

Боннер даже предложила агентам использовать прикрытия. Мужчины должны заявить, что подкомитет получал сообщения с угрозами — письма, телефонные звонки и так далее.

Это было своего рода прикрытие, которое легко вело к откровенным разговорам. Гражданские лица всегда стремились помочь военным, когда они защищали кого-то. Простая уверенность разрушила скрытность, особенно когда расспросы не имели к ним.

Что-нибудь должно было подвернуться.

И если и когда это произойдет, Боннер попросил генерала, пожалуйста, предупредить его, прежде чем предпринимать какие-либо действия, прежде чем вступать с кем-либо в конфронтацию. Он знал Эндрю Тревейна лучше, чем Купер, лучше, чем кто-либо в Защите. У него могли быть предложения.

Бригадир был рад разделить свою ответственность с Молодым турком.

Последней просьбой Боннера к своему вышестоящему офицеру было отправить истребитель с базы ВВС в Биллингсе, штат Монтана.

Если возникнет необходимость, он последует за Эндрю Тревейном.

Это стало бы необходимым, если бы он смог узнать, к кому ходил Тревейн. Боннер знал, что он улетел в Вашингтон; план полета "Лира" был зарегистрирован в управлении дорожного движения округа Ада.

Но кто в Вашингтоне?

Был шанс выяснить это, но с этим придется подождать до утра. Он завтракал с Аланом и Сэмом; интересно, будет ли там Майк Райан? После завтрака у Мартина и Викарсона была заключительная короткая встреча в Бойсе; все они должны были встретиться в аэропорту, чтобы успеть на дневной рейс в Денвер.

В течение этого часа или двух майор Пол Боннер проводил кое-какую разведку.

Пол наблюдал, как Алан Мартин и Сэм Викарсон покидают столовую отеля, направляясь на свою заключительную конференцию в Бойсе.

Он подождал, пока они выйдут за дверь столовой, затем быстро встал из-за стола и последовал за ними в вестибюль. Мартин остановился у газетного киоска, а Викарсон направился к справочному бюро. Боннер стоял к ним спиной, делая вид, что просматривает витрину ”Ночных развлечений". Тридцать секунд спустя Викарсон присоединился к Мартину у газетного киоска, и двое мужчин направились к главному входу. Боннер подошел к окну вестибюля и наблюдал, как они садятся в такси.

Сначала он попробует зайти в комнату Викарсона. Сэм казался ближе к Тревейну — или, по крайней мере, тому, кому Энди делегировал больше полномочий. Если портье отказывался, он давал простое объяснение, что Сэм забыл важные бумаги. Клерк был дежурным, когда они вместе регистрировались. Если с клерком возникнут трудности, Боннер предъявит несколько пластиковых удостоверений личности, которые напугают его до чертиков.

Но когда Боннер попросил ключ, немногословный клерк без вопросов вручил его ему.

Войдя в комнату Викарсона, он начал с ящиков бюро. В них ничего не было, и Боннер улыбнулся; Сэм был молод. Он жил на чемодане и шкафу.

Чемодан был набит незашнурованными рубашками, носками и нижним бельем. Викарсон был не только молод, но и неряшлив, подумал Боннер.

Он закрыл чемодан, поднял его с кровати и, поскольку письменный стол был ближе всего, сел за него и выдвинул единственный верхний ящик. Использовались канцелярские принадлежности, а не конверты. Он взял мусорную корзину и достал два листка смятой бумаги.

На одной были цифры со знаками доллара, и Боннер узнал информацию, относящуюся к субподрядчику Lockheed, о котором он все слышал.

На другом тоже были цифры, но не доллары. Времена. И несколько пометок: “7:30-8:00 дл.; 10:00-11:30 С.А. Кв.; Данные — Грн. Нью-Йорк”

Боннер взглянул на листок. "7:30-8:00” - время прибытия Тревейна; он узнал это из диспетчерской службы Ада. Надпись “10:00-11:30 по местному времени” было неразборчиво. То же самое было и с последней строкой “Data—Grn. N. Y.”. Он достал шариковую ручку и переписал слова на чистую страницу, сложил ее и положил в карман.

Он снова скомкал бумагу, выбросил ее в корзину для мусора и поставил контейнер обратно на пол.

В шкафу Викарсона он отделил брюки от пиджаков и начал шарить по карманам. Он нашел это в нагрудном кармане второго пиджака. Это была аккуратно сложенная записка, написанная аккуратными буквами, из маленькой записной книжки, и она лежала между несколькими квитанциями о получении багажа. Это было своего рода напоминание, которое мог бы записать умный, но часто беспечный человек, потому что информация казалась такой важной. В нем говорилось: “Армбрустер. 178 миллионов долларов. Дубликаты. Ходатайства защиты отклонены. Шестимесячный промежуток времени. Гарантии, подтвержденные топ-менеджером J.G., L.R. заплатила L.R. 300 долларов. L.R. предлагает дополнительные данные о Pasadena, Bellstar и др. Цена —4 цифры”.

Боннер уставился на записку, его гнев нарастал. Встретил ли Сэм Викарсон “Л.Р.” в переполненном, тускло освещенном подвале Сан-Франциско с тяжелым запахом ”гашиша" и барменом, охотно обменивающим крупные купюры на более мелкие? Сказали ли Сэму, что он может делать любые заметки, какие пожелает, при условии, что он не попросит "Л.Р.” что-нибудь написать? Неужели “Л.Р.” скормил Викарсону всю эту чушь о раздутом животе и оправданном стремлении украсть у любого, кто был доступным объектом? Сэм был не только молод и неаккуратен, он также был наивен и дилетантом. Он заплатил за догадки, за ложь, а затем забыл уничтожить свои записи. Боннер сжег свой собственный блокнот. Это было так легко забыть — если быть неумелым бобром.

Майор мгновенно принял решение осуществить свою угрозу; он найдет “Л.Р.” и прострелит ему желудок.

Позже.

Теперь ему нужно было добраться до Тревейна. Эндрю должен был понять, что канализационные крысы, отличники, торговали ложью. Ложь и полуобман были их товаром. Находите противников и кормите их объедками, фрагментами, закусками. Всегда с обещанием предоставить жизненно важную, взрывоопасную информацию.

Лучше, создавайте противников.

Тревейн не стоял рядом с, возможно, больной женой — такая дешевая, ничем не примечательная уловка; он был в Вашингтоне, встречался с сенатором от Калифорнии. Армбрустер был хорошим человеком, другом Дженесси, могущественным другом. Но он был сенатором. Сенаторов легко напугать. Они притворялись, что это не так, но они всегда были такими.

Боннер положил записку Викарсона в карман и вышел из комнаты. Спустившись в вестибюль, он вернул ключ портье и подошел к телефону—автомату; он не мог воспользоваться телефоном в своем номере - номера в отелях записаны. Он позвонил в аэропорт и попросил организовать операцию.

Резервный истребитель из ВВС, Биллингс, Монтана, должен был быть подготовлен немедленно. План полета - прямо на Эндрюс Филд, Вирджиния. Приоритетное разрешение, Министерство обороны.

Направляясь к лифту, чтобы подняться в свой номер, собрать вещи и выписаться, у Пола Боннера было две причины связаться с Тревейном. Один профессиональный, другой личный.

Тревейн втянул себя и свой чертов подкомитет в охоту на ведьм, которую нужно немедленно прекратить. Они играли в игры, которых не понимали. Они не знали джунглей. Бобры никогда этого не делали.

Другой причиной была очень личная ложь.

Это было отвратительно.

27

Филлис Тревейн сидела в кресле и слушала, как ее муж расхаживает по частной больничной палате. “Это звучит как экстраординарная монополия, в комплекте с государственной и федеральной защитой”.

“ Не просто защита, Фил. Участие. Активное участие законодательных и судебных органов. Это делает его чем-то большим, чем монополия. Это какой-то гигантский картель без определения”.

“ Я не понимаю. Это семантика.

Не тогда, когда одним из результатов является избрание высокопоставленного сенатора от самого густонаселенного штата страны. Или когда решение, вынесенное выдающимся юристом, является компромиссом Министерства юстиции. Это решение — даже если оно в конечном итоге будет обжаловано и отменено — обойдется в миллионы … миллиарды, прежде чем оно пройдет через суды ”.

“ Чему вы научитесь у этих двух последних? У этого Грина и Иэна Гамильтона?

“ Вероятно, примерно то же самое. На разных уровнях. Армбрустер использовал термин ‘воронка’, имея в виду ассигнования Genessi. Я думаю, это также относится и к Аарону Грину. Грин - воронка, в которую вливаются огромные суммы домашних денег, и он распределяет их. Год за годом.… Хэмилтон - тот, кто меня пугает. Он много лет был советником президента”.

Филлис услышала страх в голосе мужа. Он подошел к окну рядом с кроватью и прислонился к подоконнику, прижавшись лицом к стеклу. Предвечернее небо за окном было затянуто тучами; к ночи должны были начаться шквалы снега.

- Мне кажется, тебе следует быть осторожным, прежде чем делать предположения.

Энди посмотрел на свою жену и улыбнулся с нежностью, с облегчением. “Если бы ты знал, сколько раз я напоминал себе об этом; это самая сложная часть”.

- Я бы так и думал.

На ночном столике зазвонил телефон. Филлис подошла к нему. Энди остался у окна. Патрульные из 1600 знали, что он там, и доктор. Больше никто.

“ Конечно, Джонни, - сказала Филлис, передавая трубку мужу. - Это Джон Спрэгью.

Тревейн отодвинулся от окна. Джон Спрэгью, доктор медицины, F.A.C.S., был другом детства из Бостона, жившего напротив. Теперь он был таким же близким другом, как и тогда. И их семейным врачом.

- Да, Джонни? - спросиля

“Я не знаю, как далеко ты хочешь зайти с этим Пудингом на скорую руку, но на коммутаторе говорят, что тебе звонят. Если тебя здесь не будет, звонок должен быть передан врачу Фил. Я справлюсь с этим, Энди.

-Кто там? - спросил я.

“Человек по имени Викарсон”.

- Боже, ну разве он не нечто?”

“ Может быть. У него также есть плата за платный звонок.

“ Я знаю. Денвер. Ты можешь переключить его здесь, или мне спуститься к доске?

“Пожалуйста! С таким вкладом, который вы делаете, мои партнеры уволили бы меня. Вешаю трубку. Звонок раздастся через пару секунд”.

“Приятно иметь дело с большими шишками”.

“ Лучше разбираться в деньгах. Вешай трубку, Крез.

Тревейн нажал на кнопку звонка, держа трубку в руке. Он повернулся к Филлис. “ Это Сэм Викарсон. Я не сказал ему, что приеду сюда. Я должен был позвонить ему позже, после его встреч. Сейчас он в Денвере. Я не думал, что он уже закончил. - Энди говорил бессвязно, и его жена поняла, что он встревожен.

Зазвонил телефон; звук был коротким, просто сигнал.

-Сэм?-спросиля

- Мистер Тревейн, я решил, что вы могли поехать туда на машине; в аэропорту сказали, что “Лир” направляется в Вестчестер.

“Что-нибудь случилось? Как прошли встречи с GM и Lockheed subs?”

Коротко и по существу. Они должны составить смету расходов получше, иначе мы пригрозим им штрафными санкциями. Я звоню не поэтому. Это Боннер”.

- Что случилось? - спросил я.

- Он ушел.

-Что? -спросиля

“Просто сорвалось. Так и не появился на встречах, выписался из отеля в Бойсе этим утром и так и не встретил нас в аэропорту. Ни слова, ни сообщений, ничего. Мы подумали, что вам следует знать.

Энди крепко сжимал телефон в руке. Он попытался быстро соображать; он понял, что Викарсон ждет инструкций. - Когда вы видели его в последний раз?

“ Сегодня утром за завтраком. В Бойсе.

- Как он тебе показался?

“Отлично. Немного тихий, но в порядке. Я думаю, он устал или повесился. Он собирался присоединиться к нам в аэропорту. Он так и не появился.

“Я упоминался в разговоре?”

“ Конечно, нормально. Наша забота о вашей жене, о том, как хорошо вы это восприняли, и тому подобное.

- И это все? - спросил я.

“ Он действительно спросил, каким рейсом вы вылетели прошлой ночью; решил, что вам пришлось прибегнуть к плохим связям. Сказал, что, возможно, смог бы достать вам военный самолет, так что это...

- И что ты на это ответил, Сэм? - резко перебил Тревейн.

“Без проблем. Мы сказали ему, что не знаем. Мы вроде как посмеялись и сказали, что с твоими связями и … твоими деньгами ты, вероятно, купил авиакомпанию. Он воспринял это нормально.

Энди переложил телефон в другую руку и жестом попросил Филлис зажечь ему сигарету. Он тихо, но уверенно обратился к Викарсону.

“ Послушай меня, Сэм. Вот что я хочу, чтобы ты сделал. Пошлите телеграмму, самую обычную телеграмму, начальнику Боннера .... Нет, подождите минутку, мы не уверены, кто это. Только старшему офицеру по кадрам Министерства обороны. Допустим, вы предполагаете, что Боннеру был предоставлен отпуск по той или иной причине. Спросите, на случай, если нам действительно понадобится какая-либо помощь, с кем нам следует связаться в Вашингтоне. Но пусть все это прозвучит как запоздалая мысль, ты понимаешь, что я имею в виду?”

“ Конечно. Мы просто случайно заметили его отсутствие. Возможно, и не заметили бы, если бы он не собирался с нами поужинать или что-то в этом роде.

“ Совершенно верно. Они будут ожидать от нас какой-то реакции.

- Если они узнают, что его здесь нет.

Марио де Спаданте сидел за кухонным столом без пиджака. Его тучная жена убирала посуду; его дочь, такая же тучная, послушно поставила бутылку "Стреги" перед отцом. Младший брат Марио, в костюме от "Джей Джей Пресс" и широком полковом галстуке, сидел напротив Де Спаданте и пил кофе.

Марио жестом велел жене и дочери выйти из комнаты. Оставшись наедине с братом, он налил желтую жидкость в бокал для бренди и поднял глаза.

“ Продолжай. Выражайся ясно, будь точен.

“Мне больше нечего вам сказать. Вопросы казались фальшивыми: где был мистер де Спаданте?… Мы можем говорить только с мистером де Спаданте.… Казалось, кто-то просто хотел узнать, где ты. Потом, когда я услышал, что они пришли из "Торрингтон Металс" — это заведение брата Джино, — мы согласились. Этот парень Пейс, напарник Тревейна, был единственным, кто хотел получить информацию.

- И ты сказал ему, что я в Майами.

- Даже назвал ему отель, тот, в котором всегда написано, что ты только что выехал.

“ Хорошо. Теперь Тревейн вернулся на восток?

“ Именно так. Его жену отвезли в больницу в Дариене. Анализы на рак.

“ Лучше бы они проверили его. Тревейн - больной человек; он не знает, насколько он болен.

- Что ты хочешь, чтобы я сделал, Марио?

“ Выясни точно, где он. В Дариене. Или он в Гринвиче и ездит туда-сюда. Или в мотеле, или в доме какого—нибудь друга - Дариен кишит такими, как он.… Когда найдешь его, дай мне знать. Не беспокоь меня раньше, чем сделаешь это. Я остановился в Вегасе; я совершенно опустошен, Оги, всю дорогу”.

Оги де Спаданте встал из-за стола. “ Я пойду туда сам. Я позвоню тебе.... Предположим, я найду его сегодня днем? Сегодня вечером?”

“Тогда ты позвонишь; разве я не об этом говорил?”

- Но ты устал.

“Я быстро приду в себя.… Было слишком много, черт возьми, поцелуев; слишком много альтернативного дерьма. Пришло время встряхнуть Тревейна. Я с нетерпением жду этого. Это поможет наверстать упущенное девять лет назад .... Высокомерный придурок! Бархатная свинья!”

Марио де Спаданте плюнул на свой собственный кухонный стол.

28

Больничный обед не был обычным больничным ужином, даже по стандартам Дариена. Джон Спрэгью отправил "скорую помощь" — хотя и без сирены — в лучший ресторан в округе; она вернулась с подносами стейков, лобстеров и двумя бутылками "Шатонеф дю Пап". Доктор Спрэгью также напомнил своему другу детства, что скоро состоится новогодняя благотворительная акция. Он с нетерпением ждал сообщения Эндрю.

Филлис пыталась разговорить мужа о чем-нибудь другом, кроме его всепоглощающей заботы, но это было невозможно. Известие об исчезновении Пола Боннера одновременно смутило и разозлило его.

“ А не мог он просто взять пару дней отпуска? Вы сказали, что он мало что делает; возможно, ему просто надоело, наскучило. Я легко могу представить, что Пол чувствует то же самое”.

“ Только не после моей душераздирающей истории тем утром. Он был готов командовать всем армейским медицинским корпусом, делать все, что я от него захочу. Эти две конференции, если вспомнить его слова, были наименьшим, что он мог сделать”.

“ Дорогая. Филлис поставила бокал на столик и поджала под себя ноги в кресле. Ее внезапно обеспокоили слова Эндрю. “Мне нравится Пол. О, я знаю, что у него крайние взгляды, и вы двое много спорите, но я знаю, почему он мне нравится .... Я никогда не слышала, чтобы он злился. Он всегда кажется таким добрым, готовым посмеяться и хорошо провести время. Если подумать, он был очень мил с нами ”.

“ К чему ты клонишь? Я согласен с тобой.

“ И все же в нем, должно быть, много гнева. Чтобы делать то, что он сделал, будь тем, кто он есть.

“ Я ручаюсь за это. Что еще?

“Ты не сказал мне раньше, что ты дал ему такое … душераздирающая история. Ты сказал, что только что сообщил ему, что я собираюсь сдать анализы.

- Я не стал вдаваться в подробности, потому что не очень горжусь собой.

“ Я тоже.… Что возвращает меня к Полу. Если ты говоришь, что он поверил твоей истории обо мне, а теперь исчез, никому не сказав ни слова, я думаю, он узнал правду и пытается найти тебя.

“Это чертовски крутой скачок!”

“ Не совсем. Я думаю, Пол доверяет тебе — доверял тебе. Он не соглашался с тобой, но он доверял тебе. Если в нем столько гнева, как мы оба полагаем, он не согласится на объяснения из вторых рук. Или отложенные на потом.

Тревейн понимал логику своей жены. Это соответствовало сути такого человека, как Пол Боннер. Человек, который смотрел на людей, давая им классификации — ярлыки — только тогда, когда считал, что эти описания подходят, а не просто популярны. Такой человек противостоял тем, кто насмехался над его суждениями; он не стал бы ждать, пока третьи лица сделают это за него. И все же предположение Филлис основывалось на том, что Пол узнал правду — правду о ней. Это было невозможно. Знали только три человека. Сэм Викарсон, Алан Мартин и Майк Райан. Невозможно.

“Этого не могло быть”, - сказал Энди. “Он никак не мог знать”.

“ Ты ужасный лжец, Тревейн. Филлис улыбнулась.

“ Мне становится лучше. Он мне поверил.

Они откинулись на спинки стульев, и Энди включил телевизор, чтобы посмотреть семичасовые новости.

“ Может быть, мы узнаем, что он уехал из Бойсе и где-нибудь развязал небольшую войну. Он бы назвал это отвлекающей тактикой, - сказал Тревейн.

“ Как ты собираешься завтра добраться до Грина? Откуда ты вообще знаешь, что он в городе?

“ Нет. Пока нет.… Но я свяжусь с ним. Я поеду в Барнегат примерно через час; Викарсон ожидает моего звонка в десять. У него будет все, что он сможет раздобыть на Грина, и мы вдвоем что-нибудь придумаем.… Знаешь, Фил, за последнюю неделю я обнаружил очень интересный факт из жизни.

“Я не могу дождаться”.

“ Нет, это правда. Энди поднес бокал с вином к губам. Вид у него был озадаченный. “Вся эта чушь о так называемой работе под прикрытием — сборе разведданных, как бы вы это ни называли. На самом деле это очень просто; я имею в виду, это по-детски. Это как игра ”. Он допил вино и поставил бокал обратно на столик-тележку. Он посмотрел на свою жену — свою чертовски милую, понимающую жену — и печально добавил: “Если бы только люди, играющие в нее, были детьми”.

Марио де Спаданте лежал в постели и смотрел семичасовые новости. Он дважды звал жену к себе в спальню. В первый раз, чтобы принести ему ледяную кока-колу, во второй - чтобы сдвинуть переносной цветной столик на несколько футов влево, чтобы отражение золотого распятия над его подушкой не мешало изображению.

Затем он сказал ей, что скоро ляжет спать. Она пожала плечами; у них с Марио уже много лет были разные спальни. На самом деле, разные миры. Они почти не разговаривали, кроме как на свадьбах и похоронах, и когда их маленькие внуки подросли. Но теперь у нее был большой, красивый дом. И большой сад, и большая кухня; даже большая машина, и кто-то, кто будет ее возить.

Она возвращалась на большую кухню, готовила что-нибудь и смотрела свой собственный телевизор. Может быть, позвонить другу по модному французскому телефону, стоящему на мраморной стойке.

В течение первых трех минут программы новостей не было ничего существенного, и Марио знал, что остальные двадцать пять минут будут “начинкой”, перемежающейся рекламными роликами. Он потянулся к пульту дистанционного управления и выключил телевизор. Он устал, но не по тем причинам, которые назвал брату. Он остановился в Лас-Вегасе, но его блудодеяние ограничилось одним быстрым балом, и даже тогда ему пришлось сказать девушке, чтобы она немедленно уходила; поступало слишком много телефонных звонков. Он не подходил к столикам, потому что один из телефонных звонков был от представителя Белого дома, Вебстера. Он должен был вылететь из Вегаса в среду полуночным рейсом.

Для Вашингтона.

Даже хладнокровный Вебстер начал терять самообладание. Марио понял, что все сидят и строят планы. Непредвиденное то, непредвиденное се.

Дерьмо!

Было время поговорить и время разделать мясо. Он закончил подключать жучки к электрической системе в Барнегате.

Тревейн был за резку. Сейчас.

Спокойный отчет от другого свернутого подкомитета, спокойно, с уважением принятый теми, кто его запрашивал, - похороненный и забытый.

Именно так все и должно было быть.

Зазвонил телефон, и Де Спаданте почувствовал раздражение. Затем раздражение покинуло его; он увидел, что горящая кнопка была его личной линией, а не домашним телефоном. Все понимали, что его личная линия использовалась только для важных дел.

-Да?

“ Марио? Оги. Это был его брат. - Он здесь.

-Где? -спросиля.

- В больнице.

- Ты уверен? - спросил я

“ Положительно. На парковке стоит арендованная машина с наклейкой аэропорта Вестчестер. Мы проверили. Ее забрали в половине четвертого сегодня днем. И от своего имени тоже.

- Откуда ты звонишь? - спросил я.

Брат Де Спаданте сказал ему. “Я поручил Джоуи присматривать за участком”.

“ Оставайся на месте. Скажи Джоуи, чтобы следовал за ним, если он уйдет; не потеряй его! Дай Джоуи номер там. Я встречусь с тобой, как только смогу.

“ Послушай, Марио. В больнице двое парней. Один у главного входа, другой где-то внутри. Он время от времени выходит наружу...

“ Я знаю. Я знаю, кто они. Они выйдут оттуда через полчаса. Скажи Джоуи, чтобы держался подальше от посторонних глаз.

Де Спаданте подержал палец на кнопке телефона, затем отпустил ее. Он набрал личный номер Роберта Вебстера в Белом доме. Вебстер собирался уезжать домой и был расстроен тем, что Де Спаданте воспользовался этим номером.

— Я же говорил тебе, Марио...

-Сейчас я рассказываю. Если только ты не хочешь, чтобы в твоих файлах оказалась пара необъяснимых мешков!”

И с помощью простых, едва закодированных фраз Де Спаданте отдал свои приказы. Ему было все равно, как Бобби Уэбстер это сделал, но он хотел, чтобы патруль 1600 был немедленно удален.

Марио положил трубку и встал с кровати. Он быстро оделся и, расчесав редкие волосы, выдвинул верхний ящик своего бюро. Он убрал два предмета.

Один из них был магазинным пистолетом 38-го калибра. Другой - зловещего вида предмет из черного металла с четырьмя кольцами, прикрепленными одно к другому над плоским основанием из ребристого железа.

Сжатым кулаком он мог бы сломать человеку челюсть до шейных суставов. Открытой рукой он разорвал бы плоть человека до костей.

Самолет F-40 получил приоритетное разрешение на посадку и приземлился на пятой взлетно-посадочной полосе военно-воздушной базы Эндрюс. В конце полосы самолет сделал разворот и остановился. Майор выбрался наружу, помахал пилоту и быстро направился к ожидавшему его джипу.

Пол Боннер приказал водителю немедленно отвезти его в операционную. Водитель нажал на акселератор без приветствия или комментариев. Майор выглядел скупердяем; с таким типом не стараешься быть дружелюбным.

Боннер быстро вошел в Операционную и попросил отдельный кабинет на десять-пятнадцать минут. Оперативный дежурный, подполковник, который всего несколько минут назад звонил в Министерство обороны, чтобы выяснить, “Какого рода чертов приоритет был у этого клоуна Боннера”, предложил майору свой собственный кабинет. Подполковнику сообщили, какого рода приоритет принадлежит майору Боннеру. Адъютант бригадного генерала Лестер Купер.

Пол поблагодарил подполковника, когда тот закрыл дверь своего кабинета, оставив Боннера одного. Майор мгновенно потянулся к телефону и набрал личный номер Купера. Он посмотрел на часы. Они показывали два сорок, что означало, что было без двадцати шесть по восточному времени. Он поднес телефон к подбородку и начал устанавливать точное время на своих часах, но прежде чем он успел это сделать, ответил Купер.

Генерал был в ярости; младотурок из Пентагона не имел права принимать решения, из-за которых ему пришлось пересечь три четверти страны без предварительной консультации, без разрешения, на самом деле.

- Майор, я думаю, мы заслуживаем объяснений, - коротко сказал генерал, зная, что Боннер ожидает выговора.

— Я не уверен, что у нас есть время, генерал...

“Я уверен, что есть! Мы удовлетворили ваш запрос от Биллингса до Эндрюса. А теперь, я думаю, тебе лучше объяснить.… Тебе не приходило в голову, что даже мне, возможно, придется объяснять?

“ Нет, не было, ” солгал Боннер. “ Я не хочу спорить, генерал; я пытаюсь помочь, помочь всем нам. Я думаю, что смогу, если мне удастся связаться с Тревейном.

“ Почему? Что случилось?

- Психопат скармливает ему информацию.

-Что? Кто?

“ Один из людей Годдарда. Тот же, кто имел дело с нами.

-О Господи!-воскликнуля.

Что означает, что все, что мы узнали, может оказаться полной чушью.… Он больной, генерал. Он не гонится за деньгами; я должен был заметить это, когда он торговался так дешево. Если бы то, что он дал нам, соответствовало цели, он мог бы запросить в три раза больше, и мы бы и глазом не моргнули ”.

- То, что он дал вам, майор. Не мы.” То, что подразумевал Купер, насторожило Пола Боннера. Первый в своем роде, который он когда-либо получал.

“Хорошо, генерал. То, что он дал мне... И все, что он дал мне, я передал тебе, и ты действовал в соответствии с этим. Я не вращаюсь в этих кругах”.

Лестер Купер сдержал свой гнев. Молодой турок на самом деле угрожал ему. Угроз было слишком много; генерал устал от них. Он был не способен справиться с этими постоянными нападками на утонченность. “Нет причин для неподчинения, майор. Я просто определяю направления разведки. Мы в этом вместе”.

- В каком смысле, генерал?

“ Вы прекрасно знаете! Ослабление военного влияния; ускоренное уменьшение потребностей в обороне. Нам платят за поддержание готовности этой страны, а не за то, чтобы смотреть, как она распадается!”

“ Я понял вас, генерал. И Боннер понял. За исключением того, что у него внезапно возникли серьезные сомнения в способности своего начальника справиться с ситуацией. Купер изрыгал клише Пентагона, как будто это были библейские откровения. Он не вполне контролировал себя, а обстоятельства требовали абсолютной стабильности. И в этот момент сомнений Боннер принял решение, которое, как он знал, не ему было принимать. Он утаил от Купера подробности того, зачем он приехал в Вашингтон. По крайней мере, на какое-то время, пока он не поговорит с Тревейном.

“... поскольку вы снизошли до того, чтобы согласиться со мной, майор, я буду ждать вас в своем кабинете к тысяче девятьсот. Это через час и пятнадцать минут”. Купер что-то говорил, но Пол едва ли осознавал это. Каким-то бессознательным образом он отмахнулся от своего начальника.

“ Генерал, если это приказ, я, конечно, подчинюсь. Но я утверждаю, сэр, что каждая минута, которую я проведу, не пытаясь связаться с Тревейном, может иметь серьезные последствия.… Он меня послушает.

На другом конце провода повисла пауза, и Боннер понял, что победил. - Что вы ему скажете?

“ Правду, как я ее вижу. Он разговаривал не с тем человеком. Неадекватный психопат. Возможно, не один; такое случалось и раньше. И если этот источник указывает на другие его контакты — а это, вероятно, так, все они знают друг друга, — ему следует сказать, что он получает необъективные данные ”.

“ Где он сейчас? Боннер уловил легкое облегчение в голосе генерала.

“ Все, что я знаю, это то, что он в Вашингтоне. Думаю, я смогу его найти.

Пол услышал, как Купер вздохнул по проводу. Бригадный генерал изо всех сил старался, чтобы его решение казалось мудрым, сильным и хорошо продуманным, хотя на самом деле это было единственное решение, которое можно было принять. “ Я жду, что ты позвонишь мне с отчетом о ходе работ к двум тысячам трем сотням. Я буду дома.

Боннер испытывал искушение оспорить приказ; у него не было намерения звонить генералу в две тысячи триста. Если только он не делал абсолютно ничего.

Закурив одну из своих редких сигарет, Боннер снова снял трубку и позвонил другу, который, как он знал, находился на посту с двенадцати до восьми в армейском подразделении G-2. Минуту спустя у него был номер офиса и домашнего телефона сенатора Митчелла Армбрустера.

Он застал его дома.

- Сенатор, я должен найти Эндрю Тревейна.

“ Зачем ты позвонил мне? Полное отсутствие выражения в голосе Армбрустера выдало его. И подобно тому, как тумблеры в замке встают на свои места, Боннер внезапно понял значение записи Сэма Викарсона: “10:00-11:30 по местному времени”.

Сенатор Армбрустер участвовал в заседании кворума в зале заседаний Сената; звонок был запланирован между этими сроками, и Тревейн должен был знать об этом, если хотел перехватить этого человека.

“ У меня нет времени на объяснения, сенатор. Полагаю, вы встречались с Тревейном около полудня ... ” Боннер сделал паузу, ожидая опровержения или подтверждения. Там никого не было, что соответствовало последнему. “Мне необходимо найти его. Коротко говоря, ему была предоставлена информация, вводящая в заблуждение; информация, компрометирующая очень многих людей, которые абсолютно безупречны — и вас в том числе, сэр.

“ Понятия не имею, о чем вы говорите, майор. … Боннер, не так ли?

“Сенатор! Есть сто семьдесят восемь миллионов долларов, которые защита может обосновать как давний приоритетный запрос. Это наводит тебя на какую-то мысль?

“Мне нечего сказать....”

“ Возможно, так и будет, если я не найду Тревейна и не скажу ему, что он имел дело с врагами этой страны! Я не могу выразить это яснее.

Тишина.

-Сенатор Армбрустер!

“ Он приказал такси отвезти его в аэропорт Даллеса. Тот же невыразительный голос.

- Благодарю вас, сэр.”

Боннер швырнул трубку. Он откинулся на спинку кресла подполковника и поднес руку ко лбу. О Боже! он подумал: "Эпоха мгновенной мобильности!" Он снова потянулся к телефону и позвонил в Управление дорожного движения Даллеса.

Самолет "Лир", зафрахтованный Дугласом Пейсом, вылетел из аэропорта в два семнадцать пополудни. Пункт назначения: Вестчестер, Нью-Йорк. Время прибытия: три двадцать четыре.

Итак, Тревейн уехал домой — или недалеко от дома. И если это так, он увидится со своей женой, особенно при таких напряженных обстоятельствах. Конечно, он пошел бы к своей жене! Было немыслимо, чтобы он этого не сделал. У Энди была такая редкая вещь, как жена, которая ему нравилась— помимо любви, подумал Боннер. Тревейн преодолевал мили и тратил часы, чтобы побыть в ее обществе, даже на короткие промежутки времени. Большинство женатых мужчин, которых он знал, преодолевали мили и тратили часы, чтобы избежать их встречи.

Пол подошел к двери, открыл ее и поискал взглядом подполковника. Он стоял у сложной панели приборов, изучая какие-то страницы в планшете.

“ Полковник, мне нужен пилот. Не могли бы вы заправить мой самолет и проверить его как можно скорее?

“ Эй, подождите минутку, майор. Мы управляем Эндрюс Филд не для вашего личного удобства!

“ Мне нужен пилот, полковник. Мой находится на дежурстве больше двадцати четырех часов.

- Это может быть просто твоей проблемой.

“Полковник, вам нужен личный номер телефона генерала Купера, и вы tell him, что это моя проблема?" Я буду счастлив подарить его тебе”.

Подполковник опустил блокнот и внимательно посмотрел в лицо майору. - Вы из контрразведки, не так ли?

Боннер подождал несколько секунд, прежде чем ответить. - Вы знаете, что я не могу ответить на этот вопрос.

- Что дает мне мой ответ.

- Вам нужен личный номер генерала?

“ У вас будет свой пилот.… Когда вы хотите подняться в воздух?

Пол взглянул на многочисленные циферблаты на стене. Было всего семь часов по восточному времени.

- Час назад, полковник.

29

Боннер узнал название частной больницы от службы безопасности 1600. Затем он согласовал маршрут движения с компанией Andrews Transport, обеспечил автомобиль, который будет в его распоряжении, как только он прибудет в Вестчестер, и поблагодарил подполковника со всей искренностью, на которую был способен.

Машина оказалась служебным седаном, на котором армейский капрал с какого-то совершенно неизвестного поста в Найаке, штат Нью-Йорк, приехал в аэропорт Вестчестера.

Поскольку капрал ожидал, что он будет водителем майора, Боннер дал ему двадцать долларов, чтобы он нашел дорогу обратно на свою базу без карты в Найаке. Майор также сообщил капралу, что ему нет смысла возвращаться до полудня следующего дня, и дал ему соответствующую записку. Капрал был в восторге.

Боннер подъехал к открытым железным воротам больницы и свернул на кольцевую подъездную дорожку. Часы на приборной панели показывали девять тридцать пять. Автомобилей в круге не было; два светящихся указателя направляли машины на парковку с дальней стороны здания. Боннер не собирался поддаваться такому указанию. Вместо этого он прижался к правой стороне подъездной дорожки, чтобы пропустить другие машины, и припарковался наполовину на траве. Падали шквалы снега; мокрого, он недолго прилипал к земле, прежде чем растаять. Он вышел из машины и автоматически ожидал приближения патруля 1600. В конце концов, это была армейская машина. Он был готов иметь с ними дело. Объясните, если необходимо; что, конечно, и было бы сделано.

В поле зрения никого не оказалось.

Боннер был сбит с толку. Он читал жесткие инструкции, которым должен был следовать патруль 1600. В таких зданиях, как частная больница, с единственным подъездом для автомобилей и высотой не более трех этажей, один человек должен был оставаться снаружи, другой - внутри, и оба находились в постоянной радиосвязи. Люди из 1600 были лучшими в вопросах безопасности. Они не отступали, кроме как в чрезвычайной ситуации.

Чтобы убедиться, что это не было простым проведением ритуала без контакта, Боннер медленно обошел машину и заговорил четко, слегка повышая голос, а не крича.

“ Боннер, Пол. Майор, д.О.Д. ‘Тысяча шестьсот’, пожалуйста, ответьте.… Повторяю. ”Тысяча шестьсот", пожалуйста, ответьте.

Ничего. Только тихий звук ночи, приглушенный гул мирного здания.

Пол Боннер потянулся под китель к поясу. Он вытащил свой “гражданский" пистолет — изготовленный на заказ короткоствольный тяжелый пистолет 44 калибра. Это превратило бы человека в летающий труп, раздробленный складным ножом.

Он помчался по дорожке к главному входу частной больницы. Он не мог знать, что происходит внутри. Его униформа могла быть сдерживающим фактором или провокацией — она определенно была мишенью. Он положил пистолет в карман мундира и держал руку на ложе, положив палец на спусковой крючок; большим пальцем он снял предохранитель и удерживал оружие в горизонтальном положении. Он был готов выстрелить сквозь ткань.

Он тихо повернул большую латунную ручку и быстро открыл белую дверь в колониальном стиле, напугав привлекательную, интеллигентно выглядящую медсестру за стойкой приемного покоя. Она читала за письменным столом; паники внутри не было. Он подошел и спокойно заговорил.

“ Мисс, меня зовут Боннер. Насколько я понимаю, миссис Эндрю Тревейн является здесь пациенткой.

“ Да, … Полковник.

- “Майор” - это прекрасно.

“Я никак не могу разобраться с этими знаками отличия”, - любезно сказала девушка, вставая со стула.

- У меня самого проблемы; военно-морские нашивки всегда сбивают меня с толку. Боннер огляделся в поисках патруля 1600-го.

Никто.

“ Да, миссис Тревейн - пациентка. Она ждет вас? Время приема несколько позднее, майор.

- Вообще-то, я ищу мистераТревейна. Мне сказали, что я найду его здесь.

“ Боюсь, вы разминулись с ним. Он ушел около часа назад.

“ О? Тогда я хотел бы спросить … возможно, я мог бы поговорить с водителем миссис Тревейн. Я полагаю, были приняты меры для водителя и секретаря; я думаю ... ”

“ Все в порядке, майор, ” сказала медсестра, улыбаясь. “ Наша регистрационная книга заполнена "капитанами и королями’ и людьми, которые не позволяют другим людям беспокоить их. Я так понимаю, вы имеете в виду двух джентльменов, прибывших с миссис Тревейн. Славные ребята”.

“ Вот кого я имею в виду. Где они?

“Сегодня не ваш вечер, майор. Они ушли раньше мистера Тревейна.

“ Они сказали, куда направляются? Мне действительно очень срочно нужно с ними поговорить.

“ Нет.... Мистеру Каллахану, тому, что в коридоре, позвонили около половины восьмого. Все, что он сказал, это то, что у него и его друга был выходной. Я думаю, ему понравилась эта идея.

“ Кто ответил на звонок? Я имею в виду, вы знаете, откуда он поступил? Боннер пытался скрыть свое беспокойство, не слишком успешно.

“ Коммутатор. Медсестра поняла выражение глаз Пола. - Спросить телефонистку, может ли она вспомнить?

-Пожалуйста.

Девушка быстро подошла к белой, обитой панелями двери справа, за прилавком, и открыла ее. Боннер увидел небольшой коммутатор и женщину средних лет, сидящую перед ним. Он подумал, насколько все по-другому в частной больнице; даже коммутатор был скрыт от общественного контроля. Никаких больших стеклянных стен с обезличенными роботами, подключающими провода; никаких накрахмаленных жестких манекенов, объявляющих названия учреждений поверх беспокойного гула механизированной деятельности. Все изящно скрывалось, все личное, такое непубличное; каким-то образом элегантное.

Вернулась медсестра. “Звонок был междугородний; оператор из Вашингтона, округ Колумбия. Личный прием для мистера Каллахана, вечеринка миссис Тревейн”.

“ А потом он ушел? Тревога Пола переросла в конкретный страх. На нескольких уровнях; по ряду причин. Должно было быть объяснение, и он должен был знать, что это такое.

“Совершенно верно”, - ответила девушка. “Майор? Не хотите ли воспользоваться телефоном?”

Боннер почувствовал облегчение от проницательности медсестры. “ Я бы очень хотел. Есть ли...

“ В приемной есть телефон. Вон там. Она указала на открытую дверь напротив. “ На столе у окна. Просто скажите оператору, чтобы он перевел счет в номер … два-двенадцать. У вас будет уединение ”.

- Вы очень добры.

- Ты очень напряженный.

“Комната ожидания” представляла собой гостиную, изящно отделанную, тепло обставленную, с коврами на полу. Так отличается от пластиковых кушеток и сбивающего с толку множества стеллажей для журналов, которые обычно можно найти в больницах.

Пол назвал оператору вашингтонский номер, и, прежде чем прозвучал первый звонок, ответила служба безопасности 1600.

“ Это снова майор Боннер. Это тот самый...

“ Слушаюсь, майор. Смена с четырех до двенадцати. Вы нашли место?

“ Да, я звоню оттуда. Что случилось?

- Что и где произошло? - спросил я.

“ Вот. Дариен. Кто сменил людей?

“ Облегчение? О чем ты говоришь?

“ Мужчинам стало легче. Их отпустили в половине восьмого или около того. Почему?

“ Никто никого не освобождал, Боннер. О чем, черт возьми, ты говоришь?

- Людей здесь нет.”

“ Оглянитесь вокруг, майор. Они там. Возможно, они не хотят, чтобы вы знали об этом, но...

- Говорю тебе, они ушли. У вас есть человек по имени Каллахан?

“ Подожди. Я возьму маршрутный лист, он вон там.… Да, Каллахан и Эллис. Они будут работать до двух ночи.

- Они не включены, черт возьми! Каллахану позвонили из Вашингтона. В половине восьмого. Он ушел; он сказал медсестре, что у него и его напарницы сегодня выходной.

“Это безумие! Релиз не вышел. Если бы это произошло, я бы знал об этом; это было бы указано в маршрутном листе. Черт возьми, Боннер, я был бы тем, кто установил бы контакт.

“ Ты хочешь сказать, что Каллахан солгал? Его здесь нет, поверь мне на слово. Ни того, ни другого нет.

“ У Каллахана не было бы причин лгать. С другой стороны, его не могли освободить, если только звонок не поступил отсюда. Он не мог иметь...

- Почему бы и нет?

“ Ну, обычные процедуры … ты знаешь. Идентификационные коды меняются каждые двадцать четыре часа. Эти слова надежно заперты. Ему нужно было бы сообщить кодовую фразу, прежде чем он примет какие-либо инструкции. Ты знаешь...”

- Значит, кто-то понял твои слова, приятель, потому что мальчики ушли.

- Это просто безумие!”

- Послушайте, я не хочу спорить; вызовите следующую команду.

— Они должны прибыть в два...

“Сейчасже!”

— Они будут в бешенстве; у меня могут возникнуть проблемы с поиском...

“Тогда используйте местных! Опубликуйте этот пост в течение пятнадцати минут! Меня не волнует, даже если вам придется использовать бойскаутов Дариена! И выясни, кто звонил Каллахану.

“ Успокойтесь, майор. Вы не руководите этим офисом.

- Возможно, ты тоже не будешь таким, если случится такая неприятность, как эта!“

“ Эй, подожди минутку! Ты знаешь, кто мог их освободить?

-Кто?-спросиля.

“Тревейн”.

- Он был наверху со своей женой, когда раздался звонок.

- Знаешь, он мог бы сказать им раньше. Я имею в виду, что звонок Каллахана мог быть личным. Знаешь, у этих парней есть жены и семьи. Люди об этом не думают. Я должен”.

“ Ты говоришь просто шикарно, приятель. Делай, как я тебе говорю; я попрошу службу безопасности Министерства обороны проверить тебя. Боннер с раздражением положил трубку. А потом он подумал о предложении 1600-го. Если Энди разговаривал с Патрулем, было возможно, что он не давал им отгул, а вместо этого отправлял их куда-то еще. Это было маловероятно, но возможно. И если это было возможно, это означало, что Энди ожидал чрезвычайной ситуации где-то в другом месте. В противном случае он не оставил бы Филлис беззащитной даже на короткий период.

Но если он не отпустил Патруль, значит, это сделал кто-то другой. Без разрешения.

Эндрю Тревейн либо расставлял ловушку, либо был ее целью.

Пол вернулся в приемный покой. Медсестра поздоровалась с ним.

“ Привет. Все в порядке?

“ Думаю, да. Вы оказали мне огромную помощь, и мне придется еще больше обременять вас.… Мы из службы безопасности и всегда совершаем ошибки из соображений предосторожности. У вас есть ночной сторож или охранник?”

“ Да. Двое.

Боннер спокойно попросил разместить этих людей: одного за дверью Филлис, другого в вестибюле, который, как он предположил, выполнял обычные обязанности этого человека. Он объяснил, что произошла простая ошибка в расписании, и было необходимо — формально, если не по какой-либо другой причине, — разместить людей. Вскоре на смену им пришлют других.

“ Я понимаю, майор, ” так же спокойно ответила девушка. И Боннер был уверен, что понимает.

“ Вы сказали, комната два-двенадцать. Полагаю, это второй этаж? Я хотел бы видеть миссис Тревейн. Можно мне?”

“ Конечно. Вверх по лестнице налево. Это комната в конце коридора. Мне позвонить?

“ Если придется, конечно. Я бы предпочел, чтобы ты этого не делал.

- Я не знаю.

Спасибо.... Вы очень добры. Но я сказал это, не так ли? ” Когда Пол Боннер посмотрел на уверенное, милое лицо девушки, он понял профессионала; поскольку он был профессионалом. Он чувствовал, что она тоже это знала. В наши дни это случалось так редко.

- Мне лучше подняться наверх, - сказал он.

Боннер взбежал по лестнице и выбежал в коридор второго этажа. Он добежал до конца. Комната два-двенадцать была закрыта; большинство остальных были открыты. Он быстро постучал и, как только услышал голос Филлис, открыл.

“ Пол! Боже мой! Она сидела в кресле и читала книгу.

- Филлис, где Энди? - спросил я.

“ Просто успокойся, Пол! Филлис явно боялась за своего мужа. У Пола Боннера был какой-то дикий вид. Она не видела такого взгляда раньше. - Я знал это, но ты не понимаешь. А теперь закрой дверь и дай мне поговорить с тобой.

-Ты не понимаешь, а у меня нет времени. Куда он делся? Майор понял, что Филлис собирается задержать его, задержать ради своего мужа. Он не хотел говорить ей об отзыве патруля, но должен был донести свое сообщение. Он закрыл дверь и подошел к креслу. “Послушай меня, Филлис. Я хочу помочь Энди.… Конечно, я чертовски зол из-за всей этой больничной возни, но это может подождать. Прямо сейчас я должен найти его!”

“ Что-то случилось. Страх Филлис принял другой оборот. - У него неприятности?

- Я не уверен, но может быть.

- Вы не стали бы преследовать его всю дорогу от Бойсе или Денвера, если бы не были уверены. В чем дело?”

-Пожалуйста, Фил! Просто скажи мне, где он.

- Он поехал обратно в Барнегат...

“ Я не знаю этого района. По какой дороге он мог поехать?

“ Мерритт-Паркуэй. Это примерно в полумиле отсюда, слева от больницы. На Калибар-лейн.

- Какой съезд на бульвар?

“ Первый проезд по Гринвичу. С съезда поворачиваешь направо и выезжаешь на Шор-роуд. Держись ее около шести миль. Там развилка; налево - Шор-роуд, на северо-запад...”

- Это тот, который превращается в грязь?

“ Это линия нашей собственности.… Пол, что это такое?

“ Я … Мне просто нужно поговорить с ним. До свидания, Фил. Боннер открыл дверь и быстро закрыл ее за собой. Он не хотел, чтобы Филлис увидела, как он бежит по коридору.

Съезд на первой гринвичской платной станции имел ограничение скорости в двадцать пять миль в час. Пол Боннер ехал на скорости более сорока миль в час, хотя и следил за тем, чтобы шины хорошо сцеплялись с мокрым асфальтом. На Шор-роуд он проезжал машину за машиной, внимательно разглядывая каждую, пока стрелка спидометра ползла к семидесяти.

Он добрался до развилки, проехал около полутора миль, и дорога превратилась в грунтовую. Он въехал на территорию Хай-Барнегата.

Он сбавил скорость; снегопад стал еще гуще, отражение фар создавало тысячи танцующих белых пятен. Он проезжал по этой дороге, наверное, три или четыре раза за выходные, проведенные с Тревейнами, но не был уверен в поворотах.

Внезапно ему пришлось остановиться. Фонарик описывал маленькие круги примерно в сотне ярдов впереди. К машине бежал мужчина. Окно Боннера было открыто.

“ Марио. Марио.… Это Джоуи. Голос был настойчивым, но негромким.

Боннер ждал на сиденье, сжимая в руке пистолет. Незнакомец остановился. Машина оказалась не такой, как он ожидал. Ночь, мокрый снег, яркий свет фар на частной проселочной дороге заставили мужчину увидеть то, что он ожидал, а не то, что было там. Армейский автомобиль с безошибочно узнаваемой тускло-коричневой отделкой. Он потянулся к куртке — к кобуре, за оружием, подумал Пол.

“ Стойте! Оставайтесь на месте! Шевельнетесь - вам конец! Майор открыл дверцу и присел.

Ответом незнакомца были четыре выстрела, приглушенных глушителем. Три пули вонзились в металл двери; одна разбила лобовое стекло над рулевым колесом, оставив крошечное отверстие в центре треснувшего стекла. Боннер услышал, как мужчина начал пятиться по мягкой, заснеженной дороге. Он поднял голову; послышался еще один щелчок глушителя, и в воздухе над ним просвистела пуля.

Пол метнулся к задней части машины, защищенный открытой дверцей, и бросился на землю. Внизу, между двумя передними шинами, он мог видеть человека, бегущего к лесу, оглядывающегося назад и прикрывающего глаза от яркого света фар. Мужчина остановился на опушке леса, его тело скрывалось в тени примерно в сорока ярдах дальше по дороге. Боннеру было очевидно, что мужчина хотел вернуться к армейской машине, чтобы посмотреть, попал ли он в Пола своим последним выстрелом. Но он боялся. И все же по какой-то причине он не мог покинуть место происшествия; не мог убежать. Затем мужчина исчез в лесу.

Боннер понял. Человек с пистолетом сначала вышел со своим фонариком, чтобы остановить машину, которую он ожидал. Теперь ему предстояло обойти армейскую машину — с живым или мертвым водителем — и перехватить автомобиль, который он ждал.

Это означало, что ему предстояло пробираться на запад через густой лес Хай-Барнегат к точке за Полом на Шор-роуд.

Майор Пол Боннер почувствовал прилив уверенности. Он усвоил свои уроки в Войсках специального назначения, на множестве удаленных огневых баз в Лаосе и Камбодже, где его жизнь и жизни его команды зависели от быстрого и бесшумного уничтожения вражеских разведчиков. Он знал, что человек с пистолетом, прикрывавший глаза от света фар, ему не ровня.

Пол быстро прикинул расстояние до человека — расстояние до того места, где он вошел в лес. Не более ста двадцати пяти футов. Боннер знал, что у него есть время. Если действовать быстро и тихо.

Он выскочил из машины в лес и согнул руки в локтях, чтобы отбиваться от веток перед собой, не позволяя им хлопать в ответ, не позволяя им ломаться. Он принял полусогнутую позу, выставив ноги вперед, его ступни были почти балетными, когда он ощупывал темную землю под собой. Раз или два его нога задела твердый предмет — камень или упавшую ветку дерева - и, подобно тренированному щупальцу, оно увернулось или прошло над предметом, не прерывая движения тела. Таким образом, Боннер бесшумно и быстро преодолел тридцать футов в мокрой густой листве. Он повернул свою линию вторжения под углом влево, так что, когда он проник так далеко, как хотел, он оказался прямо параллельно лучам фар на Шор-роуд. Он нашел широкий ствол дерева и встал, расположившись так, чтобы любой, кто проходил между стволом дерева и огнями на дороге, был виден силуэтом; Пол видел этого человека без малейшего шанса быть замеченным.

Прижимаясь к коре и выжидая, Боннер вспомнил, как часто он применял эту тактику — используя свет солнца на рассвете или низкую луну ночью — чтобы устроить засаду на разведчика или лазутчика.

Он был хорош. Он знал джунгли.

Что знали бобры?

В поле зрения появился мужчина. Он неуклюже пробирался через лес, цепляясь плечами за ветки, не сводя глаз с дороги, подняв пистолет, готовый выстрелить в любое движущееся существо. Он был примерно в пятнадцати футах от Пола, сосредоточившись на неясных очертаниях армейского автомобиля.

Пол выбрал наименее загороженный путь между собой и человеком с пистолетом и заранее рассчитал время. Ему нужно было отвлечь незнакомца на секунду или две; сделать это таким образом, чтобы заставить его остановиться именно в том месте, где их пути пересекутся. Он наклонился и нащупал землю в поисках камня. Он нашел его, поднялся на ноги и молча отсчитал шаги мужчины.

Он изо всех сил швырнул камень чуть выше тяжелого грунтового покрытия в сторону машины на дороге. Звук удара камня о капот автомобиля заставил мужчину замереть и несколько раз выстрелить из перезаряженного пистолета. Прозвучало пять затяжек из глушителя, и к тому времени, когда мужчина инстинктивно пригнулся в поисках защиты, Боннер был уже рядом с ним.

Он одновременно схватил мужчину за волосы и правое запястье, с огромной силой врезав левым коленом в грудную клетку стрелка. Пол услышал треск костной ткани, когда мужчина закричал от боли. Пистолет выпал, шею вывернуло назад, кровь залила кожу головы в том месте, где волосы были вырваны из плоти.

Все было кончено меньше чем за десять секунд.

Человек с пистолетом был обездвижен, все его тело пронзала боль, но, как и планировал Боннер, без сознания он не был.

Он вытащил мужчину из леса к машине и швырнул его на переднее сиденье. Он обежал вокруг, сел за руль и помчался по оставшейся грунтовой дороге к подъездной аллее Тревейнов.

Обездвиженный боевик плакал, стонал и умолял о помощи.

Пол вспомнил, что подъездная дорожка перед домом Тревейна имела ответвление, которое вело к большому гаражу на четыре машины слева от главного здания. Он въехал в него и подогнал армейскую машину к открытой двери гаража. Машины внутри не было, поэтому он вошел, и когда он это сделал, мужчина рядом с ним снова застонал от боли. Боннер припарковал машину, схватил мужчину за пальто так, что голова его запрокинулась вперед, и изо всех сил сжал кулак. Затем он ударил страдающего мужчину кулаком чуть ниже линии подбородка, чтобы удар мгновенно лишил его сознания, но без смертельной опасности.

В каком-то смысле, подумал майор, это был гуманный жест; нет ничего более болезненного, чем сломанные ребра. Он выключил фары и вышел из машины.

Побежав обратно к главному входу, он увидел, что дверь открыта. Горничная Лилиан стояла в лучах света.

“ О, майор Боннер. Мне показалось, я услышал шум машины. Как поживаете, сэр?

“ Прекрасно, Лилиан. Где мистер Тревейн?

“ Он внизу, в своем кабинете. Он разговаривает по телефону с тех пор, как приехал. Я позвоню и скажу ему, что ты здесь.

Пол вспомнил звуконепроницаемый кабинет Энди, окна которого выходили на воду. Он не услышал бы машину. Или что-либо еще, если уж на то пошло. “Лилиан, я не хочу тебя пугать, но мы должны выключить весь свет. Мы должны сделать это быстро”.

“ Прошу прощения. Лилиан была современной служанкой, но придерживалась старых традиций. Она принимала заказы от своих работодателей, а не от гостей.

“ Где телефон, ведущий в кабинет мистера Тревейна? ” спросил Боннер, выходя в коридор. Времени убеждать Лилиан не было.

“ Вон там, сэр, - ответила горничная, указывая на телефон у лестницы. - Третью кнопку и нажмите “Сигнал”.

“ Пол! Что ты здесь делаешь?”

“ Мы можем обсудить это — поспорить, если хочешь, — позже. Прямо сейчас я хочу, чтобы ты сказал Лилиан делать, как я говорю. Я хочу, чтобы все выключили свет.… Я серьезно, Энди.

Тревейн не колебался. - Соедините ее.

Лилиан произнесла всего четыре слова. - Сию минуту, мистер Тревейн.

Если она поторопится, подумал Боннер, заглядывая в гостиную и вспоминая, что наверху горит несколько ламп, это не займет у нее много времени. У него не было времени помогать ей; ему нужно было поговорить с Тревейном.

“ Лилиан, когда закончишь, спустись в кабинет мистера Тревейна. Беспокоиться не о чем. Я просто хочу убедиться, что ему не придется встретиться с кем-то … он не желает видеть. Это было бы неловко для них обоих”.

Объяснение сработало. Лилиан полушутливо вздохнула. Теперь она будет спокойна; Пол устранил основной страх. Он направился к лестнице на нижний уровень, которая находилась в задней части коридора, стараясь ступать непринужденно. Оказавшись на лестнице, он преодолел их, перепрыгивая через три ступеньки за раз.

Тревейн стоял у своего стола, поверхность которого была покрыта вырванными страницами из желтого блокнота. “ Ради Бога, что это? Что ты здесь делаешь?”

- Ты хочешь сказать, что ни Сэм, ни Алан тебе не звонили?

“ Это сделал Сэм. Ты ушел в спешке. Это … текущая тактика, чтобы ты мог разобрать меня на части? По-армейски. Вероятно, ты смог бы это сделать”.

“ О, заткнись! Не то чтобы ты не объяснил мне причину. Боннер подошел к единственному большому окну.

“ Ты прав. Прости. Я думал, это необходимо.

- У вас здесь нет штор или абажура?

“ Они электрические. Кнопки по бокам. Вот, я покажу...

“ Оставайся там! Найдя кнопку, Боннер резко выкрикнул приказ, и с каждой стороны окна поднялись две решетчатые вертикальные жалюзи. “Господи! Электронные шторы”.

“Мой шурин; он помешан на гаджетах”.

“ Один Douglas Pace. Два самолета Lear. Зафрахтованные между такими разными пунктами, как Сан-Франциско, Сан-Бернардино, Хьюстон, Бойсе, Такома и аэропорт Даллеса. Штора закрылась, и Боннер повернулся лицом к Тревейну. Несколько мгновений оба молчали.

- Ты применил свою общеизвестную находчивость, не так ли, Пол?

- Это было нетрудно.

“Я не думаю, что это было так. Я сам занимался небольшой закулисной работой. Это переоценено”.

“ У тебя не хватает персонала. Ты не знаешь, что ты там оставил.… Кто-то охотится за тобой, Энди. Я думаю, не больше пары миль — если нам повезет.

- О чем ты говоришь? - спросил я.

Боннер рассказала ему все как можно быстрее, пока горничная не спустилась вниз. Реакция Тревейна на патрулирование больницы была немедленной, он панически беспокоился за Филлис. Пол смягчил проблему, объяснив принятые им меры предосторожности. Он свел к минимуму столкновение в лесу Барнегат, сказав только, что раненый мужчина был без сознания в гараже Тревейна.

- Ты знаешь кого-нибудь по имени Марио?

- Де Спаданте, - без паузы ответил Энди.

- Главарь мафии?

“ Да. Он живет в Нью-Хейвене. Пару дней назад он был в Сан-Франциско. Его люди пытались прикрыть его, но мы предполагаем, что это был он.

- Это он направляется сюда.

- Тогда мы его увидим.

“Хорошо, но на наших условиях. Помните, он смог убрать патруль. Это связывает его с кем—то - с кем-то очень важным — в Вашингтоне. Его человек пытался убить меня.

- Ты не так выразился. - Эндрю ответил монотонно, как будто не совсем поверил Полу.

“ Детали отнимают много времени. Боннер сунул руку за пазуху, достал пистолет и протянул Энди. “ Вот оружие; я перезарядил его. Здесь полный магазин. Он подошел к столу Тревейна и достал патроны из кармана брюк. Он выложил их на промокашку; их было одиннадцать. “ Вот запасные гильзы. Засунь пистолет за пояс, он напугает как-там-ее-там. Лилиан.… Здесь внизу или сзади есть дверь, через которую я могу попасть в гараж, не выходя на улицу?

“ Вон там. Тревейн указал на тяжелую дубовую дверь, которая когда-то была корабельным люком. “ Она выходит на террасу. Слева, за этим окном, есть мощеная дорожка...

- Она ведет к боковой двери в гараже, - перебил Пол, вспоминая.

- Совершенно верно.

На лестнице послышались шаги горничной.

- Лилиан легко напугать? - спросил Боннер.

“ Очевидно, нет. Она остается здесь одна, часто неделями. Мы предлагали найти ей компаньонку; она всегда отказывалась. Ее муж — он мертв — был нью-йоркским полицейским. Что насчет Филлис? В больнице. Вы сказали, что проверите. Эндрю внимательно наблюдал за Боннер.

“ Будет сделано. ” Пол потянулся к телефону на столе, когда Лилиан открыла дверь. Прежде чем закрыть ее, она щелкнула выключателем на стене в коридоре нижнего этажа, и свет погас. Тревейн отвел ее в сторону и что-то тихо говорил, пока Боннер набирал номер службы безопасности 1600.

Майор страдал от нытья, рассказывая о проблемах 1600-х годов, но был удовлетворен тем, что люди, оказывающие помощь, были на пути в больницу, если они еще там не были. Его память на мгновение вернулась к медсестре.… Филлис была в надежных руках. Боннер повесил трубку, когда Тревейн заговорил с другого конца комнаты.

“ Я сказал Лилиан правду. Так же, как ты сказал ее мне.

Пол повернулся и посмотрел на горничную. Светила только настольная лампа, и ему было трудно разглядеть ее глаза. Всегда глаза. Но он видел, что сильное лицо человека средних лет было спокойным, а голова твердой.

“ Хорошо. Боннер подошел к люку. “ Я собираюсь привести нашего друга из гаража. Если я что-нибудь услышу или увижу, я быстро вернусь сюда, с ним или без него.

- Ты не хочешь, чтобы я помог? - спросил Тревейн.

“ Я не хочу, чтобы ты выходил из этой комнаты! Запри за мной дверь.

30

Мужчина по имени Джоуи сидел, наклонившись вперед, на переднем сиденье армейской машины, его лоб покоился на приборной панели, кровь на его голове частично застыла в виде пятен. Боннер вытащил его за дверь и приподнял стрелявшего за живот, чтобы тот мог просунуть под него плечо и нести его, как пожарный.

Он вернулся к боковой двери гаража и направился обратно к террасе. Выйдя за дверь, он прошел вдоль гаража туда, где подъездная дорожка сворачивала направо, а мощеная дорожка вела прямо к задней части дома.

Он остановился. Вдалеке на подъездной дороге виднелся тусклый отблеск света. Если он правильно рассудил, это было в нескольких сотнях ярдов отсюда, недалеко от того места, где человек, навалившийся на его плечо, пытался убить его. Свет перемещался вверх и вниз, движение подчеркивалось падающим снегом. Это был автомобиль, преодолевающий ухабы грунтовой дороги, водитель ехал медленно. Возможно, искал стрелка.

Пол подбежал со своим подопечным обратно к двери кабинета и постучал. “Поторопитесь!”

Дверь открылась, и в комнату влетел Боннер, швырнув стрелка на диван.

“Боже мой, он в ужасном состоянии!” - воскликнул Энди.

“Лучше он, чем я”, - ответил майор. “Теперь послушайте. Там, дальше по дороге, стоит машина .... Пусть это будет ваше решение, но я хочу изложить свою позицию, прежде чем вы выберете альтернативу ”.

“ У тебя очень военный голос. Это Пятая авеню? Снова бульвар Сансет? Вы выносишь гробы?”

“Прекрати это, Энди!”

-Это было необходимо? - Сердито проговорил Тревейн, указывая на лежащего без сознания изувеченного мужчину на диване.

-Да! Ты хочешь позвонить в полицию?

“ Конечно, хочу и так и сделаю. Тревейн направился к столу. Боннер догнал его и перегнулся через крышу, оказавшись между Эндрю и телефоном.

- Ты меня выслушаешь?

“ Это не частное учебное поле боя, майор! Я не знаю, что вы, люди, пытаетесь сделать, но вы не сделаете этого здесь. Эта тактика меня не пугает, мальчик-солдат.

“О, Иисус, ты меня не понимаешь”.

- Я только начинаю!

“ Выслушай меня, Энди. Ты думаешь, я часть чего-то, что направлено против тебя; в каком-то смысле, может быть, так оно и есть, но не этого.”

- У вас замечательная способность прокладывать маршруты. Дуг Пейс, два самолета ”Лир"...

“ Ладно. Но не это! Кто бы ни был в той машине, он смог дотянуться до цифры "тысяча шестьсот’. Это переходит все границы!”

“ Но мы оба знаем, как это делается, не так ли, Мейджор? ”Дженесси Индастриз"!

“Нет. Не таким способом. Не Марио, как-там-его-там.

— Что такое вы, люди...

“Дай мне шанс выяснить. Пожалуйста! Если ты позвонишь в полицию, мы никогда этого не сделаем”.

- Почему бы и нет?

“Полицейские дела - это суды, адвокаты и прочее дерьмо! Дай мне десять-пятнадцать минут”.

Тревейн вгляделся в лицо Боннера. Майор не лгал; майор был слишком зол, слишком сбит с толку, чтобы лгать.

-Черездесять минут.

Для Пола это снова был Лаос. Он осознавал слабость своего возбуждения, но рационализировал его, сказав себе, что человека обманывают, если он не может практиковать то, к чему его готовили; а никто не был подготовлен лучше, чем он. Он подбежал к концу террасы и, повинуясь инстинкту, посмотрел вниз по склону на каменные ступени, ведущие к причалу и эллингу. Всегда знайте свое окружение, запомните его; возможно, вы им воспользуетесь.

Он крался по лужайке, держась поближе к стене дома, пока не добрался до фасада. Теперь вдалеке не было видно ни огней, ни других звуков, кроме шума падающего снега. Он должен был предположить, что тот, кто был в машине выше по дороге, остановился, заглушил двигатель и пошел пешком.

Хорошо. Он знал местность. Не очень хорошо, но, вероятно, лучше, чем незваные гости.

Он увидел, что снег держится на земле немного лучше, чем раньше, поэтому снял тунику в тени. Светлая рубашка цвета хаки была менее заметна, чем темная ткань униформы. Мелочь, но, с другой стороны, мелочей не бывает — не тогда, когда патрули удаляются без разрешения и совершается попытка убийства. Он бросился через открытую лужайку к внешнему периметру подъездной аллеи и начал бесшумно пробираться через граничащий лес к грунтовой дороге.

Через две минуты он добрался до конца прямого подъезда к подъездной дорожке. Он мог разглядеть в нескольких сотнях футов дальше по дороге габаритный свет автомобиля. А затем он заметил внутри огонек сигареты.

Внезапно луч фонарика упал на обочину дороги, с его стороны. Он исходил из леса. Затем послышались голоса, взволнованные, повышающиеся и понижающиеся, но никогда не громкие. Тихие визгливые.

Боннер мгновенно понял, что вызвало всеобщее волнение. Фонарь сбоку появился из леса именно там, где он тащил истекающего кровью стрелка к армейской машине. Снег, все еще тонкий, все еще влажный, еще не скрыл кровь на дороге. Следы.

Второй луч света появился с противоположной стороны. Там было трое мужчин. Мужчина, сидевший в машине, вышел и выбросил сигарету. Боннер пополз вперед, каждый нерв был напряжен, каждый рефлекс готов прийти в движение.

Он был уже в сотне футов и начал различать произносимые слова. Человек, вышедший из машины, отдавал распоряжения.

Он приказал тому, кто был справа от него, спуститься по дороге к дому и перерезать телефонные провода. “Лейтенант”, казалось, понял, и это кое-что сказало Боннеру об этом человеке. Второму, которого назвали “Оги”, было велено вернуться за машину и наблюдать, не едет ли кто по дороге. Если он что-нибудь увидит, он должен был крикнуть.

Человек по имени Оги сказал: “Хорошо, Марио. Я не могу понять, что произошло!”

- Ты не можешь думать, фрателло!

Итак, Марио де Спаданте защищал свои фланги.

Хорошо, подумал Боннер. Он отведет артиллерию, обнажит фланги.

Первый человек был действительно довольно прост. Он так и не понял, что произошло. Пол пошел вдоль телефонных кабелей, как, он был уверен, сделал бы “лейтенант”, и стал ждать в темноте у дерева. Когда мужчина полез в карман за ножом, Боннер шагнул вперед и ударил его рукой каратиста в основание шеи. Мужчина упал, обмочившись через брюки. Майор вынул нож из неподвижной руки.

Поскольку он находился недалеко от кабинета, Пол сбежал по склону к террасе и тихо постучал в дверь. Это было время для того, чтобы внушить спокойствие. Другим. Эндрю заговорил сквозь толщу дерева.

-Пол?-спросиля.

“ Да. Дверь открылась. “ Все будет хорошо. Этот Де Спаданте один, ” солгал он. “Он ждет в машине; вероятно, своего друга. Я собираюсь поговорить с ним”.

“ Приведи его сюда, Пол. Я настаиваю на этом. Что бы он ни хотел сказать, я хочу это услышать.

“ Честное слово. Это может занять немного больше времени. Он поставил свою машину задним ходом, и я хочу подойти к нему сзади. Чтобы не было никаких проблем. Я просто хотел, чтобы ты знал. Не волнуйся. Я приведу его сюда через десять-пятнадцать минут. Боннер быстро ушел, прежде чем Тревейн успел заговорить.

Боннеру потребовалось меньше пяти минут, чтобы обогнать машину Де Спаданте в лесу. Поравнявшись с ним, он увидел огромного итальянца, который стоял у капота и прикуривал сигарету, прикрывая пламя ладонью. Казалось, он что-то мял в руке. Левой рукой он вытащил сигарету, а затем сделал странную вещь: положил правую руку на машину и поскреб капот. Это был резкий, скрежещущий звук, непонятный Боннеру. Это был какой-то яростный, разрушительный жест металлом против металла.

Человек по имени Оги сидел на большом выбеленном камне за поворотом дороги. В левой руке он держал незажженный фонарик, в правой - пистолет. Он смотрел прямо перед собой, ссутулив плечи от холодной сырости. Он также находился на противоположной стороне дороги от Пола.

Боннер раздраженно выругался про себя и быстро повернул назад, чтобы незамеченным перейти дорогу и скрыться в противоположном лесу. Оказавшись там, он продвигался на запад, пока не оказался в десяти футах от своей цели. Мужчина не двинулся с места, и Пол понял, что столкнулся с проблемой. Было бы так легко выстрелить из пистолета от неожиданности, и даже если бы он был отключен, как это было с оружием, из которого стрелял нападавший, Де Спаданте различил бы звук. Если бы не глушитель, выстрел мог быть услышан Тревейном, оставшимся в кабинете. Даже звуконепроницаемые комнаты не были гарантированы от выстрелов. Тревейн позвонит в полицию.

Майор не хотел вызывать полицию. Пока нет.

Боннер знал, что ему придется рискнуть убийством.

Он вытащил нож, который отобрал у человека у телефонных проводов, и медленно двинулся вперед. Нож был большим универсальным ножом, который фиксировался в нужном положении. Его острие было острым, как бритва. Он знал, что если воткнуть лезвие в нижнюю правую часть тела, реакция будет спазматической: придатки, пальцы вылетят наружу, раскроются, а не будут зажаты. Шея снова спазматически выгибалась назад, и проходило короткое мгновение, прежде чем в трахею набиралось достаточно воздуха, чтобы издать звук. В это мгновение ему пришлось бы вырвать рот мужчины чуть ли не из его виска, чтобы заставить его замолчать, и одновременно выбить пистолет у него из запястья.

Жизнь мужчины зависела от трех факторов нападения: длины проникновения лезвия — внутреннего кровотечения; шока в сочетании с временной нехваткой воздуха, что могло вызвать смертельный паралич; и возможности того, что нож перережет жизненно важные органы.

Альтернативы не было; в него стреляли из оружия. Целью было убийство. Этот человек, этот мафиози Марио де Спаданте, не стал бы оплакивать его.

Боннер бросился на сидящую фигуру и выполнил атаку. Не было слышно ни звука, кроме быстрого втягивания воздуха, когда тело обмякло.

И майор Пол Боннер знал, что его казнь не была идеальной, но, тем не менее, завершенной. Человек по имени Оги был мертв.

Он оттащил тело с дороги в лес и начал пробираться обратно к машине Де Спаданте. Снегопад стал еще гуще и влажнее. Соседство океана и суши создавало влажность, неблагоприятную для чистого сухого снега. Земля под ним становилась мягкой, почти грязной.

Он встал параллельно автомобилю. Марио де Спаданте там не было. Он наклонился и подкрался к краю дороги.

Никто.

И тут он увидел очертания следов на снегу. Де Спаданте направился к дому. Присмотревшись повнимательнее, он понял, что первые несколько отпечатков разделяли всего несколько дюймов, затем сразу же более фута или двух. Следы человека, который бросился бежать. Что-то заставило Де Спаданте броситься к дому.

Боннер попытался представить, почему. “Лейтенант” у телефонных проводов оставался без сознания по меньшей мере три-четыре часа; Пол позаботился об этом. Он убрал тело с глаз долой и использовал ремень мужчины, чтобы связать ему ноги. Это было неприятно. У него возникли проблемы с ремнем, и брюки мужчины были насквозь пропитаны мочой; он потер руки снегом, пытаясь очистить их.

Почему Де Спаданте вдруг в такой спешке побежал к дому Тревейна?

Времени на размышления не было. Безопасность Тревейна была превыше всего, и если Де Спаданте находился поблизости от дома, эта безопасность была под угрозой.

В лесу тоже нельзя было терять времени. Боннер двинулся вниз по дороге, держа в поле зрения следы. По мере того, как он приближался к подъездной дорожке, они становились четче и новее. Как только он увидел дом, инстинкты подсказали ему спрятаться, не выставлять себя напоказ на открытой подъездной дорожке, оценить местность, прежде чем входить в нее. Но беспокойство за Тревейна пересилило тревогу. Следы вели к телефонным кабелям, а затем резко сворачивали на подъездную дорожку, ведущую к фасаду дома.

Де Спаданте искал, очевидно, человека, которого послал перерезать провода. Он должен был знать, что произошла драка, подумал Пол. Земля вокруг корпуса телефона была потревожена, снег разошелся, когда он тащил тело в лес.

Именно тогда Боннер понял, что его схватили - или собирались схватить, если он не будет осторожен. Конечно, Де Спаданте видел землю и прерывистые узоры на недавно выпавшем снегу. Конечно, он видел дорожку, оставленную неподвижным телом, затянутым в высокую траву. И он сделал то, что сделал бы любой человек, привыкший к охоте: он изобразил охотника. Он ушел по следу из этого района, а затем вернулся куда-то, каким-то образом, и ждал; возможно, наблюдал.

Пол бросился к ступеням главного входа, где следы заканчивались. Где? Как?

А потом он увидел, что сделал Де Спаданте, и в нем вспыхнуло невольное уважение к мафиози. У основания здания, за кустарником, земля была просто влажной, черной от грязи и торфяного мха; сверху падал снег. Там была прямая, четкая граница шириной почти в два фута, ведущая прямо к торцу дома, к углу, куда спускались телефонные провода. Боннер наклонился и увидел свежий отпечаток мужского ботинка.

Де Спаданте отступил назад, прижимаясь к стене дома. Следующим логичным поступком для него было бы подождать в тени. Подождать, пока он не найдет человека, напавшего на его “лейтенанта”.

Де Спаданте видел его на дороге, приближавшейся к подъездной аллее, и подождал, возможно, в нескольких ярдах от себя, пока он побежит к крыльцу от телефонных проводов. Всего несколько секунд назад.

Но где он сейчас?

Опять логика охотника — или преследуемого: Де Спаданте воспользовался бы имеющимися следами на мокром снегу и пошел бы по ним в лес.

Майор не мог недооценивать своего противника. Теперь они оба были добычей, оба охотниками.

Он быстро проскользнул по ступенькам крыльца на другую сторону приподнятого входа, бросился к торцу дома и свернул на ответвляющуюся дорожку, ведущую к гаражу. Оказавшись возле гаража, он повернул направо, на мощеную дорожку, которая вела к террасе и каменным ступеням над причалом и эллингом. Вместо того чтобы выйти на террасу, Боннер перепрыгнул через кирпичную стену и удержался на каменистом склоне под ней. Он обошел каменные ступени и направился дальше, к месту прямо над эллингом. Он взобрался на вершину мыса и оказался на краю леса Барнегат со стороны океана.

Он остался стоять на четвереньках и пополз в направлении того места, где оставил первого человека. Он несколько раз закрывал глаза на пять секунд, чтобы сделать их более чувствительными к темноте. Это была теория, которую врачи оспаривали, но которой клялись агенты Спецназа.

В тридцати-сорока футах от небольшого участка леса он увидел его.

Марио де Спаданте присел на корточки у большого поваленного дерева . Он стоял лицом к дому, в левой руке у него был пистолет, правой он вцепился в низкую ветку, чтобы не упасть. Итальянец занял позицию довольно далеко от своего “лейтенанта”. Марио де Спаданте хотел иметь возможность быстро добраться до подъездной дорожки, если его предупредит человек на дороге — человек, который лежал мертвым в результате неумелого нападения.

Боннер молча поднялся на ноги. Он достал свой пистолет сорок четвертого калибра и протянул его мне. Он стоял рядом с широким деревом, зная, что сможет спрятаться за ним при первых признаках враждебности.

“ Моя цель - твой затылок. Я не промахнусь.

Де Спаданте замер, затем попытался развернуться. Боннер закричал. “ Не двигайся. Сделаешь это, и я разнесу тебе голову.… Разожми пальцы перед собой. Разожми их!… Теперь вытряхни пистолет.

Итальянец подчинился. - Кто ты, черт возьми, такой?

- Кого-то, кого ты пропустил в больнице, жирный ублюдок.

- В какой больнице? Я не знаю никакой больницы.

“Конечно, нет. Вы здесь просто проводите опрос. Вы не знаете никого по имени Джоуи; никто по имени Джоуи не следил за Тревейном, не привлекал к нему вашего личного внимания.

Де Спаданте был в ярости и не мог этого скрыть. “ Кто вас послал? ” спросил он Боннера своим скрипучим голосом. “Откуда ты?” - спросил я

“ Вставай. Медленно!

Де Спаданте с трудом подчинился. “ Хорошо.… Хорошо. Чего вы от меня хотите? Вы знаете, кто я?

“ Я знаю, что вы послали сюда человека перерезать телефонные провода. Что вы выставили еще одного на дороге. Вы кого-то ждете?

“ Может быть.… Я задал тебе вопрос.

“ Ты задал мне несколько вопросов. Начинай выходить на дорогу. И будь осторожен, Де Спаданте. Меня бы ничуть не беспокоило, если бы я убил тебя.

- Ты знаешь меня! Де Спаданте обернулся.

- Продолжай идти.

“Если ты прикоснешься ко мне, за тобой придет целая армия”.

“ Правда? Возможно, у меня есть кто-то из своих, чтобы сдерживать их.

Де Спаданте, теперь всего в нескольких футах впереди Боннера, повернулся на ходу, вытянув руки перед собой, чтобы защититься от веток. В очень тусклом свете он прищурил большие глаза на своей огромной голове. “Да .... Да, эта рубашка; эта блестящая пряжка. Я видел. Ты солдат”.

“ Не из ваших. Семьи нет, только полковники и генералы. Развернитесь. Продолжайте двигаться.

Они достигли опушки леса и вышли на подъездную дорожку.

“ Послушай, солдат. Ты совершаешь ошибку. Я делаю для вас много работы. Ты же знаешь меня, тебе следует это знать.

“ Ты можешь рассказать нам все об этом. Иди вдоль дома. Прямо. Спустись на ту террасу.

- Значит, он здесь.… Где этот маленький засранец, Джоуи?

- Если ты расскажешь мне, почему в такой спешке покинула машину, чтобы добраться сюда, я расскажу тебе о Джоуи.

“ Я сказал этому сукиному сыну перерезать провода и подать сигнал своим фонариком. Перерезание пары проводов не займет и десяти минут.

“ Проверь. Твой друг Джоуи внутри. Ему нехорошо.

Они спустились по наклонной лужайке с правой стороны дома. Де Спаданте остановился на полпути к террасе.

“Шевелись!”

“Подожди минутку. Говорить.… Что может сделать небольшая беседа? Две минуты”.

“ Скажем так, у меня проблемы со временем. Боннер взглянул на часы. На самом деле у него было, вероятно, минут пять, прежде чем Тревейн позвонит в полицию. И тут он задумался. Возможно, де Спаданте скажет ему что-нибудь, чего не сказал бы при Тревейне. “Продолжай”.

“ Кто ты? Может быть, капитан? Ты слишком хорошо говоришь для сержанта.

- У меня есть звание.

“ Хорошо. Очень хорошо. Звание. Очень военный. Вот что я тебе скажу; это твое звание. Я повышу его на один, может быть, на два. Как насчет этого?

- Ты сделаешь что?”

“ Как я уже сказал, может быть, ты капитан. Что дальше? Майор? Потом полковник, верно? Ладно, майора я гарантирую. Но я, вероятно, смогу соединить вас с полковником.

“Это чушь собачья”.

“ Давай, солдат. Ты и я, у нас нет причин спорить. Опусти пистолет. У нас один и тот же бой, мы на одной стороне”.

“Я ни на чьей вашей стороне”.

“ Чего ты хочешь? Доказательства? Отведи меня к телефону; я дам тебе доказательства.

Боннер был ошеломлен. Де Спаданте, конечно, лгал, но его высокомерие было убедительным. - Кому бы вы позвонили?

“ Это мое дело. Дважды два - код города. Узнаешь его, солдат?

“Вашингтон”.

“ Я пойду дальше. Первые две цифры обмена - восемь-восемь.

Господи! Восемь-восемь-шесть, подумал Боннер. Министерство обороны. “Вы лжете”.

“ Повторяю. Отведи меня к телефону. Прежде чем мы увидим Тревейна. Ты никогда не пожалеешь об этом, солдат.… Никогда.

Де Спаданте увидел изумление на лице Боннера. Он также увидел, как недоверие военного превращается в нежелательную реальность. Неприемлемую реальность. И это не оставляло ему выбора.

Нога Де Спаданте скользнула по заснеженному склону. Не сильно, всего на несколько дюймов. Достаточно, чтобы установить возможность падения на мокрый газон. Он взял себя в руки.

-Кому из Министерства обороны вы бы позвонили?

“ О нет. Если он захочет поговорить с тобой, позволь ему сказать тебе. Ты собираешься отвести меня к телефону?”

-Можетбыть.

Де Спаданте знал, что солдат лжет. Его вторая нога поскользнулась, и он снова удержался на ногах. “ Гребаный холм, как лед.… Давай, солдат. Не будь дурой”.

В третий раз Де Спаданте, казалось, потерял равновесие.

Внезапно, вместо того чтобы восстановить свою позу, левая рука итальянца хлестнула Боннера по запястью. Правой он ударил Боннера ладонью по предплечью. Плоть разорвалась, рукав рубашки мгновенно пропитался кровью. Де Спаданте взмахнул рукой над шеей Боннера; плоть снова разорвалась зубчатыми рваными ранами.

Пол отшатнулся, осознав, что из него хлещет кровь, и увидев полосы собственной плоти у себя под глазами. Он все еще держал пистолет, который Де Спаданте пытался вырвать. Он ударил итальянца коленом в мягкую плоть в паху, но это не возымело эффекта. Де Спаданте бил Боннета по другой стороне головы, с каждым ударом проливая все больше крови. Пол понял, что оружием Де Спаданте был какой-то острый, как бритва, предмет, зажатый в его правом кулаке. Он должен был схватить его первым и удерживать, не подпуская к себе.

Де Спаданте оказался под ним, затем над ним. Они катались, извивались; скользили по белой, влажной земле. Два животных в смертельной схватке. Де Спаданте по-прежнему сжимал своими необычайно сильными пальцами патронник сорок четвертого калибра в руке Боннера; Боннер по-прежнему держал острые, как бритва, стальные костяшки пальцев подальше от своих кровоточащих ран.

Боннер продолжал поднимать колено, нанося сокрушительные удары по яичкам итальянца. Повторные удары начали оказывать эффект. Хватка Де Спаданте ослабла. Почти так, но, тем не менее, он слабел. Боннер взорвался последним — он верил, что это был его последний — прилив сил.

Звук выстрела сорок четвертого был оглушительным. Звук эхом разнесся по тихой белой тишине, и через несколько секунд Тревейн вышел на террасу с поднятым пистолетом, готовый выстрелить.

Пол Боннер, весь в крови, пошатнулся, когда встал. Марио де Спаданте лежал в снегу, свернувшись калачиком, обхватив руками свой огромный живот.

Чувства Пола были притуплены. Образы перед его глазами расплывались; слух был спорадическим— слова были слышны, а затем неразличимы. Он почувствовал руки на своем теле. Кто-то прикасался к плоти, к его плоти. Но осторожно.

И тут он услышал голос Тревейна. Или, если быть более точным, он смог разобрать слова одного предложения.

- Нам понадобится жгут.

Чернота окутала Боннера. Он знал, что падает. Интересно, что такой человек, как Тревейн, знает о жгутах.

31

Пол Боннер почувствовал влагу на своей шее, прежде чем открыл глаза. А затем он услышал мужской голос, тихо произносящий какие-то слова. Он хотел потянуться, но когда попытался, почувствовал ужасную боль в правой руке.

Сначала в поле зрения попали люди, затем комната. Это была больничная палата.

Рядом с ним был врач — он должен был быть врачом, он был в белой матерчатой куртке. Энди и Филлис стояли в ногах кровати.

“ Добро пожаловать, майор, ” сказал доктор. - У вас был отличный вечер.

- Я в Дариене? - спросил я.

- Да, - ответил Тревейн.

“ Как ты себя чувствуешь, Пол? Глаза Филлис не могли скрыть тревоги, которую она испытала при виде перевязанных ран Боннера.

- Наверное, жесткий.

“У вас, вероятно, останется несколько шрамов на шее”, - сказал врач. “К счастью, он не попал вам в лицо”.

“ Он мертв? De Spadante?” Полу было трудно говорить. Не больно, просто утомительно.

“ Они сейчас оперируют. В Гринвиче. Они оценивают его в шестьдесят против сорока, - ответил доктор.

“ Мы привезли тебя сюда. Это Джон Спрэгью, Пол. Наш врач. Тревейн мотнул головой в сторону Спрэга.

-Спасибо, доктор.

“ О, я сделал не так уж много. Несколько швов. К счастью, наш благодетель наложил на тебя швы в паре мест. И Лилиан прикладывала к твоей шее компрессы со льдом почти сорок пять минут.

“ Повысьте ей зарплату, Энди. Боннер слабо улыбнулся.

- У нее все в порядке, - ответила Филлис.

“Как долго я буду вот так закутан? Когда я смогу отсюда выбраться?”

“ Несколько дней, возможно, неделю. Это зависит от вас. Эти швы должны затянуться. Правое предплечье и обе стороны вашей шеи довольно сильно порезаны.

“ Это контролируемые зоны, доктор. Боннер взглянул на Спрэга. “Бандаж с воздушным потоком и простая марлевая повязка на мою руку прекрасно подошли бы”.

“ Это ты мне говоришь? Спрэгью улыбнулся.

“ Я консультирую.… Мне действительно нужно убираться отсюда. Без обид, пожалуйста.

“ Сейчас, одну минуту. Филлис обошла кровать справа от Пола. “ Насколько я понимаю, ты спас Энди жизнь. Это делает вас особенным материалом, майор Боннер. Я не допущу, чтобы над вами издевались. Ни вы, ни кто-либо другой.

— Это мило, милая, но он также спас...

“ Это становится приторным, ” перебил Тревейн. “ Тебе нужно отдохнуть, Пол. Поговорим утром. Я приду пораньше.

“ Нет. Не утром. Сейчас. Боннер посмотрел на Энди умоляющим, но строгим взглядом. - Несколько минут, пожалуйста.

“ Что скажешь, Джон? Тревейн ответил Боннеру взглядом, задавая вопрос.

Спрэгью наблюдал за игрой двух мужчин. “ Несколько минут означают именно это. Больше двух, меньше пяти. Полагаю, ты хочешь побыть одна; я отведу Филлис обратно в ее комнату. ” Он посмотрел на жену Тревейна. - Твой заботливый муж догадался принести тебе немного скотча, или нам заехать ко мне в офис?

“Я принесла это”, - ответила Филлис, склонившись над Полом и поцеловав его в щеку. “Спасибо тебе больше, чем я могу выразить словами. Ты очень храбрый человек … и очень дорогой. И мы приносим свои извинения”.

Джон Спрэгью придержал дверь для Филлис. Когда она вышла в больничный коридор, Спрэгью обернулся и заговорил с Боннер. - Вы оказались правы, доктор. Шея и предплечье контролируют подвижность. Медицинская проблема, однако, заключается в том, чтобы контроль осуществлялся пациентом ”.

Дверь закрылась, и двое мужчин остались одни.

“Я не думал, что произойдет что-то подобное”, - сказал Боннер.

“ Если бы я думал, что это хотя бы отдаленно возможно, я бы остановил тебя; я бы позвонил в полицию. Был убит человек, Пол.

“ Я убил его. Они нацелили на тебя оружие.

- Тогда почему ты солгал мне?

- А ты бы мне поверил? - спросил я.

“ Я не уверен. Еще одна причина позвонить в полицию. Я никогда не думал, что они зайдут так далеко. Это невероятно.

“ ‘”Они" означает "мы", не так ли?"

- Очевидно, не ты. Ты мог расстаться с жизнью; ты почти расстался.… Дженесси Индастриз”.

“ Ты ошибаешься. Именно это я и хотел доказать. Я хотел привести к тебе этого жирного ублюдка, чтобы ты узнал правду. Боннеру было трудно поддерживать свою речь. “Заставьте его сказать вам правду. Он не Дженесси; он не с нами”.

“ Ты не можешь в это поверить, Пол. Не после сегодняшней ночи.

“Да, я могу. Точно так же, как информация, за которую ты заплатил в Сан-Франциско. Ты купил ее у признанного психопата. ‘Л.Р.’ я знаю. Я ему тоже заплатил. Триста долларов.… Забавно, не правда ли?”

Тревейн не смог удержаться от улыбки. “ Вообще-то, да.… Ты был занят. И находчивый. Но ради точности, это была не информация как таковая. Это было подтверждение. У нас были цифры ”.

- На Армбрустере?

-Да.

“ Он хороший человек. Он думает так же, как ты.

“Он очень хороший человек. И грустный. Есть много грустных мужчин. В этом трагедия всего этого”.

“ В Хьюстоне? Пасадене? Такоме? Или мне следует сказать, в Сиэтле?

“Да. И дальше по линии в Гринвиче. На операционном столе. Только я не считаю его грустным, просто грязным. Он пытался убить тебя, Пол. Он является частью этого.

Боннер отвел взгляд от Тревейна. Впервые с начала их многочисленных серьезных и полусерьезных споров Энди увидел сомнение на лице Пола. - Ты не можешь быть в этом уверен.

“Да, я могу. Он был в Сан-Франциско, когда были мы. Несколько недель назад он избил конгрессмена из Калифорнии в Мэриленде. Конгрессмен совершил ошибку, упомянув Дженесси, когда был пьян.… Он часть этого”.

Боннер был измотан и начал дышать ртом. Он знал, что несколько минут истекли. Больше он не мог выдержать. Он мог предпринять только последнюю попытку убедить Тревейна. “Отвали, Энди. Ты создашь гораздо больше проблем, чем решишь. Мы избавимся от подонков. Ты преувеличиваешь все непропорционально”.

- Я слышал это раньше; я на это не куплюсь, Пол.

“ Принципы … Эти чертовы принципы, которые ты приобрел на свой банковский счет?

“ Что-то в этом роде, я полагаю. Я сказал это в самом начале; мне нечего ни приобретать, ни терять. С тех пор я повторял это несколько раз. … для всех, кто хочет послушать”.

- Ты собираешься нанести большой ущерб.

“И есть много людей, которым мне будет искренне жаль. Вероятно, в конце концов я помогу им, если тебе от этого станет лучше ”.

Чушь собачья! Мне наплевать на людей. Я забочусь, глубоко забочусь об этой стране.… Для тебя нет времени. Мы не можем отступить!” Боннер теперь дышал слишком тяжело, и Энди понял это.

“ Хорошо, Пол. Хорошо. Увидимся завтра.

Боннер закрыл глаза. - … Ты выслушаешь меня завтра? Ты подумаешь о том, чтобы позволить нам самим убираться в нашем доме?… Ты прекратишь?… Мы можем убраться в нашем собственном доме. Он открыл глаза и уставился на Энди.

Тревейн на мгновение подумал о грызуноподобном Родерике Брюсе, который хотел распять Пола Боннера. Как он отказался поддаться угрозам репортера. Боннер никогда этого не узнает. “Я уважаю тебя, Пол. Если бы остальные были такими же, как ты, я бы обдумал этот вопрос. Но это не так, и мой ответ - ”нет".

“Тогда иди к черту.... Не приходи завтра, я не хочу тебя видеть”.

- Хорошо.

Боннер засыпал. Сном раненого человека. “Я собираюсь сразиться с тобой, Тревейн....”

Его глаза закрылись, и Энди тихо вышел.

32

Тревейн проснулся рано, еще до семи часов. За окном спальни утро выглядело невероятно мирным. Снега выпало около трех дюймов; этого было достаточно, чтобы покрыть землю, но не настолько много, чтобы исказить совершенный замысел природы. За соснами и тысячами пестрой листвы на океанском склоне вода была спокойной, замедленной в течение зимних месяцев; только волны, бьющиеся о скалы, были вспыльчивыми, все еще борясь за идентичность. В конце концов, это было море.

Эндрю решил сам приготовить себе завтрак. Он не хотел звонить Лилиан. Она через столько прошла.

Он разложил желтые страницы, которые прихватил со своего рабочего стола, на кухонном столе. Почерк был крупным, наспех нацарапанным. Она состояла из полусловов и кратких обозначений, имен собственных и названий компаний. Это была информация, которую Викарсон собрал об Аароне Грине: большая ее часть была взята из "Кто есть кто"; кое-что из файлов проспектов публичных бирж ценных бумаг; остальное — подробности о личных привычках - от креативного директора агентства Green в Нью-Йорке. У креативного директора создалось впечатление, что Сэм представляет телевизионную документальную компанию, рассматривающую полнометражный фильм о Грине.

Так просто.… Игры. Но не для детей.

Грин был не из Нашей Тусовки Бирмингема, как предположил Алан Мартин. В его семье не было ни леманов, ни Штраусов, ни старых немецко-еврейских денег, дававших ему доступ в священные дома Селигмана или Манфрида. Вместо этого Аарон Грин был беженцем-иммигрантом из Штутгарта, прибывшим в Соединенные Штаты в 1939 году в возрасте сорока лет. О его жизни в Германии говорилось очень мало, кроме того факта, что он был торговым представителем крупной полиграфической компании Schreibwaren с филиалами в Берлине и Гамбурге. Очевидно, он был женат в конце двадцатых, но брак распался до того, как он покинул Германию, незадолго до прихода нацистов. В Америке успех Аарона Грина был тихим, но стремительным. Вместе с несколькими другими пожилыми беженцами он основал небольшую типографию в нижнем Манхэттене. Используя передовые технологии изготовления печатных форм, разработанные в Шрайбварене, который вскоре стал базой пропагандистской типографии Гитлера (Геббельса), способность небольшой фирмы превосходить более крупных конкурентов вскоре стала очевидной для разнообразных издательских потребностей Нью-Йорка. В течение двух лет фирма расширила свои помещения вчетверо; Грин, как представитель, получил временные патенты на процесс Шрайбварена на свое имя; остальное было историей издательского дела.

С официальным вступлением Америки в войну и вытекающими из этого ограничениями на бумагу и печатные издания выжили только самые эффективные. И в отрасли, печально известной расточительством методом проб и ошибок, деятельность Green имела неоспоримое преимущество. Процесс Schreibwaren позволил снизить количество отходов до неслыханной степени, и, следовательно, скорость производства превысила все ожидания конкурентов.

Компания Аарона Грина получила огромные государственные контракты на печать.

Военные контракты.

“Мои старые товарищи выступают за нацистскую компанию; я - за даму с факелом. Я спрашиваю вас, кто на стороне ангелов?”

На этом этапе Аарон Грин принял несколько решений, которые обеспечили его будущее. Он выкупил своих партнеров, перевел завод с Манхэттена на недорогую площадь в южном Нью-Джерси, просмотрел списки иммиграционных служб в поисках благодарных сотрудников и буквально заново заселил умирающий город европейскими пересадками.

Цена земли в Нью-Джерси была ничтожно мала, но не всегда оставалась такой; растущие рабочие места были заполнены мужчинами и женщинами, которые смотрели на своего работодателя как на спасителя — концепция организованного труда, профсоюзного движения, была немыслима; и как только первоначальный шок от переезда ”всех этих евреев" в этот район был преодолен и построен храм, миллионы Аарона Грина были в безопасности. По мере накопления прибыли он приобретал дополнительные земли для послевоенного роста и диверсификации.

Поездка по Гарден Стейт Паркуэй в Нью-Джерси в этот день свидетельствует о финансовой проницательности Грина, подумал Тревейн, переворачивая пожелтевшую страницу.

После войны Аарон Грин нашел новые интересы. Он предвидел огромные прибыли, присущие быстро развивающейся телевизионной индустрии, и решил получать их с помощью рекламы. Креативность письменного, устного и визуализированного слова.

Казалось, послевоенная эпоха ждала его объединения талантов. Аарон Грин основал Агентство Green Agency и укомплектовал его самыми яркими умами, какие только смог найти. Его миллионы позволяли ему совершать набеги на лучших сотрудников существующих агентств; его типографии давали ему возможность выманивать счета у других, заключая контракты, с которыми конкуренты не могли сравниться; его связи в правительственных кругах не позволяли возбуждать антимонопольные иски, и к тому времени, когда были установлены графики доходов телевидения, внезапное превосходство Грина в журналах, газетах и рекламных кампаниях сделало Green Agency самой востребованной рекламной фирмой в Нью-Йорке.

Личная жизнь Аарона Грина была омрачена. Он вторично женился; имел двух сыновей и дочь; жил на Лонг-Айленде в особняке, который по двадцати с лишним комнатам и садам соперничал с Тюильри; с необычайной щедростью жертвовал многим благотворительным организациям; издавал качественную литературу, не помышляя о наживе; и был сторонником либеральных идей. Он участвовал в политических кампаниях, не особо заботясь о партиях, но внимательно следя за социальными реформами. Однако у него была причуда, которая в конечном итоге привела к тому, что Американский союз защиты гражданских свобод подал на него в суд, к которому неохотно присоединилась Служба занятости США. Он отказался нанимать работников немецкого происхождения. Нееврейского немецкого имени было достаточно, чтобы дисквалифицировать кандидата.

Аарон Грин оплатил штрафы и спокойно продолжил практику.

Тревейн покончил с завтраком и попытался представить себе Грина.

Почему "Дженесси Индастриз"? Почему тайная поддержка того же типа милитаристских целей, от которых он сбежал и, очевидно, все еще вызывает презрение. Человек, который помогал обездоленным и отстаивал либеральные реформы, не был логичным сторонником Пентагона.

В аэропорту Вестчестера он вернул арендованную машину, договорился о том, чтобы самолет доставили в Ла Гуардиа позже в тот же день, и нанял вертолет, который доставит его в Хэмптон-Бейс в центре Лонг-Айленда.

В Хэмптон-Бейз он взял напрокат другую машину и поехал на юг, в городок Сэйл-Харбор. Домой к Аарону Грину.

Он подъехал к воротам в одиннадцать часов, и когда в гостиной его встретил испуганный Грин, выражение глаз Грина подсказало ему, что пожилой джентльмен был предупрежден.

Красивые семитские черты лица Аарона Грина исказились; на его лице были одновременно печаль и гнев. Его голос — глубокий, вибрирующий, с акцентом, сохранившимся более тридцати лет спустя, — звучал подобно нежной дроби барабанов.

“ Это еврейский шаббат, мистер Тревейн. Я мог бы подумать, что вы подумаете об этом; по крайней мере, в рамках телефонного звонка. Этот дом ортодоксальный”.

Приношу свои извинения; я не знал. У меня очень плотный график, решение приехать сюда было принято в последнюю минуту. Я навещал друзей неподалеку.… Я могу вернуться в другое время....”

“Не усугубляй свое преступление. Ист-Хэмптон - это не Бойсе, штат Айдахо. Выйди на крыльцо”. Грин провел Тревейна в большую застекленную комнату, окна которой выходили на боковую и заднюю лужайки. Повсюду были растения, мебель из белого кованого железа с десятками набивных подушек. Это было похоже на летний сад, разбитый посреди зимнего снегопада.

Это было совершенно очаровательно.

“ Не хотите ли кофе? Может быть, сладких булочек? - спросил Грин, когда Эндрю сел.

-Нет, спасибо.

“ Ну же, не позволяй моему вспыльчивому характеру лишить тебя превосходных пирожных. Я не могу так хорошо отзываться о кофе, но наш повар - превосходный пекарь. Аарон Грин, плотно сжав губы, тепло улыбнулся.

“ Я заслужил вашу вспыльчивость. Я не заслуживаю вашего гостеприимства.

“ Хорошо! Тогда ты получишь немного.… Сказать по правде, я бы и сам не прочь немного перекусить. Они не позволяют мне баловаться; компания - это единственный способ обойти их. ” Грин подошел к железному столу со стеклянной столешницей у стены и нажал кнопку на белом домофоне. Он заговорил своим глубоким, звучным голосом. “Ширли, дорогая. Наш гость хотел бы кофе и немного твоих пирожных, которые я так хорошо рекламировал. Принеси столько, что хватит на двоих, и было бы бессмысленно говорить миссис Грин. Спасибо, дорогая. Он вернулся на стул напротив Тревейна.

- Вы слишком добры.

“ Нет. Я просто сменил отношение — с раздражения на здравый смысл. Это заставляет меня казаться добрым. Не обманывайся.… Я ожидал, что ты зайдешь ко мне. Однажды; Я не был уверен, когда именно, и, конечно, не думал, что это будет так скоро ”.

“Я понимаю, что Министерство обороны ... расстроено. Полагаю, они связались с вами”.

“ Совершенно определенно. А также ряд других. Вы вызываете бурную реакцию во многих кругах, мистер Тревейн. Ты вселяешь страх в людей, которым платят за бесстрашие. Я сказал нескольким, что они не будут получать от меня дополнительную недельную зарплату. К сожалению — и я правильно использую это слово — они не входят в число моих сотрудников ”.

- Тогда мне не нужно ходить вокруг да около, не так ли?

“Рубка кустов всегда была сомнительным методом охоты, которым пользовались бедняки, потому что у них не было денег на наживку. У этого были две неблагоприятные возможности. Первое: дичь всегда имела преимущество благодаря своим детекторам запаха и могла выбирать пути отступления. И второе: если ее разбудить, она могла наброситься на охотника и напасть без предупреждения. Так сказать, невидимая.… Вы могли бы добиться большего, мистер Тревейн. Вы не бедны и не глупы.

“С другой стороны, я нахожу идею размещения приманки немного неприятной”.

“ Превосходно! Ты очень быстрый, ты мне нравишься.

- И я понимаю, почему у вас такие преданные последователи.

“ А-а-а! Снова тебя одурачили, друг мой. Мои подписчики — если они у меня действительно есть — куплены. У нас обоих есть деньги, мистер Тревейн. Наверняка вы уже усвоили, даже в вашем юном возрасте, что деньги порождают последователей. Сами по себе, изолированные, деньги бесполезны, всего лишь побочный продукт. Но они могут стать связующим звеном. При правильном использовании оно пропагандирует идею. Идея, мистер Тревейн. Идея - более величественный памятник, чем храм.… Конечно, у меня есть последователи. Что более важно, так это то, что они передают мои идеи.”

В дверь на крыльцо вошел слуга в униформе с серебряным подносом. Грин представил Ширли, и Тревейн встал — к явному одобрению Грина — и помог поставить поднос на изысканный кофейный столик из кованого железа.

Ширли быстро удалилась, надеясь, что мистеру Тревейну понравятся пирожные.

“Жемчужина! Абсолютная жемчужина”, - сказал Грин. “Я нашел ее в израильском павильоне на Монреальской выставке. Вы знаете, она была американкой. Мне пришлось пожертвовать полдюжины апельсиновых рощ в Хайфе, чтобы убедить ее вернуться и работать у нас.… Пирожные, пирожные. Ешь!”

Пирожные были восхитительны.

-Они изумительны.

“ Я же сказал тебе. Ложь может иметь место в этой комнате во время нашего последующего разговора, но не о пирожных.… Пойдем, насладимся ими”.

Оба мужчины осторожно, с долей юмора, обсуждали пустяки, пока пирожные не были съедены. Каждый оценивал другого, каждый чувствовал себя уверенно, но с опаской, как два чрезвычайно хороших теннисиста, приближающихся к матчу плей-офф.

Грин отставил чашку и громко вздохнул. - С едой покончено. Мы разговариваем.… Что вас беспокоит, господин председатель подкомитета? Что привело вас в этот дом при таких необычных обстоятельствах?”

“Дженесси Индастриз". Вы распределяете, частично через свое агентство, признанные семь миллионов в год — по нашим оценкам, около двенадцати, возможно, больше — для того, чтобы убедить страну в том, что генетика является неотъемлемой частью нашего выживания. Мы знаем, что вы занимаетесь этим по меньшей мере десять лет. Общая сумма составляет от семидесяти до ста двадцати миллионов долларов. Опять же, возможно, больше.

- И эти цифры вас пугают?

“ Я этого не говорил. Ты был прав в первый раз. Они меня беспокоят.

“ Почему? Даже несоответствие между цифрами можно объяснить; и вы были правы. Это более высокая сумма”.

- Возможно, объяснены; могут ли они быть оправданы?

Это будет зависеть от того, кто ищет оправдания.… Да, их можно оправдать. Я их оправдываю”.

-Какимобразом?

Грин вжался спиной в кресло. Патриарх, собирающийся поделиться мудростью, подумал Тревейн. “Начнем с того, что миллион долларов на сегодняшнем рынке закупок - это не то, что думает средний гражданин. Только General Motors ежегодно тратит на рекламу двадцать два миллиона. Коммунальное предприятие ”Новая почта", семнадцать.

“ И так уж получилось, что это две крупнейшие потребительские корпорации на земле. Попробуй еще раз.

“Они бесконечно малы по сравнению с правительством. И поскольку правительство является преобладающим клиентом—потребителем — генетических отраслей, здесь может быть применима определенная схоластическая логика ”.

“ Но это не так. Если только клиент на самом деле не его собственная компания. Его собственный источник. Даже я в это не верю.

“ У каждой точки обзора есть своя визуальная рамка, мистер Тревейн. Вы смотрите на дерево, вы можете увидеть отражение солнца на его листьях. Я смотрю на него, я вижу, как сквозь него проникает солнечный свет. Если бы мы описали их, вы бы сказали, что это два разных дерева, не так ли?”

- Я не вижу аналогии.

“О, ты способен видеть это; ты просто отказываешься. Ты видишь только отражение, а не то, что под ним”.

“ Загадки раздражают, мистер Грин, придуманные загадки оскорбительны. В назидание вам, сэр, я получил представление о том, что скрывается за этим, и именно поэтому я здесь при таких необычных обстоятельствах.

“Понятно”. Грин кивнул головой. "Снова патриарх", - подумал Тревейн; на этот раз терпимо принимая несущественное суждение подчиненного. “Понятно. Ты крутой парень. Очень жесткий человек.… У тебя есть наглость”.

“Я ничего не продаю. Мне не нужна наглость”.

Внезапно Аарон Грин хлопнул ладонью по твердому металлу своего кресла. Пощечина была громкой и безобразной. “Конечно, ты продаешь!” Старый еврей закричал, его низкий голос, казалось, отдавался эхом, его глаза впились в Тревейна. “Вы продаете самый отвратительный товар, который только может быть продан человеком. Наркотик самодовольства. Слабость! Тебе следовало бы знать лучше ”.

“ Невиновен. Если я что-то и продаю, так это утверждение о том, что страна имеет право знать, на что тратятся ее деньги. Независимо от того, являются ли эти расходы результатом необходимости или потому, что появился промышленный монстр, ставший ненасытным. Контролируется небольшой группой людей, которые произвольно решают, куда будут направлены миллионы”.

“Школьник! Ты и есть школьник. Ты пачкаешь штаны.… Что это за ‘произвол’? Кто такой "произвол"? Вы ставите себя судьей необходимости? Вы подразумеваете, что от-моря-до-сияющего-моря существует некий великий разум, который является всезнающим? Скажи мне, Мудрый раввин, где был этот массовый интеллект в тысяча девятьсот семнадцатом году? В тысяча девятьсот сорок первом? Да, даже в тысяча девятьсот пятьдесят и шестьдесят пятом? Я скажу тебе, где. Стоял в слабости, в самодовольстве. И за эту слабость, за это самодовольство было заплачено. Кровью сотен тысяч прекрасных молодых людей. Грин внезапно понизил голос. “Ценой жизней миллионов невинных детей, их матерей и отцов, марширующих обнаженными среди цементных стен смерти. Не говори мне о ‘произволе’; ты дурак”.

Тревейн подождал, пока Аарон Грин успокоится. “Я утверждаю, мистер Грин, и говорю это с уважением, что вы применяете решения проблем, которые относятся к другому времени. Сейчас мы сталкиваемся с другими проблемами. Другие приоритеты”.

“Модные разговоры. Рассуждения трусов”.

“В термоядерный век не так уж много места для героев”.

“ Опять мусор! Грин иронично рассмеялся. Он сложил руки вместе, прижав локти к бокам. Патриарх, играющий с непросвещенным противником, подумал Тревейн. “Скажите мне, мистер председатель подкомитета, в чем мое преступление? Вы этого не прояснили”.

“ Ты знаешь не хуже меня. Нецелевое использование средств...

“ Неуместно или незаконно? Грин прервал его, развел руки ладонями вверх, его низкий голос затих.

Тревейн помолчал, прежде чем ответить. Этим он ясно дал понять, что испытывает отвращение. “Суды решают эти вопросы, когда они в состоянии это сделать .... Мы выясняем, что можем, и даем рекомендации”.

“Как именно используются эти средства? … нецелевым образом?”

“ В целях убеждения. Я подозреваю, что огромная бочка свинины распространяется, чтобы сохранить поддержку или устранить противодействие контрактам Genessie. В дюжине областей. Труд, талант, Конгресс - не говоря уже о трех.

-Ты подозреваешь? Вы выдвигаете обвинения на основании того, что подозреваете?”

“ Я видел достаточно. Я выбрал этих троих на основе того, что я видел.

- И что ты видел? Мужчины становятся богаче, чем они могут заработать? Бесполезные усилия, оплачиваемые "Дженесси Индастриз"? Послушайте, мистер Подкомитет, где это моральное разложение? Кто, могу я спросить вас, был так обижен, так развращен?”

Эндрю наблюдал за спокойным, но почти торжествующим выражением лица Аарона Грина. И понял, насколько гениально Дженесси использовала взятку. По крайней мере, в том, что касается огромных сумм, выделяемых Грином на самые важные обязательства. Не было выплачено ничего, что не могло бы быть юридически, логически или, по крайней мере, эмоционально оправдано. Был Эрнест Маноло, барон детского труда южной Калифорнии. Что может быть логичнее, чем сдержать растущие требования национального профсоюза с помощью ваучеров на мелкие суммы и юрисдикционных гарантий для определенных географических районов? И блестящий ученый Ральф Джеймисон, доктор философии. Должен ли такой разум перестать функционировать, перестать вносить свой вклад, потому что его беспокоили реальные или воображаемые проблемы? И Митчелл Армбрустер. Возможно, самый печальный из всех. Пылкий сенатор-либерал встал в очередь. Но кто мог бы поспорить с преимуществами онкологической клиники Армбрустера? Мобильные медицинские подразделения, разъезжающие по калифорнийским гетто? Кто мог бы назвать такие пожертвования коррупционными? Какой жестокий инквизитор стал бы придумывать связки, которые наверняка привели бы к прекращению щедрости?

Инквизитор.

Нам не нужен инквизитор. Большой Билли Хилл.

Был еще Джошуа Студебеккер, который жалобно искал способ навсегда закрепить свою прошлую эмансипацию. Но это не было вотчиной Аарона Грина. Студебеккер принадлежал кому-то другому. И все же, если Сэм Викарсон говорил правду, Студебеккер и Грин были похожи. Во многих отношениях; оба блестящие, сложные; оба болезненные, но похожие на великанов.

“ И что? Грин наклонился вперед на стуле. “ Вам трудно сказать конкретно об этом массовом разврате, который вы раскрыли? Пойдемте, мистер Подкомитет. По крайней мере, для примера.

“Ты невероятен, не так ли?”

“ И что? Грин был озадачен внезапно вставленным вопросом Эндрю. - Что невероятно?

“У вас должны быть объемы. У каждого дела есть история, все расходы сбалансированы. Если бы я выбрал изолированный ”например", у вас была бы целая история.

Грин понял. Он улыбнулся и снова откинулся на спинку стула. “Я усвоил урок Шолом-Алейхема. Я не покупаю козла без яичек. Выбирайте, мистер Подкомитет. Приведите мне пример этого вырождения, и я позвоню. Через несколько минут вы узнаете правду”.

“Твоя правда”.

“ Дерево, мистер Тревейн. Помните дерево. Какое дерево мы описываем? Ваше или мое?

Эндрю представил в своем воображении некое обитое сталью хранилище с тысячами тщательно аннотированных вставок, огромный каталог коррупции. Коррупция для него; оправдание для Аарона Грина. Это должно было быть что-то в этом роде.

Чтобы даже начать разгадывать подобную энциклопедию — если бы он смог ее найти — потребовались бы годы. И каждый случай сложен сам по себе.

“ Почему, мистер Грин? Почему? - тихо спросил Тревейн.

- Мы разговариваем, как говорится, не для протокола?

Я не могу этого обещать. С другой стороны, я не собираюсь провести остаток своей жизни в этом подкомитете. Если бы я пригласил вас сюда, привез этот ваш экстраординарный исходный материал, у меня есть идея, что мы стали бы постоянным представителем в Вашингтоне. Я не готов к этому, и я думаю, ты это знаешь”.

“ Пойдем со мной. ” Грин поднялся со стула; это было усилие старого, усталого человека. Он подошел к стеклянной двери с жалюзи, которая вела на заднюю лужайку. На стене у двери было несколько витиеватых крючков для одежды, с одного из них свисал шерстяной шарф. Он потянулся за ним и обернул вокруг шеи. “ Я старая женщина; мне нужна моя шаль. Ты молода; холодный воздух придаст сил. Снег под твоими ногами не повредит хорошей коже. Я знаю. Когда я был ребенком, зимой в Штутгарте кожа для моей обуви была эрзацной. Моим ногам всегда было холодно ”.

Он открыл дверь и вывел Тревейна на заснеженную траву. Они прошли в дальний конец лужайки, мимо покрытых мешковиной кустов и мраморного столика, стоявшего перед белой решетчатой беседкой. Летний чай, подумал Тревейн. Они прошли сразу за беседку до опушки высокого японского клена и повернули направо. Этот участок лужайки был узким, окаймленным кленом и рядом вечнозеленых растений с другой стороны. На самом деле это была широкая тропинка.

Мерцание сразу привлекло внимание Тревейна.

В конце лесистого коридора виднелась бронзовая Звезда Давида, поднятая примерно на фут над землей. Размером он был не больше двадцати-двадцати пяти дюймов, а с каждой стороны имелось небольшое углубление, в котором ровно горело пламя. Это было похоже на миниатюрный алтарь, защищенный огнем, две струи пламени были какими-то сильными и яростными. И очень печальными.

“ Никаких слез, мистер Тревейн. Никакого заламывания рук или жалобных воплей. Прошло почти полвека; в этом есть некоторое утешение. Или приспособление, как говорят венские врачи.… Это в память о моей жене. Моя первая жена, мистер Тревейн; и мой первый ребенок. Маленькая дочь. В последний раз мы видели друг друга через забор. Уродливый, покрытый ржавчиной забор, который ободрал мне руки, когда я пытался разорвать его на части ....”

Аарон Грин остановился и посмотрел на Тревейна. Он был совершенно спокоен; если ему и было больно вспоминать, то эта боль была глубоко внутри. Но воспоминание об ужасе звучало в его голосе. В нем безошибочно угадывалась тихая, абсолютная жестокость.

- Никогда, никогда больше, мистер Тревейн.

33

Пол Боннер поправил скобу, чтобы металлический ошейник меньше раздражал. Перелет из аэропорта Вестчестер в тесноте ковшеобразного сиденья самолета вызвал у него сильную натертость шеи. Он сказал своим коллегам-офицерам в соседних комнатах Пентагона, что пропустил лыжный сезон в Айдахо и сожалеет об этом.

Это было не то, что он собирался сказать бригадному генералу Лестеру Куперу. Он скажет Куперу правду.

И требовать ответов.

Он вышел из лифта на пятом этаже — "Латунные изделия" - и пошел налево. В последний кабинет по коридору.

Бригадный генерал уставился на забинтованные руку и шею Пола и изо всех сил постарался сдержать свою реакцию. Насилие, физическое насилие, было последней вещью, которую он хотел. Они хотели. Молодой турок, привыкший к насилию, столь склонный искать его выхода, предпринял действия без разрешения.

Что, во имя всего святого, он натворил?

Кого он втянул в это дело?

“ Что с вами случилось? ” холодно спросил бригадир. - Насколько серьезно вы ранены?

“ Я в порядке.… Что касается случившегося, сэр, мне понадобится ваша помощь.

- Вы нарушаете субординацию, майор.

“ Извини. У меня болит шея.

“ Я даже не знаю, где ты был. Чем я могу тебе помочь?

- Сначала объясни мне, почему патрули Тревейна были сняты по приказу, который невозможно отследить, чтобы Тревейн мог попасть в ловушку.

Купер вскочил из-за стола. Его лицо внезапно побелело от потрясения. Сначала он не мог подобрать слов; он начал заикаться, и Боннер снова счел это препятствие поразительным. Наконец: “Что вы говорите?”

“ Приношу свои извинения, генерал. Я хотел узнать, проинформированы ли вы.… Вас не проинформировали.

“Отвечай мне!”

“ Я же сказал вам. Оба из шестнадцати сотен. Сотрудники службы безопасности Белого дома. Кто-то, кто знал идентификационные коды, приказал им убираться из этого района. Впоследствии за Тревейном последовали и привели в исполнение. По крайней мере, я думаю, что такова была цель ”.

- Откуда ты это знаешь? - спросил я.

- Я был там, генерал.

“О, Боже мой”. Купер сел за свой стол, его голос еле слышно затих. Когда он поднял глаза на Пола, выражение его лица было как у озадаченного сержанта, а не как у бригадира, великолепно проявившего себя в трех войнах; человека, которого Боннер — еще три месяца назад — очень уважал. Командир, со всем, что подразумевается под этим именем.

Это был не тот человек. Это было распадающееся, хрупкое человеческое существо.

- Это правда, генерал.

“ Как это случилось? Расскажи мне, что можешь.

Так сказал ему Боннер.

Все.

Купер просто смотрел на картину на стене, пока Пол рассказывал о событиях предыдущей ночи. На картине маслом был изображен реконструированный фермерский дом восемнадцатого века с горами вдалеке: дом генерала в Ратленде, штат Вермонт. Скоро он будет там. … "навсегда", - подумал майор.

- Без сомнения, вы спасли Тревейну жизнь, - сказал Купер, когда Пол закончил.

Я действовал исходя из этого. Тот факт, что в меня стреляли, убедил меня. Однако мы не можем быть уверены, что они были там, чтобы убить его. Если Де Спаданте выживет, возможно, мы это выясним.… Что я должен знать, генерал, так это то, почему Де Спаданте оказался там в первую очередь. Какое отношение он имеет к Тревейну?… С нами?”

“ Откуда мне знать? Внимание Купера вернулось к картине маслом.

“ Никаких двадцати вопросов, генерал. Мой срок службы был слишком обширным для этого. Я имею право на нечто большее.

“ Следи за своим языком, солдат. Купер оторвал взгляд от картины и снова посмотрел на Боннера. “ Никто не приказывал тебе следовать за этим человеком в штат Коннектикут. Ты сделал это сам.

“ Вы разрешили полет. Вы дали мне свое согласие, не отменив моих предполагаемых намерений.

“ Я также приказал вам сообщить по телефону о ходе работы к двум тысячам ста часам. Вы этого не сделали. В отсутствие этого отчета любые решения, которые вы принимали, были вашими собственными. Если вышестоящий офицер не осведомлен об успехах подчиненного ...”

“Чушь собачья!”

Бригадный генерал Лестер Купер снова встал, на этот раз не в шоке, а в гневе. - Здесь не казарма, солдат, и я не сержант твоей роты. Ты немедленно извинишься. Считай, тебе повезло, что я не обвиняю тебя в грубом нарушении субординации.

“ Я рад, что вы все еще можете сражаться, генерал. Я начал беспокоиться.… Я прошу прощения за свое ругательство, сэр, мне жаль, если я оскорбил генерала, сэр. Но, боюсь, я не сниму свой вопрос. … сэр! Какое отношение Марио де Спаданте имеет к расследованию Тревейна в отношении нас? И если вы не скажете мне, сэр, я поднимусь наверх и выясню!”

- Прекрати! Купер тяжело дышал; на лбу у линии роста волос выступили маленькие ручейки пота. Он понизил голос и заметно утратил осанку. Его плечи выдвинулись вперед, живот обмяк. Для Боннера это было жалкое зрелище. “ Прекратите, майор. Вы переходите границы дозволенного. За пределами моей глубины”.

“ Я не могу принять это, генерал. Не просите меня об этом. Де Спаданте - мусор. И все же он сказал мне, что может сделать всего один телефонный звонок в это здание, и я буду полковником. Как он мог сказать такое? Кому он звонил? Как? Зачем, генерал?

“И кто? ” спокойно вставил Купер, усаживаясь в свое кресло. - Сказать вам, кому он звонил?

“ О Господи. Боннеру стало дурно.

“ Да, майор. Его звонок дошел бы до меня.

- Я в это не верю.

- Ты не хочешь в это верить, ты имеешь в виду... Не делай поспешных предположений, солдат. Я бы ответил на звонок; это не значит, что я бы подчинился ”.

- Тот факт, что он смог связаться с тобой, уже достаточно плох.

“Неужели? Это хуже, чем сотни контактов, которые вы установили? От Вьентьяна до дельты Меконга. … последним, я полагаю, был Сан-Франциско? Неужели де Спаданте настолько менее уважаем, чем тот ”мусор", с которым вы имели дело?

“ Совершенно другое. Это были разведывательные вылазки, обычно на вражескую территорию. Ты это знаешь.

“ Куплен и оплачен. Это приближает нас к любым нашим целям в данное время. Ничем не отличается, майор. Мистер де Спаданте тоже служит определенной цели. И мы находимся на враждебной территории, на случай, если ты не заметил.

-С какой целью?

“Я не могу дать вам полный ответ; у меня нет всех фактов; и даже если бы я знал, я не уверен, что вы были бы оправданы. Я могу сказать вам, что влияние Де Спаданте значительно в ряде жизненно важных областей. Транспорт - один из них”.

- Я думал, он работает на стройке.

“Я уверен, что так и есть. Он также занимается грузоперевозками и портовыми операциями. Судоходные компании прислушиваются к нему. Фирмы-перевозчики отдают ему приоритет. Он добивается сотрудничества, когда это необходимо.

- Вы хотите сказать, что он нам нужен? - недоверчиво спросил Боннер.

- Нам нужны всевещи и каждоетело, которое мы сможем достать, майор. Мне не обязательно говорить вам это, не так ли? Поднимитесь на холм и осмотритесь. Все ассигнования, о которых мы просим, проходят через отжимную машину. Мы - мальчики для битья у политиков; они не могут жить без нас, и будь они прокляты, если захотят жить с нами. Единственные наши сторонники - на фруктовых фермах. Или в кино, когда мы штурмуем какой-нибудь чертов холм Сан-Хуан с Тедди Рузвельтом.… У нас проблемы, майор Боннер.

“И мы решаем их с помощью преступников, вооруженных людей? Мы заручаемся поддержкой мафии — или нам больше нельзя использовать этот термин?”

“ Мы решаем их любым доступным нам способом. Ты меня удивляешь, Боннер. Ты меня поражаешь. С каких это пор чей-то способ зарабатывать на жизнь мешает тебе использовать их в полевых условиях?

“Вероятно, никогда. Потому что я знал, что использую их, а не наоборот. И что бы я ни делал, это было довольно далеко от истины. Территория собак. Там, внизу, вы живете по-другому. У меня было ошибочное представление, что вы, люди здесь, наверху, лучше нас. Так точно, генерал, лучше.”

“ Итак, ты узнал, что это не так, и ты шокирован.… Где, черт возьми, вы, люди с "собачьей территории", раздобыли свое оборудование, солдат? От маленьких старушек в теннисных туфлях, которые кричали: "Поддержите наших мальчиков" и вуаля, там были корабли, полные авиатоплива и боеприпасов? Перестаньте. Майор! Оружие, которое вы использовали на Равнине Банок, возможно, было загружено на набережной Сан-Диего благодаря любезности Марио де Спаданте. Вертолет, который подобрал вас в десяти милях к югу от Хайфона, может быть просто "змеей", которую мы стащили с какой-то производственной линии, потому что друзья Де Спаданте отменили забастовку. Не будьте таким разборчивым, Боннер. Это не соответствует ”убийце из Сайгона".

Сделки заключались на набережной, на заводах. Пол знал это. Но это было совсем другое. Это было настолько далеко, насколько для него была “собачья территория”. Де Спаданте и его бандитов прошлой ночью не было ни на набережной, ни на фабрике. Они были в доме Тревейна. Разве бригадир не видел?

“ Генерал. Боннер говорил медленно, но настойчиво. “Восемнадцать часов назад на территории владения председателя подкомитета, назначенного президентом и Сенатом, я вступил в контакт с двумя наемными убийцами и боссом мафии, который носил на кулаке железные шипы и содрал много кожи с моей руки и шеи. Для меня это отличается от кражи файлов и попыток облапошить какой-нибудь комитет конгресса, который полон решимости выбить нас из колеи ”.

“ Почему? Потому что борьба физическая? Не на бумаге, а во плоти?

“ Может быть.… Может быть, все так просто. Или, может быть, я просто беспокоюсь, что следующим шагом будет назначение Де Спадантеса в начальники штабов. Или стали преподавателями Военного колледжа.… Если они уже не в обоих.

“Он мертв?” - спросил Роберт Вебстер в телефонную трубку, держа портфель между колен в будке на Мичиган-авеню.

“ Нет, он крепкий орешек. Они думают, что теперь он выкарабкается ”, - сказал врач на другом конце провода в другой телефонной будке в Гринвиче, штат Коннектикут.

- Это не особенно хорошие новости.

“ Они работали над ним три часа. Перевязали дюжину вен, сращили вдвое больше и залатали стены повсюду. Несколько дней он будет в критическом состоянии, но есть шансы, что он выживет ”.

“ Мы этого не хотим, доктор. Для нас это неприемлемо.… Где-то должен быть просчет.

“ Забудь об этом, Бобби. Это место кишит оружием. Каждый вход, лифты, даже крыша. Медсестры даже не наши, они его. Четыре священника поочередно совершают последние обряды в его комнате; если это священники, то я - мать Кабрини.

- Повторяю, нужно got.

“ Тогда ты найдешь это, но не здесь. Если с ним сейчас что-нибудь случится, они сожгут больницу дотла вместе со всеми нами. И для меня это неприемлемо”.

“ Ладно, ладно. Никаких медицинских происшествий.

“ Ставь на кон свою задницу!… Почему выбывание?”

“ Он просил слишком много одолжений; он их получил. Он стал слишком большой обузой.

Доктор помолчал. - Не здесь, Бобби.

- Хорошо. Мы придумаем что-нибудь еще.

“Кстати, пришли документы о выписке. Я чист. Большое спасибо. Вам не нужно было добавлять цитату, но это был приятный штрих ”.

“ Лучше, чем бесчестный. Ты, должно быть, неплохо заработал.

“Я так и сделал”. Доктор рассмеялся. “Если у вас будут деньги, дайте мне знать”.

“ Будьте на связи. Вебстер повесил трубку и неловко повозился со своим портфелем и дверью телефонной будки. Он должен был решить, что делать с Де Спаданте. Ситуация могла стать опасной. Каким-то образом он воспользуется услугами доктора в Гринвиче. Почему бы и нет? Долг доктора и близко не был выплачен. Доктор руководил серией фабрик по производству абортов в одном армейском госпитале за другим. Он использовал государственное оборудование и, черт возьми, чуть не дал объявление в газетах базы. Доктор сколотил состояние через два года после окончания интернатуры.

Вебстер поймал такси и собирался назвать водителю адрес Белого дома. Затем он передумал.

“Луизиана, двенадцать двадцать две”.

Это был адрес строительной компании "Галлабретто". Фирма Марио де Спаданте в Вашингтоне.

Медсестра торжественно, молча открыла дверь. Священник вынул руку из кармана пиджака, и золотая цепочка с прикрепленным к ней крестом слегка звякнула. Он встал со стула и что-то прошептал посетителю.

- Его глаза закрыты, но он слышит каждое гребаное слово.

“ Оставь нас, ” донесся слабый, скрипучий голос с кровати. - Возвращайся, когда Уильям уйдет, Рокко.

- Конечно, босс.

Священник просунул палец между воротничком священнослужителя и кожей и вытянул шею. Он взял свою маленькую кожаную "торжественную миссию" и открыл дверь, слегка смущенный.

Посетитель и Марио де Спаданте были одни.

“ Я не могу остаться больше чем на несколько минут, Марио. Врачи мне не разрешают. С тобой все будет в порядке, ты ведь знаешь это, не так ли?

“ Эй, Уильям, ты хорошо выглядишь. Теперь крупный юрист с Западного побережья, да? Ты хорошоодеваешься. Я горжусь тобой, маленькая кузина. По-настоящему горжусь.

“ Не трать зря время, Марио. Нам нужно обсудить несколько вопросов, и я хочу, чтобы ты был в курсе.

“ Вслушайся в это слово. ‘Осознающий’. Де Спаданте неловко улыбнулся. Чтобы улыбнуться, потребовались силы, а он был ужасно слаб. - Они послали тебя сюда с побережья. Представь себе это.

“ Позволь мне говорить, Марио.… Прежде всего, ты поехал к Тревейну в надежде, что он может быть дома. У вас не было его незарегистрированного номера; вы были в Гринвиче по делам — вы выполняете здесь какую—то работу - и вы слышали, что его жена попала в больницу. Вы познакомились с ним в Нью-Хейвене, заново познакомились в самолете, летящем в Вашингтон. Вы были просто обеспокоены. Вот и все. Это был чисто светский визит. Возможно, немного самонадеянно с вашей стороны, но это не противоречит вашей экспансивности. … ”

Де Спаданте кивнул, полузакрыв глаза. “ Малыш Вилли Галлабретто, ” сказал он со своей слабой улыбкой. “ Ты хорошо говоришь, Уильям. Я действительно горжусь. Де Спаданте продолжал кивать в своем слабом подтверждении. “Ты так хорошо говоришь. Так быстро, Уильям”.

“ Спасибо. ” Адвокат посмотрел на свои золотые часы "Ролекс" и продолжил. “ Это очень важно, Марио. У дома Тревейна твоя машина застряла в снегу. Грязь и снег. Мы получили подтверждение от полиции. Кстати, это обошлось в тысячу долларов человеку по фамилии Фаулер, и следы стерты. Но помните, грязь и снег. Это все, что вы помните, пока на вас не напали. У тебя это есть?”

- Да, consigliori, я понял.

“ Хорошо.… А теперь мне пора. Мои коллеги в Лос-Анджелесе передают тебе наилучшие пожелания. Все будет хорошо, дядя Марио.

“ Прекрасно.… Прекрасно. Де Спаданте приподнял руку на дюйм или два от одеяла. Адвокат остановился. “Теперь ты закончил?”

-Да.

“ Прекрасно. А теперь прекрати нести чушь и выслушай меня. Выслушай меня внимательно.… Ты заключил контракт на этого солдатика. Я хочу это торменто ленто. Ты приготовишь это сегодня вечером ”.

- Нет, Марио. Никакого контракта. Он из армии, федерал. Никакого контракта.

- Ты оспариваешь мои слова? Ты, капореджима, смеешь перечить капо ди тутти капи! Я говорю - контракт. Десять крупных долларов за контракт. Выкладывай.

“Дядя Марио, дни Крестного отца закончились”. Уильям Галлабретто спокойно, с сочувствием обратился к своему родственнику. “У нас есть способы получше”.

“ Лучше. Что может быть лучше, чем торменто ленто? Медленная смерть для свиньи, которая забрала моего брата! Ты знаешь. Я знаю. Нож в спину. Миоле. Контракт. Я больше ничего не скажу. Де Спаданте глубоко вздохнул и откинул голову на подушку.

“ Послушай меня, дядя Марио. Этот солдат, майор Боннер, будет арестован. Ему предъявят обвинение в убийстве номер один. У него нет защиты. Это было бессмысленное убийство без повода. У него и раньше были неприятности...

“ Контракт. Де Спаданте прервал его, его голос становился все слабее.

“Нет. В этом нет необходимости. Есть много людей, которые хотят видеть этот Боннер не только законченным, но и дискредитированным. Вплоть до самого верха.… У нас даже есть газетчик, известный обозреватель. Писателя зовут Родерик Брюс. Этот Боннер - псих. Он нарисует жизнь. А потом— где—нибудь в тюрьме - он достанет нож.

“Это никуда не годится. Ты несешь чушь .... Ты держишься подальше от судов. Никакого адвокатского дерьма. Это никуда не годится. Ты расторгла мой контракт.

Уильям Галлабретто отошел от кровати. “ Все в порядке, дядя Марио, ” солгал он. - А теперь отдыхай.

34

Тревейн сидел на гостиничной кровати, изо всех сил стараясь держать глаза открытыми, не отрывать внимания от аккуратно отпечатанных страниц, лежащих перед ним. Он знал, что проигрывает бой, поэтому потянулся к телефону и попросил перезвонить ему в семь утра.

Он ушел от Аарона Грина вскоре после часу дня, гораздо раньше, чем ожидал. Грин предложил ему пообедать, но Энди отказался, сославшись на то, что ему нужно заехать в Нью-Йорк по нераскрытым делам. Правда заключалась в том, что он терпеть не мог находиться рядом с Грином. Он ничего не мог ему сказать. Старый еврей уничтожил все аргументы, которые тот мог бы привести. Какие слова можно было бы найти, чтобы противопоставить зрелищу на лужайке за домом Грина или смягчить мотив, возникший почти сорок лет назад у забора в Освенциме?

Аарон Грин не был аномалией. Он полностью соответствовал своему освещению. Он действительно верил во все либеральные реформы, которыми был известен; он был сострадательным человеком, щедрым человеком, который расточал огромные личные суммы на цели, направленные на облегчение участи несчастных. И он потратил бы последний доллар своего состояния, использовал бы последнюю энергию своего финансового гения, чтобы убедиться, что в его приемной стране сохранится климат, который допускал его философию. Такая нация должна была быть сильнейшей на земле. Ее границы не могли быть ослаблены обязательно мягкой и податливой внутренней средой; оболочка должна была быть непроницаемой.

Грин был слеп к тому факту, что чем больше абсолютной силы позволяли себе защитники — оболочка, - тем больше вероятность того, что они узурпируют права защищаемого - внутреннего пространства. Это было классическое проявление, априорный вывод, но Грин отверг его. Если бы можно было построить крепость за счет рыночных финансов, эта власть была бы предпоследней, думал он; конечная оставалась бы там, где она была задумана, — в гражданской экономике. Это было нелепое предположение, такое же нелепое, как животные вермахта, подсчитывающие количество голых мертвецов, которые должны были пройти маршем. Но воспоминание об этом зрелище разрушило восприятие Аарона Грина.

И Тревейн не мог сказать абсолютно ничего, что могло бы изменить ход мыслей старика.

Когда самолет "Лир" приземлился в чикагском аэропорту О'Хара, Тревейн немедленно позвонил Сэму Викарсону в Солт-Лейк-Сити. Викарсон сказал ему, что досье на Яна Гамильтона напечатано и ждет его в отеле. Это было просто. Американская ассоциация юристов безмерно гордилась Иэном Гамильтоном, и ее профессиональная биография была обширной. Дополнительную информацию предоставил сын Гамильтона. Выбор сына был еще одним штрихом Викарсона, подумал Эндрю. Мальчик Гамильтонов — молодой мужчина - был поколением “сейчас”; разрыв с давней семейной традицией. Он был фолк-певцом со своей собственной группой, выпускником сцены эйсид-рока, который успешно перешел к новой музыке. У него не возникало проблем, когда он говорил о своем отце. Сын считал — или пришел к выводу, — что старик делал “свое дело” скорее с умом, чем воображением, но делал это хорошо, потому что был предан идее, что элита должна указывать путь непросвещенным.

Это обобщение оказалось наиболее проницательным анализом Яна Гамильтона, который Тревейн смог найти.

Гамильтон происходил из очень старых, очень обеспеченных семей северной части штата Нью-Йорк и прослеживал свою родословную до британского Александра и его предшественников в Эйршире, Шотландия, где Гамильтоны были лэрдами Камбаскейта. Он посещал соответствующие учебные заведения — Ректори, Гротон, Гарвард - и получил высшее юридическое образование в Гарварде. Год обучения после окончания юридического факультета в Кембридже в Англии открыл ему возможность провести военные годы в Лондоне в качестве офицера по правовым вопросам военно-морского флота при Генеральном штабе Эйзенхауэра. Он женился на англичанке из небольшого сообщества приемлемых британских рыб, и их единственный ребенок, сын, родился в Военно-морском госпитале в Суррее.

После войны заслуги Иэна Гамильтона - и его мозги — обеспечили ему ряд завидных должностей, кульминацией которых стало партнерство с одной из самых престижных фирм Нью-Йорка. Специальность: корпоративное право с высокой диверсификацией муниципальных облигаций. Его связи в военное время, начиная с администрации Эйзенхауэра, часто приводили его в Вашингтон; так часто, что его фирма открыла офис в Вашингтоне. При сменяющих друг друга администрациях Иэн Гамильтон все больше и больше отождествлял себя с вашингтонской сценой. Хотя номинально он был республиканцем, он не был доктринером. Его рабочие отношения с Демократической палатой представителей и Сенатом были прочными. Джон Кеннеди предложил ему работу в лондонском посольстве — что было логичным и политически обоснованным решением, — но Гамильтон вежливо отказался. Вместо этого он продолжил свое продвижение по юридической лестнице Вашингтона, поднявшись на ступеньку, которая позволяла ему называться “советником президентов”. Он был достаточно опытен, чтобы заслуживать внимания, и в то же время достаточно молод — ему было за пятьдесят — чтобы проявлять гибкость. Его дружба была ценным приобретением.

А потом, два года назад, Иэн Гамильтон сделал то, чего от него никто не ожидал. Он тихо уволился из своей фирмы и заявил — опять же тихо, друзьям, — что собирается взять “длительный, я надеюсь, заслуженный, творческий отпуск”. Были очевидные шутки о том, что он зарабатывал бы больше денег, управляя своим сыном, играющим фолк-рок и гитару, и менее приятные спекуляции по поводу его здоровья. Гамильтон услышал их и, что характерно, принял благосклонно.

Тем не менее он покинул Вашингтон и вместе со своей женой отправился в кругосветное путешествие на двадцать две недели.

Шесть месяцев назад Иэн Хэмилтон снова совершил неожиданный поступок и, опять же, без фанфар и чрезмерного освещения в прессе. Гамильтон присоединился к старой чикагской фирме Брэндона и Смита. Он порвал связи с Вашингтоном и Нью-Йорком и переехал в особняк в Эванстоне на берегу озера Мичиган. Иэн Гамильтон, очевидно, выбрал менее беспокойную жизнь и был принят — спокойно — в круг общения богатых руководителей Эванстона.

Был поднят вопрос о выпуске облигаций Genessee Industries и передан фирме Брэндона и Смита — результат того, что Гамильтон нарушил молчание, будучи членом Президентской комиссии по импорту стали.

"Дженесси Индастриз" теперь пользовалась услугами самой уважаемой юридической фирмы на Среднем Западе — "Брэндон, Смит и Гамильтон". Компания Genessie была представлена в высших финансовых эшелонах на обоих побережьях: Green в Нью-Йорке, the company plants и сенатору Армбрустеру в Калифорнии. Поэтому было логично, что они обосновались в Центральной Америке.

Если то, что Тревейн воспринял как возникающую закономерность, было правильным.

А с Иэном Гамильтоном эта модель распространилась и на исполнительную ветвь правительства. Президент Соединенных Штатов. Ибо Гамильтон, советник президентов, действовал осторожно, обладая тихой, но огромной властью.

Утром Тревейн поедет в Эванстон и удивит Йена Гамильтона в христианскую субботу, как он удивил Аарона Грина в еврейскую субботу в Сэйл-Харборе.

Роберт Вебстер поцеловал жену на ночь и снова выругался в телефон. Когда они жили в Акроне, штат Огайо, им никогда не звонили в полночь, чтобы заставить его выйти из дома. Конечно, когда они жили в Акроне, они никогда не смогли бы позволить себе такой дом, чтобы он мог уехать. А скольким мальчикам из Акрона звонили из Белого дома? Хотя, видит Бог, этот звонок был не оттуда.

Вебстер задним ходом вывел свою машину из гаража и помчался вниз по улице. Согласно сообщению, он должен был быть на пересечении Небраской и 21—й авеню через десять минут - сейчас уже восемь минут.

Он заметил машину, белый "Шевроле", из окна которого торчала мужская рука.

Он нажал на край своего рожка, издав два коротких звука.

Белый "Шевроле" ответил одним долгим звуком клаксона.

Вебстер продолжил движение по Небраска-авеню, в то время как "Шевроле" выехал со своего парковочного места и последовал за ним.

Две машины въехали на огромную парковку старого амфитеатра Картер-Барон и остановились рядом друг с другом.

Роберт Вебстер вышел и обошел машину, чтобы встретить мужчину. “Господи! Надеюсь, это того стоит! Мне нужно выспаться!”

“ Оно того стоит, ” сказал темный человек в тени. “ Выступи против солдата. Все прикрыты.

-Кто это говорит?

“ Вилли Галлабретто, вот кто говорит. Это честно. Я должен сказать тебе, чтобы ты шел по следу. Убери его. Громко.”

- А что насчет Де Спаданте? - спросил я.

- Он станет трупом, как только вернется в Нью-Хейвен.

Роберт Вебстер вздохнул и улыбнулся одновременно. “Оно того стоит”, - сказал он, повернулся и пошел обратно к своей машине.

На железной вывеске медными буквами было написано одно слово: “Лейксайд”.

Тревейн свернул на расчищенную от снега подъездную дорожку и начал спускаться по пологому склону к главному дому. Это было большое белое строение в георгианском стиле, которое, казалось, вырвали с корнем с какой-то довоенной плантации в Каролине. Повсюду росли высокие деревья. За домом и деревьями простирались почти замерзшие воды озера Мичиган.

Загоняя свою машину на стоянку перед гаражом на три машины, Тревейн увидел мужчину в макинтоше и меховой шапке, прогуливающегося по дорожке с большой собакой. Звук автомобиля заставил мужчину обернуться, а собаку, красивого чесапикского ретривера, начать лаять.

Эндрю сразу узнал Яна Гамильтона. Высокий, стройный, элегантный даже в одежде лесоруба. В нем было что-то, что напоминало Тревейну Уолтера Мэдисона, другого корпоративного юриста восточного истеблишмента; но Мэдисон, каким бы хорошим он ни был, обладал некоторой ранимостью. У Гамильтона вообще ничего не было.

“ Да? Могу я вам чем-нибудь помочь? - спросил Йен Гамильтон, держа ретривера за ошейник, пока тот подходил к машине.

Тревейн опустил стекло. “ Мистер Гамильтон?

“Боже мой. Ты Тревейн. Эндрю Тревейн. Что ты здесь делаешь? Гамильтон выглядел так, словно потерял рассудок, но быстро обретет его снова.

Еще один предупрежден, подумал Тревейн. Еще один игрок получил его предупреждение. Это было безошибочно.

“Я навещал друзей в нескольких милях отсюда...”

Тревейн повторил вариацию этой лжи, и, помимо того, что она служила социальным буфером для уменьшения неловкости, в нее поверили не больше, чем в его предыдущую ложь. Гамильтон, всегда любезный, притворился, что принимает это без энтузиазма, и повел Тревейна в дом. В камине гостиной пылал огонь, воскресные газеты были разбросаны по дивану и на полу вокруг кресла с откидной спинкой, обитого золотым бархатом. На столе перед эркером с видом на озеро стоял серебряный кофейный сервиз и остатки единственного завтрака.

“ Моя жена скоро спустится, ” сказал Гамильтон, указывая Тревейну на стул и беря у него пальто. “ У нас двадцатилетнее взаимопонимание. Каждое воскресенье она читает и завтракает в постели, пока я беру своих собак — или дога, как сейчас обстоит дело, — на пробежку. Таким образом, мы оба получаем удовольствие от часа или около того одиночества.… Полагаю, это звучит довольно старомодно. Гамильтон снял макино и меховую шапку и вынес пальто Тревейна в прихожую.

“Вовсе нет”, - ответил Энди. “Звучит очень цивилизованно”.

Гамильтон вернулся, повесив пальто, и посмотрел на Тревейна. Даже в неряшливом кардигане адвокат выглядел сшитым на заказ, подумал Эндрю. “Да. Это is цивилизованно.… На самом деле, это я формализовал процедуру. Это дало мне повод не отвечать на телефонные звонки … или помехи”.

“Я выношу упрек”.

“ Мне очень жаль. Гамильтон подошел к столику у эркера. “Это было излишне грубо с моей стороны; я приношу свои извинения. Моя жизнь в эти дни действительно гораздо менее напряженная, чем за последние десятилетия. У меня нет права жаловаться. Выпьешь кофе?”

- Спасибо, нет.

“ Десятилетия... ” усмехнулся Гамильтон, наливая себе кофе. “ Я говорю как старик. На самом деле это не так. В апреле следующего года исполнится пятьдесят восемь. Большинство мужчин моего возраста сейчас в самой гуще событий.... Уолтер Мэдисон, например. Вы клиент ”Мэдисон", не так ли?

-Да.

Передайте Уолтеру мои наилучшие пожелания. Он мне всегда нравился.... Очень проворный, но абсолютно этичный. У вас прекрасный адвокат, мистер Тревейн. Гамильтон подошел к дивану напротив Тревейна и сел, поставив чашку с блюдцем на массивный дубовый кофейный столик.

“ Да, я знаю. Он часто говорил о вас. Он считает вас блестящим человеком.

“ По сравнению с чем?… Слово ‘блестящий’ вводит в заблуждение. Перегружен работой в последнее время. Краткое изложение блестяще, танцор блестящ; книга, шиньон, яйца бенедикт, планы, механизмы … Я помню, прошлым летом сосед, живущий дальше по дороге, назвал конский навоз для своего сада ”великолепным".

- Я уверена, что Уолтер более разборчив.

“ Конечно, он такой. И излишне лестный.… Хватит обо мне, я действительно на полувыставке в эти дни, просто имя на бланке. Хотя мой сын довольно заметен, вам не кажется?

“ Чрезвычайно. В прошлом месяце это была хорошая история в ”Жизни".

“По правде говоря, это было сильно выдумано”. Гамильтон рассмеялся своим элегантным смехом, потягивая кофе. “Вы знаете, эта история должна была быть унизительной. Противная писательница, по уши влюбленная в освобождение женщин и убежденная, что мой сын превращает всех женщин в сексуальные объекты. Как мне сказали, он узнал об этом, соблазнил бедную сучку-крестоноску, и статья получилась отличной.

“У него замечательный талант”.

“То, что он делает сейчас, мне нравится больше, чем его предыдущая работа. Более вдумчивый, менее безумный.… Вы, конечно, зашли не для того, чтобы поболтать о начинаниях семьи Гамильтон, мистер Тревейн.

Эндрю был поражен резким переходом адвоката. Затем он понял. Гамильтон использовал светскую беседу, чтобы собраться с мыслями, возможно, в свою защиту. Он откинулся на спинку дивана с выражением очень опытного спорщика.

“Усилия Гамильтона”. Тревейн сделал паузу, как будто его слова были названием. “На самом деле, это верно. Я зашел, потому что считаю необходимым обсудить ваши начинания, мистер Гамильтон. Относительно ”Дженесси Индастриз".

- Исходя из какого возможного предположения, вы находите это необходимым?

“В качестве председателя подкомитета Комиссии по ассигнованиям на оборону”.

- Специальный комитет, если не ошибаюсь, хотя я о нем очень мало знаю.

“Нам предоставлено право вызывать в суд”.

“Который, если бы я применил его, я бы немедленно оспорил”.

“До сих пор не было необходимости в подобных испытаниях”.

Гамильтон пропустил это мимо ушей. “Дженесси Индастриз" является клиентом нашей фирмы. Солидным и уважаемым клиентом. Я бы ни на секунду не стал нарушать санкционированные отношения между адвокатом и клиентом. Возможно, вы вмешались безрезультатно, мистер Тревейн.

“Мистер Гамильтон, мой интерес к вашим начинаниям в "Дженесси Индастриз" предшествует отношениям юриста и клиента. Почти на два года. Подкомитет пытается собрать воедино … финансовый нарратив, полагаю, вы бы назвали это. Как мы оказались там, где мы есть? Безобидная вариация на тему документов Пентагона ”.

“Два года назад я не имел никакого отношения к Genessie Industries. Не было никаких попыток”.

“ Возможно, не напрямую. Но есть предположения...

- Ни прямо, ни косвенно, мистер Тревейн, - перебил Гамильтон.

- Вы были членом Президентской комиссии по импорту стали.

- Конечно, был.

“За месяц или два до публичного решения комиссии по квотам на сталь "Дженесси Индастриз" импортировала избыточный тоннаж из Тамишито в Японии, прикарманив огромную экономию. Несколько месяцев спустя Genessee выпустила облигации, а Брэндон и Смит занялись юридической работой. Через три месяца после этого вы стали партнером Brandon and Smith.… Диаграмма могла бы показаться очевидной”.

Ян Гамильтон неподвижно сидел на диване, его глаза сверкали от гнева, но он сохранял ледяной контроль. “Это самое грубое искажение факта, которое я слышал за тридцать пять лет практики. Вырванное из контекста предположение. Неуместная конкретизация. И вы знаете это, сэр.

“ Я этого не знаю. Как и несколько членов подкомитета.

Гамильтон застыл, но Тревейн заметил, как губы адвоката едва заметно дернулись при упоминании “нескольких членов подкомитета”.

Уловка сработала. Гамильтон опасался публичных спекуляций.

Чтобы просветить вас … и ваших чрезвычайно дезинформированных сообщников, любой чертов дурак, связанный со steel, два года назад знал, что решение будет вынесено. Японец, чехословак … да, даже китайские фабрики в Канаде были завалены американскими заказами. Они вряд ли могли удовлетворить спрос.… Согласно основному правилу производства, один покупатель предпочтительнее многих. Это дешевле, мистер Тревейн.… Очевидно, что у "Дженесси Индастриз" были необходимые средства — больше, чем у конкурентов, — и поэтому она стала основным покупателем у Тамишито.… Им не нужно было, чтобы я им говорил. Или кто-либо другой, если уж на то пошло.

“Я уверен, что это логично для тех, кто имеет дело с такой экономикой; я не уверен, что это коснулось бы гражданина-налогоплательщика. И он действительно оплачивает счета”.

“ Софистика, мистер Тревейн. И, опять же, вы это знаете. Ложный аргумент. Американский гражданин - самый счастливый человек на земле. У него лучшие умы, самые преданные люди, которые присматривают за ним”.

“Я согласен”, - сказал Тревейн, и он согласился. “Однако я предпочитаю термин”работать на него", а не "присматривать". В конце концов, им платят".

“Не имеет значения. Определения взаимозаменяемы”.

- Надеюсь, что так.... Ты действительно присоединился к Брэндону и Смиту в подходящее время.

“ Пожалуй, этого достаточно! Если вы предполагаете взаимность, я надеюсь, вы готовы обосновать обвинение. Моя честность давно доказана, Тревейн. На твоем месте я бы не пытался устраивать разбойные нападения.

“Я осведомлен о вашей репутации. И о том высоком уважении, которое люди питают к вам.... Вот почему я пришел предупредить вас, дать вам время подготовить свои ответы”.

- Вы пришли, чтобы предупредить меня? Гамильтон невольно подался вперед. Он был ошеломлен.

“ Да. Был поднят вопрос о неприличии. Это потребует от вас ответа”.

“ Кому? Адвокат не мог поверить своим ушам.

“ В подкомитет. На открытом заседании.

“В открытую...” На лице Гамильтона отразилось полное изумление. - Ты не можешь иметь в виду то, что говоришь.

- Боюсь, что да.

“Вы не имеете права выставлять напоказ того, кого выберете, перед специальным комитетом. На открытом заседании!”

“ Показания будут добровольными, мистер Гамильтон, а не выставляться напоказ. Мы бы предпочли именно такой способ.

- Ты бы предпочел? Ты лишился рассудка. У нас есть законы, защищающие основные права, Тревейн. Вы не станете без разбора подвергать сомнению характеры мужчин, которых вы считаете нужным преследовать ”.

“ Никаких домогательств. В конце концов, это будет не суд...

- Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

- Ты хочешь сказать, что не примешь наше приглашение?

Гамильтон резко нахмурился и уставился на Тревейна. Он распознал ловушку и не собирался попадаться в нее. “Я конфиденциально предоставлю вам информацию, которую вы запрашиваете, относительно моей профессиональной связи с фирмой "Брэндон и Смит". Это даст ответ на поднятый вами вопрос и устранит любые основания для моего появления в вашем подкомитете ”.

-Какимобразом?

Гамильтону не нравилось, когда на него давили. Он знал, как опасно сообщать противнику слишком много о своей защите. Тем не менее, он вряд ли мог отказаться отвечать. “Я предоставлю вам документы, которые показывают, что я никоим образом не участвую в какой-либо прибыли, полученной от выпуска облигаций Genessee. Это была легальная работа, полученная до нашего соглашения о партнерстве; я не имею права участвовать и не добивался этого ”.

“Кто-то может сказать, что подобные документы легко пишутся. В них легко вносить поправки в более поздние сроки”.

“Аудиторские проверки компании и денежные выплаты, причитающиеся по действующим контрактам, таковыми не являются. Ни одно партнерство не заключается без полного раскрытия информации о результатах аудита”.

“ Понятно. Тревейн улыбнулся и вежливо заговорил. “Тогда вам должно быть несложно представить документы и опровергнуть обвинение; закончите через две минуты”.

Я сказал, что предоставлю эти документы в распоряжение вас. Я не говорил, что соглашусь на допрос. Я не стану оправдываться перед подобными обвинениями; никто на моем месте этого бы не сделал”.

“ Вы мне льстите, мистер Гамильтон. Вы принимаете меня за кого-то вроде большого жюри.

“Я полагаю, вы устанавливаете основные правила для процедур вашего подкомитета. Если только вы не вводите себя в заблуждение”.

“ Не намеренно. Или мне следует выразиться иначе? Такого рода документы — счета, аудиты, как бы вы их ни называли — не производят на меня особого впечатления. Боюсь, я должен настаивать на вашем появлении.

Хэмилтону потребовалось все самообладание, чтобы не наброситься на Тревейна. “Мистер Тревейн, я провел большую часть двух десятилетий в Вашингтоне. Я ушел оттуда по собственному выбору, вряд ли в этом была необходимость; недостатка в интересе к моим способностям не было. У меня до сих пор там очень прочные отношения ”.

- Ты мне угрожаешь? - спросил я.

“ Только с просвещением. У меня есть личные причины не желать становиться частью какого-либо подкомитета circus maximus. Я полностью понимаю, что такой путь может быть единственным для вас; судя по репутации, вы человек не тощий и не голодающий. Но я должен настоять на своем уединении ”.

-Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь.

Гамильтон откинулся на спинку дивана. “Если вы не примете мое личное оправдание, если вы будете настаивать на том, чтобы я предстал перед вашим специальным комитетом, я использую все свое влияние, включая Министерство юстиции, чтобы заклеймить вас за то, кем я вас считаю. Эгоист, стремящийся создать себе репутацию за счет клеветы на других. Если я не ошибаюсь, вас уже однажды предупреждали об этой прискорбной тенденции. Пожилой джентльмен впоследствии погиб в автомобильной катастрофе в Фэрфаксе, штат Вирджиния.... Может возникнуть ряд вопросов”.

Теперь Тревейн наклонился вперед в своем кресле. Он подумал, что это невероятно. Гнев Яна Гамильтона - страх, ярость, паника — заставил адвоката раскрыть связь, которую он искал. Это было почти смешно, потому что это было — вопреки — так наивно со стороны Гамильтона. Глядя на Гамильтона, Эндрю подумал, что никто из них не поверил ему на слово. Никто из них. Они просто не верили ему, когда он снова и снова повторял, что ему нечего терять. Или приобретать.

“Мистер Гамильтон, я думаю, нам обоим пора перестать угрожать. В основном ради вас.… Скажите, ваше влияние распространяется также на Митчелла Армбрустера, сенатора от штата Дженесси от Калифорнии? Джошуа Студебекер, судью окружного суда Дженесси в Сиэтле? Лидер лейбористов по имени Маноло — и, вероятно, десятки подобных ему — заключают судебные контракты по всей стране? И ученый по имени Джеймисон — вероятно, сотни таких, как он, может быть, тысячи, — купленный, оплаченный и шантажируемый, чтобы добиться непоколебимой лояльности к лабораториям Дженесси? Или Аарон Грин? Что кто-нибудь может сказать о Грине? Вы все убедили его, что "никогда больше" означает создание той же атмосферы военного влияния, которая привела его жену и ребенка в душевые в Освенциме. Что на счет этого, советник? Ты хочешь угрожать мне этими вещами, этими людьми? Потому что, скажу тебе откровенно, прямо сейчас я напуган до смерти.”

Йен Гамильтон выглядел так, словно только что стал свидетелем быстрого, жестокого повешения, жестокой казни. На несколько мгновений он потерял дар речи, и Тревейн не стал нарушать тишину. Наконец адвокат заговорил, почти неслышно.

- Что ты натворил? - спросил я.

Тревейн вспомнил слова Грина. “Моя домашняя работа, мистер Гамильтон. Я занялся своими книгами. Но у меня есть идея, к которой я только начал. Есть также безупречный парень, сенатор от Мэриленда, который преуспел очень хорошо. Я подозреваю, что другой сенатор, на этот раз из Вермонта, преуспел не так уж плохо. И менее респектабельные мальчики — на первый взгляд менее респектабельные. Мужчинам нравится Марио де Спаданте и его организация добрых парней, которые, оказывается, являются экспертами в обращении с ножами и пистолетами. У них все хорошо, спасибо.… О Боже, я уверен, что мне предстоит пройти долгий путь. И ты как раз тот человек, который может мне помочь. Потому что, в то время как у остальных есть сферы влияния, вы направляетесь прямо к власти, не так ли?

“ Ты не понимаешь, что говоришь. Голос Гамильтона был ровным, почти гортанным.

“ Да, хочу. И именно поэтому я оставил вас напоследок. Последний в моем списке. Потому что мы чем-то похожи, мистер Гамильтон. У каждого другого есть топор или потребность. Что-то, в чем он нуждается или чего хочет в денежной сфере, или что-то, что он должен исправить или отомстить. Мы этого не делаем. По крайней мере, я не могу представить, что бы это могло быть. Если у вас какой-то комплекс Распутина, вы выбрали чертовски удачный способ проявить его; как вы сказали, ‘на полувыставке’. Из Вашингтона.… Мне нужны ответы, и я получу их от тебя, или я выставлю тебя напоказ перед подкомитетом, как будто ты самый крупный игрок Турнира роз ”.

“ Прекрати! Гамильтон вскочил с дивана и неподвижно встал перед Эндрю. “Прекратите это .... Вы нанесете огромный ущерб, мистер Тревейн. Вы даже не представляете, насколько опасным может быть ваше вмешательство для этой страны”.

Адвокат медленно подошел к эркеру. Тревейну стало очевидно, что Гамильтон почти принял решение говорить прямо.

“ Как это? Я не лишен здравого смысла.

Гамильтон выглянул в окно. “Я надеюсь, что это правда. Я провел годы, наблюдая, как преданные своему делу люди доводят себя до невыносимого состояния, пытаясь вырвать жизненно важные решения у бюрократии. Я видел руководителей правительственных агентств, которые открыто плакали, кричали на своих подчиненных и даже разрушали их браки … поскольку они были пойманы в политический лабиринт, их способность действовать была парализована ответным натиском нерешительности. Самое трагичное, что я беспомощно наблюдал, как эта нация была почти ввергнута в катастрофу, потому что люди были слишком напуганы, чтобы занимать должности, слишком озабочены своими избирателями, чтобы принять на себя ответственность ”. Гамильтон отвернулся от окна и посмотрел на Эндрю. “Наше правительство достигло точки неуправляемости, мистер Тревейн. Оно всеобъемлющее; оно не ограничено какой-то одной областью. Мы превратились в гротескного, неуклюжего, неуклюжего гиганта. Мгновенные коммуникации перенесли процессы принятия решений в жилые комнаты двухсот миллионов неосведомленных домохозяйств. И в этой демократизации мы неизбежно сильно понизили наши стандарты. Мы остановились, стремились к ... посредственности”.

“ Это довольно мрачная картина, мистер Гамильтон. Я не уверен, что она точна; не в той степени, в какой вы описываете.

- Конечно, это так, и ты это знаешь.

“ Я бы хотел, чтобы ты перестал так говорить. Я не знаю этого”.

“ Тогда ты утратил наблюдательность. Возьмем последние два десятилетия. Забыв на минуту об экстерриториальных проблемах, таких как Юго-Восточная Азия, Корея, Ближний Восток, залив Свиней, Берлинская стена, НАТО, — со всеми из которых свободные лидеры могли бы справиться с бесконечно большей мудростью, — давайте посмотрим на саму страну. Непостижимая, абсолютно ненадежная экономика; ужасные рецессии, инфляция, массовая безработица. Городские кризисы, которые угрожают революции, и я имею в виду вооруженную революцию, мистер Тревейн. Жестокие беспорядки; чрезмерная реакция полиции и Национальной гвардии; трудовая коррупция и корпоративная коррупция; неконтролируемые забастовки; коммунальные службы, отключенные на недели; распущенные вооруженные силы, изобилующие некомпетентностью и неадекватным командованием. Можете ли вы сказать, что это продукты упорядоченного общества, Тревейн?

“Это результат того, что страна подвергается очень скептическому самоанализу. У нас разные точки зрения. Многое из этого ужасно … даже трагично; есть много и полезного для здоровья”.

“ Ерунда.… Скажи мне, ты начал бизнес, ты добился в нем успеха. Поступили бы вы так, если бы вашим клеркам было позволено принимать решения?”

“Мы были специалистами. Принимать решения было нашей работой”.

“ Тогда разве ты не видишь? Клерки принимают национальные и международные решения!”

“ Клерки выбирают специалистов. Кабинка для голосования...

“Кабинка для голосования - это ответ на молитву посредственности!… Хотя бы и ограниченная этим временем”.

Тревейн поднял глаза на элегантного юриста, готовый дать Гамильтону еще поводка. “Какими бы ни были ваши мотивы, подкомитет должен быть убежден, что здесь нет грубого нарушения закона. Мы не … инквизиторы; мы разумны”.

- В этом нет никакой незаконности, мистер Тревейн, ” продолжил Гамильтон более мягко. “Мы - аполитичная группа мужчин, которые пытаются внести свой вклад. Без мыслей о самовозвеличивании”.

“Как сюда вписывается Genessie Industries? Я должен это знать”.

“ Всего лишь инструмент. Несовершенный, конечно; но ты уже понял, что...

То, что последовало за этим, напугало Тревейна больше, чем он думал, возможно. Подчеркнуто спокойной доброжелательностью Гамильтона. Юрист не стал бы вдаваться в подробности, но то, что он описал в щедрых абстракциях, было правительством, потенциально более могущественным, чем нация, в которой оно размещалось.

“Дженесси Индастриз” была гораздо большим, чем "инструмент". Это был — или должен был стать — совет элиты. Благодаря его гигантским ресурсам те, кто имел привилегию проводить политику Дженесси, могли бы вмешиваться там, где национальные проблемы были критическими, — до того, как эти проблемы перерастут в хаос. До этой возможности, конечно, оставались годы; но в меньших примерах Genessee уже зарекомендовала себя, оправдав продуманные прогнозы своих архитекторов. Были районы безработицы, выведенные Genessee из депрессивного состояния; трудовые споры, разумно урегулированные на десятках забастовочных заводов; компании, спасенные от банкротства, воскрешенные руководством Genessee. По сути, это были экономические проблемы; были и другие. В науке лаборатории Genessie работали над крупными соционаучными исследованиями, которые были бы бесценны в областях экологии, загрязнения окружающей среды. Медицинские подразделения Genessi предотвратили эпидемические кризисы в городских районах, и сами медицинские исследования представляли первостепенный интерес для компании. И военных. За ним всегда нужно пристально наблюдать, контролировать, быть верным слугой; но Дженесси сделала возможным определенное необходимое вооружение, которое привело к спасению тысяч и тысяч жизней. Военные были обязаны Дженесси. Так оно и останется.

Ключом к этим успехам была способность быстро передвигаться и выделять огромные суммы. Суммы, не стесненные политическими соображениями.

Суммы, выделенные по решению элитного корпуса мудрецов, хороших людей, людей, преданных обещаниям Америки.

Америка для всех, а не для немногих.

Это был просто метод.

“Эта страна была основана как республика, мистер Тревейн”, - сказал Гамильтон, садясь на диван напротив Эндрю. “Демократия - это абстракция.… Одно из определений термина "республика" - это государство, управляемое теми, кто имеет право голоса и определяет его политику. Не является полностью привилегированным. Сейчас, конечно, никому и в голову не придет применять это определение. Но заимствование в принципе — пусть даже незначительное, временное — имеет исторический прецедент.… Времена, в которые мы живем, требуют этого”.

“Понятно”. Тревейн должен был задать вопрос, хотя бы для того, чтобы услышать, как Гамильтон уклонился от него. “Разве вы не подвергаете риску тех, кто имеет право определять политику … хотите убедиться, что поезда ходят вовремя? В поиске окончательных решений?”

“ Никогда. Гамильтон ответил со спокойной искренностью. “ Потому что у тебя нет мотива. Нет таких темных амбиций.… Ранее ты сказал кое-что, что произвело на меня впечатление, Тревейн. Вы сказали, что пришли ко мне, потому что — как и вы — у меня не было ни финансовой нужды, ни желания отомстить.… Конечно, мы никогда не знаем проблем другого человека, но так случилось, что вы правы. Мои потребности удовлетворены, моя месть незначительна. Мы с вами - не политические кометы, проверенные на рынке, мыслители, способные быть решительными, заботящиеся о менее удачливых. Мы - аристократия, которая должна управлять республикой. Скоро наступит время, когда мы либо примем ответственность, либо республики не будет”.

“Правление благожелательной монархии”.

“ О, нет, не монархия. Аристократия. И достигается не через родословную.

- Президент знает об этом? - спросил я.

Гамильтон поколебался. “ Нет, не знает. Он даже не подозревает о сотнях проблем, которые мы решили за него. Они просто исчезают.… Мы всегда в его распоряжении. Должен добавить, в самом положительном смысле”.

Тревейн поднялся со стула. Пришло время уходить, время подумать. - Вы были откровенны, и я ценю это, мистер Гамильтон.

“Я также высказался в самых общих чертах. Надеюсь, вы это тоже цените. Никаких имен, никакой конкретики, только обобщения с примерами … корпоративной ответственности”.

“Что означает, если я намекну на этот разговор, ты бы ...”

- О чем разговор, мистер Тревейн?

-Да, конечно.

- Ты видишь хорошее? Невероятные возможности?

“ Они замечательные. Но никогда не знаешь проблем другого человека. Разве ты не это говорил?

Тревейн выехал из Эванстона по занесенным снегом дорогам. Он ехал медленно, пропуская нечастых воскресных водителей, не думая ни о скорости, ни о пункте назначения. Думая только о невероятной информации, которую он узнал.

Совет избранных.

Соединенные Штаты Дженериковой промышленности.

ЧАСТЬ 3

35

Роберт Вебстер вышел из восточного портика Белого дома и направился к стоянке для персонала. Он извинился и ушел с брифинга на пресс-конференции, оставив свои предложения — в основном ожидаемые вопросы - одному из других помощников. У него не было времени на защитные президентские процедуры; у него были гораздо более важные проблемы, которые нужно было контролировать. Чтобы организовать, на самом деле.

Утечка информации Родерику Брюсу приведет к тому, что порочащие слухи распространятся во всех важных ведомствах — Сенате, Палате представителей, министерстве юстиции, обороны, — а затем попадут в заголовки газет. Заголовки такого рода, которые подорвали бы эффективность любого председателя подкомитета и превратили бы сам подкомитет в руины.

Вебстер был доволен собой. Решение Марио де Спаданте привело непосредственно к устранению Тревейна. С поразительной ясностью. Единственным дополнительным бонусом, который требовался, было отдать Пола Боннера Родерику Брюсу.

Остальное было уже налажено настолько, насколько это было необходимо. Тесные рабочие отношения между Де Спаданте и Тревейном. Встреча Де Спаданте с Тревейном поздно вечером в Коннектикуте, когда председатель подкомитета должен был уехать по делам подкомитета. Первая поездка Тревейна в Вашингтон с Марио в качестве попутчика. Поездка на лимузине из аэропорта Даллеса в отель Hilton. Тревейн и Де Спаданте вместе в Джорджтауне, в доме не слишком желанного атташе французского правительства, человека, известного своими связями с американским преступным миром.

Это было все, что требовалось.

Эндрю Тревейн и Марио де Спаданте.

Коррупция.

Когда Де Спаданте был убит в Нью-Хейвене, его смерть приписали войне мафии. Но в печати и в новостных программах должно было появиться сообщение о том, что Тревейн лежал у постели больного за неделю до убийства.

Коррупция.

Все будет хорошо, думал Вебстер, поворачивая налево по Пенсильвания-авеню. Де Спаданте будет устранен, а Тревейн фактически удален из Вашингтона.

Тревейн и Де Спаданте стали слишком непредсказуемыми. Тревейну больше нельзя было доверять, что он выйдет через него на президента. Тревейн преодолел невероятные расстояния — от Хьюстона до Сиэтла, — но единственной его просьбой была информация о Де Спаданте. Больше ничего. Это было слишком опасно. В конечном счете Тревейн мог быть убит, если потребуется, но это могло обернуться полномасштабным расследованием. Они не были готовы к этому.

Де Спаданте, с другой стороны, должен был быть убит. Он зашел слишком далеко, проник слишком глубоко. Вебстер ввел мафиозо в образ Дженесси изначально — и исключительно — для решения проблем на берегу, легко контролируемых командами мафии. Тогда Де Спаданте увидел огромные возможности помощи влиятельным людям в высших федеральных органах власти. Он не сдавался.

Но Де Спаданте должен был быть устранен своими же силами. Не элементами за пределами его мира; это могло обернуться катастрофой. Он должен был быть убит другими Де Спадантами.

Вилли Галлабретто понял. Семья Галлабретто — как кровная, так и организационная — была сыта по горло мускульным театром своего родственника из Коннектикута. Галлабретто были новой породой; стройные, консервативно ухоженные выпускники колледжей, которым не нужна была ни тактика Старого Света их предков, ни избалованные длинноволосые недоучки поколения “сейчас”.

Они прекрасно вписывались в рамки респектабельности — почти респектабельности Средней Америки. Если бы не их имена, они поднялись бы на сотню тысяч ступеней корпоративной лестницы.

Вебстер повернул направо на 27-ю улицу и посмотрел на номера зданий. Он искал 112.

Доходный дом Родерика Брюса.

Пол Боннер поочередно смотрел то на письмо, то на капитана из канцелярии главного маршала, который доставил его . Капитан небрежно прислонился к двери кабинета Боннера.

“ Что, черт возьми, это такое, капитан? Одна паршивая шутка?

“ Без шуток, майор. Вы заключены в ВОК, Арлингтон, до дальнейшего уведомления. Вас судят за убийство первой степени.

- Я кто?”

“Штат Коннектикут выдвинул обвинения. Обвинение признало нашу ответственность за ваше задержание. Это перерыв. Каким бы ни был вердикт, Армии грозит иск на пять миллионов долларов от семьи погибшего, некоего Августа де Спаданте.… Мы договоримся: никто не стоит пяти миллионов долларов”.

“ Урегулировать? Убийство? Эти сукины дети охотились на Тревейна! Что мне оставалось делать? Пусть они убьют его!”

“Майор, у вас есть хоть малейшее доказательство того, что Огастес де Спаданте был там, чтобы причинить вред? Даже во враждебном настроении?… Потому что, если вы это сделаете, вам лучше отдать его нам; мы не можем его найти ”.

“ Ты забавный. Он был вооружен и готов выстрелить.

“ Ваше слово. На улице было темно, оружия не нашли.

- Значит, его украли.

- Докажи это.

“ Двое сотрудников секретной службы из "тысячи шестьсот’ были намеренно устранены вопреки приказам. В Дариене. В больнице. В меня стреляли, когда я въезжал на территорию Барнегата. Я лишил мужчину сознания и забрал его оружие ”.

Капитан оттолкнулся от двери и подошел к столу Боннера. “ Мы прочли это в вашем отчете. Человек, который, по вашим словам, стрелял в вас, утверждает, что у него не было оружия. Ты набросился на него.

“И взял свой кусок; Я могу доказать это! Я отдал его Тревейну.

- Ты дал Тревейну пистолет. Незарегистрированный пистолет, на котором нет других отпечатков пальцев, кроме его и ваших.

- Тогда где, черт возьми, я это взял?

“ Хороший вопрос. Потерпевшая сторона утверждает, что это не его. Я так понимаю, у вас неплохая коллекция.

“Чушь собачья!”

- И никто из сотрудников Секретной службы не был удален из Дариена, потому что их там не должно было быть по расписанию.

“Двойная чушь! Проверьте списки!”

- У нас есть. Подразделение Тревейна было отозвано в Белый дом для дальнейшего выполнения заданий. Его обязанности были взяты на себя местными властями через офис шерифа округа Фэрфилд, штат Коннектикут”.

“ Это ложь! Я вызвал их до 16.00. Боннер поднялся со стула.

Возможно, ошибка в службе безопасности. Не вру. Обсудите это с Робертом Вебстером в 16.00. Помощник президента Вебстер, я должен добавить. Он сказал, что уверен, что его офис сообщил Тревейну о подмене. Хотя этого и не требовалось.

- Тогда где же были местные жители?

- В патрульной машине на стоянке.

- Я их не видел! - воскликнул я.

- Ты смотрел?

Боннер на мгновение задумался. Он вспомнил знак на подъездной дорожке к больнице, указывающий автомобилям въезжать на заднюю стоянку. “Нет, я этого не делал.… Если они и были там, то не на своей позиции!”

“ Никаких сомнений. Небрежная работа. Но, с другой стороны, этим полицейским не 1600 человек.

“ Ты хочешь сказать, что я неправильно истолковал все, что произошло. Патруль, выстрелы. Этот парень с пистолетом … Черт возьми, капитан, я не совершаю подобных ошибок!”

“ Таково и мнение обвинения. Вы не совершаете подобных ошибок. Ты говоришь неправду”.

“ На вашем месте я бы действовал полегче, капитан. Не позволяйте этой скобе одурачить вас.

“ Прекратите, майор! Я защищаю вас! И один из самых сложных аспектов этой защиты - ваша репутация человека, совершающего неспровоцированное нападение. Склонность в полевых условиях к неоправданному убийству. Ты не принесешь себе никакой пользы, если побьешь меня.

Боннер глубоко вздохнул. “ Тревейн поддержит меня; он все уладит. Он был там.

“ Слышал ли он какие-либо угрозы? Видел ли он какие—либо жесты — даже на расстоянии, - которые могли быть истолкованы как враждебность?

Боннер помолчал. - Нет.

- А как насчет экономки? - спросил я.

“ Опять нет.… За исключением того, что она держала мою шею вместе; Тревейн наложил жгут на мою руку.

“ Это никуда не годится. Марио де Спаданте утверждает, что это была самооборона. Вы направили на него оружие. По его словам, вы ударили его пистолетом по голове.

- После того, как он разорвал меня на части своими костяшками с железными шипами.

“ Он признает наличие кастета. Штраф пятьдесят долларов.… Кто-нибудь из двух других, покойный и тот, кого вы ‘зарубили’, инициировали какие-либо нападения? Капитан внимательно наблюдал за Боннером.

“Нет”.

- Вы уверены, что мы ничего не смогли найти?

“Нет”.

“ Спасибо за это. Ложь не выдержала бы критики диаграмм. Они взяли нас с первым человеком. Его ранения были нанесены в результате нападения с тыла. Ложь прикончит тебя”.

- Я не лгу.

- Ладно, ладно.

“ Вы говорили с Купером? Генерал Купер?

- У нас есть его показания. Он утверждает, что дал вам разрешение на полет самолетом из Бойсе, штат Айдахо, но ничего не знал о вашей поездке в Коннектикут. Оперативный сотрудник в Andrews сказал, что вы сказали ему, что у вас было разрешение Купера. Там конфликт. Купер также говорит, что вы не смогли сообщить по телефону о ходе работы.

“Ради Бога, меня разрывали на части”.

Капитан отошел от стола Боннера. Он заговорил, стоя спиной к Полу. “Майор, я собираюсь задать вам вопрос, но прежде я хочу, чтобы вы знали, что я не воспользуюсь ответом, если не буду уверен, что это принесет нам какую-то пользу. Даже тогда вы могли бы остановить меня. Достаточно справедливо?”

- Продолжай.

Капитан повернулся и посмотрел на Боннера. “ У вас было какое-то соглашение с Тревейном и Де Спаданте? Вас похитили? Выжатый после того, как выдал то, в чем не можешь признаться?”

- Вы ошибаетесь, капитан.

- Тогда что делал там Де Спаданте?

“ Я же говорил тебе. Работа на Тревейне. В этом я не ошибаюсь.

“ Вы уверены?… Тревейн должен был быть в Денвере, на конференции. Это установленный факт. Ни у кого нет причин думать иначе — если только ему не сказали. Что он делал в Коннектикуте, если не для того, чтобы встретиться с Де Спаданте?

“Навещал жену в больнице”.

“ Вы ошибаетесь, майор. Мы проводили конфиденциальные допросы весь день. С каждым техником в этой больнице. Миссис Тревейн не проводили анализов. Это была подстава”.

- К чему ты клонишь? - спросил я.

- Я думаю, Тревейн вернулся, чтобы встретиться с Де Спаданте, и ты совершил самую большую ошибку в своей карьере.

Родерик Брюс, сторожевой пес Вашингтона — когда—то маленький Роджер Брюстер из Эри, штат Пенсильвания, - вытащил страницу из пишущей машинки и встал со своего специально сконструированного стула. Посыльный из газеты ждал на кухне.

Он положил страницу в конец нескольких других и откинулся назад, чтобы прочитать.

Его поиски были близки к завершению. Майор Пол Боннер не переживет и недели.

И это было справедливо.

Запиши один для Алекса. Дорогой, нежный Алекс.

Брюс медленно читал каждую страницу, наслаждаясь словами, острыми, как нож. Это была история, о которой мечтал каждый газетчик: репортаж об ужасных событиях, которые он предсказал; сообщение о них раньше, чем кто—либо другой, - подкрепление их неопровержимыми доказательствами.

Милый, одинокий Алекс. Сбитый с толку Алекс, которого заботили только его драгоценные остатки старины. И он, конечно. Он заботился о Роде Брюсе.

Заботился.

Он всегда называл его Роджером, а не Родом или Родериком. Алекс всегда говорил, что так ему приятнее называть его настоящим именем. “Роджер”, - сказал он, - красивое имя, мягкое и чувствительное.

Брюс добрался до последней страницы своего экземпляра:

... и каковы бы ни были предположения о прошлом Августа де Спаданте — а это всего лишь предположения, — он был хорошим мужем; отцом пятерых невинных детей, которые сегодня, ничего не понимая, рыдают над его гробом. Огюст де Спаданте с отличием служил в вооруженных силах. Он пронес осколочные ранения из Кореи до самой своей смерти.

The Трагедия — нет другого слова, кроме “трагедия”, — заключается в том, что слишком часто гражданские солдаты, такие, как Огюст де Спаданте, служат в кровавых битвах, созданных (созданных, заметьте) амбициозными, чинящимися, полусумасшедшими военными мясниками, которые питаются войной, требуют войны, втягивают нас в войну ради своих собственных навязчивых идей.

Такой человек, такой мясник вонзил нож глубоко в спину (заметьте, вспину) Августа де Спаданте, ожидавшего в темноте с мольбой о милосердии.

Этот убийца, этот Пол Боннер, не новичок в бессмысленных убийствах, как уже догадались читатели этой колонки. Но он был защищен; возможно, он защищал других.

Собираемся ли мы как граждане позволить армии Соединенных Штатов укрывать наемных убийц, выпустить убийц на свободу, чтобы они сами принимали решения относительно того, кому жить, а кому умереть?

Брюс улыбнулся, скрепляя страницы. Он встал и потянулся своим телом ростом пять футов три дюйма. Он подошел к своему письменному столу, достал из ящика конверт из плотной бумаги и вложил в него странички. Он запечатал конверт и проштамповал с обеих сторон своим обычным резиновым штампом: “Копия Родерика Брюса—Специальная: Городской отдел”.

Он направился к кухонной двери, когда его взгляд упал на китайскую шкатулку в настенном книжном шкафу. Он остановился, подошел к ней, положил конверт и полез в карман за связкой ключей. Он достал коробочку, вставил крошечный ключик в замок и открыл крышку.

Письма Алекса.

Все адресовано Роджеру Брюстеру и отправлено по специальному номеру общей доставки в большом перегруженном почтовом отделении в центре Вашингтона.

Он должен был быть осторожен. Они оба должны были быть осторожны, но он должен был быть осторожнее, чем Алекс.

Алекс, достаточно молодой, чтобы быть его сыном — его дочерью. Только не сыном и не дочерью, а любовником. Страстный, понимающий, учащий Роджера Брюстера выплескивать накопившиеся за всю жизнь физические эмоции. Его первая любовь.

Алекс был бывшим аспирантом, молодым гением, чей опыт в изучении языков и культур Дальнего Востока приводил к получению стипендии за стипендией и защите докторской диссертации в Чикагском университете. Его послали в Вашингтон по гранту для оценки восточных артефактов, завещанных Смитсоновскому институту.

Но его отсрочка закончилась; Алекса забрали в Армию, и Родерик Брюс не осмелился вмешаться, хотя искушение чуть не свело его с ума. Вместо этого Алексу было поручено, потому что Род Брюс did указал некоторым военнослужащим, что прошлое Алекса можно было бы с пользой использовать в базирующемся в Пентагоне Бюро по делам Азии. Казалось, что их жизнь будет продолжаться — спокойно, с любовью. Затем, внезапно, без планирования, без предварительного знания, без предупреждения, Алексу сказали, что у него есть четыре часа, чтобы собрать свои вещи — не более шестидесяти пяти фунтов - уладить все личные дела, которые у него были, и прибыть на базу ВВС Эндрюс.

Его везли через весь мир в Сайгон.

Никто не сказал ему почему. И Родерик Брюс, испугавшись за себя и свою возлюбленную, преодолел свои страхи и попытался выяснить, что произошло.

Это было слишком секретно даже для него.

А потом начали приходить письма от Алекса. Он был частью разведывательной группы, готовившейся к какой-то поездке в северо-восточные районы. Ему сказали, что им нужен американский переводчик — они не могли доверять местным агентам и опасались утечки информации из ARVN - предпочтительно человек, обладающий некоторыми знаниями о религиозных привычках и суевериях местного населения. Компьютеры выдали его имя; именно так выразился командир подразделения. Майор по фамилии Боннер, который был никем иным, как маньяком. Алекс знал, что этот Боннер презирал его. “Он подавленный сам-знаешь-кто”. Майор постоянно изводил Алекса, был неумолим в своих домогательствах, жесток в своих оскорблениях.

Потом письма прекратились. В течение нескольких недель Родерик Брюс совершал поездки в центр города на почту, иногда два-три раза в день. Ничего.

И тогда он подтвердил этот ужас, его ужас.

Это имя было просто фамилией в списке потерь Пентагона. Одно из тридцати восьми на той неделе. Осторожное расследование под предлогом знакомства с родителями выявило тот факт, что Алекс был взят в плен в Чунгкале на севере Камбоджи, недалеко от границы с Таиландом. Это была разведывательная операция под командованием майора Пола Боннера — одного из шести человек, выживших во время миссии. Тело Алекса нашли камбоджийские фермеры.

Его казнили.

А несколько месяцев спустя имя Пола Боннера всплыло в ходе другого расследования, более публичного, и Родерик Брюс понял, что нашел способ отомстить за свою возлюбленную. Его прекрасная, прилежная, нежная возлюбленная, которая открыла ему мир физического экстаза. Его любовницу привел к смерти высокомерный майор, которого теперь собственные коллеги обвиняли в том, что он сам себе закон.

Охота началась, когда Родерик Брюс сообщил своим редакторам, что собирается сделать серию колонок из Юго-Восточной Азии. Общее освещение с, возможно, концентрацией на людях на местах - современный подход Эрни Пайла; никто не преуспел в этом во Вьетнаме.

Редакторы были в восторге. Родерик Брюс, репортаж из Дананга, или Сон Той, или дельты Меконга, звучал так, что это напоминало лучшие старинные военные репортажи. Это должно было увеличить продажи газет и укрепить и без того превосходную репутацию обозревателя.

Роду Брюсу потребовалось меньше месяца, чтобы опубликовать свою первую статью о том, что майор содержится без связи с внешним миром в ожидании решения военного суда относительно того, есть ли основания для предъявления обвинений. Последовало несколько других статей, каждая более разрушительная, чем предыдущая. Через шесть недель после отъезда из Вашингтона Родерик Брюс раскопал фразу “убийца из Сайгона”.

Он использовал это безжалостно.

Но военный суд меня не слушал. У него были приказы из какого-то другого места, и майора Пола Боннера тихо освободили и отправили обратно в Штаты для выполнения секретной работы в Пентагоне.

Теперь военные прислушаются. Через три года и четыре месяца после смерти Алекса, его Алекса, они прислушаются. И они подчинились бы его требованиям.

36

Тревейн был раздосадован тем, что Уолтер Мэдисон колебался. Он намотал телефонный шнур на палец, не отрывая взгляда от сложенной газеты перед собой. Он продолжал смотреть на статью в три колонки в нижнем левом углу первой полосы. Подпись была простой, неброской: “Армейский офицер задержан при убийстве”.

Подзаголовок был менее сдержанным: “Бывший майор спецназа, обвиняемый в убийствах в Индокитае три года назад, обвиняется в жестоком убийстве в Коннектикуте”.

Теперь Мэдисон бормотал юридические банальности об осторожности.

“Уолтер, его обвиняют! Давай не будем спорить по существу; ты увидишь, что я прав. Я просто хочу, чтобы ты сказал, что будешь защищать его, будешь его гражданским адвокатом”.

“ Это сложная задача, Энди. Есть несколько предварительных условий, которые мы, возможно, не преодолеем; ты подумал об этом?

- Какие предварительные условия?

Начнем с того, что он, возможно, не захочет, чтобы мы представляли его интересы. И, честно говоря, я не уверен, что хотел бы этого. Мои партнеры были бы категорически против”.

“ О чем, черт возьми, ты говоришь? Эндрю почувствовал, что злится; Мэдисон собиралась отказать ему. Для удобства. “Я не заметил никаких серьезных возражений, когда я привел вам, ребята, несколько сотен контрактных ситуаций, которые были чертовски оскорбительнее, чем защита невиновного человека. Человек, между прочим, который спас мне жизнь, позволив мне продолжать обеспечивать вас слугами. Я ясно выражаюсь?

“ В своей обычной прямолинейной манере.… Успокойся, Энди. Ты был на месте преступления; ты слишком близко к нему подошел. Я думаю о тебе. Если мы перейдем к защите, то свяжем вас с Боннером и —не случайно — с Де Спаданте. Не думаю, что это разумно. Вы do оставляете меня для вынесения подобных суждений. Возможно, они тебе не всегда нравятся, но...

“ Меня это не волнует, ” перебил Тревейн. “ Я понимаю, о чем вы говорите, и ценю это, но это не имеет значения. Я хочу, чтобы у него было все самое лучшее”.

“Вы читали материалы Родерика Брюса? Это очень неприятно. Пока что он оставил вас в стороне; это больше не будет возможно. Но даже в этом случае я хотел бы сохранить его нейтралитет в том, что касается вас. Мы не сможем добиться этого, если будем адвокатами Боннера ”.

“ Ради Бога, Уолтер. Какие слова я должен использовать? Мне наплевать на этот уровень. Я действительно не знаю; Я бы хотел, чтобы ты в это поверил. Брюс - мерзкий маленький ублюдок с большим количеством яда и жаждущий крови носом. Боннер - идеальная мишень. Никому он не нравится”.

“ Очевидно, не без оснований. Похоже, у него есть способность реализовывать свои собственные довольно жестокие решения. Энди, это не вопрос симпатий и антипатий. Это оправданное неодобрение. Этот человек - психопат”.

“Это неправда. Ему приказывали попадать в ужасно жестокие ситуации. Он их не создавал.... Послушай, Уолтер, я не хочу нанимать военного крестоносца. Мне нужна солидная фирма, которая стремится справиться с этой работой, потому что публично считает, что может добиться оправдательного приговора ”.

- Это вполне может дисквалифицировать нас.

“ Я сказал ‘публично’; мне наплевать, что вы думаете лично. Ты изменишь свое мнение, когда получишь факты, я уверен в этом.

Наступила пауза. Мэдисон громко выдохнула в трубку. “ Какие факты, Энди? Действительно ли существуют какие-либо подтверждаемые факты, опровергающие обвинение в том, что Боннер ударил мужчину ножом, даже не уточнив, кто он такой и что там делал? Я читал газетные статьи и колонки Брюса. Боннер признает обвинения. Единственным смягчающим обстоятельством является его заявление о том, что он защищал тебя. Но от чего?

“ В него стреляли! Там армейская машина с пулевыми отверстиями в дверце и стекле.

“ Значит, вы не читали последующие действия Брюса. У той машины был один след от пули на лобовом стекле и три на дверном стекле. Их вполне могли положить туда вместе с револьвером, принадлежащим Боннеру. Мужчина отрицает, что у него было оружие”.

“Это ложь!”

“Я не фанат Брюса, но я бы не стал называть его лжецом. Его факты слишком конкретны. Вы, конечно, знаете, что он высмеивает заявление Боннера о том, что охрана была снята”.

“ Тоже ложь.… Подожди минутку.… Уолтер, неужели все эти материалы — заявления Пола, машина, патрули — являются достоянием общественности?”

- Что ты имеешь в виду?

- Это общедоступная информация?

“Это легко собрать по кусочкам из обвинений и заявлений защиты. Конечно, для опытного репортера это не проблема. Особенно для такого человека, как Брюс”.

- Но армейский адвокат Пола не проводил никаких пресс-конференций.

“ Ему и не пришлось бы. Брюсу они были бы не нужны.

Тревейн на мгновение забыл о своем споре с Уолтером Мэдисоном. Его внезапно заинтересовал Родерик Брюс. С таким аспектом миниатюрной журналистки, который он раньше досконально не рассматривал. Тревейн думал, что Брюс преследовал Пола Боннера из-за какой-то мифической теории заговора, связанной с политикой правого толка, поскольку Пол был символом военного фашизма. Но Брюс не придерживался этой линии атаки. Вместо этого он изолировал Боннера, сосредоточившись на деталях, связанных только с инцидентом в Коннектикуте. Там были намеки на Индокитай, на убийства на местах; но это было все, просто намеки. Никакого заговора, никакой вины Пентагона, никаких философских подтекстов. Просто майор Пол Боннер, “убийца из Сайгона”, вышел на свободу в Коннектикуте.

Это было нелогично, подумал Тревейн, пока его мозг лихорадочно работал, зная, что Мэдисон ожидает, что он заговорит. У Брюса были боеприпасы, чтобы преследовать сторонников жесткой линии в Пентагоне, людей, которые якобы отдавали приказы кому-то вроде Пола Боннера. Но он этого не сделал; он даже не размышлял о начальстве Боннера.

Опять же, просто Боннер.

Это было тонкое упущение. Но оно было.

“ Уолтер, я знаю твое положение и не буду играть в грязные игры. Никаких угроз...

“ Надеюсь, что нет, Энди. Настала очередь Мэдисон перебивать, и он это понял. “Мы прожили слишком много продуктивных лет, чтобы видеть, как их хоронит армейский офицер, который, как я понимаю, не очень-то нуждается в вас”.

“ Ты прав. Тревейн на мгновение опустил глаза на телефон. Заявление Мэдисон сбило его с толку, но у него не было времени вдаваться в подробности. “Подумайте об этом; поговорите со своими партнерами. Дайте мне знать через пару часов. Если ответ будет отрицательным, я will хочу, чтобы меня проинформировали о ваших причинах; я думаю, что заслуживаю этого. Если да, я буду ожидать колоссальный счет ”.

“Я перезвоню тебе днем или рано вечером. Ты будешь в своем офисе?”

Если меня не будет, Сэм Викарсон знает, где меня найти. Я буду дома позже, в "Таунинг Спринг". Я буду ждать твоего звонка”.

Тревейн повесил трубку и принял решение. У Сэма Викарсона был новый исследовательский проект.

К полудню Сэм собрал все статьи Родерика Брюса, в которых упоминался Пол Боннер, “убийца из Сайгона”.

Записи показали только, что Брюс ухватился за взрывоопасную историю, ставшую еще более взрывоопасной из-за того, что правительство три года назад настаивало на сохранении ее в тайне. Трудно было сказать, была ли экстраординарная брань, использованная в адрес Пола Боннера, направлена против него самого или против командования, которое защищало майора Спецназа. Колонны были в этом отношении наполовину сбалансированы. Но время от времени эта поза появлялась как предлог, трамплин для повторной атаки на одного человека — символ чудовища, которым был Пол Боннер.

Эти нападения были великолепно написанными упражнениями по уничтожению персонажей. Боннер был одновременно создателем и продуктом жестокой системы вооруженной эксплуатации. Его следовало презирать и жалеть; жалость была в значительной степени запоздалой и применялась только так, как жалеют варвара, который пронзает тела детей, потому что верит, что они происходят от злых предков. Пожалейте примитивный мотив, но сначала уничтожьте гуннов.

А затем — как точно оценил Тревейн — текущие записи изменились. Больше не было никаких попыток привязать Боннера к системе. Теперь нет продукта, есть только создатель.

Одинокий монстр, предавший свою форму.

Тут была разница.

“Чувак, его отправят на расстрел!” Викарсон присвистнул, прежде чем сделать заявление.

- Безусловно, это так, и я хочу знать почему.

“Я думаю, что это здесь. Под одеждой на Сэвил-Роу и дорогими ресторанами Род Брюс - взбешенный новый левый”.

“ Тогда почему он не требует более одной казни?… Выясни, где они держат Боннера. Я хочу его видеть.

Пол снял раздражающий шейный бандаж и прислонился спиной к стене, сидя на армейской кровати. Эндрю остался стоять; первые несколько минут их встречи были неловкими. Комната БОКА была маленькой; в коридоре дежурил армейский охранник, и Тревейн был поражен объяснением Боннера, что ему не разрешается выходить за пределы комнаты, за исключением периодов упражнений.

- Полагаю, это лучше, чем камера, - сказал Энди.

- Не так уж и много.

Тревейн осторожно начал допрос. “ Я знаю, что вы не можете или не хотите обсуждать эти вещи, но я хочу помочь. Надеюсь, мне не придется убеждать вас в этом.

“ Нет. Я куплю. Но не думаю, что они мне понадобятся.

- Ты говоришь уверенно.

Ожидается, что Купер вернется через несколько дней. Я уже проходил через это раньше, помнишь? Много криков, много формальностей; потом каким-то образом все это улаживается, и меня тихо переводят куда-то еще ”.

- Ты веришь это?

Боннер выглядел задумчивым. - Да, верю... По многим причинам. Если бы я был на месте Купера - или на месте других парней из Brasswares — я бы сделал то же, что и они. Пусть все уляжется.… Я думал об этом. ”Пол улыбнулся и издал короткий смешок. “Армия движется таинственными путями”.

- Вы видели газеты? - спросил я.

“ Конечно. Я тоже видел их три года назад. Тогда я оценивал десять минут в семичасовых новостях. Сейчас это едва ли пара секунд.… Но я ценю твою заботу. Особенно после того, как я послал тебя к черту, когда мы разговаривали в последний раз.

- Я так понимаю, вы не дадите мне билет туда и обратно.

“ Нет, я не буду, Энди. Ты причиняешь большой вред. Я всего лишь незначительная — и временная—жертва.

- Надеюсь, ты не внушил себе ложного чувства безопасности.

“ Это гражданские разговоры. У нас другое значение понятия "безопасность". Что ты хочешь обсудить такого, чего я не хочу или не могу?”

“Почему ты вечный изгой для Родерика Брюса”.

“Я часто задавался этим вопросом. Армейский психиатр сказал мне, что я в некотором роде такой, каким Брюс хотел бы быть, но не может быть; что он вымещает свою агрессию на пишущей машинке.… Более простое объяснение заключается в том, что я выступаю за крупные ассигнования Министерства обороны, и это льет воду на его мельницу ”.

“ Я тоже не могу согласиться. Вы никогда не встречались с ним?

- Нет.

“ Вы никогда не опровергали какие-либо истории, которые он мог написать из Индокитая? В целях безопасности — вашу версию.

“Как я мог? Я никогда не был в таком положении. И я не думаю, что он был там, когда я работал в полевых условиях”.

“Совершенно верно....” Тревейн подошел к единственному стулу в маленькой комнате и сел. “Он начал охотиться на тебя после того, как наше посольство в Сайгоне потребовало выдвинуть против тебя обвинения.... Пол, пожалуйста, ответь на это; я могу получить информацию, поверь мне на слово. В статьях Брюса говорилось, что вас обвинили в убийстве трех-пяти человек; что ЦРУ отрицало выдачу вам лицензии, используя термин ‘чрезвычайная оперативность’, или "предвзятость", или как там это, черт возьми, называется. У Брюса есть друзья в каждом отделе правительства. Могли ли вы, привлекая ЦРУ, заставить Агентство уволить кого-либо? Кто-то, кого он мог знать?

Боннер несколько мгновений молча смотрел на Тревейна. Он поднял руку, чтобы коснуться нежной кожи на своей шее, и медленно заговорил: “Хорошо .... Я расскажу тебе, что произошло.… Хотя бы для того, чтобы оторвать тебя от задницы ЦРУ; у них и так хватает проблем. Было пятеро косых, двойных агентов. Я убил всех пятерых. Три, потому что они окружили мой бивуак и выпустили достаточно огневой мощи, чтобы взорвать взлетно-посадочную полосу. Я не был внутри, спасибо ребятам из ЦРУ, которые предупредили меня. Последние две я подбросил на границе с Таиландом, когда поймал их с сумками Северного Вьетнама. Они использовали наши контактные листы и подкупали лидеров племени, на выращивании которых я надрывал задницу.… По правде говоря, Агентство потихоньку вытащило меня из всей этой передряги. Любые последствия были результатом действий вспыльчивых армейских юристов; мы послали их всех к черту ”.

- Тогда почему вообще были выдвинуты обвинения?

“Вы не знаете политики Сайгона. Никогда в истории не было коррупции, подобной сайгонской. У двух из этих двойных агентов были братья в Кабинете министров.… Во всяком случае, ты можешь забыть о ЦРУ”.

Тревейн достал из кармана тонкую записную книжку и пролистал страницы. “Обвинения против вас были обнародованы в феврале. К двадцать первому марта Брюс был у тебя за спиной. Он проехал от Дананга до дельты Меконга, опрашивая всех, у кого были с тобой дела ”.

“Он разговаривал не с теми людьми. В основном я работал в Лаосе, Таиланде и северной Камбодже. Обычно с командами от шести до восьми человек, и это были почти исключительно невоенные азиаты”.

Тревейн оторвался от своего блокнота. - Я думал, что силы Специального назначения путешествуют подразделениями; это их собственные подразделения.

“ Некоторые знают. В основном я этого не делал. У меня есть практические знания тайского и лаосского языков — достаточно понимания интонации, чтобы обходиться без них, — но не камбоджийского. Всякий раз, когда я отправлялся в Камбоджу, я набирал людей, когда мы чувствовали, что охрана достаточно строгая. Обычно этого не было. Раз или два нам приходилось обыскивать наших собственных людей, чтобы найти кого-то, кого мы могли бы обучить в спешке ”.

“Тренироваться для чего?”

“Чтобы остаться в живых. Нам не всегда удавалось. Показательным примером был Чанг Кал....”

Они поговорили еще минут пятнадцать, и Тревейн понял, что нашел то, что искал.

Сэм Викарсон мог бы сложить все кусочки воедино.

Сэм Викарсон позвонил в дверной звонок в арендованном Тревейном доме в Таунинг-Спринг. Филлис ответила и поприветствовала Сэма крепким рукопожатием.

- Рад, что вы выписались из больницы, миссис Тревейн.

“ Если ты хочешь пошутить, я не буду предлагать тебе выпить. Филлис рассмеялась. - Энди внизу, он ждет тебя.

- Спасибо. Я действительно рад, что тебя нет дома.

“ Мне не следовало заходить. Поторопись, твой председатель беспокоится.

Внизу, в комнате отдыха, превращенной в офис, Тревейн разговаривал по телефону, сидя в кресле и нетерпеливо прислушиваясь. При виде Викарсона его нетерпение усилилось. Словами, граничащими с грубостью, он увильнул от разговора.

“ Это был Уолтер Мэдисон. Лучше бы я не обещал играть честно. Его партнеры не хотят заниматься делом Боннер, даже если это означает потерю меня как клиента; Уолтер, конечно, сказал им, что этого не произойдет.

“Есть такая вещь, как изменить свое мнение”.

“Я мог бы это сделать. Их доводы бессмысленны. Они уважают доводы обвинения и не имеют ничего общего с обвиняемым”.

“Почему это глупо?”

“Они не слышали и не желают слышать историю обвиняемого. Они не хотят вмешиваться, им нужно защищать клиентов, включая меня ”.

“ Это глупо.… Однако, я думаю, мы можем превратить истеричную газетчицу в восторженного свидетеля по делу оклеветанного майора; конечно, если захотим. Самое меньшее, что мы можем сделать, это заставить его замолчать.

-Брюс?-спросиля.

“В лавандовых лопатах”.

Исследование Викарсона было проведено сравнительно легко. Этого человека звали Александр Коффи. Бюро по азиатским делам в Пентагоне, то есть ответственный сотрудник A.A.B., вспомнил, что Родерик Брюс had привлек его внимание к биографическим данным Коффи. И А.А.Б. был рад заполучить степень доктора философии. Ученых с Дальнего Востока было трудно найти. Офицер, конечно, был опечален операцией в Чанг Кале, но, очевидно, из нее вышло что-то хорошее. По крайней мере, так ему сказали. Ставить аналитика-исследователя в боевую ситуацию всегда было опасно.… Он передал файл Коффи Сэму.

Затем Викарсон отправился в Дальневосточный архив Смитсоновского института. Главный архивариус там отчетливо помнил Коффи. Молодой человек был блестящим ученым, но явным гомосексуалистом. Архивариуса удивило, что Коффи не воспользовался своим отклонением, чтобы избежать призыва, но поскольку его будущее было связано с фондами, а фонды, по большому счету, были консервативными организациями, Смитсоновский институт предположил, что Коффи не хотел, чтобы доказательства были опубликованы. Кроме того, у архивариуса было подозрение, что Коффи знал кого-то, кто мог бы направить его на приятное военное задание. Этот человек слышал, что Коффи работает в Вашингтоне, и поэтому предположил, что его подозрения верны. Он, очевидно, не знал о смерти Коффи в Чанг Кале, а Викарсон не потрудился сообщить ему. Архивариус показал ему удостоверение личности Коффи. На нем был указан адрес на 21-й улице, Северо-запад, и имя соседки по комнате.

Как узнал Викарсон, бывший сосед по комнате.

Сосед по комнате все еще винил "богатую сучку”, к которой переехал Коффи, в смерти Алекса. Алекс никогда не говорил ему, кто это был, но “он приходил достаточно часто - чтобы сбежать от этого ужасного обжоры”. Александр Коффи “приходил” в новой одежде, новой машине и новых украшениях. Он также пришел с известием, что его благодетель создал идеальную “ситуацию” в армии, которая не потребует ни одного дня пребывания в казармах, ни одного дня за пределами Вашингтона. Простая смена одежды на дневную, и униформа была бы сшита на заказ из мягкой фланели. По словам Алекса, это было “идеальное решение” для его карьеры. Даже армейский чин в придачу. Какой фонд мог отказать ему? А потом его “похитили”, вероятно, “предала” “богатая сучка”.

Викарсон услышал достаточно. Он поехал в Арлингтон и встретился с Полом Боннером.

Боннер вспомнил Коффи. Он уважал его; на самом деле он ему нравился. Молодой человек обладал выдающимися знаниями о племенах северной Камбоджи и выдвинул остроумные предложения относительно того, как использовать религиозные символы при первоначальных контактах. Смелый метод работы, который никогда раньше не рассматривался.

Один аспект вступления Коффи в подразделение врезался Боннеру в память. Этот человек был абсолютно мягким, совершенно чуждым требованиям, которые предъявлялись к нему в горах. Вероятно, тоже педик. В результате этого знания Боннер гонял его жестко, безжалостно. Не то чтобы шести недель хватило бы на целую жизнь, но, возможно, можно было бы привить ему достаточно, чтобы помочь в трудную минуту.

Но этого оказалось недостаточно, и Коффи был схвачен в ходе "схватки”. Боннер винил себя за то, что не был жестче с ученым; но как профессионал, он не мог зацикливаться на этом. Он мог только учиться на этом. Если когда-нибудь снова возникнет ситуация, когда к нему приставят такого человека, он будет безжалостен. Тогда, возможно, этот человек выживет.

“ Вот оно, мистер Тревейн. Любовник-не-вернулся-ко-мне.

Тревейн поморщился. “ Правда, Сэм. Это очень печально.

“ Чертовски уверен. Но этого также достаточно, чтобы выбросить Брюса из игры. Так случилось, что мне нравится Пол Боннер; мне насрать на этого хуесоса. Я использую это слово с юридической точки зрения, сэр.

“Я уверен, что ты хочешь. Теперь просто отложи это на потом, и мы рассмотрим все наши варианты”.

- Послушайте, мистер Тревейн, если вам не хочется лезть в эту канаву, я небуду. Я имею в виду, это не очень приятно для кого-то вроде вас, но я всего лишь странствующий юридический гений, у которого нет корней. Просто влиятельные работодатели, которые, я надеюсь, не забудут мой вклад.… Позволь мне врезать ему по яйцам, я бы с удовольствием”.

- Ты невозможен, Сэм.

“Твоя жена однажды сказала мне, что я напоминаю ей тебя. Лучший комплимент, который я когда-либо слышал.... Тебе не следует этого делать. Это моя работа”.

“Моя жена - неисправимый романтик, когда дело касается энергичных молодых людей. И это не твоя работа. На данный момент это никому не принадлежит”.

- Почему бы и нет?

“ Потому что Родерик Брюс действует не в одиночку. Его кормят. Он не летит в одиночку, Сэм. У него есть сообщники; прямо среди людей, которых Пол Боннер считает своими восторженными сторонниками ”.

Викарсон поднял свой бокал, когда Филлис Тревейн спустилась по лестнице и вошла в комнату. “Ух ты, какая складка”.

- Продолжай в том же духе, Сэм, и тебя не пригласят на ужин при свечах, когда Энди в отъезде.

“Который состоится завтра”, - добавил Тревейн. “Вебстер намекнул, что президент считает, что я должен услышать, что скажет Де Спаданте утром … от имени Боннера. Это значит, что завтра утром я слушаю Марио де Спаданте ”up in Greenwich".

“ Вы вернетесь к вечеру. А вот и наш ужин при свечах, миссис Тревейн.

“ Вовсе нет, ” сказал Энди. - Я хочу, чтобы вы с Аланом были здесь к половине шестого. Зажги свечи, Фил. Они могут нам понадобиться.

37

Марио Де Спаданте был раздосадован тем, что медсестра настояла на том, чтобы поднять шторы, чтобы впустить утренний солнечный свет. Но она была хорошей медсестрой — не его, больничной, — а Марио был вежливым человеком с теми, кто у него не работал. Он оставил шторы поднятыми.

Эндрю Тревейн только что приехал; его встретили внизу у бокового входа. Он заехал на парковку две минуты назад и скоро должен был войти в дверь. Марио обставил комнату так, как, по его мнению, она должна была выглядеть. Его приподняли на кровати как можно выше, стул рядом с ним был низким. Молодой, хорошо одетый охранник, дежуривший в другом конце комнаты, улыбнулся, когда Де Спаданте проинструктировал его повернуть ручку кровати и передвинуть мебель.

Молодой человек был одним из помощников Уильяма Галлабретто из Калифорнии. Он понимал, что Де Спаданте вскоре может приказать ему выйти из комнаты, а это означало, что у него очень мало времени для выполнения своей задачи.

Ибо к лацкану его пиджака в виде украшенного драгоценными камнями американского флага был прикреплен миниатюрный фотоаппарат с проволокой для спуска затвора, продетой в левый карман пиджака.

Дверь открылась, и в комнату вошел Эндрю Тревейн. Коридорный охранник закрыл дверь, в последний момент убедившись, что третий мужчина внутри.

“ Садитесь, садитесь, мистер Тревейн. Де Спаданте протянул руку, и Энди ничего не оставалось, как пожать ее.

Молодой человек у стены сунул руку в карман и, незаметно для обоих мужчин, большим пальцем быстро надавил на маленький плоский металлический поршень.

Тревейн сел в кресло, как можно быстрее разжимая хватку итальянца. “ Не буду притворяться, что с нетерпением ждал этого визита, мистер де Спаданте. Я не уверен, что нам есть что сказать друг другу.

Это верно, подумал молодой человек у стены. Придвинься немного ближе и выгляди задумчивым, возможно, немного настороженным, Тревейн. Это проявится как страх.

- Нам есть что сказать, друг. Я ничего не имею против тебя. Этот солдат, да. Ему я обязан смертью моего младшего брата. Не тебе.

“ На того солдата напали, и ты это знаешь. Мне жаль твоего брата, но он был вооружен и рыскал по моей собственности. Если ты был ответственен за то, что он оказался там, посмотри на себя.

-Что это? Я шел по полю своего соседа, и он забрал мою жизнь? В какой мир мы попали?”

Аналогия не подходит. Прогулка по полю - это совсем не то же самое, что выслеживание ночью с пистолетами, ножами. … что это было? О да, железные шипы обвились вокруг твоих пальцев.

Идеально, Тревейн, подумал человек у стены. Этот легкий жест ладонью вверх. В самый раз. Вы, “режим капо”, объясняете своему “капо ди тутти капи”.

“Я вырос, вынужденный защищаться, amico. Моими любимыми школами были улицы, моими учителями были здоровенные ниггеры, которым нравилось долбить макаронников по головам. Признаюсь, дурная привычка, но вполне объяснимая: я часто ношу кулак в кармане. Но никаких ружей, никогда ружей!”

“ Очевидно, вам он не нужен. Тревейн посмотрел на молодого человека у стены, зловеще засунувшего левую руку в карман пиджака. “Он похож на карикатуру”.

Ты тоже очень забавный, Тревейн, подумал человек у стены.

“ Ты! Вон!… Друг двоюродного брата; они молоды, что я могу поделать? Они очень привязаны.… Вон! Оставь нас”.

“ Конечно, мистер де Спаданте. Как скажете. Молодой человек вынул руку из кармана пиджака. В ней он держал коробку мармелада. - Хотите конфетку, мистер Тревейн?

-Нет, спасибо.

“ Убирайся!… Господи, какие у них там пенни-кэнди!

Дверь закрылась, и Де Спаданте поерзал своим огромным телом на подушках. - А теперь мы немного поговорим, хорошо?

“Именно поэтому я прилетел. Я хотел бы сделать это как можно короче. Я хочу услышать, что ты хочешь сказать; я хочу, чтобы ты выслушал меня”.

“Тебе не следует быть таким высокомерным. Знаешь, многие люди говорят, что ты высокомерный, но я говорю им, что мой хороший другТревейн, он не такой. Он просто практичен, он не тратит слов попусту”.

— Я не нуждаюсь в твоей защите...

“ Тебе что-то нужно, - перебил Де Спаданте. - Господи, тебе нужна помощь.”

“Я здесь только по одной причине. Чтобы сказать тебе отвалить от Пола Боннера. Ты можешь контролировать своих бандитов, Де Спаданте; заставь их поклясться во всем, что ты скажешь. Но ты не выдержишь перекрестного допроса, который мы устроим тебе лично.… Вы правы, я не бросаю слов на ветер. Однажды вечером вас видели, как вы избивали конгрессмена и угрожали ему на поле для гольфа в Чеви-Чейз. Вас видел человек, который сообщил о случившемся мне и майору Боннер. Это был акт физического насилия; знание об этом было единственным мотивом, в котором нуждался Боннер, чтобы быть настороже. Позже за вами наблюдали за три тысячи пятьсот миль отсюда, когда вы следовали за мной до Сан-Франциско. Мы дали показания под присягой. У майора Боннера были все основания опасаться за мою жизнь.… Помимо этих неопровержимых фактов и последующих обоснованных опасений, существуют и другие предположения. Как такому человеку, как вы, удается физически оскорблять конгрессмена Соединенных Штатов? Потому что у него хватило безрассудства упомянуть авиационную компанию? Почему вы последовали за мной в Калифорнию? Вы пытались загнать в угол моего помощника на Рыбацкой пристани? Напали и на него? Почему? Какое отношение вы имеете к "Дженесси Индастриз", Де Спаданте? Суд будет заниматься этими вопросами. Я позабочусь об этом, потому что свяжу их с вашим нападением на Пола Боннера прошлой субботней ночью.… Я знаю немного больше, чем во время того полета на шаттле к Даллесу. Вам конец. … потому что ты слишком заметен. Ты просто нежелателен.

Марио де Спаданте из-под тяжелых век с ненавистью посмотрел на Тревейна. Его голос, однако, оставался спокойным, только хрипотца немного усилилась. “ Это любимое слово вашего вида, не так ли? ‘Желанный’. Мы … ”просто нежеланный".

“Не делайте из этого социологического обоснования. Вы неподходящий оратор”.

Де Спаданте пожал плечами. - Даже твои оскорбления меня не беспокоят, мой добрый amico. Знаешь почему?… Потому что ты проблемный человек, а у человека с проблемами плохой язык.… Нет, я все равно собираюсь тебе помочь.

“Вы можете, но я сомневаюсь, что это будет добровольно....”

“ Но сначала этот солдат, ” продолжил итальянец, как будто Тревейн ничего не говорил. “ Ты забываешь об этом солдате. Никакого суда не будет. Этот солдат - мертвец; поверьте мне, когда я сообщу вам эту информацию. Возможно, сейчас он дышит, но он мертвец. Забудьте о нем .... Теперь, что касается ваших хороших новостей.… Как я уже сказал, у тебя проблемы, но твой друг Марио позаботится о том, чтобы никто не воспользовался тобой из-за них ”.

- О чем ты говоришь? - спросил я.

- Ты много работаешь, Тревейн; ты проводишь много времени вдали от дома...

Эндрю резко выпрямился в своем кресле. “Ты сделаешь хоть одну паршивую, гнусную угрозу в адрес моей семьи, ты, грязный сукин сын, и я увижу, как тебя упрячут за решетку до конца твоей жизни! Тебе лучше даже не думать в таких терминах, ты, животное. Это единственная область, где президент дал мне все гарантии, в которых я нуждаюсь! Я сделаю один телефонный звонок, и вы будете заперты так далеко, что вас не будет видно ...”

“Basta! Ты не имеешь права! Ты заткнись!” Де Спаданте взревел так громко, как только было возможно для него, одновременно схватившись за живот. Затем, так же быстро, как он сравнялся с Тревейном по интенсивности, его голос понизился до скрипучего, тихого обычного. “Такого рода разговоры неуместны в этой комнате. Я уважаю дом мужчины. … его детей, его братьев. Этот солдат, он животное, не я, не Де Спаданте”.

“ Ты сам заговорил об этом. Я просто хочу убедиться, что ты знаешь свою позицию. Это запрещено, и человек на Пенсильвания-авеню это гарантировал. Он не из твоей лиги, хулиган.

Марио сглотнул, его ярость была плохо скрыта под хриплым голосом. “ Он не гарантирует Оги де Спаданте, не так ли? Только не Оги; он нежелателен.

Тревейн взглянул на свои наручные часы. - Если хочешь что-то сказать, говори.

“ Конечно. Конечно, я скажу это. И единственная гарантия, которая у тебя есть, - это я. Как я уже сказал, вы проводили много времени вдали от дома, собирая свои фишки. Возможно, у вас осталось недостаточно времени, чтобы должным образом наставлять своих близких. У вас проблемы. У вас есть дикий парень, который слишком много пьет и пропускает после плохой ночи. Это не так уж ужасно, но он также сбивает пешеходов. Например, у меня есть старик в Кос-Кобе, которого твой ребенок очень сильно обидел ”.

- Это ложь.

“У нас есть фотографии. У нас есть по меньшей мере дюжина фотографий полусумасшедшего ребенка возле его машины ночью. Машина и ребенок - полный беспорядок. Итак, этот старик, которого сбили; мы заплатили ему за то, чтобы он вел себя хорошо и не обижал буйного парня, который не хотел причинить никакого вреда. У меня есть аннулированные чеки — и, конечно, заявление. Но это не так уж плохо; у детей миллионеров другие ценности. Люди это понимают.... У нас было немного больше проблем с вашей девочкой. Да, это было плохо; какое-то время это было очень просто. Твой друг Марио не жалел средств, чтобы защитить ее … и тебя.

Тревейн откинулся на спинку стула; в выражении его лица не было гнева, только отвращение в сочетании со слабым весельем. “Героин. Это была ты, - просто сказал он.

“Я? Ты плохо слышишь.… Маленькая девочка, может быть, от скуки, может быть, просто ради удовольствия, покупает пакетик лучшего турецкого...

- Вы предположительно думаете, что сможете это доказать?

- Лучший турецкий; стоит больше двухсот тысяч. Может, у нее своя небольшая сеть. Эти модные школы для девочек - большая часть сегодняшней сцены. Ты знаешь это, не так ли? Несколько месяцев назад была поймана дочь дипломата; ты видел это в газетах, нет? У него не было такого друга, как твой друг Марио.

“ Я задал тебе вопрос. Ты действительно думаешь, что сможешь что-нибудь доказать?

“ Ты думаешь, я не смог бы? Де Спаданте внезапно повернулся к Тревейну и выплюнул эти слова. “ Не будь таким тупым. Ты тупой, мистер Высокомерие! Ты думаешь, что знаешь всех, с кем видели твою маленькую девочку? Ты думаешь, я не могу дать лейтенанту Фаулеру из полицейского управления Гринвича список имен и мест? Кто проверяет? Семнадцать лет в наши дни - это не так уж и мало, amico. Может быть, вы читали о тех богатых ребятишках из организаций ниггеров, которые взрывают здания, устраивают беспорядки.… Так вот, я не говорю, что ваш ребенок - один из них; но люди должны подумать. Они видят это каждый день. И двести тысяч...”

Тревейн встал, его терпению пришел конец. “ Ты зря тратишь мое время, Де Спаданте. Ты грубее — и тупее - чем я думал. Вы хотите сказать, что подстроили возможные ситуации шантажа; я уверен, что они хорошо продуманы. Но вы допустили серьезную ошибку. Две ошибки. Ты устарел и не знаешь своих предметов. Знаешь, ты прав. Семнадцать и девятнадцать уже не такие молодые в наши дни. Подумай об этом. Ты часть того, чего дети больше не могут выносить. А теперь, извинишь ты меня или нет...

- А как насчет сорок второго?

-Что? -спросиля

“ Сорок два - это не ребенок. У тебя хорошенькая жена. Хорошо сложенная дама за сорок, с кучей денег и, возможно, одним-двумя голодами, которые она не утоляет в своем большом доме на ранчо … или, может быть, в своем причудливом замке на берегу океана. Леди, у которой несколько лет назад были серьезные проблемы с алкоголем?

- Ты ступил на опасную почву, Де Спаданте.

“Слушай, и слушай внимательно!… Некоторые из этих стильных леди приезжают в город и околачиваются в салунах Ист-Сайда, тех, что носят французские или испанские названия. Другие направляются в вычурные заведения в Деревне, куда тоже ходят богатые педики. Там полно парней, которые за доллар пойдут в обе стороны.… А потом несколько настоящих изделий отправляются в такие отели, как ”Плаза"...

“Я предупреждаю тебя!”

“Прежде чем попасть в Plaza, где, естественно, у них был заказан столик, они звонят по определенному номеру, эти дамы так и делают; эти подлинные изделия. Никакой суеты; никакого беспокойства, вообще никаких забот. Все очень сдержанно; удовлетворение гарантировано.… И игры, в которые они играют! Говорю тебе, amico, ты не поверишь!”

Тревейн резко развернулся и направился к двери. Голос Де Спаданте — более громкий, но не слишком — остановил его. “Я получил письменные показания под присягой от очень уважаемого сотрудника службы безопасности отеля. Он работает здесь долгое время; он видел их все. Он может определить подлинные предметы; он заметил ваши. Это очень уродливое заявление. И это правда. То, что он видел”.

“ Ты мерзость, Де Спаданте. Это было все, что он смог сказать.

- Мне это нравится больше, чем “нежелательно", amico. Это сильнее, позитивнее, понимаешь, что я имею в виду?”

- Ты закончил? - спросил я.

“ Почти. Я хочу, чтобы ты знал, что твои личные проблемы останутся в строжайшей тайне. Со мной твое бремя в безопасности. Ни газет, ни теле- или радиопередач; все тихо. Хочешь знать почему?”

- Я мог бы догадаться.

“ Да, конечно, можешь.… Потому что ты собираешься вернуться в Вашингтон и завершить работу своего маленького подкомитета. Напишите хороший отчет, который ударит по рукам и заставит уволить пару человек — мы скажем вам, кого — и покончим с этим. Ты понял это?”

- А если я откажусь?

- О, Господи, дружище. Вы хотите, чтобы ваши близкие прошли через все это рифиути. Я имею в виду, какого черта, маленький старичок в косухе и все эти фотографии пьяного ребенка. В газетах они выглядели бы ужасно. И речь идет о неразрезанном турецком мясе стоимостью в двести тысяч долларов — копы нашли его, понимаете, что я имею в виду? Они не могли сказать, что не видели. И последнее, ваша красотка из "Плазы"; тот охранник отеля — он очень уважаемый офицер полиции в отставке — он точно описал то, что видел. Вы даже не захотите увидеть это наедине. Это напомнило бы о самых разных вещах; например, о серьезной проблеме этой женщины с алкоголем. Это было очень реально; у нас был врач, который помог ей несколько лет назад. Ты же знаешь, как думают люди. Они никогда по-настоящему не доверяют бывшим пьяницам. Всегда есть вероятность, что она не такая уж бывшая. Или, может быть, она просто заменила очередную паузу. Ты же знаешь, как думают люди.

“Все, что ты скажешь, будет разоблачено таким, какое оно есть. Ложь”.

“ Конечно, ты отрицаешь!… Но достаточно солидных предметов, Тревейн. Настоящий, твердый, понимаешь, что я имею в виду?… И я как-то читал в книге: обвинения — особенно если у них есть подоплека, несколько фотографий, они попадают на первую страницу. Опровержения появляются позже — на странице пятьдесят — между рекламой салями.… Делайте свой выбор, мистер Тревейн. Но подумайте хорошенько.

Тревейн наблюдал, как медленная улыбка появляется на пухлых сицилийских губах; удовлетворенная ненависть в крошечных глазках, окруженных складками плоти.

- У меня такое впечатление, что вы долго ждали этого, Де Спаданте.

“ Всю мою жизнь, ты, сопливая бархатная свинья. А теперь убирайся отсюда и делай, что я тебе говорю. Ты такой же, как все остальные.

38

Роберт Вебстер получил телефонный звонок в своем офисе в Белом доме и понял, что это, должно быть, чрезвычайная ситуация. Звонивший сказал, что у него сообщение от Аарона Грина и ему поручено доставить его лично. Это не могло ждать; Вебстер должен был встретиться с ним в течение часа. К трем часам.

Двое мужчин сошлись на ресторане Villa d'Este в Джорджтауне; второй этаж, коктейль-бар. Вилла д'Эсте представляла собой безумное сочетание викторианской стилистики и итальянского ренессанса, имела шесть этажей и обслуживала толпу туристов, пришедших на ланч. Никто из влиятельных людей в Вашингтоне не появлялся на вилле д'Эсте до позднего вечера, когда турист не мог забронировать столик, если у него не было личного рекомендации от своего сенатора.

Вебстер прибыл первым, что само по себе было плохим предзнаменованием. Бобби Вебстер взял за правило никогда не ждать. Преимущество немедленного контроля слишком часто терялось при выслушивании сдержанных, но впечатляющих объяснений опоздания.

Так оно и было, когда человек Аарона Грина наконец появился с опозданием на пятнадцать минут. Он говорил быстрыми, короткими предложениями, излагая свои соображения извиняющимся тоном, но с безошибочно выраженной снисходительностью. Ему предстояло закончить еще несколько звонков; Аарон Грин ожидал, что он сделает чертовски много за один день в Вашингтоне.

И теперь он мог уделить должное время их насущным заботам.

Вебстер наблюдал за этим человеком, слушал его сдержанные, но уверенные слова и внезапно понял, почему он чувствовал себя неуютно, встревоженно. Человек из Грин был оператором, как и он был оператором. Он был сравнительно молод, как и сам был молод. Он был на пути наверх в запутанном мире экономики конгломератов, как и на пути наверх в противоречивом мире политики власти. Они оба хорошо говорили, уверенно держались, обладали одновременно сильной осанкой и в то же время были послушны тем, кому подчинялись.

Но между ними было одно глубокое различие, и оба мужчины знали это; оно не нуждалось в уточнении. Человек Грина действовал с позиции силы; Роберт Уэбстер таким не был и не мог быть.

Что-то произошло. Что-то, что напрямую повлияло на ценность Вебстера, на его влиятельное положение. Где-то было принято решение, на какой-то конференции или за каким-то очень приватным ужином, которое изменило ход его непосредственного существования.

Эмиссар из Грина был его первым предупреждением и причиной глубокого чувства тревоги Бобби Вебстера. Ибо он признал предварительную отсрочку своей собственной символической казни.

Вебстер знал, что он на пути к выходу. Он не смог справиться с необходимостью; лучшее, на что он мог надеяться, - это отступить и спасти то, что мог.

“ Мистер Грин очень обеспокоен, Бобби. Он понимает, что решения были согласованы без его консультации. Не то чтобы он ожидал, что ему будут звонить каждый раз, когда будет принято решение, но Тревейн - чувствительная область.

“Мы просто дискредитируем его. Связываем его с Де Спаданте, вот и все. Лишаем полномочий его подкомитет. В этом нет ничего особенного”.

“ Возможно, и нет. Но мистер Грин считает, что Тревейн может отреагировать иначе, чем вы ожидали. Он может сделать это … большое дело”.

“ Значит, мистеру Грину не дали точной картины. Не имеет значения, как отреагирует Тревейн, потому что никаких обвинений выдвинуто не будет. Только предположения. И никто из нас не будет в этом замешан.… Как мы видим, он будет скомпрометирован до степени неэффективности ”.

- Связав его с Де Спаданте?

- Это больше, чем словесная ассоциация. У нас есть фотографии — они получились прекрасными. Они, несомненно, помещают его в больницу в Гринвиче. Они откровенны и тем более разрушительны, чем дольше на них смотрят .... Родерик Брюс выпустит первый из них через два дня ”.

“ После того, как Де Спаданте доставят в Нью-Хейвен? Человек Грина пристально смотрел на Вебстера, его голос граничил с оскорблением.

- Совершенно верно.

“ Тогда де Спаданте будет часто мелькать в новостях, не так ли? Мистер Грин понимает, что его нужно убрать с шахматной доски”.

“Это решение исходило от его собственных коллег; они считают его обязательным. К нам это не имеет никакого отношения, за исключением того, что это выгодно для наших целей ”.

- Мистер Грин в этом не уверен.

“Это действие преступного мира. Мы не смогли бы остановить это, даже если бы захотели. И с этими фотографиями, должным образом задокументированными парой врачей из Гринвича, Тревейн оказывается замешанным во всей этой неразберихе. Ему конец ”.

- Мистер Грин считает, что это чересчур упрощенно.

“ Это не так, потому что никто не собирается ни на что претендовать. Разве ты не видишь этого? Теперь Вебстер использовал тон нетерпеливых объяснений. Это было бесполезно.

Разговор был не более чем ритуальным танцем. Лучшее, на что Вебстер мог рассчитывать, это то, что человек Грина — для его же собственной защиты — вернет Грину общую стратегию; что старый еврей увидит преимущества и изменит свое мнение.

“ Я всего лишь ассистент, Бобби. Посыльный.

- Но ты видишь преимущества. Это был не вопрос, а утверждение.

“ Я не уверен. Этот Тревейн - решительный человек. Он может не принять … последствий и тихо уйти.

“Вы когда-нибудь видели, чтобы кого-нибудь отключили в Вашингтоне? Это адское зрелище. Он может орать сколько угодно, но почему-то никто не хочет слушать. Никто не хочет, чтобы к нему прикасался прокаженный.… Даже президент ”.

“ А что насчет него? Президент.

“ Самая простая часть упражнения. Я проведу групповое занятие с помощниками, и мы вместе представим президенту веские доводы в пользу того, чтобы избавиться от Тревейна. Он послушает нас; у него чертовски много других проблем. Мы дадим ему выбор: сделать это изящно или с кислотой. Он, конечно, выберет первое. Через восемнадцать месяцев выборы. Он поймет логику. Никому не придется рисовать картинки ”.

Человек Грина сочувственно смотрел на Вебстера, пока тот говорил. “Бобби, я здесь, чтобы приказать тебе прекратить все это. Именно так выразился мистер Грин. ‘Прикажи ему все отменить’. Ему наплевать на Де Спаданте; ты говоришь, что все равно не можешь это контролировать. Но Тревейна трогать нельзя.… Таково слово. Это окончательно.

“Это неправильно. Я продумал это до последней детали. Я потратил недели на то, чтобы убедиться, что каждая чертова деталь встала на свои места. Это идеально.”

“Это исключено. Сейчас сложились совершенно новые обстоятельства. Мистер Грин встречается с тремя или четырьмя другими людьми, чтобы все прояснить.… Я уверен, что вы будете в курсе ”.

Вебстер понял бессмысленность последней фразы этого человека. Его ни черта не поставили бы в известность, если бы они чего-то не хотели. Он также не мог пробиться во вновь образованный круг. Союзы менялись или, наоборот, становились более взаимозависимыми, консолидировались. В любом случае, он был исключен.

Вебстер попытался найти подсказки для выживания. “Если произойдут какие-либо существенные изменения в политике, я думаю, мне лучше быть проинформированным немедленно. Я не люблю употреблять бромид, но, в конце концов, он находится в Белом доме.”"

“ Да.… Да, конечно. Человек Грина посмотрел на часы.

“Мне будет задан ряд вопросов. От широкого круга влиятельных людей. У меня должны быть ответы”.

- Я скажу мистеру Грину.

“Он должен знать это”. Вебстер следил за собой; он не хотел показаться отчаявшимся.

- Я напомню ему.

Его was исключили, причем слишком бесцеремонно, подумал Вебстер. Белый дом был исключен. Это был момент для дерзости.

“ Сделайте больше, чем просто ‘напомните" ему. Дайте понять, что среди нас здесь есть несколько человек, которые владеют довольно большими дубинками. В Genessee Industries есть некоторые области, в которых мы разбираемся лучше, чем кто-либо другой. Нам нравится думать о них как о наших страховых полисах ”.

Человек из Грин резко поднял взгляд от стола и встретился взглядом с Вебстером. “ Не уверен, что это подходящий термин, Бобби. Я имею в виду ‘Страховые полисы’. Если только ты не думаешь о двойном возмещении; это дорого.

Момент затянулся. Человек Грина говорил Роберту Вебстеру из Белого дома, что его тоже можно убрать с шахматной доски. Вебстер знал, что пришло время начать его ретрит. “Давайте внесем ясность; поскольку, похоже, вокруг происходит много такого. Я не так уж беспокоюсь за себя; мои рекомендации не могли быть намного лучше. Я могу вернуться в Акрон и выбирать. Моей жене это понравилось бы больше всего. И я бы ничуть не возражал.… Но есть и другие; возможно, они не способны разбираться в деталях. Ни у одного из них в резюме не значится представитель Белого дома. Они могут доставить неприятности ”.

“Я уверен, что все получится. У всех вас. Вы опытные люди”.

— Ну, их не так уж много...

“Мы знаем”, - перебил эмиссар Аарона Грина. Это заявление подразумевало гораздо больше, чем сдержанный способ, которым оно было сформулировано. “Мне пора уходить. У меня сегодня еще много дел”.

“ Конечно. Я заплачу за выпивку.

“ Большое спасибо. Человек Грина встал из-за стола. “ Вы получите эти фотографии обратно от Рода Брюса? Убить какую-нибудь историю?”

- Ему это не понравится, но мне понравится.

“ Хорошо. Мы будем на связи.… И еще, Бобби. Насчет Акрона. Почему бы тебе не начать готовить это резюме ”.

39

Слуги включили настольные лампы на застекленной веранде Аарона Грина, где повсюду стояли растения в горшках. Снаружи, в задней части дома, два желтоватых прожектора освещали заснеженную лужайку — покрытый мешковиной кустарник и далекую, похожую на привидение белую беседку вдалеке. Серебряный кофейный сервиз стоял на круглом столике со стеклянной столешницей между белой кованой мебелью, чашки и блюдца стояли на своих местах. В нескольких ярдах от него на еще одном столе со стеклянной столешницей - на этот раз прямоугольном, длиннее, выше и у стены — были представлены ликеры, а сбоку стояли хрустальные бокалы для бренди.

Слуги были отпущены. Миссис Грин удалилась в свою комнату для шитья наверху; свет в остальной части дома, за исключением прихожей, был погашен.

Аарон Грин собирался провести встречу. Встреча с тремя мужчинами, но только один был гостем на ужине. Мистер Иэн Гамильтон.

Двое других вместе ехали в Сэйл-Харбор. Уолтер Мэдисон заедет в аэропорт Кеннеди и заберет сенатора Алана Кнаппа, который прилетит из Вашингтона; вместе они поедут в Сэйл-Харбор. Они прибудут около десяти часов.

Они так и сделали. Ровно в десять часов.

В шесть минут одиннадцатого четверо мужчин вошли на застекленную веранду.

“ Я налью кофе, джентльмены. Напитки — бренди - вон там. Я не доверяю этим старым рукам, которые могут опрокинуть бутылку в эти крошечные стаканчики. Мне также трудно читать этикетки; следовательно, я не балуюсь.… Возможно, мне повезло, что я могу найти свое кресло ”.

“ В тебе нет абсолютно ничего плохого, Аарон, кроме явной лени. Иэн Гамильтон рассмеялся, подходя к столику с бренди. - Я налью.

Уолтер Мэдисон взял свой бренди и сел слева от Грина. Гамильтон поставил бокал Кнаппа на круглый столик справа от Грина; сенатор быстро сел. Затем Гамильтон отодвинул стул напротив Аарона Грина и сделал то же самое, не слишком быстро.

“Мы могли бы сыграть партию в бридж”, - сказал Мэдисон.

“Или грубая игра в покер”, - добавил сенатор Кнапп.

- Возможно, “баккара без ограничений" было бы более уместно. Иэн Гамильтон поднял бокал за Грина. “ Твое здоровье, Аарон.… Всего нашего здоровья”.

“Тоже уместно, друг мой”, - ответил Грин своим низким голосом. “Сейчас такие времена, когда требуется крепкое здоровье. Здоровье тела и разума. Особенно разума”.

Они выпили, и Кнапп первым поставил свой стакан на стол. Он был нетерпелив, но знал, что терпение ценится за этим столом. Тем не менее, он был уважаемым сенатором, человеком, в котором нуждался этот стол. Не было смысла изображать самообладание, которого он не чувствовал. Он не славился своим тактом; такт для него был неуместен.

“ Я выкладываю на стол свою первую карту рубашкой вверх, мистер Гамильтон, мистер Грин. Я не оставляю тебя в стороне, Уолтер, но я думаю, что твоя позиция здесь в чем-то совпадает с моей. Все, что мы слышали, это то, что Эндрю Тревейн не будет … ‘воспользовались’ - вот лучший способ выразить это. Мы с Уолтером обсудили это в машине. Нет смысла скрывать этот факт. Честно говоря, будь я проклят, если могу понять. Стратегия Бобби Вебстера показалась мне прекрасной работой”.

Ян Гамильтон посмотрел на Грина, и через несколько секунд тот кивнул головой. Это было очень слабое движение; он давал старому еврею разрешение говорить.

“Стратегия мистера Вебстера была прекрасной работой, сенатор”, - сказал Грин. “Поскольку блестящий маневр генерала может выиграть сражение — к великой радости его командного пункта, — в то время как на другом участке местности враг проводит блицкриг, который выиграет войну”.

“Вы думаете, ” спросил Уолтер Мэдисон, “ что сделать Эндрю полностью неэффективным … недостаточно? Кто еще сражается с нами?”

Выступил Иэн Хэмилтон. “Тревейн находится в уникальном положении, Уолтер. Он полностью понимает, что мы сделали и почему мы это сделали. То, чего ему может не хватать в виде неопровержимых доказательств, он с лихвой компенсирует своим пониманием наших более масштабных целей ”.

- Я этого не понимаю, - спокойно перебил Кнапп.

“Я отвечу”, - сказал Грин, улыбаясь Гамильтону. “Мы двое не юристы, Кнапп. Если бы мы были — я был — я думаю, я бы сказал, что у нашего мистера Тревейна есть только отрывочные показания, наносящие прямой ущерб, но зато тома косвенных улик. Я правильно выразился, советник Гамильтон?

“ Ты можешь обратиться к старосте класса, Аарон.… То, что сделал Тревейн, - это то, чего никто не ожидал от него . Он выбросил книгу, юридический справочник. Я подозреваю, что он выбросил ее в самом начале своего исследования.… В то время как мы были озабочены тысячью юридических вопросов, десятью тысячами статей расходов, обработкой и распределением, Тревейн преследовал нечто другое. Отдельные лица. Люди на ключевых должностях, которые, как он правильно предположил, были представительными. Помните, он превосходный администратор; даже те, кто его презирает, признают это. Он знал, что должна быть схема, процесс контроля. Такая крупная и разнообразная компания, как Genessee, не смогла бы функционировать на уровне исполнительного совета, если бы такового не существовало. Особенно в сложившихся обстоятельствах. Как ни странно, люди Марио де Спаданте первыми осознали это. Они намеренно отправляли противоречивую информацию и ждали, когда их вызовут по этому поводу. Их не вызвали. Конечно, они не знали, что делать с тем, что они обнаружили. Де Спаданте начал грубо угрожать, расстраивая всех, с кем вступал в контакт.… Вот и все для Де Спаданте”.

“ Извините, мистер Гамильтон. Кнапп наклонился вперед на белом кованом стуле с подушками в цветочек. “Все, что вы говорите, возвращает меня прямо к решению Бобби Вебстера.… Вы подразумеваете, что Тревейн собрал по кусочкам информацию, которая ставит под угрозу все, над чем мы работали; разве может быть лучший момент для его дискредитации? Дискредитируя его, мы дискредитируем его показания. По крайней мере, в достаточной степени для наших целей”.

- Почему бы не убить его? Низкий голос Эрона Грина прогремел над столом. Это был сердитый вопрос, ошеломивший Мэдисон и Нэппа. Хэмилтон никак не отреагировал. “Это потрясает вас, а? Почему? Возможно, это невысказанная мысль.… Я видел смерть ближе, чем кто-либо за этим столом, так что это не шокирует меня. Но я скажу вам, почему это неправдоподобно, точно так же, как неправдоподобно решение этого разносчика Вебстера.… Такие люди, как Тревейн, более опасны в смерти и вынужденном уходе на пенсию, чем в активной жизни ”.

- Почему? - спросил Уолтер Мэдисон.

“Потому что они оставляют наследие,” - ответил Грин. “Они становятся опорными пунктами для крестоносцев. Они мученики, символы. Они вызывают размножение недовольных крыс, которые размножаются и подтачивают ваши основы! У нас нет времени на то, чтобы разорять их гнезда”.

Гнев Аарона Грина так расстроил его, что его старые руки затряслись. Голос Иэна Гамильтона был спокоен, но, тем не менее, повелителен. “Не волнуйся, Аарон. Этим ничего не добьешься.... Он прав, ты знаешь. У нас нет времени на подобные попытки. Они не только отвлекают, они не могут увенчаться успехом. Такие люди, как Тревейн, ведут обширные записи.… Вместо этого нужно столкнуться с фундаментальной проблемой. Мы не можем ни затушевывать ее, ни обходить стороной. Мы должны понимать и принимать наши собственные мотивы.… В свете изложенного я в первую очередь обращаюсь к сенатору и Аарону. Ты поздно прибыл на место происшествия, Уолтер; твое участие, хотя и чрезвычайно ценное, было непродолжительным.

- Я знаю это, - тихо сказала Мэдисон.

“Многие могли бы назвать нас посредниками власти, и они были бы правы. Мы распределяем полномочия внутри политического органа. И хотя в том, что мы делаем, есть компенсация эго, нас к этому побуждает не наше эго. Мы, конечно, верим в себя; но только как в инструменты для достижения наших целей. Я объяснил это — разумеется, абстрактно — Тревейну и полагаю, что он сможет убедиться в нашей искренности.

Кнапп слушал, уставившись в стеклянную столешницу. Внезапно он вскинул голову и недоверчиво посмотрел на Гамильтона. “Ты что?”

“Да, сенатор, именно к этому все и привело между нами. Вы шокированы?”

“Я думаю, ты сошел с ума!”

“Почему?” - резко спросил Эрон Грин. “Сделали ли вы в конечном итоге что-то, за что вам стыдно, сенатор? Вы больше беспокоитесь о себе, чем о наших целях?" Ты один из нас или кто-то другой? Грин наклонился вперед, его рука дрожала на ручке кофейной чашки.

“ Дело не в том, что вам стыдно. Дело просто в том, что вас неправильно судят, мистер Грин. Вы действуете как частное лицо; я - избранный представитель. Прежде чем меня привлекут к ответственности, я хочу, чтобы результаты были очевидны. Мы еще не достигли этой точки ”.

“Мы ближе, чем вы думаете”, - тихо сказал Гамильтон в противовес Грину и Кнаппу.

“Я не вижу никаких доказательств этого”, - ответил сенатор.

“ Значит, вы не смотрели по сторонам. ” Гамильтон поднял бокал с бренди и сделал небольшой глоток. “Все, к чему мы прикасались, каждая область, которой мы управляли, была к лучшему благодаря нашему вниманию. Этого нельзя отрицать. Что мы сделали, по сути, так это создали финансовую базу таких размеров, чтобы она влияла на целые районы страны. И везде, где ощущалось это влияние, мы улучшали статус-кво. К меньшинствам — и большинству — прислушиваются; занятость растет; благосостояние снижается; производство продолжается без перерывов. В результате выиграли сегменты, представляющие национальный интерес. Наша военная мощь, несомненно, укрепилась; географические области экономики остаются с высоким уровнем валового продукта; социальные реформы в жилищной сфере, образовании и медицине безболезненно продвигаются везде, где есть одобрение Genessi.… Мы доказали, что можем обеспечить социальную стабильность.… Вы станете отрицать этот вывод, сенатор? Это то, ради чего мы работали ”.

Кнапп был поражен. Быстрый подсчет очков Хэмилтоном поразил его; дал ему чувство уверенности — возможно, идентификации, — которого он раньше не испытывал. “Я был слишком близко к вашингтонскому механизму; очевидно, у вас обзор лучше”.

“ Согласен. Я все же хотел бы, чтобы вы ответили на вопрос. Будете ли вы отрицать факты … из того, что вы have обнаружили?”

“Нет, я думаю, что не стал бы ...”

-Ты несмогбы.”

- Ладно, “не мог”.

“ Тогда разве ты не видишь следствия?… Неужели ты не понимаешь, что мы натворили?

“Вы описали достижения; я принимаю их”.

“ Не только достижения, сенатор. Я описал руководящие функции исполнительной ветви власти.… С нашей помощью. Именно поэтому, после кропотливого рассмотрения и быстрого, но исчерпывающего анализа, мы собираемся предложить Эндрю Тревейну пост президента Соединенных Штатов”.

*   *   *

Несколько минут никто не произносил ни слова. Иэн Гамильтон и Аарон Грин откинулись на спинки своих стульев и позволили вновь прибывшим усвоить информацию. Наконец Кнапп заговорил голосом, в котором слышалось недоверие.

“Это самое нелепое заявление, которое я когда-либо слышал. Ты, должно быть, шутишь”.

“ А ты, Уолтер? Гамильтон повернулся к Мэдисону, который сидел, уставившись в свой стакан. - И какова твоя реакция?

“Я не знаю”, - медленно ответил адвокат. “Я все еще пытаюсь переварить это .... Я был близок с Эндрю много лет. Я думаю, он необычайно талантливый человек.… Но это? Я просто не знаю”.

“Но вы думаете,” - сказал Аарон Грин, глядя не на Мэдисона, а на Кнаппа. “Вы используете свое воображение. Наш ”избранный представитель" реагирует только на "абсурдный".

“По веским и достаточным причинам!” - рявкнул Алан Нэпп. “У него нет политического опыта; он даже не зарегистрирован ни в одной из партий!”

“У Эйзенхауэра не было опыта”, - ответил Грин. “И обе стороны пытались завербовать его”.

- У него нет роста.

- У кого поначалу было меньше, чем у Гарри Трумэна? - возразил еврей.

“Эйзенхауэр имел всемирную известность, популярность. Трумэн вырос на работе, которую унаследовал. Неуместные примеры”.

“Разоблачение сегодня не проблема, сенатор”, - вмешался Гамильтон со своим располагающим спокойствием. “До национальных съездов осталось тринадцать месяцев, до выборов - восемнадцать. Осмелюсь предположить, что за это время Эндрю Тревейн мог бы добиться необычайного эффекта. У него есть все необходимые качества для достижения максимальных результатов.… Ключевым моментом является не политический опыт или принадлежность к партии — на самом деле, их отсутствие могло бы быть преимуществом; и не его нынешний статус, который, кстати, может быть больше, чем вы думаете, сенатор. И дело не в абстракции, популярности.… Это блоки для голосования. До и после любого съезда, в котором мы решим участвовать. И Genessi Industries предоставит эти блоки ”.

Кнапп несколько раз начинал говорить, но останавливался, как будто переосмысливая свои мысли, пытаясь подобрать слова, чтобы выразить свое замешательство. Наконец он положил руки на стеклянный стол; это был жест сверхконтроля над самим собой. “Почему? Ради всего святого, зачем тебе это делать, даже думать об этом?

“Теперь вы думаете: ‘избранный представитель’.  Аарон Грин похлопал Кнаппа по левой руке. Сенатор быстро убрал ее со стола.

Проще говоря, сенатор, мы считаем, что Тревейн стал бы чрезвычайно компетентным президентом. Возможно, даже блестящим. В конце концов, у него было бы время заняться теми аспектами должности, которые были предоставлены немногим президентам в этом столетии. Время поразмыслить, сосредоточиться на международных отношениях страны, ее переговорах и долгосрочной политике.… Вам когда-нибудь приходило в голову, почему наши глобальные противники постоянно обходят нас с флангов? Знаете, все довольно просто. Мы слишком многого ожидаем от одинокого мужчины, сидящего в Овальном кабинете. Он мечется в тысяче направлений. У него нет времени думать. Француз Пьер Ларусс, я полагаю, сказал это лучше всего в девятнадцатом веке.… Наша форма правления превосходна, но с одним существенным недостатком. Каждые четыре года мы должны избирать Бога нашим Президентом”.

Уолтер Мэдисон внимательно наблюдал за Гамильтоном. Как хороший юрист, он заметил квантовый скачок, и не в его правилах было пропускать это мимо ушей. “Иэн, неужели ты думаешь, что Тревейн хоть на минуту согласится с условием, что большинство внутренних проблем будут решаться вне сферы принятия решений президентом?”

“ Конечно, нет. Гамильтон улыбнулся. Он принял вызов криминалиста. “ Потому что с большинством проблем не было бы. Иными словами, серьезным проблемам не было бы позволено развиваться в той степени, в какой они существовали до сих пор. Вопросы внутреннего раздражения - это опять же нечто иное. Каждый президент делегирует их и делает соответствующие паллиативные заявления. Они не отнимают много времени и позволяют проявить себя в качестве лидера ”.

“ Вы знаете, что на самом деле не ответили на мой вопрос, мистер Гамильтон. Нэпп встал со стула и подошел к бокалу с бренди. “Одно дело говорить, что президентом станет мужчина. Хороший, плохой или блестящий, это то, что имеет значение в первую очередь … И снова совсем другое - выбрать того или иного конкретного человека в качестве выбранного вами кандидата. Этот выбор должен отражать нечто иное, чем идеалистическую оценку. В сложившихся обстоятельствах, учитывая, что кто-то проявил такую решимость быть самим собой, я все еще хочу знать, почему это Тревейн.… Да, мистер Грин, я считаю это абсурдным!”

“Потому что, когда все эти модные разговоры закончатся, мистер Избранный представитель, у нас не останется выбора”. Грин повернулся в своем кресле и посмотрел на Кнаппа. - Тебе бы больше понравилась столь абсурдная идея, что тебя отстраняют от должности за вор.

“Мой послужной список безупречен”.

“ Твои ассоциации не так уж чисты. Поверь мне на слово. Грин снова повернулся к столу и дрожащей рукой потянулся за остывшим кофе.

“Такие разговоры бессмысленны”, - сказал Гамильтон, впервые проявив гнев. “Тревейн не был бы выбран - и ты это знаешь, Аарон, — если бы мы чувствовали, что он недостаточно квалифицирован. Было установлено, что он выдающийся руководитель; это именно то, чего требует президентство”.

Кнапп вернулся к столу, а Аарон Грин посмотрел на Хэмилтона и заговорил мягко, с огромным чувством. “Вы знаете, что мне нужно. Ничто другое меня не касается и никогда не будет касаться. Я не хочу, чтобы торговцы вмешивались в это. Сила. Вот и все.

Уолтер Мэдисон наблюдал за стариком и думал, что понимает. До него доходили слухи, что Грин тайно финансировал тренировочные лагеря Лиги защиты евреев. Теперь он знал, что это были не просто слухи. Но Мэдисон был встревожен. Он повернулся к Хэмилтону, прервав Нэппа, который собирался заговорить.

“Очевидно, к Эндрю никто не обращался. Что заставляет вас думать, что он согласится? Лично я не думаю, что он согласится”.

“Ни один человек с талантом и тщеславием не отворачивается от президентства. У Тревейна есть и то, и другое. И он должен был иметь. Если талант подлинный, тщеславие должно последовать за ним ”. Гамильтон ответил Мэдисону, но включил Кнаппа. “Поначалу его реакция не будет отличаться от реакции сенатора. Абсурдно. Мы этого ожидаем. Но в течение нескольких дней ему наглядно, профессиональнопокажут, что это осуществимая концепция, что это действительно в пределах его досягаемости .... К нему будут привлечены представители профсоюзов, бизнес-сообщества, науки. Ведущие политические деятели из всех регионов страны позвонят ему, давая понять, что они больше всего заинтересованы — не преданы делу, но заинтересованы — в возможности выдвижения его кандидатуры. Из этих предварительных столкновений выльется практическая стратегия кампании. Ответственность возьмет на себя агентство Аарона ”.

“Я это предположил”, - сказал Грин. “Уже трое моих самых доверенных людей работают за плотно закрытыми дверями. Все они самые лучшие, и каждый знает, что если произойдет утечка, он больше никогда не будет работать, разве что, может быть, в канаве ”.

Изумление Кнаппа росло пропорционально этой экстраординарной информации. - Вы действительно начали все это?

“В наши обязанности входит опережать завтрашний день, сенатор”, - ответил Гамильтон.

“Вы не можете гарантировать, что лейбористы, бизнесмены, политические лидеры … согласятся”.

- Мы можем, и те, до кого мы добрались, ужедобрались. С ними связались совершенно искренне; они поклялись хранить тайну, пока им не скажут обратное. Они являются частью массового движения. Во многих случаях они проявляют наибольший энтузиазм”.

“ Это … это...

“Мы знаем, абсурдно”. Грин дополнил восклицание Кнаппа. “Вы думаете, "Дженесси Индастриз" управляется вашингтонскими бюрократами? Идиотами? Мы говорим о двух-трех сотнях человек, может быть, о нескольких мэрах, губернаторах; наши зарплаты в несколько тысяч раз больше”.

“ А как насчет Палаты представителей, Сената? Это...

“ Палата представителей под контролем, ” перебил Гамильтон. “ Сенат?… Вот почему вы здесь сегодня вечером.

“Я?” Руки Кнаппа снова легли на стол со стеклянной столешницей перед ним.

“Да, сенатор”. Гамильтон говорил со спокойной убежденностью. “Вы преданный член Клуба. У вас также репутация скептика. Я видел в печати, где вас называли ”непредсказуемым скептиком Сената". Вы будете нашим ключевым человеком в гардеробе ".

“В противном случае, - добавил Эрон Грин, махнув рукой, - пуф!”

Сенатор Кнапп не стал развивать эту тему.

Уолтер Мэдисон не смог удержаться от улыбки старому еврею, но его улыбка быстро погасла, когда он заговорил. “Давайте гипотетически допустим, что все, что вы говорите, возможно. Даже вероятно. Как вы предлагаете действовать с нынешним президентом? У меня сложилось впечатление, что он намерен баллотироваться на второй срок”.

Ни в коем случае не является окончательным. Его жена и семья категорически против этого. И помните, "Дженесси Индастриз" устранила множество серьезных проблем из сферы деятельности его концернов. Мы можем легко воссоздать их. Наконец, если дойдет до этого, у нас есть медицинские заключения, которые могут прикончить его за месяц до выборов ”.

- Это правда? - спросил я

Гамильтон опустил глаза. “ Частично. Но, боюсь, это не имеет значения. Они у нас есть; это важно.

“ Второй вопрос. Если Эндрю будет избран, как вы сможете его контролировать? Как вы можете помешать ему вышвырнуть всех вас?

“Любой человек, сидящий в президентском кресле, мгновенно усваивает один важный урок”, - ответил Гамильтон. “Это самая прагматичная из всех профессий. Ему нужна любая помощь, которую он может получить. Вместо того, чтобы вышвырнуть нас, он прибежит за помощью, попытается убедить нас выйти на пенсию ”.

“ Отставка? Замешательство Кнаппа было огромным, но выражение лица Уолтера Мэдисона передало его понимание.

“ Да. Отставка, сенатор. Уолтер знает. Вы должны попытаться уловить тонкость. Тревейн никогда бы не принял предложение, если бы думал, что оно было разработано Дженесси. Наша позиция будет четко изложена. Мы будем сопротивляться, но в конечном итоге у него есть наша поддержка; он один из нас. Он продукт рынка. Как только он будет избран, мы твердо намерены уйти со сцены и прожить остаток наших жизней в комфорте, который мы заслужили. Мы убедим его в этом.… Если мы ему понадобимся, мы будем там, но мы бы предпочли, чтобы нас не звали.… Конечно, у нас вообще нет намерения уезжать ”.

“И когда он узнает об этом, ” подытожил Уолтер Мэдисон, адвокат, “ будет слишком поздно. Это окончательный компромисс”.

- Совершенно верно, - согласился Иэн Гамильтон.

“Мои люди за плотно закрытыми дверями придумали очень эффективную фразу для кампании ... ”Эндрю Тревейн, знак отличия".

“Я думаю, они украли его, Аарон”, - сказал Гамильтон.

40

Тревейн прочитал статью в газете, и его захлестнула волна облегчения. Он никогда не представлял себе, что может быть так переполнен радостью — не было другого слова, кроме “радость”, — по поводу смерти человека, жестокого убийства человека. Но так оно и было, и его охватило чувство освобождения.

“Глава Преступного мира убит в засаде возле дома в Нью-Хейвене”.

Далее в истории говорилось о том, как Марио де Спаданте, когда его переносили из машины скорой помощи в его дом на Хамден-Террас, был сброшен на землю и обстрелян шестью мужчинами, которые ждали с обеих сторон дома Де Спаданте. Никто из тех, кто нес носилки, или других находившихся на месте происшествия, предположительно личных охранников гангстера, не пострадал. Таким образом, полицейские власти предположили, что убийство было результатом многократного “контракта”“ заключенного ”боссами", недовольными расширением связей Де Спаданте за пределами Коннектикута. Ни для кого не было секретом, что Де Спаданте, чей брат якобы был убит армейским офицером - майором Полом Боннером, — вызвал недовольство главарей мафии своим участием в государственных строительных проектах. Казалось, что среди представителей преступного мира существовало общее согласие в том, что Де Спаданте превышал свои полномочия и создавал серьезную опасность для организованной преступности своими действиями в Вашингтоне.

В качестве дополнительного вопроса, убийство при дневном свете придало значительную достоверность заявлению майора Пола Боннера о том, что на него напали до того, как он убил Августа де Спаданте, брата вышеупомянутого. Прибывший в Арлингтон военный защитник Боннера заявил, что убийство в Нью-Хейвене стало еще одним доказательством того, что его клиент попал под перекрестный огонь бандитской войны; что майор Боннер выдающимся образом защитил Эндрю Тревейна от нападения. Мистер Тревейн, указывалось в статье, был председателем подкомитета, расследующего корпоративные отношения с Министерством обороны; было известно, что де Спаданты получили прибыль от нескольких контрактов Пентагона.

Далее следовали четыре фотографии, запечатлевшие Марио де Спаданте на различных этапах его карьеры. Два были полицейскими опознавательными снимками с разницей в пятнадцать лет; еще один на полу ночного клуба в начале пятидесятых; и один с его братом Августом, на котором оба стоят перед строительным краном, ухмыляясь улыбками цезарей.

Это было так аккуратно, подумал Тревейн. Прекращение одной жизни устранило так много зла. Он не спал — а если и спал, то так не казалось — с тех пор, как покинул больничную койку Де Спаданте. Он снова и снова спрашивал себя, стоило ли все это того. И ответ постепенно становился все более и более громким отрицательным.

В конце концов ему пришлось признаться самому себе, что Де Спаданте добрался до него; скомпрометировал его. Итальянец преуспел, потому что он заставил его взвесить все ценности, принять во внимание ужасную цену. Рифиути, как назвал это Де Спаданте. Мусор, в котором могли быть похоронены его жена и дети, зловоние от его догадок сохраняется годами.

Для него это того не стоило. Он не заплатил бы такую цену за подкомитет, которого не искал, в пользу президента, перед которым у него нет долгов, за Конгресс, который позволял таким людям, как Де Спаданте, покупать и продавать свое влияние. Зачем ему это?

Пусть кто-нибудь другой расплачивается за это.

И теперь эта часть работы была закончена. С де Спаданте было покончено. Он мог вернуться мыслями к отчету подкомитета, на который он с такой энергией набросился после отъезда из Чикаго. После того, как он ушел от Яна Гамильтона.

Три дня назад ничто другое не казалось таким необходимым, так жизненно важным. Его отвлекло обвинение в убийстве Пола Боннера, но каждая минута, проведенная вдали от этого беспокойства, возвращала его к отчету. Тогда, три дня назад, у него было ощущение, что время — самая важная вещь на земле; отчет должен быть завершен, а его резюме доведено до сведения высших эшелонов власти как можно скорее.

И все же сейчас, когда он смотрел на блокноты Дженесси, сложенные стопкой рядом со сложенной газетой, ему почему-то не хотелось возвращаться к работе, которую он отложил три дня назад. Он путешествовал к своей реке Стикс и обратно. Подобно Харону, он переносил души умерших через бурные воды, и теперь ему нужен был покой. Ему нужно было на некоторое время выбраться из нижнего мира.

А "Дженесси Индастриз" была нижним миром.

Или так оно и было? Или, наоборот, это были лишь максимальные усилия заблудших людей, ищущих разумные решения в неблагоразумные времена?

Было всего девять пятнадцать утра, но Тревейн решил взять выходной до конца дня. Возможно, один беззаботный день — один свободный от заботы— с Филлис был тем, что ему было нужно.

Чтобы снова зарядить аккумулятор.

Родерик Брюс швырнул газету через всю комнату и выругался в сторону синих велюровых стен. Этот стоячий сукин сын предал его! Этот мясник из Корн-Белта станцевал с ним вальс, а когда музыка смолкла, пнул его по яйцам и побежал обратно в Белый дом!

... убийство придало значительную достоверность заявлению майора Пола Боннера … подвергся нападению до предполагаемого убийства … попал под перекрестный огонь бандитской войны … выполнено превосходно ...

Брюс провел своей крошечной ручкой по подносу с завтраком, отчего тарелки с грохотом полетели на пол. Он сбросил одеяла с кровати — своей и Алекс - и запрыгнул на лаймовый ковер флотаки. Он услышал звук шагов горничной; она бежала по внешнему коридору к его комнате, и он закричал во всю глотку.

“Держись подальше от этого места, черная сука!”

Он разорвал свою ночную рубашку из Ангкор-Вата - шелковый ночной халат, подаренный ему Алексом, — когда натягивал ее через голову. Лежа обнаженным на мягком ковре, он задел ногой перевернутую кофейную чашку; он наклонился, поднял ее и со стуком поставил на прикроватный столик из оникса.

Он сел за свой стол и намеренно выпрямил обнаженную спину так, чтобы она была плоской и плотно прилегала к спинке стула. Он держал свои мышцы напряженными, а осанку жесткой. Это было упражнение, которое он часто использовал, чтобы дисциплинировать себя. Чтобы обрести контроль над чрезмерными чувствами.

Однажды вечером он показал Алексу; тот редкий вечер, когда они ссорились. Из-за какой-то глупой вещи, которая не имела значения. … сосед по комнате, вот и все. Грязный сосед по комнате из старой квартиры Алекса на 21-й улице. Грязный, вонючий сосед по комнате, который хотел, чтобы Алекс отвез его в Балтимор, потому что у него было слишком много багажа для поезда.

Они поссорились той ночью. Но Алекс, наконец, понял, как грязный сосед по комнате использовал его в своих интересах, и поэтому он позвонил ему и сказал категорическое нет. После телефонного звонка Алекс все еще был расстроен, поэтому Род - Роджер — показал ему упражнение на столе в спальне, и Алекс начал смеяться. Это был счастливый смех; у Алекса на самом деле кружилась голова. Он сказал Роджеру, что его упражнение в дисциплине было почти чистым индуистским кантамани, древним религиозным наказанием для мальчиков, которых священники заставали за мастурбацией.

Брюс сильнее вжался обнаженной спиной в кресло. Он чувствовал, как пуговицы синей бархатной обивки врезаются в кожу. Но это сработало; теперь он ясно мыслил.

Бобби Вебстер дал ему две фотографии Тревейна и Де Спаданте вместе в больничной палате Де Спаданте в Гринвиче. На первой фотографии был изображен Тревейн, по-видимому, объясняющий что-то прикованному к постели гангстеру. На второй Тревейн выглядел рассерженным — “недовольным” было бы, пожалуй, точнее — чем-то, что только что сказал Де Спаданте. Вебстер сказал ему задержать их на семьдесят два часа. Это было важно. Три дня. Брюс поймет.

Затем на следующий день Вебстер обзвонил весь город, пытаясь найти его. Помощник Белого дома был в панике — настолько сильной, насколько он себе позволял. Он потребовал вернуть фотографии и, прежде чем даже услышал приятный ответ, начал угрожать ответными мерами Белому дому.

И Вебстер поклялся изолировать руководство, если хоть одно слово о визите Тревейна к Де Спаданте будет хотя бы намекнуто на это в печати.

Родерик Брюс расслабил свою позу, позволил своей спине оторваться от стула. Он вспомнил точные слова Вебстера, когда тот спросил помощника Белого дома, могут ли Тревейн, Де Спаданте или фотографии иметь какое-либо отношение к обвинению Пола Боннера в убийстве.

“ Вообще никаких. Никакой связи нет; все остается как есть. Мы контролируем это со всех сторон ”.

Но он не контролировал это. Он даже не смог справиться с армейским адвокатом, защищавшим Боннера. Юристом из Пентагона!

Бобби Вебстер не солгал; он потерял свое влияние. Он был беспомощен. Он прибегал к сильным угрозам, но у него не хватило мускулов привести их в исполнение.

И если и было что-то, чему Роджер Брюстер из Эри, штат Пенсильвания, научился в космополитичном мире вашингтонской орбиты, так это умению пользоваться беспомощностью человека, особенно того, кто недавно потерял свои мускулы. В частности, тот, кто был беспомощен, потерял свои мускулы, был близок к власти и еще ближе к панике.

За таким человеком обычно скрывалась чертовски интересная история. И Брюс знал, как ее получить. Он сделал копии фотографий.

Бригадный генерал Лестер Купер наблюдал, как мужчина с дипломатом идет по дорожке к своей машине. Снег в Вермонте был глубоким, а дорожка плохо расчищена. Но подъездная дорожка была в порядке. Снегоочиститель отлично поработал на всем пути до дороги. А машина мужчины была тяжелой, с огромными зимними шинами. С ним все было бы в порядке.

С такими людьми всегда все было в порядке. С людьми, которые работали в небоскребах на других людей, таких как Аарон Грин. Они жили в заоблачных офисах с мягкими коврами и более мягким освещением. Они тихо разговаривали по телефонам и называли сложные цифры — чаще всего с десятичными знаками и процентами внутри этих знаков после запятой.

Они разбирались в тонкостях, которые терпеть не мог бригадный генерал Лестер Купер.

Он наблюдал, как большой автомобиль развернулся на маленькой стоянке и поехал по подъездной дорожке. Мужчина помахал рукой, но в его взгляде не было ни улыбки, ни чувства дружелюбия. Никакой благодарности за гостеприимство, несмотря на то, что он прибыл без предупреждения, без объявления.

Тонкости.

И новость, которую он принес на ферму Ратлендов, была тонкостью, которую, как чувствовал Лестер Купер, ему никогда не понять. Но тогда они не просили его понять, просто быть в курсе, следовать инструкциям. Для всеобщего блага. Пентагон выиграет от этого больше, чем любая другая область правительства; он был уверен в этом.

Эндрю Тревейн, президент Соединенных Штатов.

Это было невероятно.

Это было нелепо.

Но если человек из "Аарон Грин" сказал, что это реалистичное соображение, Эндрю Тревейн был на полпути к своей инаугурации.

Лестер Купер свернул с дорожки и направился обратно к дому. Подойдя к толстой голландской двери, он передумал и свернул налево. Припорошенный снег лежал рыхлым слоем на твердом основании, и его ноги утопали в нем по щиколотку. На нем не было ни сапог, ни галош, но холодная сырость его не беспокоила. Была зима сорок четвертого, когда он прыгал с танков в снежно-холодную грязь, и тогда это его тоже не беспокоило. Паттон, Джордж Паттон, продолжал орать на него: “... Купер, ты тупой сукин сын! Надень чертовы нормативные ботинки! Мы с огромной задницей вступаем во фриц-зиму, а ты ведешь себя так, словно в Джорджии весна! Убери со своего лица эту говноедскую ухмылку!”

Он накричал в ответ на Джорджа; разумеется, всегда улыбаясь. Ботинки мешали ему водить танк. Туфли были в порядке.

Паттон.

Это тоже было бы выше его сил.

Купер дошел до конца лужайки на заднем дворе, полностью покрытой нетронутым снегом. Небо было пасмурным; вдали едва можно было разглядеть горы. Но они были там, и не предательские, и он будет смотреть на них каждый день до конца своей жизни — за очень короткое время.

Как только он организовал логистику стратегии Аарона Грина - его части, военного конца. Это было бы несложно; все объединенные службы были осведомлены об огромном вкладе Genessee Industries. Они также осознавали, что будущее сулит им величайшие военные перспективы в истории, если Дженесси станет — как они того хотели — истинным гражданским представителем для всех них. И если Эндрю Тревейн был кандидатом Дженесси, это было все, что имело значение.

Сообщение будет передано по всем постам, аэродромам, учебным центрам и военно-морским базам в мире. Пока никаких идентификационных данных, только тревога. Предварительный намек на то, что скоро будет названо имя человека, которого "Дженесси Индастриз" и Пентагон хотели видеть президентом. Следует подготовить графики с надлежащим распределением пространства и времени, позволяющие проводить курсы идеологической обработки для всех офицеров и рядовых мужчин и женщин. Разумеется, под заголовком “Текущие дела”. Отдельные помещения для постоянного и резервного персонала, поскольку подходы будут значительно различаться.

Это можно было бы сделать. Ни одна из силовых структур не хотела возвращаться к тем временам, когда "Дженесси Индастриз" еще не была такой значительной частью ее линейки поставок.

И когда поступит приказ обнародовать имя, ксероксы, печатные станки и мимеографы во всех частях земли, где находится американский военнослужащий, будут работать круглосуточно. От Форт-Дикса, штат Нью-Джерси, до Бангкока, Таиланд; от Ньюпорт-Ньюс до Гибралтара.

Военные могли бы отдать более четырех миллионов голосов.

Лестеру Куперу стало интересно, дойдет ли до этого. Действительно ли это будет Эндрю Тревейн?

И почему?

Было бы неплохо позвонить Роберту Вебстеру и выяснить, что ему известно; сейчас это было невозможно. Человек из "Аарон Грин" ясно дал это понять.

Вебстер застыл на месте.

Конечно, пока никому ничего не следовало говорить. Но с Бобби Уэбстером даже не хотелось разговаривать. Ни о чем. Купер не должен был инициировать или принимать какие-либо сообщения от Вебстера.

Ему стало интересно, что же натворил Вебстер.

Это не имело значения. Ему даже больше не было любопытно, если знать правду. Он просто хотел покончить со своей ролью, чтобы вернуться в Ратленд и провести дни в покое.

Больше никаких тонкостей.

Ему просто было все равно; он выполнит работу для Грина — он был у него в долгу. Был обязан этим "Дженесси Индастриз" и всем своим воспоминаниям, своим амбициям.

Он даже был в долгу перед Полом Боннером, бедным сукиным сыном. Боннер был жертвой, необходимой жертвой, как он это понимал.

Его единственной надеждой было, из всех возможных, помилование исполнительной власти.

От президента Тревейна.

Разве это не иронично?

Чертовы тонкости....

41

-Мистер Тревейн?

-Да.

“ Боб Вебстер слушает. Как дела?

“ Прекрасно. А ты?

“ Боюсь, ты немного взволнован. Думаю, я втянул тебя в скверную ситуацию, в очень скверную сцену.

- В чем дело? - спросил я.

Прежде чем мы перейдем к этому, я должен прояснить одну вещь; я имею в виду, я должен подчеркнуть это … Я несу ответственность. Больше никто. Ты понимаешь?”

“ Да.… Думаю, что да.

“ Хорошо. Это чертовски важно.

“ Теперь я уверен, что понимаю. В чем дело?

“ Ваш визит в Гринвич. К Де Спаданте на днях. Вас видели.

“ О?… Это проблема?

- Это еще не все, но это главное.

“Почему это так серьезно? Мы не афишировали, это правда; с другой стороны, мы и не пытались это скрыть”.

- Однако вы не упомянули об этом в газетах.

“Я не думал, что в этом была необходимость. Офис опубликовал короткое заявление о том, что насилие ни на что не влияет. Это то, что они несли. Сэм Викарсон издал его, я одобрил. Скрывать по-прежнему нечего”.

“ Возможно, я недостаточно ясно выражаюсь. Похоже, у вас с Де Спаданте была тайная встреча.… Были сделаны фотографии.

“ Что? Где? Я не помню никакого фотографа. Конечно, на парковке было много людей....”

“ Не на парковке. Внутри комнаты.

“ Внутри комнаты? Что за черт … О? О, Боже милостивый! Мармелад.

- Что это было? - спросил я.

“ Ничего.… Что насчет фотографий?

“ Они наносят ущерб. Я видел копию. На самом деле, две копии. У вас с Де Спаданте был такой вид, словно вы были поглощены тяжелым разговором.

“ Были. Где ты их видел?

“ Род Брюс. Он единственный, у кого они есть.

- От кого? - спросил я.

“Мы не знаем. Он не раскрывает свои источники; мы пытались раньше. Он планирует опубликовать все завтра. Он пригрозил удостовериться, что ты связан с Де Спаданте. И, кстати, это плохо для Боннера.

“ Хорошо. … что ты хочешь, чтобы я сделал? Очевидно, ты что-то задумал.

“На наш взгляд, единственный способ развенчать историю - это чтобы вы заговорили первым. Сделайте заявление, что Де Спаданте хотел вас видеть; вы виделись с ним за два дня до того, как он был убит. Вы хотели обнародовать информацию ради майора Боннера.… Придумайте все, что вам понравится, из того, что было сказано. Мы проверили комнату, там не было никаких ”жучков".

“Я не уверен, что понимаю. К чему клонит Брюс? Как сюда вписывается Пол?”

- Я говорил тебе.... Извини, у нас было отвратительное утро.… Брюс думает, что это еще одна зацепка за Пола Боннера. Если бы вы с Де Спаданте все еще разговаривали друг с другом … маловероятно, что он собирался убить вас неделю назад, как утверждает Боннер.

“ Понятно.… Хорошо, я сделаю заявление. И я позабочусь о Брюсе.

Тревейн несколько секунд держал кнопку нажатой, затем отпустил ее и набрал номер. “Сэм Викарсон, пожалуйста. Звонит мистер Тревейн.… Сэм, пришло время для Брюса. Нет, не для тебя. Я.... Узнай, где он, и перезвони мне. Я дома.… Нет, я не передумаю. Позвони мне, как только сможешь. Я хочу увидеть его сегодня днем.

Тревейн положил телефон на прикроватный столик и посмотрел на свою жену, которая стояла в сорочке у туалетного столика, нанося последние штрихи макияжа. Она наблюдала за ним в зеркало.

“ Я уловил суть. Что-то подсказывает мне, что наш выходной - блуждание по антиквариату - только что перенесли.

“ Нет. Пятнадцать-двадцать минут, это все. Можешь подождать в машине.

Филлис подошла к кровати и засмеялась, указывая пальцем на смятые одеяла и простыни. “ Я это уже слышала раньше. Вы чудовище, мистер Тревейн — вы мчитесь домой с работы, насилуете незапятнанную девушку неопределенных лет, осыпаете ее обещаниями; затем, как только ваша похоть удовлетворена и вы ложитесь вздремнуть, вы начинаете звонить ...”

Эндрю усадил ее к себе на колени, изображая мелодраматический захват ее грудей. Он касался их, поочередно лаская, пока она целовала его в ухо. Их смех затих, когда он осторожно скинул ее со своих ног обратно на кровать.

“О, Энди, мы не можем”.

“ Конечно, можем. Это займет у Сэма большую часть часа. Он встал и расстегнул брюки, пока Филлис приподнимала простыню, переворачиваясь на другую сторону и ожидая его.

“Ты неисправим. И мне это нравится.... С кем ты собираешься встретиться?”

- Мерзкий маленький человечек по имени Родерик Брюс, - ответил он, снимая рубашку и шорты и забираясь в кровать.

- Тот самый газетчик?

- Он бы нас не одобрил.

*   *   *

Бобби Уэбстер сложил руки на столе перед собой. Он опустил голову и закрыл глаза, понимая, что вот-вот расплачется. Он запер дверь своего кабинета; никто не мог ворваться к нему. Полусознательно он удивлялся, почему не текут слезы. Полубессознательный ответ был настолько ужасающим, что он отверг его. Он потерял способность плакать … кричать.

Упрощение манипуляций.

Была ли такая фраза? Должна быть. Годы выдумок; нерассказанные, забытые, неучтенные — сотни, тысячи? — заговоры и контрзаговоры.

Сработает ли это?

Это было все, что имело значение.

Человеческий фактор был всего лишь X или Y, которые следует учитывать или отбрасывать в зависимости от обстоятельств. Конечно, это не что-то большее, чем просто часть формулы.

Даже он сам.

Бобби Уэбстер почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Он был готов расплакаться. Неудержимо.

Пора было возвращаться домой.

Тревейн прошел по устланному толстым ковром коридору к короткой лестнице под маленькой табличкой, напечатанной на староанглийском: “Пентхаус; Родерик Брюс”.

Он поднялся по пяти ступенькам, подошел к двери и нажал кнопку, отчего за покрытым черной эмалью входом с блестящей латунной фурнитурой послышался необычайно громкий звон. Он слышал приглушенные голоса внутри; один из них был взволнован. Родерик Брюс.

Дверь открылась, и крупная чернокожая горничная в накрахмаленной белой униформе вальяжно встала в маленьком фойе. Она загораживала любой обзор за ее пределами.

- Да? - спросила она на певучем диалекте, сформировавшемся где-то на Карибах.

- Мистер Брюс, пожалуйста.

- Он тебя ждет? - спросила я.

- Он захочет меня увидеть.

“Извините. Пожалуйста, оставьте свое имя; он свяжется с вами”.

- Меня зовут Эндрю Тревейн, и я не уйду, пока не увижу мистера Брюса.

Горничная начала закрывать дверь; Тревейн уже собирался закричать, когда внезапно Родерик Брюс метнулся в поле зрения, как крошечный хорек из потайного гнезда. Он подслушивал, стоя в дверном проеме в нескольких ярдах от нас.

“ Все в порядке, Джулия! Огромная горничная бросила на Тревейна последний неприятный взгляд, повернулась и быстро пошла по коридору, скрывшись из виду. “Она гаитянка, ты знаешь. Все ее шестеро братьев - тонтон-Тон-макуты. В семье есть жестокая черта.… Чего ты хочешь, Тревейн?

- Чтобы увидеть тебя.

“ Как вы сюда попали? Швейцар не позвонил.

“ Он думает, что я встречаюсь с другим арендатором. Не трудись это выяснять; мой офис все организовал. Другая сторона ничего не знает”.

“ В последний раз, когда мы разговаривали, ты угрожал мне, если я правильно помню. В своем офисе. Итак, вы пришли в мой офис, ко мне; и вид у вас не такой угрожающий. Должен ли я предположить, что вы здесь, чтобы совершить сделку? Потому что я не уверен, что мне это интересно.

“Я не чувствую угрозы; мне грустно. Но ты прав. Я здесь, чтобы заключить сделку ... Твоего рода сделку, Брюс.

“У тебя нет ничего из того, что мне нужно; почему я должен слушать?”

Тревейн наблюдал за невысоким мужчиной с маленькими, глубоко посаженными глазами и уверенным крошечным ртом, удовлетворенно поджатым. Энди почувствовал тошноту в животе, когда тихо произнес это имя.

“Александр Коффи”.

Родерик Брюс стоял неподвижно. Его сжатая челюсть отвисла, губы приоткрылись, и лицо утратило всякое выражение высокомерия.

ЧАСТЬ 4

42

Это казалось абсурдным.

Это было нелепо.

И самым нелепым аспектом всего этого было то, что никто ничего не хотел - кроме его обязательств. Это было совершенно ясно разъяснено; никто не ожидал, что он изменит хоть одно слово в отчете подкомитета. Ожидалось, что он завершит его, представит копии президенту, Конгрессу и Комиссии по ассигнованиям на оборону и получит благодарность благодарного правительства. Ничего не изменилось, ничего не скомпрометировано.

Глава закрыта.

Вот-вот начнется еще одна глава.

Казалось, не имело значения, что отчет был крайне бескомпромиссным; он не скрывал этого факта. Было даже высказано предположение, что чем суровее судебные решения, тем больший авторитет это придает предложенной им кандидатуре.

Кандидатура.

Кандидат на выдвижение в президенты Соединенных Штатов.

Нелепо.

Но это вовсе не было абсурдом, настаивали они. Это было логичное решение выдающегося человека, который потратил пять месяцев, когда отчет был закончен, на независимое исследование самой масштабной проблемы страны. Пришло время для выдающегося человека, не состоящего в браке с политическими гаремами; нация взывала к личности, драматически отделенной от непримиримых позиций доктринерской политики. Ему нужен был целитель, но больше, чем просто целитель. Для этого требовался человек, способный противостоять гигантскому вызову, собрать воедино факты и отделить правду от мириад обманов.

Таков был его послужной список, сказали ему.

Сначала он подумал, что Митчелл Армбрустер сошел с ума, отчаянно пытаясь льстить с таким избытком, что его слова сводили на нет его намерения. Но Армбрустер был тверд. Старший сенатор от Калифорнии с готовностью признал, что ему самому эта идея тоже показалась гротескной, когда ее впервые выдвинуло ядро Национального комитета, но чем дольше он думал об этом, тем более правдоподобной она становилась — для людей с его политическими наклонностями. Президент, которого он поддерживал больше, чем выступал против, был не из его партии; у партии Армбрустера не было реальных перспектив, только претенденты. Это были усталые люди, привычные люди, такие же, как он, у которых был шанс заполучить бронзовое кольцо, но они не смогли им воспользоваться. Или те, кто помоложе, слишком дерзкие, слишком непочтительные, чтобы апеллировать к классической середине. Средний американец на самом деле не хотел “читать рэп“ или быть ”правым".

Эндрю Тревейн мог перейти все границы, заполнить вакуум. В этом не было ничего абсурдного; это было в высшей степени практично. Это было политически — в рамках возможного, что и было политикой. Таков был аргумент Национального комитета. Он был здравым.

Но что с отчетом? Выводы и суждения подкомитета не были составлены таким образом, чтобы заручиться партийной поддержкой. И никаких изменений не будет внесено ни по каким причинам; он был непреклонен в этом.

Так и должно быть, был неожиданный ответ Армбрустера. Отчет подкомитета по ассигнованиям на оборону был именно таким. Отчет. Оно должно было быть подано в соответствующие комитеты Сената и Палаты представителей и, конечно же, президенту. Его рекомендации будут взвешены как законодательной, так и исполнительной властью; данные, подлежащие уголовному преследованию, будут переданы непосредственно в Министерство юстиции, и там, где потребуется предъявить обвинения, они последуют.

А "Дженесси Индастриз"?

Основной вывод отчета подкомитета заклеймил компанию как самостоятельное правительство, обладающее политическими и экономическими полномочиями, неприемлемыми при демократии. Что из этого суждения? Что с ответственными за это людьми? Что с такими людьми, как Иэн Гамильтон, которые контролировали, и такими людьми, как Митчелл Армбрустер, которые извлекали выгоду?

Сенатор от Калифорнии грустно улыбнулся и подтвердил уверенность в предъявлении обвинений там, где они требовались. Он не верил, что совершил незаконные действия. Мы все еще были нацией законов, а не невыносимых спекуляций. Он подтвердит свой послужной список.

Что касается Genessee Industries, то ни Сенат, ни Палата представителей, ни президент не согласились бы на меньшее, чем полные реформы. Очевидно, что они были обязательными. Genessie Industries в значительной степени зависела от государственных закупок. Если бы компания злоупотребила вытекающими из этого привилегиями в той степени, в какой полагал Тревейн, она была бы серьезно ограничена до тех пор, пока эти реформы не были проведены.

Эндрю следует обдумать эту идею; ничего не говорить, ничего не делать. Все может рухнуть. Часто эти предположения были просто порывом политического отчаяния. Но сенатор, говоря от своего имени, пришел к выводу, что в этом есть большой смысл.

Были бы другие разговоры. Другие встречи.

И они были.

Первое состоялось на вилле д'Эсте в Джорджтауне. В отдельной комнате на шестом этаже. Вместе собрались семеро мужчин - все из одной партии, за исключением сенатора Алана Кнаппа. Сенатор Элтон Уикс от Восточного побережья Мэриленда, все еще одетый в блейзер, который Тревейн запомнил по закрытым слушаниям в Сенате, принял командование.

“Это всего лишь исследование, джентльмены; мне, например, потребуется значительное просвещение.… Сенатор Кнапп, который находится с нами в двухпартийном духе, попросил, чтобы ему разрешили выступить, а затем уйти. Его замечания, конечно, будут конфиденциальными ”.

Кнапп наклонился вперед над огромным столом, похожим на банкетку, его ладони легли на дамастную скатерть. “Благодарю вас, сенатор.… Джентльмены, мой хороший друг и коллега из соседнего зала Митчелл Армбрустер, — Нэпп коротко улыбнулся Армбрустеру, который был рядом с ним, — рассказал мне об этой встрече в ответ на мой вопрос. Как я уверен, вы понимаете, в раздевалке ходили тихие слухи о том, что может последовать очень драматичное объявление. Когда я подробнее узнал о характере этого объявления, я почувствовал, что вы должны быть в курсе небольшой драмы, происходящей в нашем разделе. Потому что, джентльмены, произошел неожиданный поворот событий, который, возможно, повлияет на вашу сегодняшнюю дискуссию. Я говорю вам это не только в двухпартийном духе, но и потому, что разделяю с вами озабоченность тем направлением, в котором движется эта страна, особенно в нынешние времена.… Президент, скорее всего, не будет баллотироваться на второй срок”.

За столом воцарилось молчание. Медленно, без выражения, но осознанно каждый мужчина посмотрел на Эндрю Тревейна.

Вскоре после этого Кнапп покинул отдельную палату, и начался процесс препарирования Эндрю.

Это продолжалось почти пять часов.

Вторая встреча была короче. Едва ли полтора часа, но для Тревейна она была бесконечно более необычной. Присутствовал младший сенатор от Коннектикута, пожилой мужчина средних лет из Западного Хартфорда, чей послужной список был тусклым, но чьи аппетиты славились разнообразием. Он пришел на собрание, чтобы объявить о своей отставке; он возвращался к частной жизни. Его причины были чисто финансовыми. Ему предложили пост президента крупной страховой компании, и отказываться было нечестно по отношению к его семье.

Губернатор Коннектикута был готов предложить Тревейну это назначение — при условии, конечно, что Эндрю немедленно вступит в партию. “Немедленно” означало в течение месяца. До пятнадцатого января.

Отработав оставшийся срок полномочий в Сенате, Тревейн окажется в центре внимания всей страны. Его политический трамплин был обеспечен.

Такое случалось и раньше; обычно с людьми поменьше. Выдающийся человек мог блестяще извлечь из этого выгоду. Форум был готов. Позиции можно было бы установить быстро, используя силу. Были бы выпущены документы, безвозвратно разъясняющие убеждения Эндрю Тревейна.

Впервые Эндрю столкнулся с конкретной реальностью.

Это было возможно.

И все же, каковы были его убеждения? Верил ли он в систему сдержек и противовесов и в независимые суждения, которые он с такой готовностью поддерживал? Верил ли он — действительно верил, — что талант Вашингтона был превосходным талантом, нуждающимся только в освобождении от презренных влияний, таких как "Дженесси Индастриз"? И был ли он способен руководить этим превосходным талантом? Был ли он достаточно силен? Мог ли он навязать силу своих собственных убеждений чрезвычайно могущественному противнику?

На встрече на Вилле д'Эсте было многое сказано о его работе в Государственном департаменте. Конференции в Чехословакии, где он собрал, казалось бы, непримиримых противников вместе.

Но Энди знал, что Чехословакия вовсе не была испытанием.

Тест проводился компанией Genessi Industries.

Сможет ли он сам — в одиночку — подчинить компанию? Это был тест, которого он хотел, в котором нуждался.

43

Пол Боннер вытянулся по стойке "смирно", когда бригадный генерал Купер вошел в дверь своей маленькой комнаты в Арлингтоне. Купер махнул рукой, наполовину в знак приветствия, наполовину в жесте усталости, показывая, что Боннеру следует расслабиться и снова сесть.

“ Я не могу задержаться надолго, майор. Мне скоро нужно в операционную; там всегда бюджетный кризис, не так ли?

- Насколько я себя помню, сэр.

“ Да.... Да. Сядь. Если я этого не сделаю, то только потому, что просидел весь день. И большую часть прошедших выходных. Я был в нашем доме в Ратленде. Иногда там еще красивее, когда идет снег. Тебе стоит как-нибудь навестить нас там ”.

- Мне бы этого хотелось.

- Да.... Да. Мы с миссис Купер тоже хотели бы этого.

Пол сел в кресло у своего голого стального стола, оставив единственное кресло генералу. Но бригадир садиться не стал. Купер нервничал, возбуждался, был неуверен в себе.

- Насколько я понимаю, вы принесли не очень хорошие новости, генерал.

“ Простите, майор. ” Купер посмотрел на Пола сверху вниз, его рот был сжат, брови наморщены. “Ты хороший солдат, и для тебя будет сделано все, что только возможно. Мы ожидаем, что вы будете оправданы по обвинению в убийстве....”

“ Извиняться не за что. Боннер усмехнулся.

- Газеты, особенно этот маленький засранец Брюс, перестали требовать твоей шеи.

“ Я благодарен. Что случилось?

“Мы не знаем, и никто не хочет спрашивать. К сожалению, это не будет иметь никакого значения”.

-От чего?

Купер подошел к маленькому двойному окну, выходящему во внутренний двор БОКА. “ Ваш оправдательный приговор — если это так - будет вынесен гражданским уголовным судом с участием как военных, так и гражданских адвокатов.… Вы по-прежнему подлежите военно-полевому суду. Принято решение приступить к отправке сразу после суда над вами ”.

- Что? Боннер медленно поднялся со стула. Повязка на его горле натянулась, мышцы шеи напряглись от гнева. “На каком основании? Вы не можете судить меня дважды. Если я буду оправдан, … Я оправдан!”

“ В убийстве. Не в грубом пренебрежении служебным долгом. Не в том, что вы пренебрегли приказами, оказавшись, таким образом, на месте происшествия. Купер продолжал смотреть в окно. “ Вы не имели права находиться там, где находились, майор. Вы могли поставить под угрозу безопасность Тревейна и его экономки. И вы задействовали армию Соединенных Штатов в районах за пределами ее провинции, тем самым ставя под сомнение наши мотивы”.

“Это, черт возьми, двуличие!”

“ Это, черт возьми, правда, солдат! Купер резко отвернулся от окна. “ Чистая и незамысловатая. вас, возможно, стреляли, что юридически является самообороной. Я надеюсь, что мы сможем это доказать. Больше никто не был!”

“ У них армейская машина. Мы можем это доказать.

“ Армейская машина. В том-то и дело! Не машина Тревейна, только не Тревейн.… Черт возьми, Боннер, неужели ты не видишь? Слишком много других соображений. Армия больше не может тебя себе позволить”.

Пол понизил голос, уставившись на бригадира. “ Кто будет дежурить в сортире, генерал? Вы?… Я не думаю, что вы готовы к этому, сэр.”

“ Я не скажу, что это не требуется, майор. С вашей точки зрения, я полагаю, что так оно и есть.… Однако, возможно, вам пришло в голову, что я не был обязан приходить сюда сегодня днем.

Боннер осознал правдивость заявления Купера. Для всех, кроме него, было бы намного проще, если бы генерал ничего не сказал. - Тогда почему ты это сделал?

“ Потому что ты через достаточно прошел; ты заслуживаешь лучшего, чем получаешь. Я хочу, чтобы ты знал, что я это знаю. Каким бы ни был результат, я позабочусь о том, чтобы ты … все еще смогу приехать и навестить вышестоящего офицера в отставке в Ратленде, штат Вермонт”.

"Значит, генерал выходит из игры", - подумал Пол. Командир больше не командовал, он просто заключал свои последние сделки. - Что означает, что ты не позволишь мне попасть за частокол.

“ Я обещаю тебе это. Мне дали гарантию.

- Но я потеряю форму?

“Да .... Прошу прощения. Мы приближаемся к очень щекотливой ситуации.… Мы должны действовать по уставу. Никаких отклонений. Мы не можем позволить, чтобы мотивы армии подвергались сомнению. Нас нельзя обвинять в сокрытии”.

“ Опять этот двуличный разговор, генерал. У вас не очень хорошо получается, если позволите так выразиться.

“ Я не возражаю, майор. Я пытался, вы знаете. Я пытался стать лучше в этом за последние семь или восемь лет. Кажется, мне это не нравится; мне становится только хуже. Мне нравится думать, что это одна из лучших черт нас, мужчин старой закалки ”.

“ Ты хочешь сказать, что Армия хочет, чтобы я был удобно спрятан где-нибудь. С глаз долой.

Бригадир Купер тяжело опустился в кресло, вытянув ноги - поза боевого офицера в своей палатке. Так большинство из них спали после отвратительного дня на пожарной базе. “С глаз долой, из сердца вон, из поля зрения, майор ... Если возможно, из страны; что я вам благосклонно предложу, как только приговор военному трибуналу будет смягчен”.

“ Господи! Это все было запрограммировано, не так ли?

“ Есть одна возможность, Боннер. На днях это показалось мне забавным, около полудня на моем заднем дворе. … при таком количестве снега. Не смешно, просто иронично”.

- В чем дело? - спросил я.

“Вы могли бы получить президентскую отсрочку. Кажется, в наши дни это называется "смена руководства". Разве это не иронично?”

- Как это могло быть возможно? - спросил я.

Бригадный генерал Купер встал с кресла и медленно подошел к окну, выходящему во внутренний двор.

- Эндрю Тревейн, - тихо произнес он.

Роберт Вебстер ни с кем не попрощался по той простой причине, что никто, кроме президента и главы аппарата Белого дома, не знал, что он уезжает.

Чем скорее, тем лучше.

В пресс-релизе говорилось, что Роберт Вебстер из Акрона, штат Огайо, в течение почти трех лет являвшийся специальным помощником президента, покидает свой пост по состоянию здоровья. Белый дом неохотно принял его отставку, пожелав ему всего наилучшего.

Его аудиенция у президента заняла ровно восемь минут, и, покидая Линкольн-рум, он спиной чувствовал пристальный взгляд Этого Человека.

Этот Человек не поверил ни единому слову, подумал Вебстер. С чего бы ему верить? Даже правда прозвучала неубедительно. Слова вырвались сами собой, выражая, по крайней мере, настоящую усталость; но реальность была затемнена его попытками объяснить это. Это было пусто, фальшиво.

“Может быть, ты временно перегорел, Бобби”, - предположил президент. “Почему бы тебе не взять отпуск и не посмотреть, как ты будешь себя чувствовать через несколько недель?" Давление становится невыносимым, я это знаю”.

“Нет, спасибо, сэр”, - ответил он. “Я принял решение. С вашего разрешения, я хотел бы сделать перерыв последним. Моя жена несчастлива здесь. Я тоже, честно говоря. Мы хотим начать создавать семью. Но не в Вашингтоне.… Мне кажется, я отошел слишком далеко от сарая, сэр.

“ Понятно.… Значит, ты действительно хочешь вернуться в глубинку, растить детей и иметь возможность ходить по улицам ночью. Это все?”

- Я знаю, это звучит банально, но, думаю, так оно и есть.

“ Не банально. Американская мечта, Бобби. Твои таланты помогли сделать это возможным миллионам других людей. Нет причин, по которым ты не должен получить свою долю от этой мечты.

- Это очень великодушно с вашей стороны, сэр.

“ Нет, ты пожертвовал. Тебе, должно быть, сейчас чертовски сорок...

-Сорокодин.

“Сорок один, и до сих пор нет детей...”

- Просто не было времени.

“ Нет, конечно, не было. Вы были очень преданны делу. И ваша очаровательная жена.

Тогда Вебстер понял, что Этот Человек играет с ним, но не знал почему. Президенту не нравилась его жена.

“Она была очень полезна”. Вебстер чувствовал, что обязан сделать это своей жене, эгоистичной стерве или нет.

“ Удачи, Бобби. Хотя не думаю, что тебе понадобится удача. Ты очень находчивый.

“Работа здесь открыла мне много дверей, господин Президент. Я должен поблагодарить вас за это”.

“Это радует меня ... И напоминает мне, что в вестибюле есть вращающаяся дверь, не так ли?”

- Что, сэр? - спросил я.

“ Ничего. Совсем ничего. Это неважно … До свидания, Бобби.

Роберт Вебстер отнес последние из вывезенных вещей в свою машину на западной стоянке. Загадочное замечание президента обеспокоило его, но было облегчение от осознания того, что нет необходимости зацикливаться на этом. Ему не нужно было; ему было все равно. Ему больше не нужно было анализировать сотни загадочных замечаний каждый раз, когда он или офис сталкивались с проблемой. Это было больше, чем облегчение; он испытывал чувство возбуждения. Он был не в себе.

О Боже, какое восхитительное чувство!

Он подъехал на своей машине к будке часового у ворот и помахал охраннику. Это будет в последний раз. Завтра утром на заставу сообщат. Роберт Вебстер больше не был постоянным гостем в Белом доме, его пластиковый пропуск с четкой фотографией и кратким описанием опознавательных знаков утратил силу. Даже охранники задавали вопросы. Он всегда был вежлив и весел с сотрудниками Белого дома. Он никогда не знал, когда может потребоваться продлить тайм-аут с обеих сторон. Выкроил немного дополнительного времени для себя; ничего особенного, всего несколько минут — возможно, десять или пятнадцать, — чтобы он мог “выпить еще мартини” или “избежать встречи с каким-нибудь сукиным сыном”. The gate всегда были готовы к сотрудничеству. Они не могли понять, почему такой человек, как Бобби Вебстер, вообще беспокоится о выезде, но они принимали его стервозные комментарии по поводу уклонения от той или иной встречи. Какого черта, у них были свои паршивые проверки; у Вебстера были свои паршивые встречи. Кроме того, он раздавал им автографы.

Сколько было слегка измененных выездов? Сколько раз ему удавались эти бесценные дополнительные минуты, в течение которых по телетайпу поступала поразительная информация — информация, которой он пользовался, но был вполне способен доказать, что не мог ее получить.

Оператор.

Все немного изменено. Для Genessi Industries.

Больше ничего. Оператор обанкротился.

Он помчался по Пенсильвания-авеню, не обращая внимания на машину, серый "Понтиак", который пристроился позади него.

Водитель серого "Понтиака" повернулся к своему спутнику.

“ Он едет слишком быстро. Он может получить штраф.

- Не потеряй его.

“ Почему бы и нет? Это не имеет никакого значения.

“Потому что Галлабретто так сказал! В этом разница. Каждую минуту мы знаем, где он находится, с кем встречается”.

“Все это полная чушь. Контракта не будет, пока он не доберется до Огайо. В Акрон, штат Огайо. Подними его там потихоньку”.

“Если Вилли Галлабретто говорит, что мы остаемся, мы остаемся. Раньше я работал у дяди Галлабретто. Посмотри, что с ним случилось.

Посол Уильям Хилл остановился перед карикатурой в рамке с автографом, висевшей на стене его кабинета. На ней был изображен длинноногий “Большой Билли” в роли кукловода, держащего за ниточки, привязанные к маленьким узнаваемым моделям бывших президентов и госсекретарей. Кукловод улыбался, довольный тем, что куклы танцевали под выбранную им мелодию, письменные ноты которой парили над его головой.

“Знаете ли вы, господин Президент, что прошел целый год после появления этой мерзости, когда я узнал, что музыка называется ”Ring-Around-the-Rosy"?"

Президент рассмеялся с другого конца комнаты, сидя в тяжелом кожаном кресле, которое было его обычным местом при посещении посла. “Ваш друг-художник был не очень добр ко всем нам. Он добавил травму к оскорблению. Если я правильно помню, последняя строчка этой песенки - ”все падают".

“ Это было много лет назад. Тебя тогда даже в Сенате не было. Он все равно не осмелился бы включить вас в список. Хилл подошел к креслу напротив Президента и сел. - Если я правильно помню, именно здесь сидел Тревейн, когда был здесь в последний раз. Возможно, у меня будут какие-нибудь экстрасенсорные вспышки.

“ Вы уверены, что это было не в этом кресле? Меня тогда с вами не было.

“ Нет, я помню. Как и большинство людей, которые были здесь с нами двоими, он избегал этого стула. Думаю, боится показаться самонадеянным.

“Возможно, он преодолевает свою застенчивость ...” На столе Хилла зазвонил телефон, прервав слова президента.

“ Очень хорошо, мистер Смайт. Я передам ему. Спасибо.

- Джек Смайт? - спросил Президент.

“ Да. Роберт Вебстер и его жена улетели рейсом из Кливленда. Все в порядке. Таково было сообщение.

-Хорошо.

- Могу я спросить, что это значит?

“ Конечно. Камеры наблюдения показали, что за Бобби следили с тех пор, как он вышел из ворот Белого дома две ночи назад. Я беспокоился о нем. И любопытный, конечно.

- Как и кое-кто другой.

“ Вероятно, по той же причине. Разведка идентифицировала одного из мужчин как мелкого служащего, "тень’, кажется, мы называли это на жаргоне комиксов.… Ему было нечего сообщить, как и нашим людям. Вебстер ни с кем не встречался, ни с кем не встречался, кроме грузчиков.

-Позвонить?

“ Бронирование билетов на самолет и брат в Кливленде, который отвезет Бобби и его жену в Акрон.… Да, и китайский ресторан. Не очень хороший.

“ Наверное, там полно китайцев. Хилл тихо рассмеялся, возвращаясь в кресло. - Он ничего не знает о ситуации с Тревейном?

“Я не знаю. Все, что я знаю, это то, что он бежит. Возможно, он сказал правду. Он сказал, что слишком далеко отошел от скотного двора, что всего этого стало слишком много.

“ Я в это не верю. Хилл наклонил свое изможденное тело вперед на стуле. “ А что насчет Тревейна? Хочешь, я приведу его поболтать?

“ О, Билли! Ты и твои чертовы марионеточные веревочки. Я прихожу поболтать в тишине, выпить чего-нибудь успокаивающего, а ты продолжаешь обсуждать дела ”.

“Я думаю, что это дело чрезвычайно важно, господин Президент. Даже жизненно важно. Может, мне позвать его сюда?

“ Нет. Пока нет. Я хочу посмотреть, как далеко он зайдет, насколько сильно его заболела лихорадка.

44

- Когда они подошли к вам? - спросила Филлис Тревейн, рассеянно тыча пальцем в одно из огромных поленьев в высоком камине Барнегата.

“ Чуть больше трех недель назад, ” ответила Энди, садясь на диван. Он заметил, как в уголках ее глаз промелькнула обида. “Я должен был сказать вам, но я не хотел, чтобы вы беспокоились. Армбрустер сказал, что это может быть только из-за … политического отчаяния”.

- Ты воспринял их всерьез?

“ Не сразу; конечно, нет. Я практически вышвырнул Армбрустера из своего кабинета, обвиняя его во многих вещах. Он сказал, что выступает от имени группы в Национальном комитете; что изначально он был против этой идеи и все еще не убежден … но постепенно приходит в себя ”.

Филлис положила кочергу на каминную решетку и повернулась к Тревейну. “ Я думаю, это безумие. Это вопиющий прием, имеющий какое-то отношение к подкомитету, и я удивлен, что вы зашли так далеко ”.

“Единственная причина, по которой я зашел так далеко, заключается в том, что никто еще не намекнул, что я изменяю отчет.… Вот что меня заинтриговало. Полагаю, я не мог в это поверить. Я ждал, что кто-нибудь, кто угодно, выдвинет хоть малейшее предположение. … и я собирался сжечь их. Но никто этого не сделал ”.

- Ты заговорил об этом?

“ Постоянно. Я сказал сенатору Уиксу, что он может быть смущен. Он опустил свой аристократический нос и сказал, что вполне способен, — тут Энди передразнил политика Восточного побережья, — ответить на любые вопросы, которые может поднять подкомитет, но это совсем другое дело. Это не имеет отношения к рассматриваемому вопросу”.

“ Храбрый парень.… Но даже в этом случае, почему ты? Почему именно ты в это конкретное время?

“Это не очень лестно, но, похоже, больше никого нет. По крайней мере, так говорят их опросы. ‘На политическом горизонте нет жизнеспособных соперников’, - так они выразились. Тяжеловесы устали, а молодые - легковесы. Или они носят слишком узкие брюки, или они евреи, или латиноамериканцы, или черные, или что-то еще, черт возьми, что делает их неприемлемыми для нашего демократизированного избирательного процесса.… Как сказал бы Пол Боннер, ”Чушь собачья!"

Филлис побрела обратно к дивану, остановившись по пути, чтобы взять сигарету из пачки на кофейном столике. Энди зажег ее для нее.

“ К сожалению, ты проницателен. Она села рядом с мужем.

-Что? -спросиля

“ Они правы. Я пытался сообразить, кто у них был.

- Я и не знал, что вы авторитет.

“Не обманывай себя, мистер... Как вас назвал этот ужасный человек? ... Мистер Высокомерие.… Я уже много лет не пропускал ни одного голосования”.

Тревейн рассмеялся. “ Провидец из Верхнего Барнегата. Мы сдадим тебя Нику греку.

“Нет, правда. У меня есть система. Она работает. Возьмите имя кандидата и поставьте перед ним слово ‘Президент’. Это либо звучит реально, вы знаете, нормально, либо нет. Единственный раз, когда у меня были проблемы, это было в шестьдесят восьмом. Ни с тем, ни с другим это звучало нехорошо”.

“Общий консенсус...”

“Конечно, это немного сложнее, когда есть действующий президент; тогда приходится раздваиваться. Что наводит на мысль, что человек, который сейчас там, звучит вполне нормально.… Я думал, он тебе нравится.

- Он больше не собирается баллотироваться.

Сдержанное выражение лица Филлис изменилось. Она посмотрела на Энди и заговорила тихо, настойчиво. - Ты мне этого не говорила.

— Есть несколько вещей, которых я не...

- Тебе следовало сначала сказать мне об этом.

Тревейн понял. Игра больше не была игрой. “ Прости. Я действовал в порядке последовательности.

“Попробуйте в порядке важности”.

- Хорошо.

- Ты не политик, ты бизнесмен.

“ На самом деле я ни то, ни другое. Мои деловые интересы надежны, но второстепенны. Последние пять лет я работал в Государственном департаменте и одном из крупнейших фондов в мире. Если вы хотите классифицировать меня, я бы подошел под ярлык … "государственная служба”, я полагаю.

“ Нет! Ты пытаешься найти объяснение.

“ Привет, Фил.… Мы разговариваем, а не ссоримся.

“Разговариваешь? Нет. Энди, ты что-то несешь. Неделями; с другими людьми, не со мной.

“ Я же говорил тебе. Это было слишком расплывчато, слишком умозрительно, чтобы вызывать надежды. Или сомнения.

-А теперь это не так?

“ Я не уверен. Я просто знаю, что пришло время нам поговорить об этом.… Как я понимаю, я потерял ваш голос.

- Ты, конечно, слышал.

“Создать адскую историю. Вероятно, впервые в истории”.

“ Энди, будь серьезен. Ты не... не... - Филлис запиналась, не уверенная в словах, но уверенная в своих чувствах.

- Не президентская древесина, - мягко добавил Тревейн.

“Я этого не говорил; я не это имел в виду. Ты не … политическое животное”.

“ Мне сказали, что это плюс для нашей стороны. Я все еще не уверен, что это значит.

“Ты не такой уж экстраверт. Вы не из тех, кто проходит сквозь толпу, пожимая друг другу руки, или произносит дюжину речей в день, или называет губернаторов и конгрессменов по именам, когда вы их не знаете. Тебе некомфортно делать все это, а это то, что делают кандидаты!”

“ Я думал об … этих вещах, и ты прав, они мне не нравятся. Но, возможно, они необходимы; возможно, выполняя их, вы доказываете что-то совершенно отличное от документов с изложением позиции и решений руководства. Это форма выносливости. Так сказал Трумэн.”

“ Боже мой, ” тихо произнесла Филлис, даже не пытаясь скрыть свой страх. - Ты это серьезно.

Это то, что я пытаюсь вам сказать .... Я узнаю больше в понедельник. В понедельник я встречаюсь с Грином и Хэмилтоном. В понедельник все это может взорваться”.

“ Вам нужна их поддержка? Вам она нужна? Вопросы задавались с отвращением.

“Они не поддержали бы меня в гонке с Мао Цзэдуном.… Нет, Фил, я собираюсь выяснить, насколько я хорош на самом деле.

“Я против этого .... Давайте остановимся на том, почему Энди Тревейн вдруг решил, что он участвует в гонке за такую должность”.

“ Ты не можешь произнести это слово, Фил? Это называется ”президентство".

“Нет, я этого не скажу. Это пугает меня”.

- Значит, ты не хочешь, чтобы я шел дальше.

“ Я не понимаю. Зачем тебе это?… У тебя нет таких демонов, Энди, такого тщеславия. У тебя есть деньги, а деньги привлекают лесть, но ты слишком реалистичен, слишком осведомлен. Я просто не могу в это поверить”.

“ Я тоже не мог, когда впервые осознал, что обращаю внимание. Тревейн рассмеялся, больше для себя, чем для жены, и положил ноги на кофейный столик. “Я слушал Армбрустера, ходил на собрания, потому что думал, что все разговоры сводятся к одному — отчету. И я был зол, зол как черт. Потом я понял, что это не так. Это были профессионалы, а не испуганные люди, пойманные с поличным в кассе. Они охотники за талантами; я не могу возражать против этого. Когда компании росли, я месяцами рыскал по корпорациям здесь и за рубежом, переманивая лучших специалистов, которых я мог купить. Я до сих пор помню об этом. Всякий раз, когда я встречаю кого-то, кто, по моему мнению, может оказаться полезным, я делаю мысленную заметку позвонить твоему брату.… Эти люди делают то же самое, что и я. … продолжаю делать. Только в большем масштабе, с гораздо большими сложностями. И если в первые несколько недель или месяцев я упаду лицом вниз, они вытащат коврик так быстро, что у меня появятся ожоги от коврика. Но я начинаю думать, что важно попробовать в эти первые несколько месяцев ”.

- Вы не объяснили почему.

Тревейн убрал ноги с маленького столика и встал. Он засунул руки в карманы брюк и прошелся по узорам ковра в гостиной, рассеянно переставляя ноги через определенные промежутки, как маленький мальчик, играющий на тротуаре в "наступи на трещину". “Ты действительно хочешь знать все до мелочей, не так ли?”

“ Разве я не должен? Я люблю тебя. Мне нравится наша жизнь, жизни наших детей; Я думаю, что все находится под угрозой, и я напуган до смерти ”.

Энди посмотрел на свою жену сверху вниз, выражение его лица было добрым, но взгляд отстраненным, он смотрел на нее, но не фокусировался резко. “Я тоже, я думаю.… Почему?… Ладно, ‘почему’. Потому что правда может заключаться в том, что я могу. Я не обманываю себя; я не гений. По крайней мере, я таковым не чувствую — какими бы ни были чувства гения. Но я не думаю, что президентство требует гениальности. Я думаю, это требует способности быстро воспринимать информацию, действовать решительно — не всегда беспристрастно - и выдерживать чрезвычайное давление. Возможно, прежде всего, слушать. Различать законные крики о помощи и лицемерие. Я думаю, что могу справиться почти со всем, кроме давления — я не знаю об этом; не в той степени, которая требуется.… Но если я смогу доказать себе, что могу преодолеть это препятствие — и еще одно, - я думаю, что хочу вступить в борьбу. Потому что любая страна, разрешающая производство генной продукции, нуждается в любой помощи, которую она может получить. Фрэнк Болдуин процитировал то, над чем я пошутил, когда он впервые обратился ко мне. Он сказал, что ни один мужчина не может избежать того, что он должен сделать, когда для него придет время это сделать. Я думаю, что это чертовски претенциозно и не обязательно точно. Но если из-за череды случайностей политический буфет почти опустел, и хороший человек собирается обнажить его своим уходом - и создатели королей думают, по своим собственным причинам, что я смогу это сократить, — я не уверен, что у меня есть выбор. Я не уверен, что у нас есть выбор, Фил.

Филлис Тревейн внимательно наблюдала за своим мужем, возможно, холодно. “Почему ты выбрал ... Нет, это неправильно; почему ты позволил этой партии выбрать тебя, а не другой? Если президент не собирается баллотироваться на второй срок...

“ По практическим соображениям, ” перебил Энди. - Я не думаю, что теперь имеет значение, под каким знаменем работает человек. Обе партии расколоты. Важен человек, а не банальная республиканская или демократическая философия — сейчас они бессмысленны.… Президент будет ждать до последней минуты, прежде чем объявить о своем уходе; у него слишком много законопроектов в Конгрессе. Мне понадобится это время. Хотя бы для того, чтобы выяснить, что я никому не нужен.

Филлис продолжала пристально смотреть на мужа, никак не реагируя. “Вы готовы подвергнуть себя — и нас — такого рода мучениям, зная, что это может оказаться пустой тратой времени?”

Тревейн стоял у боковой кирпичной стены огромного камина. Он прислонился к ней спиной и посмотрел жене в глаза. “ Я бы хотел получить твое разрешение на.… Впервые в жизни я осознаю угрозу всему, во что, как мне кажется, я верю. Это не имеет ничего общего с парадами, флагами и врагами — никаких простых героев и злодеев. Это постепенное, но определенное размывание выбора. Боннер часто использует слово ‘запрограммированный’. Хотя я не думаю, что он действительно знает, что это значит, каковы его последствия.… Но это происходит, Фил. Люди, стоящие за "Дженесси Индастриз", хотят управлять страной, потому что они убеждены, что знают лучше, чем избиратель на Мэйн-стрит, и у них есть власть донести свои идеи до системы. И повсюду в залах заседаний корпоративных советов директоров их сотни. Рано или поздно они соберутся вместе, и вместо того, чтобы быть законной частью системы, они будут самой системой.… Я с этим не согласен. Я пока не уверен, с чем я согласен, но я не согласен с этим. Мы находимся в десяти шагах от нашего собственного полицейского государства, и я хочу, чтобы люди знали это ”.

Тревейн оттолкнулся от кирпичной стены и подошел обратно к дивану. Он немного смущенно улыбнулся Филлис и тяжело опустился рядом с ней.

- Это отличная речь, - тихо сказала она.

“ Извини.… Я не хотел, чтобы так вышло.

Она потянулась и взяла его за руку. - Только что произошла ужасная вещь.

-Что? -спросиля

- Я просто поставил это пугающее название перед твоим именем, и оно вовсе не показалось мне нереальным.

“ На твоем месте я бы не затевал ремонт Восточной комнаты.… Я могу замерзнуть во время своей первой речи в Сенате, и все вернется к купонам ”.

Пораженная Филлис выпустила его руку. “ Боже милостивый, ты был занят! Скажи. На случай, если мне придется заказать новые рождественские открытки или что-то в этом роде. Какой Сенат?”

45

Джеймс Годдард задним ходом выехал на наклонную подъездную дорожку и тронулся с места. Было ясное воскресное утро, воздух был холодным, с холмов Пало-Альто дул ветер, охлаждая все вокруг. Это был день, предназначенный для принятия решений; Годдард принял свое.

Он доработает его и организует реализацию в течение часа или двух.

На самом деле решение было принято за него. Они собирались позволить ему повеситься, и Джеймс Годдард пообещал себе, что он не за то, чтобы его повесили. Независимо от обещаний, независимо от гарантий, которые, как он знал, будут предложены. Он не собирался этого допускать. Он не собирался позволять им решать свои проблемы, направляя стрелу обвинения в его сторону; принимая на себя ответственность в обмен на перевод денег на кодированный счет в швейцарском банке. Это было бы слишком просто.

Он сам чуть не совершил эту ошибку — без всякого урегулирования. Его озабоченность прошлой историей — историей Генезиса — ослепила его от того факта, что он использовал свои собственные цифры, свои собственные сложные манипуляции. Был другой способ, лучший способ.

Чужие цифры. Финансовые прогнозы, которые никак не могли принадлежать ему.

Было 15 декабря. Через сорок шесть дней наступит 31 января, конец финансового года. Все заводы, подразделения, отделы и сборочные контрольные пункты "Дженесси Индастриз" должны были получить свои отчеты по итогам года к этой дате. Представлены в окончательной форме в его офис.

Это были простые отчеты о прибылях и убытках с пространными добавлениями о необходимых закупках и корректировках заработной платы. Тысячи и тысячи цифр были загружены в компьютерные банки данных, где были обнаружены необходимые изменения и несоответствия и записаны на пленку для исправления.

Они были сбалансированы по сравнению с основной лентой бюджетов предыдущего года.

Простая арифметика, которая вывела экономику на миллиардный уровень.

Мастер-кассета.

Генеральный план.

Каждый год мастер-запись отправлялась в офис контролера в Сан-Франциско и хранилась в хранилищах Genessee. Оно прибыло где-то на второй неделе декабря на частном самолете из Чикаго. Всегда в сопровождении президента того или иного подразделения и вооруженной охраны.

Каждая сложная отрасль должна была включать бюджетные прогнозы по всем контрактным обязательствам. Но мастер-лента Дженесси кардинально отличалась от контрольных лент других корпораций.

Потому что обязательства других, как правило, были общеизвестны, в то время как мастер-запись Genessie Industries включала тысячи необъявленных обязательств. И каждый декабрь приносил новые сюрпризы, которые видели менее дюжины пар глаз. Они определяли основную часть программы военных вооружений Соединенных Штатов на следующие пять лет. Обязательства Пентагона, о существовании которых ни Конгресс, ни президент не подозревали. Но они существовали так же верно, как закаляются сталь и политики.

Поскольку основная лента обрабатывалась на основе данных за пять лет - каждый декабрь приносил свежий пятый год и постоянно пополняющуюся информацию за предыдущие годы. Никогда ничего не удалялось, только добавлялось.

В функции Годдарда как финансового краеугольного камня Genessee Industries входило поглощать и координировать массовый приток включенных в листинг и не включенных в листинг — старых и новых — материалов с учетом меняющихся рыночных условий; выделять финансирование подразделениям по мере необходимости; и распределять нагрузку по контракту между заводами — всегда исходя из предположения, что 120 процентов мощности были средними. Достаточный для оптимальной местной статистики занятости, но не чрезмерный до такой степени, чтобы придать профсоюзам чрезмерную силу. Семьдесят процентов этого потенциала можно было использовать без оглядки на прибыль; их можно было давать или отнимать в зависимости от поведения детей.

И Джеймс Годдард знал, что именно его способности, а не компьютеры, привели невероятную массу к выполнимым цифрам. Он отделял, изолировал, присваивал; его глаза сканировали листы, и с увертливостью большого, но гибкого кота он делал свои быстрые пометки и сдвигал миллионы, как будто проверял ветки, готовый к неожиданному падению, но всегда готовый к тому последнему шагу, к тому последнему дюйму, который означал, что он может прыгнуть, чтобы получить прибыль.

Не было никого, подобного ему. Он был художником с фигурами. Числа были его друзьями; они не предавали его, и он мог заставить их выполнять его приказы.

Люди предали его.

MЭМОРАНДУМ: г-н Джеймс Годдард, президент подразделения Сан-Франциско

Есть проблема, которая, я считаю, настоятельно требует вашего внимания.

Л.Р.

Л.Р.. Луис Риггс. Ветеран Вьетнама, которого Дженесси наняла год назад. Умный молодой человек, необычайно быстрый и решительный. Он был спокоен, но не лишен эмоций, не лишен преданности; это было доказано Годдарду.

Риггс был ранен на службе. Он был героем и прекрасным молодым американцем; не непристойным ослом или ленивым, употребляющим наркотики хиппи, каким является большинство современной молодежи.

Лу Риггс сказал ему, что происходит что-то такое, о чем он должен быть в курсе. К Риггсу обратился один из помощников Тревейна и предложил взятку за подтверждение информации, наносящей ущерб Дженесси, особенно ему как президенту подразделения в Сан-Франциско. Естественно, Риггс отказался. Затем, несколько дней спустя, человек, назвавшийся армейским офицером, прикрепленным к Министерству обороны, пригрозил ему — фактически угрожал ему — раскрыть записи частной компании, которые конкретно затрагивали репутацию мистера Годдарда. Он также отказался, и, если мистер Годдард помнит, Лу Риггс прислал предыдущую записку с просьбой о встрече — мистер Годдард не помнил; записок было чертовски много. Однако, когда Лу Риггс прочитал в газете, что тот же самый армейский офицер был причастен к убийству в Коннектикуте, на территории Эндрю Тревейна, он понял, что должен немедленно встретиться с мистером Годдардом.

Годдард не был уверен, что происходит, но очертания заговора были налицо. Заговор против него. Возможно, между Тревейном и Пентагоном. Зачем еще Прокуратуре посылать офицера для допроса в поддержку одного из помощников Тревейна? И почему тот же офицер убил брата Де Спаданте?

Почему был убит Марио де Спаданте?

Казалось логичным, что Де Спаданте пытался сам сорваться с крючка.

Некоторых можно было бы повесить, чтобы другим — более высокопоставленным — не пришлось висеть.

Это сказал Де Спаданте. Но, возможно, Де Спаданте был не так “высок”, как ему казалось. Возможно, Пентагон считал его слишком большой обузой — видит Бог, он был нежелательным человеком.

Что угодно. Джеймс Годдард, “бухгалтер”, принял решение. Настал момент действовать, а не размышлять дальше. Ему нужна была только самая разрушительная из всех сведений.

Всего должно было быть примерно одиннадцать тысяч карточек размером три на семь дюймов. Карточки со странной квадратной перфорацией; карточки, которые нельзя было складывать, скручивать или уродовать. Он измерил несколько тысяч карточек одинаковой формы и обнаружил, что для одиннадцати тысяч потребуется четыре портфеля. Они лежали у него в багажнике машины.

Другое дело - сам компьютер. Он был огромен, и для управления им требовалось двое мужчин. В целях безопасности мужчины должны были находиться в разных концах комнаты друг от друга и одновременно набирать отдельные коды на клавишах, чтобы это заработало. Коды каждого человека менялись ежедневно, и два кода хранились в разных кабинетах. Президента подразделения и контролера.

Годдарду не составило труда получить второй код для двадцатичетырехчасового периода, начинающегося в воскресенье утром. Он просто зашел в кабинет контролера и невинно сказал, что, по его мнению, им по ошибке выдали идентичные графики кодов. Столь же невинно контролер достал свой из сейфа, и цифры совпали. Мгновенно стало очевидно, что Годдард ошибся; коды были другими. Но в это мгновение взгляд Джеймса Годдарда приковался к воскресным цифрам. Он запомнил их.

Числа были его единственными друзьями.

Еще оставался физический аспект самой машины. Ему нужен был еще один человек, который был бы готов провести почти шесть часов в компьютерном зале в подвале; кто-то, кому он мог доверять, кто понимал, что его действия были на благо Genessie Industries, возможно, для самой нации.

Он был удивлен, когда человек, которого он выбрал, выдвинул финансовое требование, но тогда, как он указал, это можно было считать повышением, запоздалым повышением. Прежде чем он осознал это, Годдард нанял специального помощника с прибавкой в десять тысяч долларов в год.

Это не имело значения. Что имело значение, так это сегодняшние дела, сегодняшнее решение.

Он подъехал к воротам и притормозил машину. Охранник, узнав сначала автомобиль, а затем водителя, крепко приложил два пальца к фуражке.

“ Доброе утро, мистер Годдард. У главного офиса нет выходных по воскресеньям, а, сэр?

Годдарду не понравилась неформальность этого человека. Это было неуместно. Однако времени на выговоры не было.

“Нет, мне нужно работать. И, охранник, я попросил мистера Риггса зайти сегодня утром. Нет необходимости проверять его с помощью службы безопасности. Скажите ему, чтобы явился непосредственно в мой офис.

- Мистер Риггс, сэр?

- Ты должна его знать. Он был ранен, сражаясь за нашу страну, защищая нас, мистер!”

“ Да, сэр. Риггс, сэр. Охранник быстро записал имя в свой блокнот.

“Он водит маленькую спортивную машину”, - добавил Годдард, подумав. “Просто помашите ему, чтобы пропускал. На дверной панели его инициалы. Л.Р.”

46

Сэм Викарсон опустился на набитую пухом подушку бархатного дивана и обнаружил, что его колени находятся на пугающей параллели с плечами. Эндрю Тревейн сидел за столиком для обслуживания номеров и потягивал кофе из лиможской чашки с надписью “Уолдорф Тауэрс, Нью-Йорк”. Он читал из очень толстого блокнота в красной коже.

- Господи! - воскликнул Викарсон.

-Что? -спросиля

“Неудивительно, что в этих залах проходит так много напряженных конференций. Как только ты сядешь, ты уже не сможешь встать; с таким же успехом ты можешь поговорить”.

Тревейн улыбнулся и вернулся к чтению. Сэм вытянул ноги, но обнаружил, что положение стало менее удобным. С немалым усилием он встал и прошелся по комнате, разглядывая различные гравюры на обтянутых велюром стенах и, наконец, выглянул в окно, расположенное на тридцати пяти этажах над Парк-авеню и Пятидесятой улицей. Тревейн сделал пометку на листке бумаги, закрыл блокнот в красной кожаной обложке и посмотрел на часы.

“Они опаздывают на пять минут. Интересно, хороший ли это знак в политике”, - сказал Эндрю.

“Я был бы так же счастлив, если бы они никогда не появились”, - ответил Сэм, не отвечая на вопрос. “Я чувствую себя превзойденным. Господи. Ян Гамильтон. Он написал книгу”.

- Это не та книга, за которой я бы побежал покупать.

“ Вам и не нужно; вы не продаете юридические услуги, мистер Тревейн. Этот парень продает. Он ходит с королями, и он давным-давно отказался от банальности. Я не думаю, что он все равно был от нее толк.

“ Очень точно. Вы читали отчет.

“ Мне и не нужно было. Что сказал его сын? Что его старик делает свое дело, потому что считает, что никто другой не может делать это так же хорошо. И в любом другом месте поблизости тоже.

Бой курантов был слышен в фойе гостиничного номера. Викарсон непроизвольно пригладил свои вечно взъерошенные волосы и застегнул пиджак. “Я открою дверь. Может быть, они подумают, что я дворецкий; это было бы прекрасно”.

Первые десять минут были похожи на павану восемнадцатого века, подумал Тревейн. Медленный, грациозный, уверенный; по сути, зафрахтованный, фундаментально древний. "У Сэма Викарсона дела идут очень хорошо", - подумал Энди, наблюдая, как молодой адвокат парирует выпады заботливого Аарона Грина, который едва скрывал свое раздражение. Грин был зол из-за присутствия Викарсона; Гамильтон едва замечал присутствие Сэма. Для Гамильтона, подумал Тревейн, это было время гигантов; подчиненный был низведен до своего собственно незначительного статуса.

“Я думаю, ты должен понимать, Тревейн, что когда твои друзья из Национального комитета сообщили нам о своем выборе, мы были горько разочарованы”, - сказал Иэн Гамильтон.

“Шокирован” - это более точно", - добавил Грин своим глубоким, звучным голосом.

“Да”, - решительно сказал Энди. “Я хотел бы обсудить вашу реакцию. Это одна из вещей, которые меня интересуют. За исключением того, что они не мои друзья.… Честно говоря, мне было интересно, ваши ли они.

Гамильтон улыбнулся. Англизированный адвокат скрестил ноги и руки на груди, откинувшись на мягкие подушки бархатного дивана — воплощение элегантности. Аарон Грин сел в кресло с жесткой спинкой рядом с Тревейном. Сэм Викарсон сел немного в стороне от треугольника, справа от Энди, но не так, чтобы Тревейн мог видеть Хэмилтона. Даже рассадка показалась Энди спланированной. И тут он понял, что Сэм добился своего: Сэм Викарсон указал места для каждого из них. "Сэм оказался лучше, чем сам о себе думал", - размышлял Тревейн.

- Если вы рассматриваете возможность того, что мы выбрали вас, - сказал Гамильтон, все еще добродушно улыбаясь, - думаю, я смогу вас разубедить.

-Какимобразом?

“Проще говоря, мы поддерживаем президента. Ознакомление с нашим … совокупным вкладом, как финансовым, так и иным, подтвердит этот факт”.

- Тогда я не получу вашей поддержки ни при каких условиях.

- Откровенно говоря, я бы не стал этого делать, - ответил Гамильтон.

Внезапно Эндрю встал со стула и ответил на невозмутимую улыбку Гамильтона. “Тогда, джентльмены, я совершил ошибку и приношу свои извинения. Я зря трачу ваше время.

Внезапность движения Тревейна поразила остальных, включая Сэма Викарсона. Хэмилтон пришел в себя первым.

“ Ну же, мистер Тревейн, давайте не будем играть в эти игры, которые, если я правильно помню, вы так ненавидите.... Обстоятельства диктуют нам встретиться с вами. Пожалуйста, присаживайтесь.

Эндрю так и сделал. - Что это за обстоятельства?

Выступил Аарон Грин. “Президент не намерен баллотироваться на второй срок”.

- Он может передумать, - сказал Тревейн.

“Он не может”, - сказал Гамильтон. “Он бы этого не пережил. Я говорю вам это под строжайшим секретом”.

Эндрю был ошеломлен. “Я этого не знал. Я думал, это был личный выбор”.

“Что более личное?” - спросил Грин.

“ Ты знаешь, что я имею в виду.… Это ужасно.

“ Итак, … мы встретились. Грин закончил тему здоровья президента. “Обстоятельства диктуют”.

Тревейн все еще думал о больном человеке в Белом доме, а Гамильтон продолжил.

“Как я уже сказал, мы были разочарованы. Не то чтобы идея вашей кандидатуры была лишена достоинств; это не так. Но, честно говоря, учитывая все обстоятельства, мы поддерживаем президентскую партию”.

“Это непоследовательно. Тогда почему моя кандидатура вообще должна вас беспокоить? В оппозиции есть хорошие люди”.

- У него есть люди президента, - перебил Грин.

- Я не понимаю.

“ Президент, — Гамильтон сделал паузу, тщательно подбирая слова, — как любой человек, выполнивший половину работы, о которой будет судить история, жизненно заинтересован в том, чтобы его программы были продолжены. Он будет диктовать выбор своего преемника. Он выберет одного из двух людей, потому что они согласятся с его диктатом. Вице-президент или губернатор Нью-Йорка. По совести говоря, мы не можем поддержать ни того, ни другого. Ни у того, ни у другого нет силы собственных убеждений; только у президента. Они не могут победить, да и не должны”.

“Урок. Урок был усвоен”, - сказал Грин, подавшись вперед и понтификально подняв руки. “В шестьдесят восьмом Хьюберт проиграл Никсону не потому, что тот был слабее его, или из-за денег, или из-за проблем. Он проиграл выборы, произнеся четыре слова в телеэфир после своего выдвижения. ‘Благодарю вас, господин президент’. Он так и не смыл этих четырех слов”.

Тревейн полез в карман за сигаретой и закурил, пока никто не произнес ни слова. “Итак, вы пришли к выводу, что президент обеспечит поражение своей собственной партии”.

“Совершенно верно”, - ответил Гамильтон. “Это наша дилемма. Тщеславие одного человека. Оппозиции достаточно выдвинуть привлекательного кандидата, подчеркнуть силу его характера — его независимость, если хотите, - и общенациональные сплетни позаботятся обо всем остальном. У электората есть внутреннее чутье на марионеток”.

- Значит, ты считаешь, что у меня есть законный шанс?

“Неохотно”, - ответил Грин. “У вас не так много конкурентов. Кто еще там есть? В Сенате у партии есть старики, которые дрожат так же, как я, или крикливые сопляки, пачкающие свои расклешенные брюки. Только у Кнаппа есть возможности, но он такой несносный, что его похоронили бы. Дом полон ничтожеств. Несколько крупных губернаторов могли бы дать вам поблажку, но они несут городские неприятности на своих спинах.… Да, мистер Эндрю Тревейн; мистер заместитель госсекретаря в Государственном департаменте, мистер миллионер, мистер президент Фонда, мистер председатель подкомитета. У вас много мозгов.… Вы могли бы потерпеть неудачу в вопросе о выборной должности, но вас бы снова подхватили при сравнениях. Ребята из Национального комитета знали, что делали, когда вытаскивали ваше имя. Они не любят неудачников.

“И мы тоже”, - заключил Иэн Гамильтон. “Так что, нравится нам это или нет, вы - политическая реальность”.

Тревейн снова встал, нарушив треугольник. Он подошел к столику для обслуживания номеров, взял толстый блокнот в красной кожаной обложке и вернулся, встав в нескольких футах за своим стулом. “Я не уверен, что ваша оценка точна, джентльмены, но это самый хороший трамплин из всех, которые я могу придумать для того, что я должен сказать.… Это отчет подкомитета. Он будет представлен Комиссии по обороне, президенту и уполномоченным комитетам конгресса через пять дней. Сам отчет был сокращен до шестисот пятидесяти страниц с четырьмя томами последующей документации. В отчете более трехсот страниц посвящено Genessi Industries. И два тома документации.… Теперь я понимаю ваше ‘горькое разочарование’ перспективой выдвижения моей кандидатуры. Ты мне не нравишься; я не одобряю того, что ты сделал, и я намерен добиться, чтобы тебя выгнали из бизнеса. Просто? Capisce? Как мог бы сказать один из ваших покойных коллег.

- Он не был частью нас! - сердито перебил Эрон Грин.

- Ты позволила ему; это одно и то же.

“К чему вы клоните? Мне кажется, я чувствую запах компромисса”, - сказал Гамильтон.

“ Да. Но это не тот компромисс, на который ты идешь; ты ни с чем не соглашаешься. За исключением, возможно, утешения от осознания того, что ты можешь провести остаток своей жизни вне суда —и за пределами страны”.

“ Что? Самодовольство Гамильтона сменилось первым намеком на гнев.

“Вы смешной человек, мистер Подкомитет!” - добавил Грин.

“ Не совсем. Но слово ‘нелепый’ выбрано удачно, хотя и неправильно применено. Тревейн вернулся к покрытому льняной тканью столу и небрежно бросил на него блокнот.

Гамильтон говорил твердо. “ Давайте рассуждать здраво, Тревейн. Ваш отчет наносит ущерб; мы не станем его отрицать. Однако она полна — или, безусловно, должна быть — спекуляций, неубедительных предположений. Неужели вы хоть на минуту думаете, что мы к этому не готовы?”

“ Нет. Я в этом не сомневаюсь.

“Вы, конечно, понимаете, что худшее, что вы предвещаете для нас, - это обвинения, которые категорически отрицаются. Месяцы, годы, может быть, десятилетие в суде?

- Это вполне возможно.

“ Тогда почему мы вообще должны считать вас угрозой? Вы готовы к нашей контратаке? Готовы ли вы потратить годы своей жизни, защищая себя в судах по делам о клевете?”

-Нет, это не так.

Тогда мы в тупике. С таким же успехом мы могли бы пойти навстречу друг другу. В конце концов, наши цели идентичны. На благо Соединенных Штатов”.

“Наши определения различаются”.

“Это невозможно”, - сказал Грин.

“ Вот почему мы расходимся во мнениях. Ты не воспринимаешь никаких других абсолютов, кроме своего собственного.

Гамильтон элегантно пожал плечами и поднял обе руки в знак компромисса. — Мы готовы обсудить эти определения...

- А я нет, ” ответил Эндрю стэндинг. “Я устал от ваших определений, от вашей эрзац-элитарной логики; от этих утомительных выводов, которые дают вам право реализовывать только свои собственные цели. У вас нет этого права; вы его крадете. И я кричу ”воры!" — громко и неоднократно".

“Кто будет слушать?” крикнул Грин. “Кто будет слушать человека, движимого жаждой мести двадцатилетней давности?”

- Что ты сказал? - спросил я.

“Двадцать лет назад "Дженесси Индастриз" отказала тебе!” Грин погрозил Эндрю пальцем. “Двадцать лет ты ноешь! У нас есть доказательства...

- Ты вызываешь уотвращение! ” взревел Тревейн. “ Вы ничем не лучше человека, который, как вы утверждаете, не является частью вас. Но вы обманываете самих себя; вы и Де Спаданты этого мира сделаны из одного теста. ‘У нас есть доказательства!" Боже милостивый, вы тоже вымогаете деньги на защиту у слепых газетчиков?”

“ Эта аналогия несправедлива, Тревейн, ” сказал Гамильтон, неодобрительно глядя на Грина. “Аарон склонен легко расстраиваться”.

- В этом нет ничего несправедливого, ” тихо ответил Тревейн, вцепившись руками в спинку стула. “Вы коварные, устаревшие старики, играющие в безумную игру "Монополия". Скупаете это, скупаете то — используя сотню различных дочерних компаний - обещая, подкупая, шантажируя. Собирали тысячи индивидуальных досье и корпели над ними, как полоумные гномы. Один заявляет, что его идеи — это великие памятники - что это было? — храмы, соборы! Боже мой, какая помпезность.… Другой. О, да. Не должно быть никаких общих привилегий. Только те, кто имеет право голоса, должны иметь право голоса. Это не только устарело, но и пропало из виду!”

“ Я отрицаю! Я отрицаю, что когда-либо говорил это! Гамильтон внезапно вскочил на ноги, глубоко испуганный.

“ Отрицай сколько хочешь. Но тебе лучше знать вот что. В субботу я был в Хартфорде; я подписал бумаги, Гамильтон. У меня были причины — неясные, но достаточно ясные — воспользоваться услугами другого адвоката. Мистер Викарсон заверил меня, что все в порядке. Пятнадцатого января губернатор Коннектикута делает окончательное заявление. Прямо сейчас я, по сути, сенатор Соединенных Штатов”.

“ Что? Аарон Грин выглядел так, словно ему отвесили пощечину.

“ Совершенно верно, мистер Грин. И я намерен использовать неприкосновенность этого места и авторитет этого офиса, чтобы наброситься на вас. Я собираюсь сообщать стране об этом — снова, и снова, и снова. Каждый день, при каждом кворуме, на каждой сессии; Я не остановлюсь. Если понадобится — и я тщательно обдумал это — я проведу свой личный марафон, свою собственную обструкцию. Я начну с самого начала и прочитаю этот отчет полностью. Каждое слово. Все шестьсот страниц. Ты этого не переживешь. ”Дженесси Индастриз" не выживет".

Аарон Грин тяжело дышал, его глаза были устремлены на Тревейна, голос был полон личной ненависти. “От Освенцима до Бабьего Яра. Свиньи вроде тебя создают проблемы, когда их достаточно.

“И решения - это не ваши решения. Ваши решения ведут обратно в лагеря. К расстрелам. Разве ты не видишь этого?”

“Я вижу только силу! Сила - это сдерживающий фактор!”

“Ради Бога, Грин, сделай это коллективной силой. Силой ответственной. Силой общей, открытой. Горсткой избранных не манипулируют украдкой. Этому здесь не место.

“ Ты снова школьник! Что это за ‘общий", это "открытый"? Это слова, бесплодные слова. Они ведут к хаосу, к слабости. Взгляните на запись”.

“Я смотрел на это. Пристально и долго. Это ущербно, несовершенно, разочаровывает. Но, черт возьми, это лучшая альтернатива, чем та, которую вы предлагаете. Посмотрите на этот послужной список!… И если мы вступаем во времена, когда система не работает, нам тоже лучше знать это. Тогда мы изменим это. Но открыто. По собственному выбору. Не указом; и уж точно не вашим указом.

“ Очень хорошо, мистер Тревейн, ” сказал Ян Гамильтон, внезапно отходя от остальных и становясь к ним спиной. “ Вы привели веские доводы. Что ты предлагаешь нам делать?

“ Бросай наживку. Убирайся. Мне все равно куда: в Швейцарию, Средиземноморье, Шотландское нагорье или Британскую низменность. Это не имеет никакого значения. Просто убирайся из этой страны. И держись подальше”.

- У нас есть финансовые обязательства, - тихо запротестовал Гамильтон.

“ Делегируйте их. Но разорвите все связи с ”Дженесси Индастриз".

“ Невозможно! Абсурдно! Теперь Аарон Грин посмотрел на Гамильтона.

“ Полегче, старый друг.… Если мы поступим так, как ты предлагаешь, каковы наши гарантии?

Тревейн подошел к столику для обслуживания номеров и указал на блокнот в красной кожаной обложке. — Это отчет в его нынешнем виде...

- Вы поставили нас в известность об этом, - перебил Гамильтон.

“ Мы также подготовили альтернативный отчет. Тот, который значительно снижает внимание, уделяемое сейчас генетическим отраслям...

- И что? Внезапное вмешательство Эрона Грина прозвучало подчеркнуто неприятно. “ Школьник не такой уж чистый. Он не собирался менять ни слова. Ни единого слова.

Тревейн помолчал, прежде чем ответить. “ Я все еще могу не знать. Если я скажу, вы должны поблагодарить за это армейского майора по фамилии Боннер. И ваша собственная готовность подчиниться, конечно.… Майор Боннер однажды высказал замечание, которое запало мне в душу. Возможно, оно совпадало с другими мнениями, но, тем не менее, он придал идее направленность. Он сказал, что я деструктивен; что я рушу, не предлагая никаких альтернатив. Просто полное уничтожение, хорошее и плохое вместе коту под хвост.… Ладно, давайте попробуем спасти что-нибудь хорошее”.

“Нам нужны подробности”, - сказал Гамильтон.

“ Хорошо.… Ты уходишь и не вмешиваешься, а я передаю альтернативный отчет, и начинается тихий процесс очистки "Дженесси Индастриз". Никаких криков о заговоре — а это так и есть; никаких требований свернуть вам шею — чего следовало бы потребовать; никакого тотального уничтожения. Я уверен, что можно создать оперативную группу для захвата существующих финансовых вотчин. Мы не будем беспокоиться о первопричинах, потому что они будут устранены. Вы будете устранены ”.

- Это чересчур грубо.

“ Ты пришел сюда, чтобы заключить сделку, Гамильтон. Вот она. Ты политический реалист; я политическая реальность - твое суждение, я полагаю. Прими это. Лучшего предложения ты не получишь”.

“Ты нам не ровня, школьник,” - сказал Аарон Грин, его эмоции опровергали уверенность его заявления.

“ Не сам; конечно, нет. Я всего лишь инструмент. Но через меня двести миллионов человек узнают, кто ты. В отличие от вас, я искренне верю, что они способны принимать решения”.

Павана закончилась. Музыка смолкла. Величественные древние покинули новоиспеченный двор со всем возможным достоинством.

- А это сработало бы? - спросил Сэм Викарсон.

“ Я не знаю, ” ответил Тревейн. - Но они не могли рисковать.

- Ты думаешь, они действительно выберутся?

- Посмотрим.

47

“Мне очень жаль. Я думаю, что мое письмо проясняет позицию армии в этом вопросе. Я уверен, майор Боннер ценит, что вы наняли для него адвокатов. Насколько я понимаю, есть все основания ожидать оправдания гражданского лица”.

- Но вы по-прежнему настаиваете на своих обвинениях, генерал Купер; вы хотите, чтобы его уволили из армии.

“ У нас нет выбора, мистер Тревейн. Боннер слишком часто переступал черту. Он это знает. Нет никакой защиты от бездействия, пренебрежения субординацией. Без этой субординации у нас нет военной организации, сэр.

“ Я, конечно, буду настаивать на том, чтобы обеспечить его защиту в военном трибунале. Опять же, в присутствии моих адвокатов.

“Вы зря тратите свои деньги. Обвинение адъютанту - это не убийство, не нападение и даже не преступный умысел. Это просто ложь офицеру ВВС; искажение его приказов, чтобы получить доступ к государственной собственности. В данном случае, к реактивному самолету. Более того, он отказался информировать свое начальство о своих намерениях. Мы просто не можем мириться с подобным поведением. И Боннер склонен повторять подобные правонарушения. Этому нет разумного военного оправдания”.

“ Спасибо, генерал. Посмотрим.

Эндрю повесил трубку и встал со стула. Он подошел к двери своего кабинета, которую закрыл перед звонком генералу Куперу. Он открыл его и обратился к своей секретарше.

- Я видел свет на втором; мне следует позаботиться о чем-нибудь, Мардж?

“ Правительственная типография, мистер Тревейн. Я не знал, что сказать. Они хотели знать, когда вы пришлете отчет подкомитета. Они слишком загружены делами конгресса и не хотели вас разочаровывать. Я начал говорить им, что оно было завершено и отправлено сегодня поздно утром, но подумал, что, возможно, существует какой-то протокол, о котором мы не знали ”.

Тревейн рассмеялся. “Держу пари, они не хотели нас разочаровывать! Господи! Глаза повсюду, не так ли?… Перезвоните им и скажите, что мы не знали, что они ожидают от нас такого бизнеса. Мы сэкономили деньги налогоплательщиков и сделали это сами. Все пять экземпляров. Но сначала вызовите мне такси. Я еду в Арлингтон. К Боннеру.

Во время поездки из Потомак Тауэрс в штаб армии в Арлингтоне Энди пытался понять бригадного генерала Лестера Купера и его легион праведных негодяев. Письмо Купера - ответ на его запрос о Боннере — было составлено на армейском жаргоне. Раздел то, статья то; армейский устав, касающийся распределения полномочий в условиях ограниченной ответственности.

“Чушь собачья”, как говорил Пол Боннер — слишком часто для его же блага.

Угроза военного трибунала была вызвана не отвращением армии к поведению Боннера, а ее отвращением к самому Боннеру. Если бы это явно было поведение в принципе, против него были бы выдвинуты гораздо более серьезные обвинения, которые можно было бы оспаривать взад и вперед. Как бы то ни было, армия выбрала менее тяжкое обвинение. Бездействие. Неправильное заключение или сокрытие намерений. Обвинения, по которым не было бы с трудом добытого подтверждения. Это был не шлепок по запястью, а скорее удар ремнем по спине. Это не оставило подсудимому иного выбора, кроме как уйти в отставку; у него не осталось никакой карьеры в армии.

Он просто не мог выиграть бой, потому что никакого боя не было. Просто заявление.

Но почему, ради бога? Если когда-либо и был человек, созданный для армии, то это был Пол Боннер. Если когда-либо и была армия, которая нуждалась в таком человеке, то это была деморализованная армия Соединенных Штатов. Вместо того чтобы преследовать его в судебном порядке, Купер и остальные его “Шишки” должны были бы рыскать по кустам в поисках поддержки Боннера.

Бить по кустам. Что сказал Аарон Грин по поводу “бить по кустам”? Обходить кусты было нежелательной тактикой, потому что добыча могла наброситься на охотника без предупреждения.

Этого ли боялась Армия?

Что, поддерживая Пола Боннера, признавая его участие, его приверженность армии, Армия обнажает свою собственную уязвимость?

Боялись ли Лестер Купер и его трибуналы в форме внезапного нападения?

От кого? Любопытная публика? Это было понятно. Пол Боннер был осведомленным соучастником.

Или они боялись соучастника? Боялись Пола Боннера? И, дискредитировав его, они удобно вытеснили его из общей картины, из любой системы отсчета.

Нечеловек.

Изгнан.

Такси остановилось у ворот БОКА. Тревейн расплатился с водителем и направился к огромному входу с золотым орлом над двойными дверями и надписью: “Через эти порталы проходят лучшие бойцы на Поле боя”.

Эндрю заметил, что справа, под надписью, стояла дата постройки здания: “Апрель 1944 года”.

История. Другая эпоха. Целую жизнь назад. Время, когда такие надписи были совершенно естественными, по-настоящему героическими.

Времена высокомерных кавалеров.

Их больше не было. Теперь они казались немного глупыми.

Это тоже несправедливо, подумал Тревейн.

Охранник у комнаты Пола Боннера признал присутствие Тревейна, его постоянный доступ к офицеру, находящемуся под арестом в казарме, и открыл дверь. Боннер сидел за маленьким стальным столом и что-то писал на листке армейской бумаги. Он повернулся в кресле и взглянул на Тревейна. Он не встал и не протянул руки.

“Я просто закончу этот абзац и вернусь к вам”. Он вернулся к газете. “Я думаю, что меня считают придурком, который плюется лаком. Эти два нанятых вами юриста заставляют меня изложить все, что я могу вспомнить, в письменном виде. Сказал, что одна мысль ведет к другой, если ты видишь ее перед собой, или что-то в этом роде ”.

“ В этом есть смысл. Я имею в виду последовательность мыслей. Продолжай, не торопись. Тревейн сел в единственное кресло и хранил молчание, пока Боннер не отложил карандаш и не сменил позу, перекинув плечо через спинку стула и глядя на “штатского”.

И он смотрел на “штатского”; это было безошибочное оскорбление.

“ Я верну вам судебные издержки. Я настаиваю на этом.

- В этом нет необходимости. Это меньшее, что я могу сделать.

“Я не хочу, чтобы ты это делал. Я попросил их выставить мне счет напрямую, но они сказали, что это невозможно. Итак, я заплачу тебе.… Честно говоря, я полностью удовлетворен своим армейским советом. Но, полагаю, у вас есть на то свои причины.

- Просто добавил страховку.

“ Для кого? Боннер уставился на Тревейна.

- Для тебя, Пол.

“ Конечно. Мне не следовало спрашивать.… Чего ты хочешь?

“ Может быть, мне лучше выйти и зайти снова? ” спросил Эндрю с вопросительной резкостью. “ Что с тобой? Мы на одной стороне, помнишь?

- Правда, господин президент?

Звук этих слов был подобен удару плети по лицу Тревейна. Он ответил Боннеру пристальным взглядом, и несколько мгновений оба молчали.

- Я думаю, тебе лучше это объяснить.

Так и сделал майор Пол Боннер.

И Тревейн в изумленном молчании слушал, как армейский офицер пересказывает свой краткий, но необычный разговор с уходящим в отставку бригадным генералом Лестером Купером.

“Таким образом, больше никому не нужно рассказывать какие-либо сложные истории. Все эти сложные объяснения не нужны”.

Тревейн встал со стула и молча подошел к маленькому окну. Во внутреннем дворе был контингент — возможно, взвод — молодых младших лейтенантов, которым полный полковник с морщинистым лицом читал лекцию. Некоторые молодые люди переступали с ноги на ногу, несколько человек приложили ладони ко рту, защищаясь от декабрьского холода в Арлингтоне. Полковник, немногословный, в расстегнутой рубашке, казалось, не обращал внимания на климат.

“ А как насчет правды? Вас бы это заинтересовало, майор?

- Отдай мне должное, политик. Это чертовски очевидно.

“ Какова ваша версия? Тревейн отвернулся от окна.

Купер сказал, что Армия не может позволить себе меня. Правда в том, что ты не можешь.… Я - магнит на твоей президентской шее”.

- Это просто смешно.

Перестань! Ты обеспечишь суд, я буду оправдан - как и должен быть — а ты чист. Никто не может сказать, что вы сбежали от солдатика, в которого стреляли. Но это судебное разбирательство под контролем. Никаких посторонних вопросов; только относящиеся к делу факты, мэм. Даже армейский юрист ясно дал это понять. Просто субботний вечер в Коннектикуте. Ни Сан-Франциско, ни Хьюстона, ни Сиэтла. Никакой "Дженесси Индастриз"!… Потом кенгуру тихо выбивают меня из колеи, мир продолжается, и никому больше не нужно смущаться. Что меня бесит, так это то, что никто из вас не может выйти и сказать это!”

“Я не могу, потому что это неправда”.

“ Черт возьми, это не так! Все упаковано в аккуратный пакет. Чувак, когда ты продаешься, ты продаешь по высокой. Надо отдать тебе должное, ты не занимаешь второе место ”.

- Ты далек от истины, Пол.

“ Чушь собачья! Ты хочешь сказать, что не участвуешь в лотерее? Я даже слышал, что ты собираешься получить место в Сенате! Чертовски удобно, не так ли?”

- Клянусь вам, я не знаю, откуда Купер взял эту информацию.

- Это правда? - спросил я

Тревейн повернулся спиной к Боннеру, снова глядя в окно на взвод младших лейтенантов. “ Это … все находится на рассмотрении”.

“ О, это прекрасно. ‘Рассматривается’. Что вы будете делать дальше? Поднимите его на флагшток и посмотрите, выйдет ли он в Вестпорте? Послушай, Энди, я скажу тебе то же самое, что сказал Куперу. Мне не нравится это большое нововведение — эта внезапная смена основного состава - так же, как мне не нравится многое из того, что я узнал за последние несколько месяцев. Допустим, я достаточно честен, чтобы не одобрять M.O..s. Методы работы. Я думаю, они дурно пахнут.… С другой стороны, я был бы первоклассным лицемером, если бы начал морализировать так поздно. Всю свою карьеру я верил, что военные цели оправданы сами по себе. Пусть избранные гражданские лица беспокоятся о морали; для меня это всегда было далекой областью .... Что ж, это план большой игры, не так ли? Я не играю на этом стадионе. Удачи!”

Взвод младших лейтенантов расходился по внутреннему двору внизу; полковник в расстегнутой рубашке закуривал сигарету. Лекция была окончена.

И Тревейн внезапно почувствовал себя измученным. Все было не так, как казалось. Он повернулся лицом к Боннеру, который по-прежнему оскорбительно небрежно сидел в кресле у письменного стола.

- Что вы имеете в виду под “планом действий”?

“ С каждой минутой ты становишься все смешнее. Ты собираешься заставить меня упустить любой шанс на вмешательство руководства.

“ Хватит паясничать! Излагайте по буквам, майор.

“Можете не сомневаться, господин президент! У них есть вы, им больше никто не нужен! Независимый, неподкупный, мистер Чистота. Они не смогли бы добиться большего, даже если бы призвали Иоанна Крестителя, подкрепленного молодым Томом Пейном. Опасения Пентагона исчерпаны ”.

- Вам не приходило в голову, что они, возможно, только начались?

Боннер оторвал плечо от спинки стула и тихо рассмеялся - с сводящей с ума искренностью. “ Вы самый забавный негр на плантации, масса. Но тебе не обязательно рассказывать эти шутки; я не буду вмешиваться. Мне там не место.

“ Я задал тебе вопрос. Я жду ответа. Ты намекаешь, что меня купили; я отрицаю это. Почему ты так думаешь?

“ Потому что я знаю этих парней из ‘Латунных изделий’. Они обеспечат твое вступление в должность. Они бы не сделали этого, если бы у них не было надежных гарантий ”.

48

Тревейн приказал такси высадить его примерно в миле от Потомак Тауэрс. Пришло время прогуляться, подумать, проанализировать. Пытаться найти логику в нелогичном.

Его размышления были прерваны звуком автомобильных клаксонов, сердито дувших в сторону коричневого седана, который казался потерянным, неуверенным в своем направлении. Раздражающая какофония соответствовала его собственному чувству разочарования.

Неужели он действительно был таким наивным, таким невинным, что его так безраздельно использовали? Была ли его конфронтация с Иэном Хэмилтоном и Аароном Грином не более чем поблажкой — с их стороны? Притворство.

Нет, это было не так. Этого не могло быть.

Гамильтон и Грин были напуганными людьми. Гамильтон и Грин руководили "Дженесси Индастриз", а Дженесси руководил Пентагоном.

A равно B равно C.

A равно C.

Если он, как президент, мог контролировать Яна Гамильтона и Аарона Грина - заставить их подчиниться его требованиям, — тогда было бы логично, что он мог контролировать Пентагон. Средством такого контроля было бы расчленение Genessie Industries, сокращение монолита до нужных размеров.

Он ясно заявил об этом как о своей главной цели.

И все же, если верить Полу Боннеру — а почему бы и нет? Он не мог изобрести сценарий — Лестер Купер и его коллеги всей мощью Пентагона поддерживали предложенную им кандидатуру.

И поскольку их мнение о военных было сформировано в процессе мышления конгломерата Genessi Industries, их поддержка должна была быть направлена — по крайней мере одобрена — Иэном Гамильтоном и Аароном Грином.

A равно B.

Тогда почему? Зачем бригадному генералу Лестеру Куперу и его медному легиону добровольно наблюдать за захоронением своих собственных солдат? Зачем им приказывать это делать?

A равно C.

Одно дело, когда Гамильтон и Грин исчезли — у них не было выбора — и совсем другое, когда они повернулись и дали указание Пентагону поддержать кандидата, который, по общему признанию, уничтожал их.

Однако, очевидно, они именно это и сделали.

Если только эта поддержка не была заказана до столкновения в Уолдорфе.

Приказал и привел в действие величественную павану высоко в Waldorf Towers до того, как его угрозы положили конец.

В этом случае Эндрю понял, что он не тот, за кого себя выдавал. Он не был сильной альтернативой, человеком, к которому обращались хорошие политики; он не был обдуманным выбором опытных профессионалов, которые смотрели в свои дымящиеся хрустальные шары и определяли, подходит ли он им.

Он был кандидатом от "Дженесси Индастриз", лично выбранным Иэном Гамильтоном и Аароном Грином. И все их разговоры о горьком разочаровании были всего лишь болтовней.

Господи, какая ирония! Какая тонкость!

И вывод, который следовало сделать; это была самая пугающая часть всей шарады.

Ни на йоту не имело значения, кто занимал пост президента. Имело значение только то, что никто не создавал волн, через которые не смог бы пройти хороший корабль Дженесси.

Он предусмотрел именно это.

Он доставил именно это.

Четыре часа назад он представил экстраординарный доклад, который стал еще более экстраординарным из-за того, что были утаены жизненно важные улики.

О Господи! Что, черт возьми, он натворил?

Вдалеке он увидел очертания сдвоенного строения из стали и кирпича "Потомак Тауэрс". Примерно в полумиле от него. Он зашагал быстрее, потом еще быстрее. Он посмотрел вверх и вниз по проспекту в поисках такси, но ни одного не было. Сейчас ему хотелось побыстрее добраться до своего офиса. Он хотел узнать правду; он должен был узнать.

Был только один способ сделать это.

Бригадный генерал Лестер Купер.

*   *   *

Сэм Викарсон расхаживал взад-вперед перед кабинетами подкомитета, когда Эндрю вышел из лифта в коридор.

“Боже мой, как я рад тебя видеть! Я позвонил в Арлингтон и оставил сообщения в полудюжине мест”.

- В чем дело? - спросил я.

- Нам лучше зайти внутрь, чтобы ты мог присесть.

“ О Господи! Филлис...

“ Нет, сэр, мне жаль. … Я имею в виду, мне жаль, если я заставил вас. … это не миссис Тревейн.

- Пойдем внутрь.

Викарсон закрыл дверь кабинета Тревейна и подождал, пока Энди снимет пальто и бросит его на диван. Он начал медленно, словно пытаясь вспомнить точные слова, которые ему следовало повторить.

“ Руководитель аппарата Белого дома звонил около сорока пяти минут назад. Сегодня утром произошло нечто такое — об этом еще не было сообщено прессе, по крайней мере, этого не было полчаса назад, - что заставило президента принять решение, о котором вам следует знать.… Он временно воспользовался привилегиями исполнительной власти и изъял копии отчета подкомитета”.

-Что? -спросиля

“Он перехватил их во всех четырех пунктах назначения — Комиссии по обороне, Генеральной прокуратуре и офисах председателей комитетов Сената и Палаты представителей; это Ассигнования и Вооруженные силы.… Он лично поговорил с четырьмя руководителями, и они приняли его объяснение”.

- В чем дело? - спросил я.

— Роберт Вебстер, ты помнишь, Белый дом...

- Я помню.

“ Он был убит сегодня утром. Я имею в виду, его убили. Застрелен в своем номере в отеле "Акрон".... Горничная, находившаяся в коридоре, дала полиции описание двух мужчин, которых она видела выбегающими из номера, и у кого-то в отеле хватило присутствия духа позвонить в Белый дом. Я имею в виду, Вебстер был парнем из родного города, который хорошо зарабатывал и все такое .... Белый дом приступил к работе. Попросил газеты и телеграфные службы сохранить это в тайне в течение нескольких часов ...”

-Почему? -спросиля.

“Описание убийц. Оно подходит под двух мужчин, за которыми Белый дом вел наблюдение.… Это неправильно. Они держали Вебстера под наблюдением и заметили, как они следили за Вебстером.

- Я тебя не понимаю, Сэм.

“Эти двое были из организации Марио Де Спаданте.… Как я уже сказал, служба безопасности Белого дома приступила к работе. Знаете ли вы, что каждый разговор по каждому телефону 1600, включая кухонный, автоматически записывается на микропленку и хранится в комнате связи; проверяется, выбрасывается или сохраняется каждые шесть месяцев?”

- Меня это не удивляет.

“Я думаю, это удивило бы Вебстера. 1600 сказал, что это не общеизвестно. Но они должны были сказать нам ”.

“ К чему вы клоните? Почему отчет был изъят?

“ Бобби Вебстер был по уши связан с Де Спаданте. Он был платным информатором. Это он устранил людей в Дариене. Согласно одному из разговоров, вы попросили у Вебстера материалы о Де Спаданте.

“Да. Когда мы были в Сан-Франциско, Вебстер так и не доставил товар”.

“ Как бы то ни было, президент считает, что Вебстера убили из-за того, что люди Де Спаданте считают, что он работал с вами. Что он струсил и передал вам информацию, из-за которой убили Де Спаданте.… Предполагается, что они загнали Бобби в угол в гостиничном номере, заставили его рассказать им, что было в отчете, а когда он не смог или не сделал этого, они застрелили его ”.

- И если в отчете замешан Де Спаданте, его сторонники следующим делом нападут на меня?

“Да, сэр. Президент был обеспокоен тем, что в случае утечки каких-либо деталей отчета вы можете стать мишенью. Никто не хотел вас тревожить, но служба безопасности подобрала вас в Арлингтоне. Или они должны были это сделать.

Тревейн подумал об автомобиле позади своего такси; коричневом седане, который задержал движение. Его лоб наморщился в сомнении; он посмотрел на Сэма. - И как долго должна продолжаться эта забота обо мне?

“ Очевидно, до тех пор, пока не поймают людей, убивших Вебстера. Сторонники Де Спаданте.

Тревейн сел за свой стол и полез в карман за сигаретой. У него было такое ощущение, что он несется по крутому спуску, изо всех сил пытаясь удержать руль, который почти вышел из-под контроля.

Возможно ли это? Возможно ли, что, когда он позволил солнечному свету проникнуть в темные коридоры его разума, он все-таки был прав?

- Как сказал бы Пол Боннер, - мягко заметил Тревейн, - “чушь собачья”.

“ Почему? Опасения кажутся мне обоснованными, сэр.

“ Надеюсь, ты прав. Я молюсь чтобы ты оказался прав. Потому что, если ты ошибаешься, Сэм, умирающий человек пытается защитить свое место в истории.

Викарсон понял; и выражение его лица показывало, что его понимание было самым серьезным из всех, которые он когда-либо испытывал. “Вы думаете, президент … Дженесси Индастриз?”

- Соедините меня с генералом Купером.

49

Бригадный генерал Лестер Купер сидел перед столом Эндрю Тревейна. Он был измотан — усталостью человека, который достиг предела своих возможностей справляться.

“Все, что я сделал, я считаю честью совершить в своей провинции, господин Председатель”.

“ В этом титуле нет необходимости, генерал. Меня зовут ‘Энди", или "Эндрю", или "мистер Тревейн", если вы настаиваете. Я чрезвычайно уважаю вас; я счел бы за честь, если бы вы были менее формальны”.

- Это очень любезно с вашей стороны; я бы предпочел формальность. Вы открыто обвинили меня в нарушении закона, заговоре и пренебрежении моей клятвой....”

- Черт возьми, нет, генерал. Я не употреблял этих слов. Я не стал бы их использовать .... Я думаю, что вы действовали в невозможном положении. У вас враждебный электорат, который завидует каждому доллару вашего бюджета. У вас есть Армия, которая требует внимания. Вы должны примирить эти две крайности в области, которую я очень хорошо знаю. Снабжение!… Я только спрашиваю вас, пошли ли бы вы на те же компромиссы, что и я! Это не предательство и не заговор, генерал. Это, черт возьми, здравый смысл! Если бы вы их не совершали, это было бы нарушением вашей присяги.

Это сработало, подумал Тревейн с печальным предчувствием. Генерал был на взводе. Он уставился на Тревейна с мольбой во взгляде.

“ Да.… Тут действительно некуда обратиться, ты знаешь. Ты знаешь, конечно. Я имею в виду, в конце концов, ты из всех людей ...

- Почему я? - спросил я.

“Ну, если ты тот, за кого тебя выдают...”

- Что это? - спросил я.

- Ты понимаешь.… Ты не был бы там, где ты есть, если бы не понимал. Мы все знаем об этом .... Я имею в виду, что вы получите нашу полную, восторженную поддержку. Это далеко идущий шаг, но, конечно, ты знаешь, что...”

“Одобрение чего?”

“ Пожалуйста, мистер Тревейн.… Вы проверяете меня? Зачем это нужно?

“ Возможно, так оно и есть. Может быть, ты недостаточно хорош!

“Это неправильно! Ты не должен так говорить! Я сделал все...

“ Для кого? Для меня?”

“Я сделал все, что мне сказали. Проблемы с логистикой вышли из-под контроля”.

-Где? -спросиля.

“ Повсюду! В каждом порту, на каждой базе. На каждом аэродроме. Мы обследовали каждую точку на земле!… Только имя. Должно быть указано только имя.”

- И что это за имя? - спросил я.

“Твой … твой, ради Бога! Чего ты хочешь от меня?”

- Кто отдавал вам эти приказы?

— Что вы имеете в виду...

“ Кто отдал вам приказ обнародовать мое имя? Тревейн хлопнул ладонью по столу, прижавшись плотью к твердому дереву, звук получился резким и отвлекающим.

“I’m … I’m …”

- Я спросил тебя, кто?”

“Человек из … человек из...”

-Кто?-спросиля.

“Зеленый”.

-Кто такой Грин?

- Ты знаешь! … "Дженесси". ”Дженесси Индастриз". Бригадный генерал Купер откинулся на спинку стула, тяжело дыша.

Но Тревейн не закончил. Он перегнулся через стол. -Как давно это было? Вы успели вовремя, генерал? Вы действовали по графику? Как давно это было?

“ Боже мой!… Кто тытакой? - спросила я. - Ты?

- Как давно это было?

“ Неделю, десять дней.… Кто ты?

“Твой лучший друг! Мужчина, который дает тебе то, что ты хочешь! Тебе хотелось бы в это верить?”

“Я не знаю, чему верить.… Вы, люди. … вы, люди, истощаете меня”.

“ Ничего подобного, генерал.… Я спросил вас, соблюдаете ли вы график.

-О Господи!-воскликнуля.

- Каковы были другие расписания, генерал? У тебя все было по расписанию, как и у всех остальных?

“ Прекрати! Прекрати!”

- Ответь мне.

“ Откуда я знаю? Спроси их!”

-Кто?-спросиля.

- Я не знаю! - воскликнул я.

-Зеленый?

“ Да. Спроси его!

-Гамильтон?

-Да, конечно.

-Что они могут гарантировать? - спросил я.

“ Все! Ты знаешь это!

- Говори по буквам, ты, рядовой из уборной!”

- Ты не можешь так. У тебя нет права!”

- Произнеси это по буквам.

“Это будет то, что вам нужно. Профсоюзы. Руководство.… Все психологические профили в каждой части страны … у нас есть их в армейских компьютерах.… Мы выступим на концерте.”

“О Боже мой.… Президент знает?”

- Конечно, не от нас.

-И никто не отменил эти приказы в течение последних пяти дней?

- Конечно, нет! - воскликнул я.

Тревейн внезапно понизил голос и откинулся на спинку стула. - Вы уверены, генерал?

“Да!”

Тревейн поднес обе руки к лицу и подышал на ладони. У него было такое чувство, что его резко развернуло на этом длинном, крутом спуске и он неудержимо погружается в бурлящие воды внизу.

Почему здесь всегда должно быть море?

“ Благодарю вас, генерал Купер, ” мягко сказал Тревейн. - Думаю, мы закончили.

- Прошу прощения? - спросил я.

Я имел в виду то, что сказал. Я уважаю тебя. Не знаю, что бы я сделал, если бы не Пол Боннер.… Вы слышали о майоре Боннере, генерал? Я полагаю, мы обсуждали его .... Теперь я собираюсь дать вам несколько непрошеных советов. Убирайтесь, Купер. Убирайся скорее”.

Бригадный генерал Лестер Купер налитыми кровью глазами посмотрел на штатского, который закрыл лицо руками.

- Я не понимаю.

“ До моего сведения дошло, что вы собираетесь в ближайшее время уйти на пенсию.… Могу ли я со всем уважением предложить вам официально написать заявление об уходе первым делом завтра утром?”

Купер начал говорить, но затем остановился. Эндрю Тревейн отнял руки от лица и посмотрел в усталые глаза генерала. Офицер в последний раз попытался справиться с управлением в Вест-Пойнте, но это не сработало.

“Ты не такой" … "ты не такой" … Я свободен?”

“ Да.… Бог свидетель, ты этого заслуживаешь.

- Я надеюсь на это. Благодарю вас, господин Председатель.

Сэм Викарсон смотрел, как генерал выходит из кабинета Тревейна. Было почти половина седьмого. Эндрю назначил встречу с Купером на начало после пяти; никого, кроме них троих, в кабинете подкомитета не будет, и Сэм сможет не допустить опоздавших посетителей или сотрудников, которые могут неожиданно появиться.

Бригадный генерал посмотрел на Викарсона, но в его глазах не было узнавания, не было ощущения контакта. Несколько мгновений Купер стоял неподвижно, его отсутствующее, враждебное выражение лица было сосредоточено на молодом адвокате. А затем он совершил странную — для Сэма, странно ужасную — вещь. Он выпрямился, поднес правую руку к козырьку и отдал честь. Он держал правую руку на месте, пока Сэм Викарсон не подтвердил это молча кивком головы. Только тогда генерал опустил руку, повернулся и вышел за дверь.

Сэм быстро вошел в кабинет Тревейна. Председатель подкомитета Комиссии по ассигнованиям на оборону выглядел таким же измученным, как украшенная легенда, с которой он только что столкнулся. Эндрю откинулся на спинку своего вращающегося кресла, подперев подбородок ладонью правой руки, локоть - подлокотником кресла. Его глаза были закрыты.

“ Должно быть, это было что-то особенное, - тихо сказал Сэм. “ Несколько минут я думал, что мне следует вызвать "скорую". Ты бы видел Купера снаружи. Он выглядел так, словно лоб в лоб столкнулся с танком.

- Что-то ты не кажешься таким довольным, ” ответил Тревейн, все еще не открывая глаз. “ Тут нечему злорадствовать.… Я думаю, мы многим обязаны Куперу, всем Куперам. Мы просим их совершить невозможное; не обучаем их — черт возьми, мы даже не предупреждаем их — тому, как обращаться с политическими мессиями, с которыми мы заставляем их иметь дело. В конце концов, мы выставляем их на посмешище, когда они пытаются справиться. Тревейн открыл глаза и посмотрел на Сэма. - Тебе это не кажется несправедливым?

“Боюсь, что это не так, сэр”, - ответил Викарсон, лишь немного смягчая свой отказ согласиться. “Такие мужчины, как Купер, — мужчины, которые получают такой кайф, — могут найти множество коробок из-под мыла, много свободного времени на телевидении и радио, на которое можно пожаловаться. По крайней мере, они могут попробовать это, прежде чем связываться с Genessie Industries ”.

“ Сэм, Сэм... - устало сказал Тревейн. “ Ты бы не сказал мне "да", если бы от этого зависело мое здравомыслие. Я полагаю, это ценный признак.

“ Конечно, я бы так и сделал. Возможно, когда-нибудь мне понадобится работа.

“ Сомневаюсь. ” Тревейн встал со стула, подошел к своему столу и откинулся на край. “ Ты понимаешь, что они сделали, Сэм? Они структурировали мою так называемую кандидатуру таким образом, что победа означает победу меня как их кандидата. Купер был доказательством этого”.

“ Ну и что? Ты об этом не просил.

Но я бы смирился с этим. Сознательно я молчаливо стал неотъемлемой частью коррупции, против которой, как я утверждал, выступаю.… Поразить Люцифера - значит поразить самого себя”.

-Что? -спросиля

“ Ничего. Небольшое превышение, допущенное Армбрустером.… Теперь ты видишь? Жена Цезаря, Сэм. Комплекс Кальпурнии. В случае избрания — или даже на полпути к предвыборной кампании — я не смог бы выступить против "Дженесси Индастриз", потому что я сам виноват в этом. Если я попытаюсь до выборов, я гарантирую свое поражение; если после, я подорву доверие общественности ко мне. У них есть оружие, чтобы нанести мне вред: исправленный отчет; они выгнали меня. Это была экстраординарная стратегия.… Благодаря Полу Боннеру и сбитому с толку, перенапряженному бригадному генералу я узнал об этом, пока не стало слишком поздно ”.

“ Почему они это сделали? Почему они выбрали тебя?

“ По самой простой из всех причин, Сэм. Мотив двадцатого века. У них не было выбора. Альтернативы не было.… Я намеревался уничтожить "Дженесси Индастриз". И я мог бы это сделать”.

Викарсон уставился в пол. “ О Господи, ” тихо произнес он. “ Я не понял.… Что ты собираешься делать?”

Тревейн оттолкнулся от края стола. “ То, о чем я должен был думать в первую очередь. Вырвать Дженесси.… Корень за чертовым корнем!”

“Это подрывает твою кандидатуру”.

- Безусловно, имеет.

- Я сожалею об этом.

Энди остановился на обратном пути к креслу. Он повернулся и посмотрел в сторону Сэма, но не на Сэма. Он посмотрел поверх него на окна, на сгущающуюся темноту, которая скоро превратится в ночь в Вашингтоне, округ Колумбия. “Разве это не замечательно? Я тоже сожалею. Искренне сожалею. Как легко мы убеждаем себя.… Насколько легче нам ошибаться”.

Он вернулся к креслу и сел. Он оторвал верхнюю страницу блокнота и взял карандаш "Марк Кросс".

Зазвонил телефон.

“ Я открою, ” сказал Сэм, вставая с дивана и подходя к столу. “ Кабинет мистера Тревейна.… Да, сэр? О? ДА. Я понимаю. Одну минуту, пожалуйста. Викарсон нажал кнопку “подождать” и посмотрел на Тревейна. “Это Джеймс Годдард.… Он в Вашингтоне.

50

Джеймс Годдард, президент подразделения "Дженесси Индастриз" в Сан-Франциско, сидел в другом конце комнаты, пока Тревейн и Викарсон изучали объемистые бумаги и компьютерные карты, разложенные на длинном столе для совещаний. Номер был большой, представительский люкс в отеле "Шорхэм".

Годдард был краток почти четыре часа назад, когда Тревейн и его помощник впервые вошли в дверь. Он чувствовал, что нет причин для посторонних разговоров. Цифры, отчеты, распечатанные результаты мастер-ленты Genessie - вот и все, что было необходимо.

Пусть говорят цифры.

Он наблюдал за двумя мужчинами; они с опаской приблизились к тщательно разложенной витрине. Сначала они были настороже, с подозрением. Затем постепенно масштабность обвинительного заключения поколебала их чувство реальности. Когда их неверие превратилось в неохотное принятие, Тревейн начал забрасывать его вопросами; на вопросы он отвечал — когда хотел на них ответить — в самых простых выражениях.

Пусть говорят цифры.

Затем председатель подкомитета приказал Викарсону вернуться в их офисы и принести небольшой многофункциональный настольный компьютер. Такая машина, которая складывала, вычитала, разделила, умножила и хранила цифры в виде начислений в шесть столбцов до тех пор, пока не возникнет необходимость. Тревейн сказал, что без него они провели бы там неделю, пытаясь прийти к собственным выводам. С ним и при удаче они могли бы завершить работу к утру.

Джеймс Годдард мог бы завершить работу за два часа, максимум за три.

Прошло уже четыре часа, а они все еще не закончили.

Любители.

Время от времени, затем все чаще, Тревейн поворачивался к нему и задавал вопрос, ожидая немедленного ответа. Годдард рассмеялся про себя, когда “вдумчиво” обнаружил, что ответ ему недоступен. Тревейн подходил к концу; теперь ему нужны были конкретные имена, главные планировщики мастер-ленты. Годдард мог легко снабдить их — Гамильтона и безликий легион “вице-президентов” Гамильтона в Чикаго: людей, которые оставались в глубоком укрытии, вне поля зрения, манипулируя огромными национальными и международными обязательствами.

Они никогда не позволяли ему достичь этого уровня. Они так и не дали ему шанса показать, что у него есть квалификация, необходимая для определения целых курсов, для составления — с еще большей точностью — финансовых прогнозов на пятилетний период междуцарствия. Как часто он считал необходимым вносить серьезные изменения в своей сфере деятельности из-за того, что мастер-лента содержала ошибки, которые могли бы привести к финансовым кризисам в отдельных секторах производства Дженесси? Сколько раз он присылал в Чикаго неопровержимые доказательства того, что он был не только публичной фигурой, отвечающей за финансы Дженесси, но и фактически единственным человеком, способным контролировать работу над мастер-лентой?

Ответы из Чикаго — никогда не написанные, всегда безликим голосом по телефону - неизменно были одними и теми же. Они поблагодарили его, признали его вклад и вновь подтвердили, что его ценность как президента важнейшего подразделения в Сан-Франциско не имеет аналогов. Все это говорит о том, что он дошел до конца своей линии.

В конечном счете, он был расходным материалом. Публичная фигура, готовая по щелчку кнута к публичной казни. И как только это повешение было совершено, что он вообще мог с этим поделать?

Ничего. Абсолютно ничего. Потому что его “вклады” были у всех на виду. А без мастер-ленты его “вклады” остановились у дверей его кабинета.

Но был выход, его единственный выход.

Быстро подняться на вершину — его вершину — единственного конгломерата, более крупного, чем "Дженесси Индастриз".

Правительство Соединенных Штатов.

Такого рода сделки заключались каждый день под десятком личин: “Консультант”, “Эксперт”, “Административный консультант”.

Это означало отказаться от дома в Пало-Альто и от прекрасных холмов, которые так успокаивали его своим величием. С другой стороны, это означало также отказаться от его жены — она никогда, ни за что не согласилась бы, — и это было плюсом.

Но самым большим приобретением из всех было его собственное ощущение благополучия. Ибо с этого момента его “вклад” будет не только экстраординарным — и признанным как таковой, — но и незаменимым. История восхождения Genessie Industries к ее нынешнему положению охватывает почти двадцать лет. Чтобы распутать это экстраординарное финансовое переплетение, потребовалось бы, возможно, десятилетие.

И он, Джеймс Годдард, “Эксперт”, был экономической легендой, которая могла это сделать. Это должно было быть сделано, поскольку, в конце концов, это была неотъемлемая часть истории Америки двадцатого века. Он запишет эту историю на тысячелетия вперед. Ученые в течение тысячи лет изучали его слова, его цифры, с благоговением относились к его знаниям.

Само правительство, вплоть до самых высоких уровней принятия решений, считало бы его незаменимым человеком.

Никто не мог сделать того, что мог сейчас он.

Признание этого было всем, чего он хотел. Неужели Иэн Гамильтон и безликие голоса в Чикаго не могли понять? Это были не деньги, это была не власть.

Это было уважение. Уважение, которое вывело его из состояния, когда его готовили к повешению.

Прошло уже почти пять часов. Тревейн и его словоохотливый, несносный помощник выпили два кофейника. Заядлый курильщик перестал задавать вопросы; помощник продолжал раскладывать перед Тревейном карточки и бумаги — они, наконец, поняли схему финансовой последовательности, как он ее организовал. Они, конечно, не признавали этого, но они вошли в ритм работы настольного компьютера, который молчаливо выдавал этот факт.

Скоро это произойдет. Вопрос.

Тогда сделка.

Все это было бы изложено. Не осталось ничего для предположений.

На самом деле, если проанализировать, все было довольно просто. Он просто перешел на другую сторону, изменил свою преданность.

Он наблюдал, как Эндрю Тревейн встал из-за стола и оторвал широкую бумажную ленту от аппарата. Председатель подкомитета взглянул на него, положил перед своим помощником и начал тереть глаза.

-Закончили?

“Закончили?” - ответил Тревейн тем же вопросом. “Я думаю, вам виднее. К сожалению, это только началось.

“ Да. Да, конечно. Именно.… Это has только началось. Впереди годы, предстоит закончить тома. Я хорошо это понимаю.... Мы должны поговорить сейчас”.

“ Поговорить? С нами?… Нет, мистер Годдард. Возможно, это еще не конец, но я закончу. Вы говорите с другими.… Если ты сможешь их найти.

- Что это значит? - спросил я.

“Я не буду притворяться, что понимаю твои мотивы, Годдард. Ты либо самый храбрый человек, которого я когда-либо встречал. … или ты настолько поглощен чувством вины, что потерял всякое чувство перспективы. В любом случае, я попытаюсь помочь. Ты заслуживаешь этого.… Но я не думаю, что кто-то захочет прикоснуться к тебе. Не те люди, которые должны.… Они не узнают, чем закончится твоя проказа. Или у них скрытый случай, и от того, что они стоят рядом с тобой, у них может отвалиться кожа ”.

51

Президент Соединенных Штатов поднялся из-за своего стола в Овальном кабинете, когда вошел Эндрю Тревейн. Первое, что поразило Тревейна, было присутствие Уильяма Хилла. Хилл стоял в другом конце комнаты перед французскими дверями и читал какие-то бумаги в резком свете раннего солнца, падавшем с террасы. Президент, видя очевидную реакцию Энди на третье лицо, быстро заговорил.

“ Доброе утро, мистер Тревейн. Посол здесь по моей просьбе; по моему настоянию, если хотите.

Тревейн подошел к столу и пожал протянутую ему руку. “ Доброе утро, господин Президент. Он повернулся и сделал несколько шагов к Хиллу, который встретил его на полпути между столом и французскими дверями. “Мистер Посол”.

“Господин председатель”.

Тревейн почувствовал лед в голосе Хилла, титул был произнесен подчеркнуто монотонно, на грани оскорбления. Посол был сердитым человеком. Это было прекрасно, подумал Эндрю. Странно, но прекрасно. Он и сам был зол. Он снова обратил свое внимание на Президента, который указал на стул — один из четырех, образовавших полукруг перед столом.

- Спасибо. - Тревейн сел.

“Что это за цитата?” - спросил президент с тонким юмором. “Мы трое снова встретились ...” Это все?"

- Я полагаю, - медленно произнес Хилл, все еще стоя, - что правильными словами будут “Когда мы трое встретимся снова?’ Трое, о которых идет речь, предсказывали падение правительства; они не были уверены, что даже сами смогут выжить ”.

Президент наблюдал за Хиллом; его глаза глубоко впились в старика, во взгляде читалось нечто среднее между состраданием и раздражением. “Я думаю, это очень толково, Билл. Предвзятость, в которой я не уверен, оправдалась бы с академической точки зрения ”.

“К счастью, господин президент, академики меня не волнуют”.

“Они должны были бы, господин посол”, - коротко сказал президент, поворачиваясь к Тревейну. “Я могу только предположить, мистер Тревейн, что вы попросили об этой встрече в результате того, что я воспользовался служебными полномочиями. Я перехватил отчет подкомитета по причинам, которые вы считаете подозрительными, и вы хотели бы получить объяснение. Вы полностью правы; доводы, которыми я руководствовался, были ложными.

Эндрю был удивлен. Он вообще не ставил под сомнение основания. Они были предназначены для его защиты. “Я не знал об этом, господин президент. Я заранее принял ваше объяснение.

“ Правда? Я поражен. Устройство показалось мне таким прозрачным. По крайней мере, я думал, вы так подумаете.… Смерть Роберта Вебстера была частной войной, никоим образом не связанной с вами. Вы не знаете этих людей, вы не смогли их опознать. Вебстер сделал и мог, и поэтому его нужно было заставить замолчать. Ты последний человек на земле, которого они хотели бы тронуть ”.

Тревейн покраснел, отчасти от гнева, но больше из-за собственной неумелости. Конечно, он был “последним человеком на земле, к которому они хотели бы прикоснуться”. Его убийство произвело бы фурор, привело бы к безжалостному расследованию, интенсивной охоте на убийц. Не то что Роберт Вебстер. Никакой интенсивной погони за его убийцами; Бобби Вебстер был позором для всех. Включая человека, который сидел за письменным столом в Овальном кабинете.

“ Понятно. Спасибо за урок практичности.

“В этом и заключается суть моей работы”.

- Тогда я хотел бы получить объяснение, сэр.

- Вы получите его, мистер Председатель, - сказал Уильям Хилл, подходя к самому дальнему от Тревейна креслу и усаживаясь.

Президент заговорил быстро, пытаясь исказить оскорбление Хилла. “Конечно, вы сделаете это; вы должны. Но, если вы меня простите, я хотел бы воспользоваться еще одной привилегией. Давайте не будем называть это руководством; давайте просто скажем, что это прерогатива пожилого человека. Тогда мы сможем продолжить .... Мне любопытно. Почему вы сочли эту встречу такой важной? Если я правильно информирован, вы, черт возьми, чуть не сказали в приемной, что расположитесь лагерем в коридорах, пока я вас не увижу.... Плотный утренний график был изменен.… Отчет завершен. Формальности, связанные с уходом, не совсем являются приоритетными функциями.

- Я не был уверен, когда вы опубликуете отчет.

- И это тебя беспокоит?

- Да, господин президент.

“Почему?” резко перебил Уильям Хилл. “Вы думаете, президент намерен подавить это?”

“ Нет.… Это неполно.

На несколько секунд воцарилось молчание, пока Президент и посол обменивались взглядами. Президент откинулся на спинку стула. “ Я не спал почти всю ночь, читая его, мистер Тревейн. Оно показалось мне законченным.

-Это нетак.

“Чего не хватает?” - спросил Хилл. “Или я должен спросить, что было удалено?”

“ Оба точны, мистер Хилл. Опущено и удалено.… Поскольку то, что я считал в то время обоснованными суждениями, я устранил подробную — и подлежащую обвинению — информацию о корпорации ”Дженесси Индастриз"".

Президент выпрямился и уставился на Тревейна. - Зачем вы это сделали?

“Потому что я думал, что способен контролировать ситуацию менее провокационным образом. Я ошибался. Это должно быть раскрыто. Полностью”.

Президент отвернулся от Эндрю, положив локоть на подлокотник кресла, его пальцы выбивали медленный ритм по подбородку. “Часто первоначальные обоснованные суждения вполне обоснованны. Особенно когда они исходят от таких разумных людей, как вы.

“В случае с "Дженесси Индастриз" мое суждение было ошибочным. Меня убедил аргумент, который оказался беспочвенным”.

“Не могли бы вы, пожалуйста, пояснить?” - попросил Хилл.

Конечно. Меня заставили поверить — нет, это неправильно, я убедил себя, — что я могу добиться решения, принудив к устранению виновных. Устраняя их, можно изменить коренные мотивы. Корпорация — или компании, их сотни — могут быть подвергнуты реструктуризации. Преобразован в административном плане и приведен в соответствие с совместимыми деловыми практиками”.

“Понятно”, - сказал Президент. “Искорените коррупционеров, коррупция последует за ними, и хаос будет предотвращен. Это все?”

- Да, сэр.

“Но коррупционеры, в конечном счете, не укоренились бы”, - добавил Хилл, избегая взгляда Тревейна.

- Таково мое заключение.

“Вы знаете, что ваше решение … бесконечно предпочтительнее хаоса, который возникнет в результате развала "Дженесси Индастриз" на части. "Дженесси Индастриз" является основным производителем оборонной программы страны. Потеря доверия к такому институту будет иметь чрезвычайные последствия для всей страны ”. Президент снова откинулся на спинку стула.

“Это была моя первоначальная мысль”.

“Я думаю, это разумно”.

“Это больше невозможно, господин президент. Как только что сказал мистер Хилл. … коррупционеров нельзя искоренить”.

“ Но можно ли их использовать? Тон президента был ровным, без вопросов.

“В конечном счете, нет. Чем дольше они закрепляются, тем надежнее их контроль. Они создают базу, которая будет передаваться по их усмотрению; тем, кого они сочтут нужным. И они действуют в соответствии со своими собственными принципами. Элитный совет, который унаследуют себе подобные — защищенные невообразимыми экономическими ресурсами. Разоблачение - единственное решение. Немедленное разоблачение ”.

- Разве вы сейчас не руководствуетесь собственными принципами, мистер председатель?”

Тревейн снова был раздражен использованием Хиллом титула. “Я говорю вам правду”.

“Чья правда?” - спросил посол.

-The Правду, мистер Хилл.

“Когда вы подавали свой отчет, это была неправда. Правда изменилась. Решение суда было изменено”.

“ Да. Потому что факты не были известны.

Уильям Хилл понизил голос и заговорил без видимых эмоций. “ Какие факты? Или это был единичный факт? Тот факт, что вы скомпрометировали свой подкомитет из-за того, что обнаружили, был пустым предложением. Президент Соединенных Штатов”.

Мышцы живота Эндрю Тревейна напряглись. Он посмотрел на президента.

- Ты знал.

- Ты действительно думал, что я этого не сделаю?

“ Как ни странно, я не придал этому особого значения. Полагаю, это глупо.

“Почему? Это не предательство по отношению ко мне. Я попросил вас выполнить работу; я не требовал политической верности или приверженности”.

“Но вы требовали честности, господин президент”, - убежденно сказал Хилл.

“Чье описание честности, господин посол?” - парировал исполнительный директор. “Должен ли я напомнить вам о ваших собственных предостережениях относительно истин и абсолютов?… О, нет, мистер Тревейн, я не добрая. Или заботливая. Я только убежден, что вы вели себя с чистой совестью —так, как вы это понимали.... Что облегчает мою работу. По той причине, по которой я перехватил отчет подкомитета — моей единственной целью при пользовании привилегиями — было помешать вам разорвать эту страну на части.… От использования Genessee Industries в качестве средства к ненужному разрушению значительной части экономики. Лишение средств к существованию, разрушение репутации без разбора. Можете представить мое изумление, когда я прочитал то, что вы написали”.

Эндрю Тревейн ответил пристальным взглядом президенту. “Я нахожу это экстраординарным заявлением”.

“ Не более необычно, чем то, что я нашел ваш отчет. И тот факт, что вы отказались объявить — по крайней мере, кому—либо из предполагаемых получателей - точную дату, когда вы доставите отчет. Вы не договорились с правительственной типографией; вы не воспользовались услугами адвокатов Министерства юстиции, как это обычно бывает, до окончательной сборки...

- Я не знал об этих обычаях, а если бы и знал, сомневаюсь, что подчинился бы.

“ Вежливость, целесообразность и простая защита могли бы заставить вас обратить на них внимание, ” вставил Хилл. - Как я понимаю, вы думали о других, более важных вещах.

“Господин посол, вы прижимаете меня к стене с тех пор, как я вошел. Мне это не нравится! А теперь, при всем моем уважении, я прошу вас прекратить это”.

- При всем моем неуважении, мистер Тревейн, я буду руководствоваться выбранной мной лексикой до тех пор, пока президент не потребует иного.

“ Тогда я действительно задаю этот вопрос, Билл .... Мистер Хилл тесно сотрудничал с этим офисом, с рядом моих предшественников, Тревейн. Он смотрит на ваш поступок более сурово, чем я. Президент мягко улыбнулся. “Посол не является и никогда не будет политиком. Он просто-напросто считает, что вы пытаетесь лишить меня второго срока. Я желаю вам удачи; не думаю, что у вас получится. Или ”мог бы", я полагаю, более уместно.

Тревейн сделал глубокий вдох, прежде чем заговорить. “Если бы я хоть на минуту поверил, что ты собираешься баллотироваться на переизбрание, ничего бы этого не произошло. Мне жаль. Мне жаль больше, чем я могу тебе выразить ”.

Улыбка президента погасла и больше не появлялась. Хилл начал говорить, но был остановлен твердой рукой президента, требующей тишины. - Думаю, вам лучше объяснить это, мистер Тревейн.

“Мне сказали, что вы не будете баллотироваться на второй срок". … решение было бесповоротным”.

- И ты с этим смирился.

“Это было основой моих дискуссий. Наконец, единственной основой”.

- Вам сказали почему?

- Да... Мне очень жаль.

Президент вгляделся в лицо Тревейна, и Эндрю почувствовал тошноту. Ему не хотелось смотреть на этого хорошего человека, но он знал, что не может дрогнуть.

“Мое здоровье?” - просто спросил президент.

-Да.

“Рак?”

- Я так и предполагал... Мне очень жаль.

“ Не стоит. Это ложь.

- Да, господин президент.

- Я сказал, что это ложь.

-Очень хорошо, сэр.

“ Вы меня не понимаете, мистер Тревейн. Это is ложь. Самая простая, грубая ложь, которая может быть использована на политической арене”.

У Тревейна отвисла челюсть, когда он посмотрел на зрелые, решительные черты лица человека за письменным столом. Взгляд президента был тверд, что подтверждало правдивость его заявления.

- Тогда я чертов дурак.

“Я предпочел бы это, чем сталкиваться с уменьшающейся прибылью cobalt.… Я твердо намерен принять стандарты моей партии, вести предвыборную кампанию и вернуться на свой пост. Это понятно?”

-Да.

“ Мистер Тревейн, ” мягко произнес Уильям Хилл. “ Пожалуйста, примите мои извинения. Ты не единственный чертов дурак в этой комнате. ” Старик попытался натянуть улыбку. “Мы ноздря в ноздрю медленно продвигаемся к последнему месту.… Мы оба немного нелепы.

“Кто конкретно зачитал вам мой преждевременный некролог?”

Это было прочитано дважды. Первый раз - на вилле д'Эсте в Джорджтауне. Я отправился туда скептиком — посмотреть, кто попытается подкупить отчет подкомитета. К моему удивлению, никто этого не сделал; на самом деле, совсем наоборот. Я набрал три четверти голосов кандидатов”.

— Ты все еще не...

“Извините. Сенатор Алан Нэпп. В том, что, я думаю, было названо ‘истинным двухпартийным духом", он сделал объявление о том, что вы уходите в конце вашего нынешнего срока полномочий. И благо страны было на первом месте”.

Президент, лишь слегка повернув голову в сторону Хилла, заговорил. - Вы будете следить за этим, Билл?

“ Энергичный сенатор уйдет в отставку до конца месяца. Считайте это рождественским подарком, господин Президент.

- Продолжайте, пожалуйста.

Второй случай был в Нью-Йорке. В Waldorf. Я провел, как мне казалось, решающий поединок с Аароном Грином и Иэном Хэмилтоном.… Я думал, что победил; следовательно, отчет в том виде, в каком вы его читали. Гамильтон сказал, что вы не доживете до второго срока; вы выдвигали кандидатуру либо вице-президента, либо губернатора Нью-Йорка. Они не могли принять ни того, ни другого”.

“Сцилла и Харибда снова нападают, а, Билл?”

“Они зашли слишком далеко!”

“ Они всегда так делают. Не прикасайся к ним.

- Я понимаю.

Тревейн наблюдал за короткой перепалкой двух пожилых мужчин. “Господин президент, я не понимаю. Как ты можешь говорить такое? Эти люди должны...

“ Мы еще вернемся к этому, мистер Тревейн, ” прервал его Президент. “ Последний вопрос. Когда вы узнали, что вами манипулировали? Теперь, когда я вижу закономерность, могу добавить, что им блестяще манипулировали.

“Пол Боннер”.

-Кто?-спросиля.

— Майор Пол Боннер...

“ Из Пентагона, ” сказал президент как констатацию факта. - Тот, кто убил того человека в вашем доме в Коннектикуте?

“ Да, сэр. Он спас мне жизнь; обвинение в убийстве с него будет снято. Затем он предстает перед военным трибуналом; его увольняют”.

- Ты не думаешь, что это оправданно?

“ Я не знаю. Я не очень часто соглашаюсь с майором, но...

“Я рассмотрю это”, - вмешался исполнительный директор, торопливо набрасывая записку на своем столе. - Что вам сказал этот Боннер?

Эндрю сделал короткую паузу; он хотел быть точным, абсолютно точным. Этим он был обязан Боннеру. “Что бригадный генерал по фамилии Купер, находясь в состоянии депрессии, тревоги, сказал ему, что я кандидат от Пентагона; что ирония ситуации майора заключалась в том, что в конечном итоге ...” Тревейн снова сделал паузу, смущенный собственными словами. “Военный трибунал Боннера может быть отменен вмешательством исполнительной власти.… Мое вмешательство”.

-Боже мой, - почти неслышно произнес Хилл.

-Ичто?

“Это не имело смысла. Я рассматривал свою встречу с Хэмилтоном и Грином как успех, капитуляцию с их стороны. Я был уверен в двух вещах. Во-первых, я не был их кандидатом; во-вторых, они приняли мои условия. Они уходили.… Информация Боннера противоречила всему, во что я верил”.

“Итак, вы вызвали Купера”, - сказал президент.

“ Я так и сделал. И я узнал, что я не только был кандидатом от Пентагона — "Дженесси Индастриз", но и был им с самого начала. Все ресурсы вооруженных сил — банки данных армейской разведки, промышленный сговор, даже идеологическая обработка при голосовании между службами — все это будет использовано для обеспечения моего избрания. Менеджмент, лейбористы, служебный бюллетень; избирательные блоки, гарантированные Дженесси. В Нью-Йорке не было капитуляции; они не собирались уходить. Они выпроваживали меня вон. Если бы я получил номинацию — не дай Бог, офис — меня бы повесили. Быть независимым, разоблачать их в этот момент означало бы разоблачить самого себя”.

“На этом этапе — перекрестках — вы уничтожите свою кандидатуру или — не дай Бог — доверие к вашей администрации на национальном и международном уровнях”, - завершил президент.

“Они шли на значительный риск”, - сказал Уильям Хилл. “Это на них не похоже”.

- А какая у них была альтернатива, Билл? Его нельзя было купить. Или убедить. Если бы наш юный друг не обратился к ним, они пришли бы к нему. То же самое решение, на первый взгляд. Организованное отступление в противовес экономическому хаосу. Я бы подписался; вы бы тоже ”.

“ Ты говоришь так, словно знаешь о них все. … them.”

“ Да, многое. Вряд ли ‘все’. Я уверен, что вы затронули области, о которых мы не знаем. Мы были бы признательны за подробный брифинг. Засекреченный, разумеется.

“ Засекречено? Этот материал не может быть засекречен, господин Президент. Он должен быть обнародован.

- Двадцать четыре часа назад ты так не думал.

“Условия были не те”.

“Я ознакомился с отчетом; он полностью удовлетворителен”.

“Это не удовлетворительно. Прошлой ночью я провела пять часов с человеком по имени Годдард...

“ Дженесси. Президент подразделения в Сан-Франциско, - тихо сказал Уильям Хилл в ответ на взгляд человека за столом.

“Он уехал из Сан-Франциско с четырьмя портфелями, наполненными обязательствами Genessie, растянувшимися на годы. О большом проценте из которых никогда раньше не слышали”.

“Я уверен, вы расскажете об этом на брифинге. Отчет остается в том виде, в каком он был представлен”.

“Нет. Этого не может быть! Я этого не приму!”

- Вы примете это! Голос президента внезапно стал таким же, как у Тревейна. “Вы примете это, потому что таково решение этого офиса”.

“Ты не можешь привести в исполнение это решение! Ты не можешь меня контролировать!”

Не будьте в этом так уверены. Вы представили —официально представили — свой отчет в этот офис. Документ подписан вами. Кстати, в нашем распоряжении есть четыре экземпляра с целыми печатями. Предположение о том, что этот единственный отчет не является подлинным; что его необходимо отозвать, потому что в него были внесены изменения, обусловленные политическими амбициями председателя подкомитета, вызвало бы самые серьезные вопросы. Позволить вам отозвать это — по каким бы то ни было указанным причинам - также вызвало бы подозрения у моей администрации. Наши противники заявили бы, что мы требовали изменений. Я не могу этого допустить. Этот офис ежедневно занимается как внутренними, так и внешними сложностями; вы не поставите под угрозу нашу эффективность в этих областях из-за того, что ваши амбиции были сорваны. В данном случае мы должны оставаться вне подозрений”.

Голос Тревейна выдавал его изумление. Его едва можно было расслышать. - Они бы так и сказали.

“Я без угрызений совести краду чью-либо стратегию, если в ней есть достоинства”.

“А если я встану и скажу, что это не подлинно, не полно?”

“ Если не считать личных страданий - и насмешек, — которым вы подвергаете себя и свою семью, - тихо сказал Уильям Хилл, пристально глядя на Тревейна, “ кто бы вам поверил?… Вы продали доверие к себе, когда отправили этот отчет вчера утром. Теперь вы хотите заменить его вторым? Возможно, будет третий — если группа политиков порекомендует вас на пост губернатора. Даже четвертый — есть другие офисы, другие назначения. На чем останавливается гибкий председатель? Сколько всего отчетов?”

“Меня не волнует мнение других людей. Я говорил это с самого начала — снова и снова. Мне нечего ни приобретать, ни терять”.

“За исключением вашей эффективности как функционирующей личности, вносящей свой вклад”, - сказал Президент. “Вы не смогли бы жить без этого, мистер Тревейн. Никто с вашими способностями не смог бы. И это было бы отнято у тебя; ты был бы изолирован от сообщества своих сверстников. Тебе больше никогда не доверяли бы. Я не думаю, что ты смог бы вести такое существование. Нам всем что-то нужно; никто из нас не является полностью самодостаточным”.

Эндрю, встретившись взглядом с президентом, понял суть слов этого человека. “ Вы бы так поступили? Ты бы хотел, чтобы это вышло именно так?

- Я бы, конечно, так и сделал.

-Почему? -спросиля.

“Потому что я должен разобраться с приоритетами. Проще говоря, мне нужна Genessi Industries”.

“Нет!… Нет. Ты не можешь это иметь в виду. Ты знаешь, что это такое!”

“Я знаю, что это выполняет определенную функцию; Я знаю, что этим можно управлять. Это все, что мне нужно знать”.

“ Сегодня. Возможно, завтра. Не через несколько лет. Оно нацелено на разрушение.

- Это не удастся.

- Вы не можете этого гарантировать.

Президент внезапно хлопнул ладонью по подлокотнику своего кресла и встал. “Никто ничего не может гарантировать. Каждый раз, когда я вхожу в эту комнату, я рискую; опасности подстерегают меня каждый раз, когда я выхожу.… Послушай меня, Тревейн. Я глубоко верю в способность этой страны служить благородным инстинктам своего собственного народа - и всего человечества. Но я достаточно практичен, чтобы понимать, что на службе этой порядочности часто происходят неприличные манипуляции.… Вас это удивляет? Так не должно быть. Ибо, конечно, вы знаете, что не все оружие будет превращено в орала; Каин убьет Авеля; саранча поразит землю; и угнетенным чертовски надоест предвкушать, как они унаследуют земные удобства загробной жизни! Им здесь что-то нужно! И нравится это вам или нет — нравится это мне или нет — Genessee Industries что-то делает с этими вещами!… По моему взвешенному мнению, это не угроза. Ее можно сдержать и она будет сдержана. Используется, мистер Тревейн. Используется.”

“На каждом шагу, ” с сочувствием сказал Хилл, видя потрясение на лице Тревейна, “ мы постоянно ищем решения. Помните, я говорил вам об этом? Что поиск - это решение. Оно постоянно применяется к таким организациям, как Genessie Industries. Президент прав”.

“Он не прав”, - тихо, с болью в голосе ответил Эндрю, глядя на человека, стоявшего за письменным столом. “Это не решение, это капитуляция”.

“ Действенная стратегия. Президент сел. - В высшей степени подходящая для нашей системы.

- Значит, система ошибочна.

“Возможно”, - сказал Президент, доставая какие-то бумаги. “У меня нет времени заниматься подобными спекуляциями”.

- А ты не думаешь, что тебе следует это сделать?

“Нет”, - ответил мужчина, отрывая взгляд от страницы, отвергая мольбу Тревейна. “Я должен управлять страной”.

“О, Боже мой...”

“ Перенесите свое моральное возмущение куда-нибудь в другое место, мистер Тревейн. Время. Время - вот с чем я должен иметь дело. Ваш отчет остается в силе.

Словно спохватившись, президент сдвинул бумагу и протянул правую руку через стол, когда Эндрю встал.

Тревейн посмотрел на руку, которую держал твердо, так же как и глаза мужчины.

Он этого не принял.

52

Пол Боннер оглядел зал суда в поисках Тревейна. Найти его было трудно, потому что толпа кружилась, голоса были пронзительными, репортеры требовали заявлений, а со всех сторон доносились непрерывные тихие хлопки фотовспышек. Эндрю присутствовал на утреннем подведении итогов, и Полу показалось странным, что он не остался — по крайней мере, на некоторое время — посмотреть, вынесут ли присяжные вердикт в ближайшее время.

Так и случилось.

Через час и пять минут.

Оправдательный приговор.

Боннер не волновался. Пока шел процесс, он был уверен, что его собственный армейский адвокат справился бы с этой работой без элегантных, непреклонных адвокатов Тревейна из Нью-Йорка. Но нельзя было отрицать ценность их собирательного образа. Они были воплощением респектабельности; всякий раз, когда они упоминали Де Спадантес или их партнеров, в них сквозило отвращение. Они были настолько успешными, что несколько членов жюри утвердительно кивнули, когда было проведено сравнение между профессиональным солдатом, который годами рисковал своей жизнью в кровожадных джунглях, защищая национальные институты, и братьями-брокерами, которые стремились обескровить эти самые институты денег и чести.

Тревейна нигде не было видно.

Пол Боннер пробирался сквозь толпу к дверям зала суда. Он пытался изобразить благодарную улыбку, когда на него толкали и кричали. Он пообещал сделать “заявление позже” и произнес соответствующие клише о своей непоколебимой вере в судебную систему.

Пустые фразы, которые противоречили ужасному знанию внутри него. Меньше чем через месяц он познает гнев военной непримиримости. Он не выиграет этот бой. Исход битвы был предрешен.

На ступеньках здания суда он огляделся в поисках своего сопровождающего в форме, коричневого седана, который отвезет его обратно в Арлингтон, под арест в казарму. Его не было видно; он был припаркован не там, где ему сказали.

Вместо этого к Боннеру подошел мастер-сержант в тунике и брюках, отлитых из стали, в сверкающих ботинках.

- Следуйте за мной, пожалуйста, майор.

Автомобиль у обочины был лимузином коричнево-металлического цвета с двумя флажками, установленными спереди, по одному с каждой стороны капота над широкой решеткой радиатора. Они нерешительно шелестели на декабрьском ветерке. Этого было достаточно, чтобы показать четыре золотые звезды с каждой стороны на красном фоне.

Сержант открыл перед Боннером заднюю правую дверцу, в то время как вокруг него столпились репортеры и фотографы, забрасывая его вопросами и делая снимки. Полу не было нужды строить догадки о личности генерала на заднем сиденье. Репортеры установили это громкими, возбужденными голосами.

Председатель Объединенного комитета начальников штабов Соединенных Штатов.

Генерал не поздоровался, когда Боннер вошел и сел рядом с ним. Он смотрел прямо перед собой, на стеклянную перегородку, отделяющую водителя от его Очень Важных пассажиров.

Выйдя на улицу, сержант обошел машину и сел за руль. Машина тронулась с места; сначала медленно, водитель проявлял холодное нетерпение по отношению к толпе, постоянно нажимая на клаксон в попытке расчистить себе путь.

“ Эта маленькая сцена была заказана, майор. Надеюсь, вы это цените. ” генерал говорил отрывисто, не глядя на Боннера.

- Вы говорите так, словно вам это не нравится, сэр.

Старший офицер резко взглянул на Боннера, а затем так же быстро отвернулся. Он потянулся к левой дверной панели, к карману на резинке, и достал конверт из манильской бумаги. “Второй приказ, который я получил, состоял в том, чтобы доставить это вам лично. Мне это в равной степени неприятно”.

Он протянул конверт Боннеру, который, сбитый с толку, ответил невнятным "спасибо". Печать в верхнем левом углу подсказала ему, что содержание было от Министерства сухопутных войск, а не от Объединенного комитета начальников штабов. Он оторвал клапан и извлек одну страницу. Это была копия письма из Белого дома, адресованного министру вооруженных сил и подписанного президентом Соединенных Штатов.

Язык был кратким, по существу, и не оставлял места для интерпретации — кроме степени гнева, возможно, враждебности, которую испытывал автор.

Президент поручил министру вооруженных сил немедленно прекратить все предполагаемые обвинения против майора Пола Боннера. Упомянутый майор Боннер должен был быть немедленно повышен до постоянного звания полного полковника и в течение месяца зачислен в Военный колледж для прохождения стратегической подготовки высшего уровня. По окончании учебной программы Военного колледжа — примерно на шесть месяцев — полковник Боннер должен был быть назначен офицером связи в Объединенный комитет начальников штабов.

Пол Боннер аккуратно вложил письмо обратно в конверт и молча сел рядом с генералом. Он закрыл глаза и подумал об иронии всего этого.

Но он все время был прав. Это было важно.

Он снова принялся за работу.

Что знали бобры?

И все же он был странно обеспокоен; он не был уверен почему. Возможно, это было повышение в звании. Не на один прыжок, а на два. Это было обескураживающе похоже на обещание, данное на ледяном склоне Коннектикута, слова, которые заканчивались разорванной плотью и, наконец, смертью.

Но он не стал бы зацикливаться на этом. Он был профессионалом.

Это было время профессионалов.

Йен Гамильтон погладил мокрую шерсть своего чесапикского ретривера. Большая собака продолжала бежать вперед по заснеженной тропинке, чтобы подобрать упавшую ветку или камень и принести их хозяину на одобрение.

Это было особенно приятное воскресное утро, подумал Гамильтон. Десять дней назад он не был уверен, что снова будет совершать воскресные прогулки; по крайней мере, не по берегам озера Мичиган.

Теперь все изменилось. Страх прошел, и вернулось его обычное чувство восторга, тихого восторга, который приходит с великими достижениями. ирония в этом! Единственный человек, которого он боялся, единственный, кто обладал реальной способностью уничтожить их, убрался с шахматной доски.

Или был удален.

В любом случае, это доказывало, что курс действий, на котором он настаивал, был правильным. Аарон Грин едва не развалился на части; Армбрустер в панике говорил о досрочной отставке; Купер — бедный, измученный, лишенный воображения Купер — сбежал в холмы Вермонта, его форма была пропитана потом истерики.

Но он, Ян Гамильтон, который мог проследить свою семью до истоков младенца-колосса, предками которого были лэрды Камбускита, он держался твердо.

Говоря практически —прагматично говоря — он чувствовал себя в безопасности. Гораздо в большей степени, чем остальные. Потому что он знал, что все, что им нужно было сделать, это дождаться, пока “сокращенная” версия Эндрю Тревейна не выйдет из "Потомак Тауэрс". Как только это произойдет, кто примет, сможет принять решение разрешить ему представить отчет в его первоначальном виде? Веревка будет гореть с обоих концов; Тревейн окажется в ловушке собственного компромисса и потребности правительства в равновесии.

Уильям Хилл почти признал это.

Большой Билли. Гамильтон задавался вопросом, поймет ли Хилл когда—нибудь, какую огромную роль - неосознанно, конечно — он сыграл в развитии Genessie Industries. Он, без сомнения, покончил бы с собой, если бы сделал это. Но это было правдой; посол Уильям Хилл был в значительной степени ответственен за это. На протяжении многих лет пребывания в Вашингтоне Гамильтон внимательно наблюдал за Большим Билли. Они оба были “друзьями”, советниками президентов; Хилл, конечно, намного старше. Он не раз видел, как слова Большого Билли вычеркивались из протокола. Он сочувствовал, когда совет Хилла Эйзенхауэру по поводу кризиса с U-2 в Париже остался без внимания — встреча на высшем уровне сорвалась; он сочувствовал старику, когда Макнамара убедил Кеннеди, что суждение Хилла о Берлине было ошибочным — результатом стала Стена; он открыто вздрогнул, когда эти маньяки из Пентагона убедили озадаченного, податливого Никсона, что “вторжение” в Камбоджу было необходимо — несмотря на громкие, глубоко прочувствованные возражения Уильяма Хилла.

Штат Кент, Джексон. Практически уничтоженный Объединенный комитет начальников штабов.

И Ян Гамильтон понял, что наблюдал за человеком, на место которого он мог бы прыгнуть; за версией самого себя через несколько лет.

Неприемлемо.

Альтернативой были сила и влияние Genessi Industries.

Он сосредоточился на этом. Для всеобщего блага.

Чесапикский ретривер теперь пытался отделить сучок от упавшей ветки. Веточка держалась крепко; Гамильтон наклонился и открутил ее.

Это потребовало немалых сил, подумал он, но он даже не запыхался.

Большой Билли.

Большой Билли вылетел в Чикаго — эмиссар президента Соединенных Штатов. Они встретились наедине в номере люкс в Палмер-Хаусе.

Необходимо было обсудить области, представляющие взаимный интерес. Взаимная озабоченность. Президент хотел увидеть его, встретиться с ним в Вашингтоне.

Соглашение было бы достигнуто.

Чесапикский ретривер нашел еще одну палку. Но эта отличалась от других; там, где кора была содрана с белой древесины, было несколько острых концов. Собака заскулила, и Йен Гамильтон увидел, что из ее пасти на мокрую шерсть стекает струйка крови.

Сэм Викарсон сел на упакованную запечатанную коробку и оглядел пустую комнату. Пустую, если не считать дивана, который стоял там, когда подкомитет занял офис. Грузчики почти закончили. Стулья, письменные столы, картотечные шкафы - все исчезло, их забрали туда, куда отправляли стулья, письменные столы и картотечные шкафы, когда они больше не использовались.

Коробки были его единственной заботой. Тревейн сказал ему проследить за их упаковкой и погрузкой в грузовик. Грузовик, который отвезет их в дом Тревейна в Коннектикуте.

Зачем, во имя всего Святого, они ему понадобились?

Кому они понадобятся?

Возможно, шантажисты.

Но это были не самые важные файлы. Файлы Genessee.

Их давным—давно вывезли из подвала "Таунинг Спринг"; запечатали в деревянные ящики, снабдили замками и щитками и — насколько он понимал - отвезли прямо в подземные хранилища Белого дома.

Отговорка.

Тревейн вышел из игры; они все вышли из игры.

Тревейн попытался сказать ему, что это не так; что принятые решения были направлены — что за глупые слова? — на “высшее благо”. Тревейн забыл, что сам назвал подобные слова “синдромом двадцатого века”.

Отговорка.

Месяц назад он бы в это не поверил. Он бы не счел это возможным.

И, черт возьми, мужчина — молодой мужчина — должен был сам о себе позаботиться.

У него были варианты; Господи, да были ли у него варианты! Тревейн обеспечил его предложениями от полудюжины ведущих корпоративных фирм Нью—Йорка, включая компанию Уолтера Мэдисона. А Аарон Грин, сделав вид, что был впечатлен им в Waldorf, сказал, что на следующей неделе приступит к работе в качестве главы юридического отдела своего агентства.

Но лучше всего было здесь, в Вашингтоне. Человек по имени Смайт, глава аппарата Белого дома.

Там была лазейка.

Что может выглядеть в резюме лучше, чем Белый дом?

*   *   *

Джеймс Годдард сидел на тонкой жесткой кровати в грязной съемной комнате. Он слышал хриплый вой деревянных духовых инструментов — возможно, примитивного магнитофона — и прерывистый, нестройный звон какого-то дальневосточного струнного инструмента — ситары, подумал он. Игроки были под кайфом, это он точно знал.

Годдард не был пьяницей, но он напился. Очень напился. В грязном баре, который открывался ранним утром для грязных пьяниц с остекленевшими глазами, которым нужно было выпить перед тем, как они отправятся на свою грязную работу - если у них вообще была работа.

Он сидел в дальней кабинке со своими четырьмя портфелями — своими драгоценными портфелями — и пил один бокал за другим.

Он был намного лучше всех остальных в баре — это видели все. И поскольку ему было лучше, грязный бармен взял за правило проявлять заботу — какой, видит Бог, ему и следовало быть. Затем несколько грязных клиентов грязного бара подошли и были почтительны — а также заботливы. Он купил несколько напитков для грязных людей. На самом деле у него не было выбора; бармен сказал, что он не может разменять стодолларовую купюру, поэтому естественным решением было купить товар.

Он упомянул грязному бармену, что был бы не прочь завести женщину. Нет, не женщину, молодую девушку. Молодая девушка с большой грудью и крепкими тонкими ногами. Не женщина с обвисшей грудью и толстыми ногами, которая говорила гнусаво и жаловалась. Было важно, чтобы молодая девушка с большой грудью и крепкими тонкими ногами говорила приятно — если она вообще говорила.

Грязный бармен в грязном фартуке нашел ему нескольких молоденьких девушек. Он привел их обратно в кабинку, чтобы Годдард сделал свой выбор. Он выбрал ту, которая расстегнула блузку и показала ему свои большие, заостренные груди. Она действительно расстегнула блузку, выставила грудь из лифчика и улыбнулась ему!

И когда она заговорила, ее голос был мягким, почти мелодичным.

Ей срочно нужны были деньги; он не спрашивал почему. Она сказала, что если бы у нее были деньги, она бы успокоилась и устроила ему тренировку, которую он никогда не забудет.

Если бы он дал ей денег, она отвезла бы его в чудесный старый дом в тихом, старинном районе Вашингтона, где он мог бы оставаться столько, сколько захочет, и никто бы его не нашел. И там были другие девушки; молодые девушки с большой грудью … и другими замечательными вещами.

Она села рядом с ним в кабинке, просунула руку ему между ног и взяла его орган.

Его жена никогда, ни за что не делала этого. И голос девушки был мягким; в нем не было резкой враждебности, с которой он мирился почти двадцать пять лет; в нем не было присущей ему жалобы, только мольба.

Он согласился и показал ей деньги. Он не давал их ей, он только показал.

Он не зря был “краеугольным камнем” Дженесси Индастриз.

Но ему нужно было сделать последнюю покупку у грязного бармена, прежде чем он уйдет с молодой пышногрудой девушкой.

Грязный бармен сначала колебался, но его колебания исчезли, когда Джеймс Годдард достал еще одну стодолларовую купюру.

Старый викторианский дом был именно таким, каким его описала девушка. Ему выделили комнату; он сам носил портфели; он никому не позволял к ним прикасаться.

И она действительно успокоилась; и она действительно пришла в его комнату. И когда он закончил, когда взорвался взрывом, которого не испытывал уже двадцать пять лет, она тихо ушла, а он отдохнул.

Теперь он закончил отдыхать. Он сел на кровать — кровать с такой памятью — и посмотрел на четыре портфеля, сложенных на грязном столе. Он встал, голый, если не считать носков до колен, и подошел к столу. Он точно помнил, в каком портфеле лежала последняя покупка, которую он сделал у грязного бармена.

Он был вторым сверху.

Он взял первый портфель из стопки и поставил его на пол. Он открыл следующий.

Поверх карточек и бумаг лежал пистолет.

53

Это началось.

Эта обреченная земля, этот Армагеддон планеты, этот остров проклятых властью, где алчные питались сами собой, пока величайшее благо не превратилось в величайшее зло. Ибо земля принадлежала проклятым властью.

И безумие внезапно, шокирующе прояснилось одним актом ужаса.

Эндрю Тревейн сидел за обеденным столом перед большим панорамным окном, выходящим на воду, и все его тело дрожало. Утреннее солнце, отбрасывавшее снопы слепящего света от поверхности океана, не предвещало великолепия утра, а, напротив, внушало ужасное предчувствие. Как будто вспышки молний продолжали прорезать горизонт в ярком солнечном свете.

Бесконечный день ада.

Тревейн заставил себя снова посмотреть на газету. Заголовки растянулись по всей "Нью-Йорк Таймс", крича о безличности объективного террора:

УБИТ ПРЕЗИДЕНТ:

УБИТ НА ПОДЪЕЗДНОЙ ДОРОЖКЕ К БЕЛОМУ ДОМУ

БИЗНЕСМЕНОМ

Объявлен мертвым в 17:31 вечера

Убийца сводит счеты с жизнью; Джеймс Годдард, президент "Дженесси Индастриз" из Сан-Франциско, идентифицирован как Убийца.

Вице-президент, приведенный к присяге, в 19:00 вечера созывает заседание Кабинета министров. Конгресс возобновил работу.

Действие было до смешного простым. Президент Соединенных Штатов показывал журналистам ход установки рождественских украшений на лужайке Белого дома, когда в праздничном настроении поприветствовал последнюю группу туристов, покидающих территорию. Среди них был Джеймс Годдард; как вспоминают гиды, за последние несколько дней Годдард совершил множество экскурсий по Белому дому.

Счастливого Рождества, господин Президент.

Внутренние страницы были заполнены биографическими материалами о Годдарде и умозрительными предположениями об этом зверстве. Интервью, написанные наспех, на которые давались истерические ответы, придавались необдуманной важности.

А в правом нижнем углу первой полосы был репортаж, непристойность которого заставила Тревейна уставиться на него с недоверием.

РЕАКЦИЯ В GENESSIE

Сан—Франциско, 18 декабря- Всю ночь со всей страны прилетали частные самолеты, доставлявшие в город высшее руководство Genessee. Исполнительный персонал проводил закрытые совещания, пытаясь разгадать тайну вчерашних трагических событий в Вашингтоне. Одним из важных результатов этих конференций стало появление Луиса Риггса в качестве очевидного представителя подразделения Genessee Industries в Сан-Франциско, считающегося штаб-квартирой компании. Риггс, ветеран боевых действий во Вьетнаме, - молодой экономист, который был главным помощником Годдарда и главным бухгалтером. Инсайдеры говорят, что Риггс в течение нескольких недель был обеспокоен непредсказуемым поведением своего начальника; что молодой помощник в частном порядке разослал ряд конфиденциальных меморандумов другим руководящим сотрудникам высшего уровня, в которых изложил свои опасения. Также стало известно, что Риггс вылетит в Вашингтон для встречи с недавно приведенным к присяге президентом.

Это началось.

И Эндрю Тревейн знал, что не может позволить этому продолжаться. Он не мог свидетельствовать об этом катаклизме, не повысив надрывного голоса, не поставив об этом в известность страну.

Но страна была в панике; мир был в панике. Он не мог усугубить эту истерику своими страданиями.

Это все, что он знал.

Он также знал, что не может реагировать так, как отреагировала его жена, как отреагировали его дети.

Его дочь. Его сын.

Потерянные, сбитые с толку стражи завтрашнего дня.

Девушка была первой, кто принес эту новость. Оба ребенка были дома на праздники, и оба отсутствовали порознь: Пэм занималась рождественскими покупками, Стив с другими молодыми людьми своего возраста радовались друг другу, преувеличивая свои первые семестры. Энди и Филлис сидели в кабинете на первом этаже и тихо строили планы побега в январе.

Филлис настаивала на Карибах; жаркой стране, где Энди мог часами плавать по своему любимому океану, плавать вокруг островов, позволяя теплым ветрам унять боль и гнев. Они бы сняли дом в Сент-Мартене; они бы потратили часть своих хорошо разрекламированных денег, чтобы помочь залечить раны.

Дверь кабинета была открыта, и единственным звуком было гудение настенного пылесоса, которым пользовалась Лилиан где-то наверху.

Они оба слышали грохот входной двери, истерические рыдания сквозь крики о помощи.

Плачет по матери и отцу. По кому-нибудь.

Они выбежали из кабинета, поднялись по лестнице и увидели свою дочь, стоящую в коридоре, по ее лицу текли слезы, в глазах был страх.

“ Пэм! Ради всего святого, в чем дело?

“ О Боже! Боже! Ты не знаешь?”

-Знаешь?

“Включите радио. Позвоните кому-нибудь. Его убили!”

-Кто?-спросиля.

“Президент был убит! Он был убит!”

“ О Боже мой. Филлис что-то неслышно произнесла, повернувшись к мужу и вглядываясь в его лицо; Эндрю инстинктивно потянулся к ней. Невысказанные утверждения—вопросы — были слишком ясными, слишком интимными, слишком наполненными агонией и личным страхом, чтобы их можно было выразить словами.

“ Почему? Почему? Памела Тревейн кричала.

Эндрю отпустил жену и молча, мягко приказал ей идти к их дочери. Он быстро прошел в гостиную к телефону.

Никто не мог сообщить ему ничего, кроме ужасных фактов, невероятного повествования. Почти все частные линии, которые он знал в Вашингтоне, были заняты. У тех немногих, кто не присутствовал, не было на него времени; правительство Соединенных Штатов должно было функционировать, должно было обеспечить свою преемственность любой ценой.

Телевидение и радиостанции приостановили все трансляции и сделали рекламные паузы, поскольку измученные дикторы начали повторять свои фуги. Несколько новостных аналитиков открыто плакали, другие выражали гнев, который был близок к прямому осуждению их огромной молчаливой аудитории. Ряд самодуров — второсортных политиков, третьесортных журналистов, несколько напыщенных, высокопарных представителей академических кругов — случайно оказались “в студиях“ или ”на другом конце провода", готовые сделать свои заявки на немедленное признание, распространяя свои безвкусные представления и предостережения среди ошеломленной публики, которая только и хотела, чтобы ее поучали в момент замешательства.

Тревейн оставил единственную сетевую станцию — наименее безответственную, по его мнению, — на нескольких установках по всему дому. Он пошел в комнату Пэм, думая, что Филлис будет там. Ее не было. Пэм тихо разговаривала с Лилиан; горничная плакала, а девушка утешала пожилую женщину, наоборот, при этом восстанавливая свой контроль.

Эндрю закрыл дверь спальни своей дочери и прошел по коридору в их с Филлис комнату. Его жена сидела у окна, свет ранней ночи проникал сквозь лес, отражаясь от воды.

Надвигалась темнота.

Он подошел к ней и опустился на колени рядом с креслом. Она пристально посмотрела на него, и он понял, что она знала, что он собирается сделать, раньше, чем он сам.

И она была в ужасе.

Стивен Тревейн стоял у камина, его руки были черны от золы, кочерга лежала рядом с ним, положенная на кирпичную кладку под каминной полкой. Никто не догадался разжечь костер, и этот факт, казалось, раздражал его. Он подбросил новых щепок для растопки к почти прогоревшим поленьям и поднес зажигалку "Кейп Код" к решетке, не обращая внимания на жар и грязь в камине.

Он был один и посмотрел на телевизор, включенный на малую громкость только для того, чтобы сообщить любую новую информацию.

Вице-президент Соединенных Штатов только что убрал руку с Библии; теперь он был самым могущественным человеком в мире. Он был президентом.

Старик.

Все они были стариками. Неважно, сколько им лет, даты их рождения. Старики, усталые люди, лживые люди.

“ Это хорошая идея. Камин, ” тихо сказал Эндрю, входя в гостиную.

“Да”, - ответил мальчик, не поднимая глаз, снова поворачивая голову к разгорающемуся пламени. Затем, так же резко, он отошел от камина и направился в прихожую.

- Куда ты идешь? - спросил я.

“ Вон. Ты не возражаешь?

“ Конечно, нет. Сейчас время ничего не делать. За исключением, возможно, размышлений.

- Папа, пожалуйста, прекрати употреблять бромиды.

“ Я сделаю это, если ты перестанешь вести себя по-детски. И угрюмо. Я не нажимал на курок, даже символически.

Мальчик остановился и посмотрел на отца. “Я знаю, что ты этого не делал. Может быть, было бы лучше, если бы ты это сделал...”

- Я нахожу это оскорбительным заявлением.

“... ‘даже символически’. … Ради Бога, тогда ты бы сделал что-нибудь!”

“ Это не по правилам. Ты не понимаешь, что говоришь.

- “Вне базы"? Что на базе? Ты был там! Ты там уже несколько месяцев. Что ты делал, пап? Ты был на базе? Попал в цель?… Черт возьми. Какая-тотелесная мысль. Кто-то совершил ужасную, паршивую, гнилую, гребаную вещь, и все за это заплатят!”

“ Ты одобряешь этот акт? Тревейн закричал, сбитый с толку; он был так близок к тому, чтобы ударить своего сына, как только мог припомнить.

“ Господи, нет! А ты?”

Тревейн сцепил руки перед собой, мышцы его рук и плеч напряглись. Он хотел, чтобы мальчик ушел. Убежал. Быстро.

- Если это причиняет боль, то только потому, что убийство произошло на твоей бейсбольной площадке.

“Он был сумасшедшим, маньяком. Он изолирован. Ты несправедлив.”

До вчерашнего дня никто так не думал. Ни у кого не было на него больших досье; его не было ни в чьем списке. Никто его нигде не задерживал; они просто давали ему миллионы и на продолжение строительства этой чертовой машины.”

“Это глупо. Ты пытаешься создать ярлык из одного деформированного сгустка безумия. Подумай головой, Стив. Ты выше этого”.

Мальчик замолчал; его молчание было выражением горя и замешательства. “Возможно, ярлыки - это единственное, что имеет смысл прямо сейчас .... И ты проиграл, папа. Мне жаль”.

“Почему? Почему я проигрываю?”

— Потому что я не могу отделаться от мысли, что ты — или кто-то вроде тебя - мог бы это остановить.

- Это не так.

“ Тогда, может быть, ничего и не осталось. Если ты прав. Стивен Тревейн посмотрел на свои пепельно-черные руки и вытер их о комбинезон. “ Мне нужно вымыть руки.… Прости, папа; я имею в виду, мне действительно жаль. Я напугана.

Мальчик выбежал в коридор; Тревейн слышал, как он спускается по лестнице в кабинет и на террасу.

... может быть, там ничего не осталось.

Нет.

Нет, он не мог так реагировать. Он не мог позволить себе снисходительности, которую позволяли себе другие. Даже среди своей семьи; внутри своей семьи.

Не сейчас.

Теперь ему нужно было дать о себе знать, где это важно. Прежде чем преемственность установится безвозвратно.

Он должен был встряхнуть их, всех до единого. Заставить их понять, что он серьезен. Нельзя было позволить им забыть, что он держал в руках — крепко держал — оружие, чтобы свергнуть их всех.

И он использовал бы это оружие, потому что оно не заслуживало управления страной. Нация требовала большего.

“... может быть, там ничего не осталось”.

Но в этом было что-то. Он предоставит это.

Даже если это означало использование Genessee Industries. Правильное использование Genessee.

Должнымобразом.

Используй это или уничтожь раз и навсегда.

Он снял телефонную трубку. Он не снимет ее, пока не свяжется с сенатором Митчеллом Армбрустером.

ЧАСТЬ 5

54

Гладко просмоленное покрытие дороги резко обрывалось и превращалось в грунтовую. В этом месте на маленьком полуострове заканчивалась ответственность поселка и начиналась частная собственность. Только теперь он тоже находился под юрисдикцией федерального правительства; за ним наблюдали, его охраняли, он был изолирован, как и в течение восемнадцати месяцев.

Высокий Барнегат.

Белый дом в Коннектикуте.

Вереница из пяти автомобилей пронеслась через ворота гринвичской платной станции, не останавливаясь. Дежурные охранники отдали честь, когда кортеж проезжал мимо; патрульный в первой будке получил сигнал от человека, стоявшего снаружи, и поднял телефонную трубку. Теперь движение могло продолжаться в обычном режиме. Колонна президента свернула на съезд с Шор-роуд, где местная полиция расчистила территорию, ведущую на полуостров. Патрульный отдал распоряжение об освобождении в Вестчестерский участок, помахал мужчине снаружи, который помахал в ответ, затем сел в ожидавший его автомобиль.

1600 сотрудников службы безопасности рассредоточились по территории отеля группами по два человека. Агент Секретной службы по имени Каллахан вместе со своим напарником проверил пляжную зону, и оба мужчины поднимались по ступенькам на террасу, их глаза профессионально осматривали лес, пока они это делали.

Каллахан защищал четырех президентов. Почти двадцать лет службы; сейчас ему сорок шесть. Все еще один из лучших людей, которые были в 1600 году, и он знал это. Никто не мог возложить на него ответственность за дело Дариена три года назад — за тот телефонный звонок из 16.00, по которому его отстранили от дежурства в больнице. Господи! Это был такой провал на высшем уровне, что он так и не узнал, как это произошло. Как кто-то другой получил коды. Он тоже не спрашивал; не после того, как его сняли с крючка. И его не было поблизости от Белого дома, когда произошло убийство. Все, кто занимался этим делом, вздохнули с облегчением. Странно: его перевели к Тревейну, и в отчете о наблюдении он написал, что его объект встречался с Джеймсом Годдардом за неделю до убийства президента. Никто не обратил на это особого внимания, и он никогда не поднимал эту тему позже. Странно, что никто другой этого не сделал.

Люди — знакомые, небольшой круг друзей, которые были у него и его жены, — постоянно спрашивали его, что он думает о том, кто бы ни был президентом в то время. Он всегда давал один и тот же ответ: трезвое одобрение, граничащее со сдержанным энтузиазмом. Абсолютно аполитичный. Это был лучший способ.

Единственный способ; ты никогда не сможешь сказать наверняка.

Но, по правде говоря, Каллахану никто из них не очень нравился. Он разработал для себя своего рода шкалу оценки президента. Это был баланс между общественным человеком и частным человеком, каким он его видел. Различия будут всегда, он понимал это, но, Господи, некоторые из них зашли слишком далеко.

До такой степени, что все было притворством; чаша весов действительно склонилась. Бессмысленные улыбки по поводу общественных пустяков, за которыми следуют потоки личного гнева; яростные попытки быть кем-то, что вообще не было личностью. Образом.

Не доверяю.

Хуже всего - пошутить по этому поводу.

Возможно, именно поэтому Эндрю Тревейн получил лучшие оценки; он лучше удерживал чашу весов в равновесии. Не то чтобы у него не было моментов, когда он взрывался из-за того, что казалось несущественным, но в целом частный человек не отказывал общественному деятелю так часто, как это делали другие президенты. Он казался … может быть, более уверенным в себе; более уверенным в своей правоте, и поэтому ему не нужно было кричать об этом или продолжать убеждать людей.

За это Каллахану этот человек нравился больше, но он все равно не нравился ему самому. Никому, кто хоть сколько-нибудь долго проработал в окружении Белого дома, не мог понравиться человек, который предпринял такую атаку на Овальный кабинет. Кампания, которая началась буквально через несколько недель после убийства, через несколько дней после того, как Тревейн занял покинутое место в Сенате от Коннектикута. Внезапные документы с изложением позиции, поездки по стране, которые вылились в множество драматичных пресс-конференций и одно появление на телевидении за другим. У этого человека был голод, напористое, холодное честолюбие, которое он смешивал с застенчиво заискивающим интеллектом. Человек с ответами, потому что он был человеком сегодняшнего дня. Его сторонники даже придумали фразу, и она использовалась снова и снова: “Знак отличия”. Фаворитке в 1600 лет не мог нравиться такой мужчина. Было слишком очевидно, что он хотел переехать к нам.

Предвыборные маневры Тревейна ошеломили сотрудников Белого дома, все еще находившихся под страшным грузом адаптации к самой ужасной передаче власти, неожиданной, нежелательной, неоправданной. Никто не был готов, никто, казалось, не знал, как остановить упрямого, авторитетного, даже харизматичного сенатора от Коннектикута.

И в какой-то момент агенту Каллахану из службы безопасности 1600 года пришло в голову, что этого в принципе никто не хотел.

Кортеж въехал на широкую подъездную аллею перед домом; двери первой и третьей машин распахнулись еще до того, как машины остановились, и мужчины без особых усилий высунулись наполовину из автомобилей, их руки держались за внутренние рамы, ноги были готовы коснуться тротуара в первый подходящий момент.

Сэм Викарсон облокотился на перила крыльца. Сэм хотел быть на виду, когда Тревейн выйдет из лимузина. Президент ожидал этого; ожидал, что он будет одним из первых из тех, кто ждал его в любом конкретном пункте назначения. Он сказал Сэму, что ему стало легче от осознания того, что с ним встретится один человек, который даст ему необходимую информацию, не обязательно желанную.

Викарсон понимал. Это был один из аспектов работы в Белом доме, который он находил прискорбным. Никто не хотел вызвать недовольство Этого Человека. Если это означало сокрытие неприятных фактов или их маскировку в соответствии с президентскими суждениями, то именно это обычно и происходило. Не обязательно страх провоцировал помощников на такое поведение. Часто это было просто осознание того, что на Этого Человека оказывалось так чертовски много давления, что если бы можно было уменьшить некоторые из них, почему бы и нет?

Но большую часть времени это был страх.

Даже Сэм попал в ловушку. Обе ловушки: сочувствие и страх. Он сформировал краткое изложение торгового отчета таким образом, чтобы поддержать точку зрения президента, когда на самом деле оставалось место для разногласий.

- Если ты когда-нибудь еще сделаешь это, Сэм, ты вылетаешь!

Викарсон часто задавался вопросом, было бы ли то же самое с предшественником Тревейна.

Черт возьми, он был хорошим президентом! "Действительно прекрасный президент", - подумал Викарсон, наблюдая, как Эндрю выходит из машины и придерживает дверцу для Филлис, одновременно разговаривая с людьми из Секретной службы, стоявшими рядом с ним. Люди доверяли ему; люди повсюду. Если проводить сравнения с событиями недавнего прошлого, то лучше всего об этом сказал обозреватель New York Times: “... спокойный характер Эйзенхауэра, изящество и огонь Кеннеди, напористость Джонсона”.

Сэму стало жаль оппозиционную партию, все партии. Всего за восемнадцать месяцев пребывания у власти Тревейн задал тон, перспективу. Он установил отношение. Впервые за многие годы страна испытала коллективную гордость за свое руководство. Человек, стоявший перед Тревейном, почти достиг этого уровня, но меткие снайперы справа и слева помешали ему. Тревейн, либо из-за общего стремления к спокойствию, либо из—за силы своей личности - и своего умения слушать — обезвредил экстремистов. Вероятно, это было сочетание того и другого, подумал Викарсон.

Тревейн оказался нужным человеком в нужное время. Другой человек мог оказаться неспособным поддерживать спокойствие, иногда это труднее, чем выдержать шторм. Нельзя сказать, что не было недостатка в волнении. Администрация Тревейна внедрила смелые инновации в десятках областей, но они были впечатляющими скорее по концепции, чем по исполнению. И их заявления были сдержанными; они назывались желательными сдвигами приоритетов, а не приветствовались как ориентиры, каковыми некоторые из них и были. Жилье, медицина, образование, занятость; были реализованы долгосрочные национальные стратегии.

Сэм Викарсон чрезвычайно, по-настоящему гордился президентом Эндрю Тревейном.

Как и вся страна, чувствовал он.

Сэм был удивлен, увидев пожилого мужчину, выходящего с другой стороны президентского лимузина. Это был Фрэнклин Болдуин, старинный друг Тревейна, банкир из Нью-Йорка. Болдуин выглядел ужасно, подумал Викарсон. Это было понятно; Болдуин только что похоронил Уильяма Хилла, друга, которого знал с детства. Большого Билли Хилла больше не было; Болдуин должен был понимать, что его собственное время не за горами.

То, что президент присутствовал на похоронах Хилла, свидетельствовало о чувстве долга; то, что он настоял на том, чтобы сказать несколько слов перед официальной надгробной речью, свидетельствовало о его стремительной грации. В знак его доброты он привез старого Фрэнка Болдуина с собой в Хай-Барнегат.

“Знак отличия”. Это была очень подходящая фраза, использованная во время кампании.

Филлис смотрела, как ее муж помогает Фрэнку Болдуину подняться по коротким ступенькам к входной двери. Сэм Викарсон предложил помощь, но Эндрю едва заметно покачал головой; этого было достаточно, чтобы молодой юрист понял. Мистером Болдуином будет заниматься только президент.

Филлис чувствовала прилив тихой гордости, когда Энди делал такие вещи, придавал значение жестам. Принц проявляет заботу, и двор следует за ним, становясь все лучше. Описание двора Шатийона дал Фруассар в своей Первой хронике.… Принц, молодой король — и не такой уж молодой, подумала Филлис. В Белом доме Эндрю было много от Фруассара, или того, что хронист эпохи Артура всегда хотел найти. Она знала, что ее муж посмеялся бы над таким предположением. Он бы посоветовал ей не романтизировать вежливость, не искать символов там, где их не было. Это тоже было частью ауры, которую излучал Энди; офис подчеркивал его тихую доброту, его уверенную скромность. Даже его юмор был пронизан самоуничижительной иронией.

Она всегда любила своего мужа: он был мужчиной, которого стоило любить. Теперь она поймала себя на том, что почти благоговеет перед ним, и не была уверена, что это хорошо или даже полезно для здоровья, но ничего не могла с собой поделать. Она понимала, что великолепие офиса располагает к благоговению, но Энди отказался от мантии тяжеловеса, лежащего на голове. Он не раздавал суровых напоминаний о том, что ему предельно одиноко, не жаловался, что решения никогда не давались легко. В его объяснениях не было никакой пустой театральности оправдания.

Но он объяснил.

“Нация, способная достичь планет, может ухаживать за своей собственной землей. Народ, который так много взял у земли, может вернуть ей справедливую долю. Граждане, которые поддерживали — справедливо или несправедливо — миллионные расходы за пределами своих границ, безусловно, могут строить внутри ...”

И он продолжил развивать эти обманчиво простые инаугурационные убеждения.

Филлис последовала за своим мужем и Фрэнком Болдуином в дом, где военный адъютант забрал их пальто. Они прошли в большую гостиную, где какая-то заботливая душа — вероятно, Сэм, подумала Филлис, — разожгла камин. Она беспокоилась о старине Болдуине. Заупокойная служба по Уильяму Хиллу была одной из долгих рутинных дел в Высшей англиканской церкви, и в церкви гуляли сквозняки, а каменный пол был холодным.

“ Вот, Фрэнк, ” сказал Тревейн, взявшись за спинку кресла и слегка повернув его к камину. “ Расслабься. Позволь предложить тебе выпить. Всем нам это могло бы пригодиться”.

“Благодарю вас, господин президент”, - ответил Болдуин, садясь. Филлис подошла к длинному дивану и увидела, что Сэм Викарсон подвинул второе кресло напротив Болдуина. Сэм был так хорош в таких вещах.

“ Виски, не так ли, Фрэнк? Со льдом?

“Ты всегда помнишь, что пьет мужчина. Я думаю, именно так ты стал президентом”. Болдуин рассмеялся, подмигнув Филлис своим старым глазом.

“ Гораздо проще, поверь мне. Сэм, не окажешь ли ты мне честь? Скотч со льдом для мистера Болдуина; мы с Фил будем пить, как обычно.

- Разумеется, сэр, - ответил Викарсон, поворачиваясь к холлу.

Тревейн сел в кресло лицом к Болдуину, Филлис устроилась рядом с ним на краю дивана. Он протянул руку и ненадолго сжал ее, но отпустил, когда старик улыбнулся при этом зрелище.

“Не останавливайся. Приятно знать, что мужчина может быть президентом и все еще держать за руку свою жену без камеры ”.

- Боже мой, Фрэнк, известно, что я целовал ее.

“Теперь ты можешь остановиться”, - добавил Болдуин с мягким смешком. “ Я все время забываю, насколько вы молоды.… С вашей стороны было очень любезно пригласить меня сюда, господин Президент. Я вам очень признателен.

“ Ерунда. Я хотел составить тебе компанию; я боялся, что навязываюсь.

“ Это очень мило с вашей стороны; но, с другой стороны, я так часто читаю в газетах, что вы обладаете такими качествами. Я всегда знал, что ты это сделаешь.

- Благодарю вас.

“Все это было замечательно, не правда ли? Ты помнишь, моя дорогая?” - спросил Болдуин Филлис. “Я помню, потому что никогда не был здесь наверху. Я всегда представляю себе офис, или дом, клуб — что угодно, — когда я кому-то звоню. Особенно если я не знаю окрестности. В вашем случае это было окно, выходящее на воду. Я отчетливо помню ваши слова о том, что Эндрю … президент катался на парусной лодке. Кот.

“ Я помню. Филлис мягко улыбнулась. - Я была на террасе.

“Я тоже”, - сказал Тревейн. “Первое, о чем она спросила меня, когда я вошел, было, почему я не отвечал на твои звонки. Я был честен; я сказал ей, что пытаюсь избегать тебя.

“ Да, я помню, ты говорил это в банке. За ланчем.… Прошу тебя простить меня за то, что я так бесцеремонно вмешался в твою жизнь. Усталые глаза старика показывали, что он действительно просит прощения.

- Аврелиус, Фрэнк.

-Кто?-спросиля.

“ Марк Аврелий. Ты процитировал его. ”Ни один человек не может избежать..."

“ О, да. "То, что он должен делать. В данный момент ...” Вы назвали его взаимным фондом.

- Что? - спросила Филлис.

“ Неумелая шутка, Фил. Как я понял позже.

Сэм Викарсон вернулся с серебряным подносом, на котором стояли три бокала. Сначала он протянул поднос Филлис, и когда она кивнула, он поймал взгляд Тревейна. Хотя было принято обслуживать президента после Первой леди, следующим он подходил к Болдуину.

- Спасибо, молодой человек.

- Ты настоящий метрдотель, Сэм, - сказала Филлис.

“ Это все из-за вечеринок на Посольской улице. ” Тревейн рассмеялся, беря бокал. - Ты присоединишься к нам, Сэм?

- Спасибо, сэр, но я лучше останусь в отделе связи.

“У него девушка на кухне”, - театральным шепотом передразнила Филлис.

- Из французского посольства, - добавил Эндрю.

Все трое рассмеялись, а Болдуин с удивлением наблюдал за происходящим. Сэм слегка поклонился старику.

“ Рад снова видеть вас, мистер Болдуин. Он ушел, когда Болдуин склонил голову.

“ Я понимаю, что они имеют в виду. Или мне кажется, что понимаю, - сказал банкир.

- Что это? - спросила Филлис.

Об атмосфере вокруг Белого дома в эти дни. Легкие отношения; даже когда все непросто. Эксперты отдают вам за это должное, господин Президент”.

“ А, Сэм? Три года назад он стал моей правой рукой, а иногда и левой. Он пришел с подкомитетом.

Филлис ничего не могла с собой поделать. Она не позволила бы Энди постоянно уклоняться от комплиментов, которых он заслуживал. “Я согласна с вами и экспертами, мистер Болдуин. Эндрю добился значительного прогресса в деформации личных покоев. Если это слово еще в ходу.

“ Моя жена, доктор, ” со смешком перебил Тревейн. - Какое слово?

“ ‘Деформирующий’. Это слово используется редко, но должно быть. Я что-то не слышал его в последнее время.

“ Я думал, ты имеешь в виду "личную комнату’. Всякий раз, когда я встречаю этот термин в книгах по истории, я думаю о ванной.

- Это исторически кощунственно, не так ли, мистер Болдуин?

- Я не уверен, моя дорогая...

“Только не говорите экспертам, что я превращаю туалеты Белого дома в игровые площадки”.

Последовавший за этим негромкий смех согрел Филлис. Старину Болдуина это забавляло, отвлекало от печали прошедшего дня. Его печаль.

И тогда она поняла, что юмористический эпизод был лишь кратковременным отклонением от темы. Воспоминания Болдуина не прояснились. Он заговорил.

“Билли Хилл и я искренне верили, что подкомитет был нашим хорошо продуманным подарком стране. Мы никогда не мечтали, что нашим подарком на самом деле станет следующий президент Соединенных Штатов. Когда мы наконец поняли это, это напугало нас ”.

- Я бы отдал все на свете, чтобы все было иначе.

“ Конечно, ты бы так и сделал. Мужчина должен обладать экстраординарными побуждениями, чтобы захотеть стать президентом в обычном процессе. Он должен быть не в своем уме, чтобы хотеть получить офис в таких условиях ... - Болдуин замолчал, осознав свою неосторожность.

“ Продолжай, Фрэнк. Все в порядке.

“Я приношу свои извинения, господин Президент. Это было необоснованно и не имело в виду...”

“ Тебе не нужно ничего объяснять. Думаю, я был удивлен не меньше тебя. И посол. Конечно, не меньше напуган.

- Тогда могу я осмелиться спросить вас, почему?

Филлис внимательно наблюдала за мужем. Ибо, несмотря на то, что этот вопрос поднимался тысячу раз публично и в десять раз чаще в частном порядке, ответ — ответы — никогда по-настоящему не удовлетворял ее. Она не была уверена, что существует ответ, выходящий за рамки лучших инстинктов блестящего, страдающего человека, который сравнивал свои собственные способности с тем, что он видел, внимательно наблюдал и пришел в ужас. Если такой человек мог занять трон власти и добиться успеха — как сказал ей Энди в очень интимные моменты — даже на втором месте в своей карьере, это должно было быть лучше того, чему он был свидетелем. Если и были какие-то ответы, помимо этой простой истины, ее муж не был способен выразить их словами.

Не к ее удовольствию.

“Честно говоря, я выделил неограниченные средства на обе кампании. Предвыборная кампания и выборы; сверх того, что могла собрать партия. Разумеется, под десятком разных лейблов. Я не горжусь этим, но это то, что я сделал ”.

“ Это ‘как’, господин Президент. Не ”почему". Насколько я вас понимаю.

Теперь Филлис наблюдала за старым банкиром. Болдуин ждал ответа; в его глазах была мольба.

И Болдуин, конечно, был прав. Вопрос "Как" был относительно несущественным. Но, Боже, это было безумие, подумала Филлис. Лимузины прибывали в любое время дня и ночи, были установлены дополнительные телефоны, бесконечные конференции — в Барнегате, Бостоне, Вашингтоне, Сан-Франциско, Хьюстоне; Эндрю попал в эпицентр урагана. Еда, сон, отдых - все это было забыто.

Она забыла. Дети забыты.

“ Ты все это читал, Фрэнк. ” Ее муж улыбался своей застенчивой улыбкой, которую Филлис начала подозревать. - Я имел в виду то, что говорил во всех этих речах. Я чувствовал, что обладаю достаточной квалификацией, чтобы объединить множество противоречивых голосов; это не очень удачная метафора. Я думаю, голоса не объединяют. Возможно, лучше ‘организовать’; уменьшить диссонанс. Если бы уровень криков был снижен, мы могли бы добраться до первопричин. Приступайте к работе ”.

“Я не могу винить вас за это, господин Президент. Вы добились успеха. Вы популярный человек. Несомненно, это самый популярный человек в Белом доме за последние годы”.

“Я благодарен за это, но, что более важно, я думаю, что все работает”.

“ Почему вы и посол Хилл были напуганы? Филлис поймала себя на том, что задает этот вопрос, не подумав. Энди посмотрел на нее, и она поняла, что он предпочел бы, чтобы она не касалась этой темы.

“ Я не уверена, моя дорогая. Я обнаружила, что чем старше я становлюсь, тем меньше уверена в чем-либо. Мы с Билли договорились об этом меньше недели назад. И вы должны помнить, мы всегда были такими позитивными.… О, почему мы испугались ”. Заявление. “Я полагаю, это была ответственность. Мы предложили председателя подкомитета и обнаружили, что нашли жизнеспособного кандидата на пост президента. Настоящий скачок ”.

- Но жизнеспособный, - сказала Филлис, теперь обеспокоенная звуком голоса старого Болдуина.

“Да”. Банкир посмотрел на Эндрю. “Что нас напугало, так это внезапная, необъяснимая решимость, которую вы проявили ... господин Президент. Если ты вспомнишь прошлое, возможно, ты поймешь.

“ Это был не мой вопрос, Фрэнк. Это был вопрос Фил.

“О, да, конечно. Это был трудный день; Мы с Билли больше не будем устраивать наши долгие дебаты. Никто никогда не выигрывал, ты же понимаешь. Он часто говорил мне, Эндрю, что ты думаешь так же, как и я. Бокал Болдуина, поднесенный к его губам, был почти пуст, и он посмотрел на край; он назвал президента по имени и явно пожалел об этом.

- Это превосходный комплимент, Фрэнк.

“ Только история подтвердит это, господин Президент. Если это правда.

- Несмотря ни на что, я польщен.

- Но ты все понимаешь?

-Что? -спросиля

“ Наши опасения. Согласно отчетам Билли, машина Бобби Кеннеди была отрядом бойскаутов по сравнению с вашей. Кстати, его слова.

“Я могу это вынести”, - сказал Эндрю с полуулыбкой на губах. “Ты обиделся?”

- Мы не могли понять.

“Возник политический вакуум”.

“Вы не были политиком...”

“Я видел достаточно политиков. Вакуум нужно было заполнить быстро. Я это понимал. Либо я собирался заполнить его, либо кто-то другой. Я огляделся и решил, что я лучше подготовлен. Если бы появился кто-то другой, чтобы изменить это суждение, я бы откланялся ”.

- Кому-нибудь еще была предоставлена такая возможность, господин президент?

— Они... он... так и не появился.

“ Я думаю, ” сказала Филлис Тревейн как бы защищаясь, - мой муж был бы очень рад остаться безнаказанным. Как вы сказали, по сути, он не политик”.

“ Ты ошибаешься, моя дорогая. Он - новая политика во всей ее первозданной красе. Замечательно то, что это работает! Полностью. Это гораздо более масштабная реформация, чем любой революционер мог себе представить — правый, левый или средний. Но он знал, что сможет это сделать. Чего мы с Билли никогда не могли понять, так это почему он знал, что сможет ”.

Наступило молчание, и Филлис в очередной раз поняла, что ответить может только ее муж. Она посмотрела на него и увидела, что он не ответит. Его мысли не были выставлены напоказ, даже перед его старым другом, этим замечательным стариком, который так много дал ему. Возможно, даже не для нее.

“Господин Президент. Сэм Викарсон быстро вошел в комнату, выражение его лица отрицало какую-либо чрезвычайную ситуацию и тем самым давало понять, что чрезвычайная ситуация существует.

-Да, Сэм?-спросиля

“ Пришло подтверждение по каналу обмена сообщениями. Из Чикаго. Я подумал, ты захочешь знать.

“ Вы можете определить местонахождение руководителей? Слова Тревейна прозвучали тихо, резко; на грани резкости.

- В процессе, сэр.

- Возьми их.

“ Над этим работают по трем линиям. Вызов будет осуществлен внизу.

“ Ты уж прости меня, Фрэнк. Я не научил Сэма корпоративной процедуре прокрастинации. Тревейн поднялся со стула и направился к выходу из комнаты.

- Могу я приготовить вам еще, мистер Болдуин?

“ Спасибо, молодой человек. Только если миссис Тревейн...

“ Спасибо тебе, Сэм, ” сказала Филлис, протягивая свой бокал. Ее так и подмывало попросить помощника президента пренебречь “обычным делом” и налить ей немного виски, но она этого не сделала. Был еще полдень; даже после стольких лет она знала, что не может пить виски днем. Она наблюдала за своим мужем, когда он слушал Сэма Викарсона. Его челюсть сжалась, глаза на мгновение прищурились, все тело напряглось, пусть и всего на мгновение.

Люди никогда не понимали, что именно эти моменты, пережитые с такой легкостью и кажущейся уверенностью, подтачивали энергию этого человека. Моменты страха; непрекращающиеся, нескончаемые.

Как и во всем, чем он когда-либо занимался, ее муж превзошел выносливость обычных мужчин. И он, наконец, нашел работу, в которой не было перерыва. Были моменты, когда Филлис казалось, что это медленно убивает его.

“Я скорблю по старому другу, моя дорогая, чье время пришло”, - сказал Болдуин, внимательно наблюдая за Филлис. - И все же выражение твоего лица заставляет меня немного устыдиться.

“ Извините. Филлис рассеянно смотрела в коридор. Она повернулась к банкиру. “Я не уверен, что понимаю, что ты имеешь в виду”.

“Я потерял своего друга. К совершенно естественному завершению его долгой жизни. В некотором смысле, ты потеряла своего мужа. К концепции. И ваши жизни так далеки от завершения.… Я думаю, что ваша жертва больше моей”.

- Думаю, я с тобой согласна. - Филлис попыталась улыбнуться, сделать это заявление более легким, но у нее не получилось.

- Ты же знаешь, он великий человек.

- Хотелось бы в это верить.

“Он сделал то, чего не смог бы сделать никто другой; то, что некоторые из нас считали неподвластным выполнению. Он снова собрал кусочки воедино, позволил нам лучше увидеть себя такими, какими мы можем быть, а не такими, какими мы были. Впереди еще долгий путь, но он обеспечил нас всем необходимым. Желание быть лучше, чем мы есть, и смотреть правде в глаза ”.

- Это очень мило с вашей стороны, мистер Болдуин.

Эндрю посмотрел на Сэма Викарсона, который только что закрыл дверь кабинета. Они были одни. - Как далеко все зашло?

- По-видимому, полностью, сэр. По нашей информации, бумаги были подписаны несколько часов назад.

“Что говорит Правосудие?”

“Без изменений. Они все еще проводят исследования, но надежды мало. Они повторяют свой первоначальный тезис. Покупка — или поглощение — просто не может быть прослежена до Genessie Industries ”.

“ Мы отследили это, Сэм. Мы знаем, что мы правы.

- Вы отследили его, господин президент.

Тревейн подошел к окну кабинета и выглянул наружу. На террасу и воду внизу. “ Потому что это было единственное, чего у них не было. Одну вещь мы от них утаили.

- Могу я кое-что сказать, сэр?

“ Сомневаюсь, что два года назад ты спросил бы. В чем дело?

“Возможно ли, что вы слишком остро реагируете? Дженесси действовала ответственно; вы контролировали … их. Они поддерживают вас”.

“Они не поддерживают меня, Сэм”, - сказал Тревейн мягко, резко, не глядя на Викарсона, его глаза все еще были устремлены на воду. “У нас есть пакт о ненападении. Я подписал пакт о ненападении с синдромом двадцатого века. Безальтернативный святой дух”.

“Это сработало, господин президент”.

“ Возможно, вам придется использовать это суждение в прошедшем времени. Эндрю повернулся и уставился на адвоката. “ Соглашение нарушено, Сэм. Он больше не выдерживает критики. Он разбит ”.

- Что ты собираешься делать? - спросил я.

“Я не уверен. Я не позволю Дженесси контролировать большой сегмент американской прессы. И сеть газет - это именно то, что нужно. С этим нельзя мириться. Тревейн подошел к своему столу. - Газеты. … затем придут журналы, радио, телевидение. Сети. Этого у них не будет”.

“Правосудие не знает, как их остановить, господин президент”.

“Мы найдем способ; мы должны”.

Телефон зажужжал; он не зазвонил. Викарсон быстро подошел к столу рядом с Эндрю и снял трубку.

“ Кабинет президента Тревейна. Сэм несколько секунд слушал. “ Скажи ему, чтобы оставался на месте. Этот человек на совещании, но мы с ним свяжемся. Скажите ему, что это первоочередная задача. Викарсон повесил трубку. - Пусть тушится, пока не будет готово, сэр.

Сэм ушел, а Эндрю одобрительно кивнул. Викарсон уже инстинктивно чувствовал, когда президент хочет побыть один. Это был один из таких моментов. Он заговорил, когда Тревейн сел за свой стол.

- Я вернусь в отдел связи.

“ Нет, Сэм. Если ты не возражаешь, поднимись наверх и составь компанию Филу и старине Болдуину. Я не думаю, что это легко для кого-то из них.

“ Да, сэр. Две или три секунды молодой помощник просто смотрел на президента Соединенных Штатов. Затем он резко вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Эндрю взял карандаш и написал предложение четкими буквами. “Единственное решение - в постоянном поиске”.

Большой Билли Хилл.

А потом он написал одно слово: “Дерьмо собачье”.

Пол Боннер.

А затем добавил: “?”

Он поднял телефонную трубку и твердо заговорил.

- В Чикаго, пожалуйста.

В полутора тысячах миль отсюда, ответил Иэн Гамильтон.

-Господин Президент?

- Я хочу, чтобы ты не участвовал в этом слиянии.

“Возможно, это академично, но у вас нет веских доказательств того, что мы причастны. Маленькие человечки из вашего Министерства юстиции доставляли много хлопот”.

“ Ты знаешь. Я знаю. Убирайся.

- Мне кажется, вы начинаете нервничать, господин президент.

“ Меня не интересует, что ты думаешь. Просто убедись, что ты меня понимаешь.

Последовала пауза. - Это имеет значение?

- Не дави на меня, Гамильтон.

- И вы нам тоже.

Тревейн уставился в окно, на вечно бегущие воды пролива. “ Настанет день, когда тобой можно будет пожертвовать. Ты должен это понимать. Все вы”.

“ Вполне возможно, господин Президент. Однако не в наше время.

1


Траулер нырнул в сердитые волны темного, разъяренного моря, как неуклюжее животное, отчаянно пытающееся вырваться из непроходимого болота. Волны вздымались до высоты голиафана, обрушиваясь на корпус с силой необъятного тоннажа; белые брызги, подхваченные в ночном небе, каскадом обрушивались на палубу под напором ночного ветра. Повсюду слышались звуки неживой боли, дерево натягивалось о дерево, веревки скручивались, натянутые до предела. Животное умирало.

Два резких взрыва перекрыли шум моря, ветра и боль судна. Они доносились из тускло освещенной каюты, которая поднималась и опускалась вместе с телом хозяина. Из двери выскочил мужчина, хватаясь одной рукой за перила, другой держась за живот.

За ним последовал второй мужчина, преследование было осторожным, его намерения яростными. Он стоял, прислонившись к двери каюты; он поднял пистолет и выстрелил снова. И еще раз.

Человек у перил вскинул обе руки к голове, выгибаясь назад под ударом четвертой пули. Нос траулера внезапно погрузился в долину двух гигантских волн, сбив раненого с ног; он повернулся влево, не в силах отнять руки от головы. Лодка рванулась вверх, нос и середина больше выступали из воды, чем находились в ней, увлекая фигуру в дверном проеме обратно в каюту; раздался пятый выстрел. Раненый закричал, его руки теперь хватались за все, за что он мог ухватиться, глаза ослепли от крови и непрекращающихся морских брызг. Ему не за что было ухватиться, поэтому он ни за что не хватался; его ноги подкосились, а тело накренилось вперед. Лодка сильно накренилась на подветренную сторону, и человек, чей череп был размозжен, нырнул за борт в безумную тьму внизу.

Он почувствовал, как стремительная холодная вода окутывает его, поглощает, засасывает на дно и закручивает кругами, затем выталкивает на поверхность — только для того, чтобы сделать единственный глоток воздуха. Судорожный вздох, и он снова оказался под водой.

И был жар, странный влажный жар у виска, который обжигал сквозь ледяную воду, которая продолжала поглощать его, огонь там, где не должен гореть никакой огонь. Там тоже был лед; ледяная пульсация в животе, ногах и груди, странно согретая холодным морем вокруг него. Он чувствовал все это, признавая свою собственную панику, когда чувствовал их. Он мог видеть, как его собственное тело поворачивается и извивается, руки и ноги отчаянно работают против давления водоворота. Он мог чувствовать, думать, видеть, ощущать панику и борьбу — и все же, как ни странно, там был покой. Это было спокойствие наблюдателя, невовлеченного наблюдателя, отделенного от событий, знающего о них, но по сути не вовлеченного.

Затем другая форма паники охватила его, пробиваясь сквозь жар, лед и невольное узнавание. Он не мог смириться! Пока нет! Это могло произойти в любую секунду; он не был уверен, что это такое, но это должно было произойти. Он должен был быть там!

Он яростно брыкался, царапая тяжелые стены воды наверху, его грудь горела. Он вынырнул на поверхность, стараясь удержаться на вершине черных волн. Лезь наверх! Лезь наверх!

Чудовищная накатывающая волна приняла его; он был на гребне, окруженный очагами пены и темноты. Ничего. Поворот! Поворачивайся!

Это произошло. Взрыв был мощным; он слышал его сквозь шум воды и ветра, зрелище и звук каким-то образом стали дверью в покой. Небо озарилось, как огненная диадема, и внутри этой огненной короны предметы всех форм и размеров пронеслись сквозь свет во внешнюю тень.

Он победил. Что бы это ни было, он победил.

Внезапно он снова начал стремительно падать вниз, снова в пропасть. Он чувствовал, как стремительные потоки воды обрушиваются на его плечи, охлаждая раскаленный добела висок, согревая ледяные порезы на животе и ногах и....

Его грудь. Его грудь была в агонии! Его ударили - сокрушительный удар, внезапный и невыносимый. Это случилось снова! Оставь меня в покое. Дай мне покой.

И еще раз!

И он снова вцепился в нее когтями и пнул еще раз … пока не почувствовал это. Толстый маслянистый предмет, который двигался только вместе с движением моря. Он не мог сказать, что это было, но это было там, и он мог чувствовать это, удерживать это.

Держи! Это приведет тебя к миру. К тишине тьмы … и покою.

Лучи раннего солнца пробились сквозь туман на востоке, придав блеск спокойным водам Средиземного моря. Шкипер маленькой рыбацкой лодки с налитыми кровью глазами и руками, покрытыми ожогами от веревок, сидел на кормовом планшире и курил "Голуаз", радуясь виду спокойного моря. Он взглянул на открытую рулевую рубку; его младший брат выжимал газ вперед, чтобы увеличить время, а единственный член экипажа проверял сеть в нескольких футах от него. Они над чем-то смеялись, и это было хорошо; прошлой ночью смеяться было не над чем. Откуда налетела буря? Сводки погоды из Марселя ничего не сообщали; если бы они были, он остался бы в укрытии на побережье. Он хотел добраться до рыбацких угодий в восьмидесяти километрах к югу от Ла-Сейн-сюр-Мер к рассвету, но не за счет дорогостоящего ремонта, а какой ремонт в наши дни обходился без затрат?

Или ценой своей жизни, и прошлой ночью были моменты, когда это было особенно важно.

“Tu es fatigué, hein, mon frère?” - крикнул его брат, ухмыляясь ему. “Va te coucher maintenant. Laisse-moi faire.”

- D'accord, - ответил брат, выбрасывая сигарету за борт и соскальзывая на палубу поверх сетки. - Немного сна не повредит.

Хорошо, когда за штурвалом был брат. Лоцманом на семейном судне всегда должен быть член семьи; у него был более острый глаз. Даже брат, который говорил плавным языком грамотного человека, в отличие от своих собственных грубых выражений. Сумасшедший! Проучившись год в университете, его брат захотел основать компанию. С единственной лодкой, которая много лет назад знавала лучшие дни. Сумасшедший. Какую пользу принесли его книги прошлой ночью? Когда его компания была на грани банкротства.

Он закрыл глаза, погрузив руки в воду, струящуюся по палубе. Морская соль была бы полезна при ожогах от веревок. Ожоги получены при закреплении оборудования, которое не позаботилось о том, чтобы оставаться на месте во время шторма.

“ Смотри! Вон там!

Это был его брат, очевидно, зоркие семейные глаза не позволяли ему уснуть.

-Что это? - закричал он.

“ Левый борт! В воде человек! Он за что-то держится! Обломок, что-то вроде доски.

Шкипер встал за руль, повернув лодку вправо от фигуры в воде и заглушив двигатели, чтобы уменьшить кильватерную волну. Мужчина выглядел так, словно малейшее движение могло заставить его соскользнуть с обломка дерева, за который он цеплялся; его руки были белыми и вцепились в край, как когти, но остальная часть его тела была вялой — такой вялой, как у человека, полностью утонувшего, ушедшего из этого мира.

“ Обвяжите веревки! ” крикнул шкипер своему брату и матросу. “ Обвяжите ими его ноги. Теперь полегче! Подтяни их к его талии. Осторожно потяни.

“Его руки не отпускают доску!”

“ Нагнись! Приподними их! Возможно, это смертельный замок.

“ Нет. Он жив. … но, по-моему, едва. Его губы шевелятся, но беззвучно. И его глаза тоже, хотя я сомневаюсь, что он видит нас.

“Руки свободны!”

“ Подними его. Схвати за плечи и притяни к себе. Полегче, сейчас же!”

“ Матерь Божья, посмотри на его голову! ” завопил член экипажа. - Она расколота.

“Должно быть, он разбил его о доску во время шторма”, - сказал брат.

“ Нет, ” не согласился шкипер, разглядывая рану. “ Это чистый порез, похожий на бритву. Вызвано пулей; он был застрелен”.

- Ты не можешь быть в этом уверен.

“ И не в одном месте, ” добавил шкипер, обводя взглядом тело. “ Мы направимся к Иль-де-Порт-Нуар; это ближайший остров. На набережной есть врач.

- Англичанин?

- Он практикуется.

“ Когда сможет, ” ответил брат шкипера. “ Когда вино позволит. Он добивается большего успеха с животными своих пациентов, чем со своими пациентами ”.

“ Это не имеет значения. К тому времени, как мы доберемся туда, это будет труп. Если он случайно выживет, я выставлю ему счет за дополнительный бензин и любой улов, который мы упустим. Принеси аптечку; мы перевяжем ему голову, какая от этого будет польза.

“ Смотрите! ” крикнул матрос. - Посмотрите на его глаза.

“А что с ними?” - спросил брат.

“Мгновение назад они были серыми - такими же серыми, как стальные тросы. Теперь они голубые!”

“ Солнце ярче, ” сказал шкипер, пожимая плечами. “ Или оно обманывает ваши собственные глаза. Неважно, в могиле нет цвета”.

Прерывистые свистки рыбацких лодок сливались с непрекращающимся криком чаек; вместе они составляли всеобщие звуки набережной. День клонился к вечеру, солнце на западе превратилось в огненный шар, воздух был неподвижен и слишком влажен, слишком горяч. Над пирсами, обращенными к гавани, тянулась мощеная улица и несколько обветшалых белых домов, разделенных разросшейся травой, пробивающейся из высохшей земли и песка. То, что осталось от веранд, представляло собой залатанную решетку и осыпающуюся штукатурку, поддерживаемую наспех вделанными сваями. Резиденции знавали лучшие времена несколько десятилетий назад, когда жители ошибочно полагали, что Иль-де-Порт-Нуар может стать еще одной средиземноморской игровой площадкой. Этого так и не произошло.

У всех домов были дорожки, ведущие на улицу, но у последнего дома в ряду дорожка была явно более утоптана, чем у остальных. Он принадлежал англичанину, который приехал в Порт-Нуар восемь лет назад при обстоятельствах, которых никто не понимал и до которых никому не было дела; он был врачом, а набережная нуждалась во враче. Крючки, иглы и ножи были одновременно и средствами к существованию, и орудиями выведения из строя. Если обратиться к доктору в хороший день, швы были не так уж плохи. С другой стороны, если запах вина или виски был слишком заметен, человек рисковал.

Tant pis! Он был лучше, чем никто.

Но не сегодня; сегодня этой тропинкой никто не пользовался. Было воскресенье, и было общеизвестно, что в любой субботний вечер доктор шумно напивался в деревне, заканчивая вечер с любой доступной шлюхой. Конечно, было также признано, что за последние несколько суббот распорядок дня доктора изменился; его не видели в деревне. Но настолько ничего не менялось; бутылки скотча регулярно отправлялись доктору. Он просто оставался в своем доме; он делал это с тех пор, как рыбацкая лодка из Ла-Сьота доставила неизвестного мужчину, который был скорее трупом, чем человеком.

Доктор Джеффри Уошберн, вздрогнув, проснулся, уткнувшись подбородком в ключицу, отчего запах изо рта ударил в ноздри; это было неприятно. Он моргнул, пытаясь сориентироваться, и взглянул на открытую дверь спальни. Неужели его сон был прерван очередным бессвязным монологом его пациентки? Нет; не было слышно ни звука. Даже чайки снаружи, к счастью, вели себя тихо; это был священный день Иль-де-Порт-Нуар, ни одна лодка не заходила, чтобы подразнить птиц уловом.

Уошберн посмотрел на пустой стакан и полупустую бутылку виски на столике рядом со своим креслом. Это было улучшение. В обычное воскресенье оба уже были бы пусты, так как боль предыдущей ночи была утолена скотчем. Он улыбнулся про себя, в очередной раз благословив старшую сестру из Ковентри, которая сделала возможным шотландское виски на свою ежемесячную стипендию. Бесс была хорошей девочкой, и, видит Бог, она могла позволить себе гораздо больше, чем посылала ему, но он был благодарен ей за то, что она сделала. И однажды она остановится, деньги прекратятся, и тогда забвение будет достигнуто самым дешевым вином, пока боль не исчезнет совсем. Никогда.

Он смирился с такой возможностью … до тех пор, пока три недели и пять дней назад полумертвый незнакомец не был вытащен из моря и доставлен к его двери рыбаками, которые не позаботились назвать себя. Их поручением было милосердие, а не участие. Бог бы понял; этот человек был застрелен.

Чего рыбаки не знали, так это того, что в тело мужчины попало нечто большее, чем пули. И в разум.

Доктор поднял свое изможденное тело со стула и нетвердой походкой подошел к окну, выходящему на гавань. Он опустил жалюзи, закрыв глаза, чтобы защититься от солнца, затем прищурился между планками, чтобы понаблюдать за происходящим на улице внизу, в частности за причиной грохота. Это была повозка, запряженная лошадьми, семья рыбака отправилась на воскресную прогулку. Где, черт возьми, еще можно было увидеть такое зрелище? И тут он вспомнил экипажи и прекрасно ухоженных меринов, которые летом проезжали по лондонскому Риджент-парку с туристами; он громко рассмеялся над этим сравнением. Но его смех длился недолго, сменившись чем-то немыслимым три недели назад. Он потерял всякую надежду снова увидеть Англию. Возможно, теперь это можно изменить. Незнакомец мог бы это изменить.

Если только его прогноз не был ошибочным, это могло произойти в любой день, в любой час или минуту. Раны на ногах, животе и груди были глубокими и тяжелыми, вполне возможно, смертельными, если бы не тот факт, что пули остались там, где они застряли, самостоятельно прижженные и постоянно очищаемые морем. Извлекать их было далеко не так опасно, как могло бы быть, ткань загрунтована, размягчена, стерилизована и готова к немедленному использованию ножа. Настоящей проблемой была черепная рана; проникновение было не только подкожным, но и, по-видимому, повредило волокнистые участки таламуса и гиппокампа. Если бы пуля вошла на расстоянии миллиметра с любой стороны, жизненно важные функции прекратились бы; им никто не препятствовал, и Уошберн принял решение. Он оставался сухим в течение тридцати шести часов, съедая столько крахмала и выпивая столько воды, сколько было в человеческих силах. Затем он выполнил самую тонкую работу, за которую брался с момента увольнения из больницы Маклинз в Лондоне. Миллиметр за мучительным миллиметром он промыл щеткой фиброзные участки, затем растянул и наложил швы на рану черепа, зная, что малейшая ошибка с щеткой, иглой или зажимом приведет к смерти пациента.

Он не хотел смерти этого неизвестного пациента по ряду причин. Но особенно по одной.

Когда все закончилось и жизненные показатели остались неизменными, доктор Джеффри Уошберн вернулся к своему химическому и психологическому придатку. К своей бутылке. Он напился и оставался пьяным, но не переступал черту. Он все время точно знал, где находится и что делает. Определенно, это улучшение.

Теперь в любой день, возможно, в любой час незнакомец сфокусирует взгляд, и с его губ сорвутся внятные слова.

Даже в любой момент.

Слова прозвучали первыми. Они поплыли в воздухе, когда ранний утренний бриз с моря охладил комнату.

“ Кто там? Кто в этой комнате?

Уошберн сел на койке, тихонько свесил ноги с бортика и медленно поднялся на ноги. Важно было не издавать резких звуков, не производить внезапных шумов или физических движений, которые могли бы напугать пациента и привести к психологической регрессии. Следующие несколько минут будут такими же деликатными, как и проведенные им хирургические процедуры; врач в нем был готов к этому моменту.

- Друг, - тихо сказал он.

-Друг?

“ Ты говоришь по-английски. Я так и думал. Я подозревал, что ты американец или канадец. Твой стоматолог приехал не из Великобритании или Парижа. Как ты себя чувствуешь?”

- Я не уверен.

“ Это займет некоторое время. Тебе нужно опорожнить кишечник?

-Что? -спросиля

“ Возьми сортир, старина. Для этого рядом с тобой кастрюля. Белая слева от тебя. Конечно, когда мы успеем вовремя.

- Мне очень жаль.

“ Не стоит. Совершенно нормальная функция. Я врач, ваш врач. Меня зовут Джеффри Уошберн. А тебя как зовут?”

-Что? -спросиля

- Я спросил, как тебя зовут.

Незнакомец повернул голову и уставился на белую стену, испещренную полосами утреннего света. Затем он повернулся обратно, его голубые глаза уставились на доктора. “Я не знаю”.

“О, Боже мой”.

“ Я говорил тебе снова и снова. На это потребуется время. Чем больше ты борешься с этим, чем больше ты распинаешь себя, тем хуже это будет”.

- Ты пьян.

- В общем. Это не относится к делу. Но я могу подсказать тебе, если ты выслушаешь.

- Я слушал.

“Нет, ты не понимаешь; ты отворачиваешься. Ты лежишь в своем коконе и натягиваешь покров на свой разум. Услышь меня снова”.

- Я слушаю.

“ В своей коме — твоей продолжительной коме — ты говорил на трех разных языках. Английский, французский и еще какая-то чертова дребезжащая штуковина, я полагаю, восточного происхождения. Это означает, что вы владеете несколькими языками; вы чувствуете себя как дома в разных частях света. Думайте географически. Что для вас наиболее комфортно?”

-Очевидно, англичанин.

“ Мы с этим согласились. Так что же вас больше всего смущает?

- Я не знаю.

“ У тебя глаза круглые, а не раскосые. Я бы сказал, явно восточные.

-Очевидно.

“Тогда почему ты говоришь на нем? Теперь подумай в терминах ассоциаций. Я записал слова; послушай их. Я произнесу их фонетически. Ма-ква. Тэм-кван. Ки—са. Скажи первое, что придет в голову.

-Ничего.

“Хорошее шоу”.

- Какого черта тебе нужно? - спросил я.

“ Что-нибудь. Что угодно.

- Ты пьян.

“ Мы согласились на это. Последовательно. Я также спас твою чертову жизнь. Пьян я или нет, но я врач. Когда-то я был очень хорошим врачом”.

- Что случилось? - спросил я.

“Пациент задает вопросы врачу?”

- Почему бы и нет?

Уошберн помолчал, глядя в окно на набережную. “Я был пьян”, - сказал он. “Они сказали, что я убил двух пациентов на операционном столе, потому что был пьян. Мне мог сойти с рук один. Не два. Они очень быстро видят закономерность, благослови их Господь. Никогда не дари такому человеку, как я, нож и не прикрывай это респектабельностью.

- Это было необходимо?

- Что было необходимо?

“Бутылка”.

“ Да, черт бы тебя побрал, ” тихо сказал Уошберн, отворачиваясь от окна. “ Так было и есть. И пациенту не разрешается выносить суждения там, где это касается врача ”.

-Извини.

“ У тебя также есть раздражающая привычка извиняться. Это натужный протест, и он совсем не естественный. Я ни на минуту не верю, что ты умеешь извиняться.

- Тогда ты знаешь что-то, чего не знаю я.

“ О тебе, да. Многое. И очень мало из этого имеет смысл.

Мужчина подался вперед в кресле. Расстегнутая рубашка сползла с его подтянутого тела, обнажив бинты на груди и животе. Он сложил руки перед собой, на его стройных мускулистых руках выступили вены. - Кроме того, о чем мы говорили?

-Да.

“То, что я наговорил, находясь в коме?”

“Нет, не совсем. Мы обсудили большую часть этой тарабарщины. Языки, ваше знание географии — городов, о которых я никогда не слышал или едва слышал, — ваша одержимость избегать употребления имен, имен, которые вы хотите произнести, но не будете; ваша склонность к конфронтации — нападать, отшатываться, прятаться, убегать — все это, должен добавить, довольно жестоко. Я часто перевязывал тебе руки, чтобы защитить раны. Но обо всем этом мы уже говорили. Есть и другие вещи.

“ Что вы имеете в виду? Кто они? Почему вы мне не сказали?

“ Потому что они физические. Так сказать, внешняя оболочка. Я не был уверен, что ты готов услышать. Сейчас я не уверен.

Мужчина откинулся на спинку стула, темные брови под темно-каштановыми волосами сошлись в раздражении. “Теперь не требуется мнение врача. Я готов. О чем ты говоришь?”

“ Может быть, начнем с твоей довольно приемлемо выглядящей головы? В частности, с лица.

- А что насчет этого? - спросил я

“Это не тот, с которым ты родился”.

- Что вы имеете в виду?

“ За толстым стеклом хирургия всегда оставляет свой след. Ты изменился, старина.

-Измененный?

“ У вас ярко выраженный подбородок; осмелюсь предположить, что на нем была ямочка. Ее удалили. На вашей верхней левой скуле — ваши скулы также ярко выражены, предположительно славянской давности — есть крошечные следы хирургического шрама. Я бы рискнул сказать, что родинку удалили. Ваш нос - английский нос, когда-то чуть более выдающийся, чем сейчас. Он был очень тонким. Ваши очень резкие черты смягчены, характер смягчен. Ты понимаешь, о чем я говорю?

“Нет”.

“Вы достаточно привлекательный мужчина, но ваше лицо больше выделяется категорией, к которой оно относится, чем самим лицом”.

-Категория?

“ Да. Ты - прототип белого англосакса, которого люди видят каждый день на лучших крикетных полях или теннисном корте. Или в баре "Мирабель". Эти лица становятся почти неотличимыми друг от друга, не так ли? Правильные черты лица, ровные зубы, уши плотно прижаты к голове — ничего несбалансированного, все на месте и только немного мягковатое ”.

-Мягкий?

“ Ну, "избалованный", пожалуй, более подходящее слово. Определенно самоуверенный, даже высокомерный, привыкший поступать по-своему.

- Я все еще не совсем понимаю, что ты пытаешься сказать.

“Тогда попробуй вот что. Изменив цвет волос, ты изменишь лицо. Да, есть следы обесцвечивания, ломкости, окрашивания. Надень очки и усы, и ты станешь другим человеком. Я бы предположил, что тебе было от середины до конца тридцати, но ты мог быть на десять лет старше или на пять моложе.” Уошберн сделал паузу, наблюдая за реакцией мужчины, словно раздумывая, продолжать или нет. “И, говоря об очках, ты помнишь те упражнения, тесты, которые мы проводили неделю назад?”

-Конечно.

- Ваше зрение совершенно нормально, вам не нужны очки.

- Я и не думал, что знаю.

“Тогда почему имеются свидетельства длительного использования контактных линз на ваших сетчатках и веках?”

“ Я не знаю. В этом нет смысла.

- Могу я предложить возможное объяснение?

- Я бы хотел это услышать.

“ Вам нельзя. Доктор вернулся к окну и рассеянно выглянул наружу. “Некоторые типы контактных линз предназначены для изменения цвета глаз. И определенные типы глаз легче других поддаются воздействию устройства. Обычно те, которые имеют серый или голубоватый оттенок; ваши - поперечные. Орехово-серые в одном освещении, голубые в другом. Природа благоволила тебе в этом отношении; никаких изменений не было ни возможно, ни требовалось”.

- Требуется для чего?

За изменение внешности. Я бы сказал, очень профессионально. Визы, паспорт, водительские права — меняются по желанию. Волосы: каштановые, светлые, каштаново-каштановые. Глаза—нельзя изменить цвет глаз — зеленый, серый, голубой? Возможности огромны, не так ли? Все в рамках той узнаваемой категории, в которой лица размыты из-за повторения”.

Мужчина с трудом встал со стула, подтягиваясь на руках, задерживая дыхание при подъеме. “Возможно также, что вы тянетесь. Ты можешь перегнуть палку.

“ Следы есть, отметины. Это улика.

“Истолковано вами с добавлением большой дозы цинизма. Предположим, я попал в аварию и меня подлатали? Это объяснило бы операцию.

“ Не такой, какой был у тебя. Окрашивание волос и удаление трещин и родинок не являются частью процесса восстановления.

“Ты не знаешь этого!” - сердито сказал неизвестный мужчина. “Бывают разные виды несчастных случаев, разные процедуры. Вас там не было; вы не можете быть уверены”.

“Хорошо! Разозлись на меня. Ты делаешь это недостаточно часто. И пока ты злишься, думай. Кем ты был? Кто ты?”

“ Продавцом … руководителем международной компании, специализирующейся на Дальнем Востоке. Возможно, это он. Или преподавателем … языков. В каком-нибудь университете. Это тоже возможно.

“ Прекрасно. Выбирай. Сейчас же!

“Я … Я немогуt.” Глаза мужчины были на грани беспомощности.

- Потому что ты не веришь ни тому, ни другому.

Мужчина покачал головой. “ Нет. А ты?

“ Нет, ” сказал Уошберн. “ По определенной причине. Эти профессии относительно малоподвижны, а у вас тело человека, подвергшегося физическому стрессу. О, я не имею в виду тренированного спортсмена или что-то в этом роде; вы, как говорится, не спортсмен. Но ваш мышечный тонус крепкий, ваши руки привыкли к нагрузкам и довольно сильные. При других обстоятельствах я мог бы принять вас за чернорабочего, привыкшего таскать тяжелые предметы, или рыбака, приученного целый день таскать сети. Но ваш кругозор, осмелюсь предположить, ваш интеллект, исключает подобные вещи.

“Почему у меня такое чувство, что ты к чему-то ведешь? К чему-то другому”.

“ Потому что мы работали вместе, в тесном контакте и под давлением, уже несколько недель. Вы заметили закономерность.

- Значит, я прав?

“ Да. Я должен был увидеть, как ты воспримешь то, что я тебе только что сказал. Предыдущая операция, волосы, контактные линзы.

- Я прошел? - спросил я.

“С приводящим в бешенство равновесием. Пришло время; нет смысла откладывать это дальше. Честно говоря, у меня не хватает терпения. Пойдемте со мной. ” Уошберн прошел впереди мужчины через гостиную к двери в задней стене, которая вела в аптеку. Внутри он подошел к углу и взял допотопный проектор, корпус толстой круглой линзы которого заржавел и потрескался. “Я заказал это вместе с припасами из Марселя”, - сказал он, ставя прибор на маленький письменный стол и вставляя вилку в розетку. “Вряд ли это лучшее оборудование, но оно служит своей цели. Опусти шторы, будь добр.

Человек без имени и без памяти подошел к окну и опустил штору; в комнате было темно. Уошберн включил проектор; на белой стене появился яркий квадрат. Затем он вставил маленький кусочек целлулоида за объектив.

Квадрат внезапно заполнился увеличенными буквами.

GEMEINSCHAFT BANK

BAHNHOFSTRASSE. ЦЮРИХ.

НОЛЬ—СЕМЬ—СЕМНАДЦАТЬ—ДВЕНАДЦАТЬ—НОЛЬ—

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ—ДВАДЦАТЬШЕСТЬ-НОЛЬ

“Что это?” - спросил безымянный человек.

“ Посмотри на это. Изучи это. Подумай.”

- Это какой-то банковский счет.

“Вотименно. Печатный бланк и адрес - это банк, цифры, написанные от руки, заменяют имя, но в той мере, в какой они написаны, они представляют собой подпись владельца счета. Стандартная процедура”.

- Где ты это взял? - спросил я.

“ От вас. Это очень маленький негатив, я думаю, вдвое меньше тридцатипятимиллиметровой пленки. Он был имплантирован — хирургически имплантирован — под кожу над вашим правым бедром. Цифры написаны вашим почерком; это ваша подпись. С его помощью вы можете открыть хранилище в Цюрихе”.

ДЛЯ ГЕЙЛ И ГЕНРИ

В "Савой"! В Хэмптон!

В Пон-Рояль и Бернини!

И за все остальное

Моя благодарность

Читайте дальше отрывок из книги Роберта Ладлэма "


Личность Борна"

1


Траулер нырнул в сердитые волны темного, разъяренного моря, как неуклюжее животное, отчаянно пытающееся вырваться из непроходимого болота. Волны вздымались до высоты голиафана, обрушиваясь на корпус с силой необъятного тоннажа; белые брызги, подхваченные в ночном небе, каскадом обрушивались на палубу под напором ночного ветра. Повсюду слышались звуки неживой боли, дерево натягивалось о дерево, веревки скручивались, натянутые до предела. Животное умирало.

Два резких взрыва перекрыли шум моря, ветра и боль судна. Они доносились из тускло освещенной каюты, которая поднималась и опускалась вместе с телом хозяина. Из двери выскочил мужчина, хватаясь одной рукой за перила, другой держась за живот.

За ним последовал второй мужчина, преследование было осторожным, его намерения яростными. Он стоял, прислонившись к двери каюты; он поднял пистолет и выстрелил снова. И еще раз.

Человек у перил вскинул обе руки к голове, выгибаясь назад под ударом четвертой пули. Нос траулера внезапно погрузился в долину двух гигантских волн, сбив раненого с ног; он повернулся влево, не в силах отнять руки от головы. Лодка рванулась вверх, нос и середина больше выступали из воды, чем находились в ней, увлекая фигуру в дверном проеме обратно в каюту; раздался пятый выстрел. Раненый закричал, его руки теперь хватались за все, за что он мог ухватиться, глаза ослепли от крови и непрекращающихся морских брызг. Ему не за что было ухватиться, поэтому он ни за что не хватался; его ноги подкосились, а тело накренилось вперед. Лодка сильно накренилась на подветренную сторону, и человек, чей череп был размозжен, нырнул за борт в безумную тьму внизу.

Он почувствовал, как стремительная холодная вода окутывает его, поглощает, засасывает на дно и закручивает кругами, затем выталкивает на поверхность — только для того, чтобы сделать единственный глоток воздуха. Судорожный вздох, и он снова оказался под водой.

И был жар, странный влажный жар у виска, который обжигал сквозь ледяную воду, которая продолжала поглощать его, огонь там, где не должен гореть никакой огонь. Там тоже был лед; ледяная пульсация в животе, ногах и груди, странно согретая холодным морем вокруг него. Он чувствовал все это, признавая свою собственную панику, когда чувствовал их. Он мог видеть, как его собственное тело поворачивается и извивается, руки и ноги отчаянно работают против давления водоворота. Он мог чувствовать, думать, видеть, ощущать панику и борьбу — и все же, как ни странно, там был покой. Это было спокойствие наблюдателя, невовлеченного наблюдателя, отделенного от событий, знающего о них, но по сути не вовлеченного.

Затем другая форма паники охватила его, пробиваясь сквозь жар, лед и невольное узнавание. Он не мог смириться! Пока нет! Это могло произойти в любую секунду; он не был уверен, что это такое, но это должно было произойти. Он должен был быть там!

Он яростно брыкался, царапая тяжелые стены воды наверху, его грудь горела. Он вынырнул на поверхность, стараясь удержаться на вершине черных волн. Взбирайся! Взбирайся!

Чудовищная накатывающая волна приняла его; он был на гребне, окруженный очагами пены и темноты. Ничего. Поворот! Поворачивай!

Это произошло. Взрыв был мощным; он слышал его сквозь шум воды и ветра, зрелище и звук каким-то образом стали дверью в покой. Небо озарилось, как огненная диадема, и внутри этой огненной короны предметы всех форм и размеров пронеслись сквозь свет во внешнюю тень.

Он победил. Что бы это ни было, он победил.

Внезапно он снова начал стремительно падать вниз, снова в пропасть. Он чувствовал, как стремительные потоки воды обрушиваются на его плечи, охлаждая раскаленный добела висок, согревая ледяные порезы на животе и ногах и....

Его грудь. Его грудь была в агонии! Его ударили - сокрушительный удар, внезапный и невыносимый. Это случилось снова! Оставь меня в покое. Дай мне покой.

И еще раз!

И он снова вцепился в нее когтями и пнул еще раз … пока не почувствовал это. Толстый маслянистый предмет, который двигался только вместе с движением моря. Он не мог сказать, что это было, но это было там, и он мог чувствовать это, удерживать это.

Держи! Это приведет тебя к миру. К тишине тьмы … и покою.

Лучи раннего солнца пробились сквозь туман на востоке, придав блеск спокойным водам Средиземного моря. Шкипер маленькой рыбацкой лодки с налитыми кровью глазами и руками, покрытыми ожогами от веревок, сидел на кормовом планшире и курил "Голуаз", радуясь виду спокойного моря. Он взглянул на открытую рулевую рубку; его младший брат выжимал газ вперед, чтобы увеличить время, а единственный член экипажа проверял сеть в нескольких футах от него. Они над чем-то смеялись, и это было хорошо; прошлой ночью смеяться было не над чем. Откуда налетела буря? Сводки погоды из Марселя ничего не сообщали; если бы они были, он остался бы в укрытии на побережье. Он хотел добраться до рыбацких угодий в восьмидесяти километрах к югу от Ла-Сейн-сюр-Мер к рассвету, но не за счет дорогостоящего ремонта, а какой ремонт в наши дни обходился без затрат?

Или ценой своей жизни, и прошлой ночью были моменты, когда это было особенно важно.

“Tu es fatigué, hein, mon frère?” - крикнул его брат, ухмыляясь ему. “Va te coucher maintenant. Laisse-moi faire.”

- D'accord,” ответил брат, выбрасывая сигарету за борт и соскальзывая на палубу поверх сетки. - Немного сна не повредит.

Хорошо, когда за штурвалом был брат. Лоцманом на семейном судне всегда должен быть член семьи; у него был более острый глаз. Даже брат, который говорил плавным языком грамотного человека, в отличие от своих собственных грубых выражений. Сумасшедший! Проучившись год в университете, его брат захотел основать компанию. С единственной лодкой, которая много лет назад знавала лучшие дни. Сумасшедший. Какую пользу принесли его книги прошлой ночью? Когда его компания была на грани банкротства.

Он закрыл глаза, погрузив руки в воду, струящуюся по палубе. Морская соль была бы полезна при ожогах от веревок. Ожоги получены при закреплении оборудования, которое не позаботилось о том, чтобы оставаться на месте во время шторма.

“ Смотри! Вон там!

Это был его брат, очевидно, зоркие семейные глаза не позволяли ему уснуть.

-Что это? - закричал он.

“ Левый борт! В воде человек! Он за что-то держится! Обломок, что-то вроде доски.

Шкипер встал за руль, повернув лодку вправо от фигуры в воде и заглушив двигатели, чтобы уменьшить кильватерную волну. Мужчина выглядел так, словно малейшее движение могло заставить его соскользнуть с обломка дерева, за который он цеплялся; его руки были белыми и вцепились в край, как когти, но остальная часть его тела была вялой — такой вялой, как у человека, полностью утонувшего, ушедшего из этого мира.

“ Обвяжите веревки! ” крикнул шкипер своему брату и матросу. “ Обвяжите ими его ноги. Теперь полегче! Подтяни их к его талии. Осторожно потяни.

“Его руки не отпускают доску!”

“ Нагнись! Приподними их! Возможно, это смертельный замок.

“ Нет. Он жив. … но, по-моему, едва. Его губы шевелятся, но беззвучно. И его глаза тоже, хотя я сомневаюсь, что он видит нас.

“Руки свободны!”

“ Подними его. Схвати за плечи и притяни к себе. Полегче, сейчас же!”

“ Матерь Божья, посмотри на его голову! ” завопил член экипажа. - Она расколота.

“Должно быть, он разбил его о доску во время шторма”, - сказал брат.

“ Нет, ” не согласился шкипер, разглядывая рану. “ Это чистый порез, похожий на бритву. Вызвано пулей; он был застрелен”.

- Ты не можешь быть в этом уверен.

“ И не в одном месте, ” добавил шкипер, обводя взглядом тело. “ Мы направимся к Иль-де-Порт-Нуар; это ближайший остров. На набережной есть врач.

- Англичанин?

- Он практикуется.

“ Когда сможет, ” ответил брат шкипера. “ Когда вино позволит. Он добивается большего успеха с животными своих пациентов, чем со своими пациентами ”.

“ Это не имеет значения. К тому времени, как мы доберемся туда, это будет труп. Если он случайно выживет, я выставлю ему счет за дополнительный бензин и любой улов, который мы упустим. Принеси аптечку; мы перевяжем ему голову, какая от этого будет польза.

“ Смотрите! ” крикнул матрос. - Посмотрите на его глаза.

“А что с ними?” - спросил брат.

“Мгновение назад они были серыми - такими же серыми, как стальные тросы. Теперь они голубые!”

“ Солнце ярче, ” сказал шкипер, пожимая плечами. “ Или оно обманывает ваши собственные глаза. Неважно, в могиле нет цвета”.

Прерывистые свистки рыбацких лодок сливались с непрекращающимся криком чаек; вместе они составляли всеобщие звуки набережной. День клонился к вечеру, солнце на западе превратилось в огненный шар, воздух был неподвижен и слишком влажен, слишком горяч. Над пирсами, обращенными к гавани, тянулась мощеная улица и несколько обветшалых белых домов, разделенных разросшейся травой, пробивающейся из высохшей земли и песка. То, что осталось от веранд, представляло собой залатанную решетку и осыпающуюся штукатурку, поддерживаемую наспех вделанными сваями. Резиденции знавали лучшие времена несколько десятилетий назад, когда жители ошибочно полагали, что Иль-де-Порт-Нуар может стать еще одной средиземноморской игровой площадкой. Этого так и не произошло.

У всех домов были дорожки, ведущие на улицу, но у последнего дома в ряду дорожка была явно более утоптана, чем у остальных. Он принадлежал англичанину, который приехал в Порт-Нуар восемь лет назад при обстоятельствах, которых никто не понимал и до которых никому не было дела; он был врачом, а набережная нуждалась во враче. Крючки, иглы и ножи были одновременно и средствами к существованию, и орудиями выведения из строя. Если обратиться к доктору в хороший день, швы были не так уж плохи. С другой стороны, если запах вина или виски был слишком заметен, человек рисковал.

Tant pis! Он был лучше, чем никто.

Но не сегодня; сегодня этой тропинкой никто не пользовался. Было воскресенье, и было общеизвестно, что в любой субботний вечер доктор шумно напивался в деревне, заканчивая вечер с любой доступной шлюхой. Конечно, было также признано, что за последние несколько суббот распорядок дня доктора изменился; его не видели в деревне. Но настолько ничего не менялось; бутылки скотча регулярно отправлялись доктору. Он просто оставался в своем доме; он делал это с тех пор, как рыбацкая лодка из Ла-Сьота доставила неизвестного мужчину, который был скорее трупом, чем человеком.

Доктор Джеффри Уошберн, вздрогнув, проснулся, уткнувшись подбородком в ключицу, отчего запах изо рта ударил в ноздри; это было неприятно. Он моргнул, пытаясь сориентироваться, и взглянул на открытую дверь спальни. Неужели его сон был прерван очередным бессвязным монологом его пациентки? Нет; не было слышно ни звука. Даже чайки снаружи, к счастью, вели себя тихо; это был священный день Иль-де-Порт-Нуар, ни одна лодка не заходила, чтобы подразнить птиц уловом.

Уошберн посмотрел на пустой стакан и полупустую бутылку виски на столике рядом со своим креслом. Это было улучшение. В обычное воскресенье оба уже были бы пусты, так как боль предыдущей ночи была утолена скотчем. Он улыбнулся про себя, в очередной раз благословив старшую сестру из Ковентри, которая сделала возможным шотландское виски на свою ежемесячную стипендию. Бесс была хорошей девочкой, и, видит Бог, она могла позволить себе гораздо больше, чем посылала ему, но он был благодарен ей за то, что она сделала. И однажды она остановится, деньги прекратятся, и тогда забвение будет достигнуто самым дешевым вином, пока боль не исчезнет совсем. Никогда.

Он смирился с такой возможностью … до тех пор, пока три недели и пять дней назад полумертвый незнакомец не был вытащен из моря и доставлен к его двери рыбаками, которые не позаботились назвать себя. Их поручением было милосердие, а не участие. Бог бы понял; этот человек был застрелен.

Чего рыбаки не знали, так это того, что в тело мужчины попало нечто большее, чем пули. И в разум.

Доктор поднял свое изможденное тело со стула и нетвердой походкой подошел к окну, выходящему на гавань. Он опустил жалюзи, закрыв глаза, чтобы защититься от солнца, затем прищурился между планками, чтобы понаблюдать за происходящим на улице внизу, в частности за причиной грохота. Это была повозка, запряженная лошадьми, семья рыбака отправилась на воскресную прогулку. Где, черт возьми, еще можно было увидеть такое зрелище? И тут он вспомнил экипажи и прекрасно ухоженных меринов, которые летом проезжали по лондонскому Риджент-парку с туристами; он громко рассмеялся над этим сравнением. Но его смех длился недолго, сменившись чем-то немыслимым три недели назад. Он потерял всякую надежду снова увидеть Англию. Возможно, теперь это можно изменить. Незнакомец мог бы это изменить.

Если только его прогноз не был ошибочным, это могло произойти в любой день, в любой час или минуту. Раны на ногах, животе и груди были глубокими и тяжелыми, вполне возможно, смертельными, если бы не тот факт, что пули остались там, где они застряли, самостоятельно прижженные и постоянно очищаемые морем. Извлекать их было далеко не так опасно, как могло бы быть, ткань загрунтована, размягчена, стерилизована и готова к немедленному использованию ножа. Настоящей проблемой была черепная рана; проникновение было не только подкожным, но и, по-видимому, повредило волокнистые участки таламуса и гиппокампа. Если бы пуля вошла на расстоянии миллиметра с любой стороны, жизненно важные функции прекратились бы; им никто не препятствовал, и Уошберн принял решение. Он оставался сухим в течение тридцати шести часов, съедая столько крахмала и выпивая столько воды, сколько было в человеческих силах. Затем он выполнил самую тонкую работу, за которую брался с момента увольнения из больницы Маклинз в Лондоне. Миллиметр за мучительным миллиметром он промыл щеткой фиброзные участки, затем растянул и наложил швы на рану черепа, зная, что малейшая ошибка с щеткой, иглой или зажимом приведет к смерти пациента.

Он не хотел смерти этого неизвестного пациента по ряду причин. Но особенно по одной.

Когда все закончилось и жизненные показатели остались неизменными, доктор Джеффри Уошберн вернулся к своему химическому и психологическому придатку. К своей бутылке. Он напился и оставался пьяным, но не переступал черту. Он все время точно знал, где находится и что делает. Определенно, это улучшение.

Теперь в любой день, возможно, в любой час незнакомец сфокусирует взгляд, и с его губ сорвутся внятные слова.

Даже в любой момент.

Слова прозвучали первыми. Они поплыли в воздухе, когда ранний утренний бриз с моря охладил комнату.

“ Кто там? Кто в этой комнате?

Уошберн сел на койке, тихонько свесил ноги с бортика и медленно поднялся на ноги. Важно было не издавать резких звуков, не производить внезапных шумов или физических движений, которые могли бы напугать пациента и привести к психологической регрессии. Следующие несколько минут будут такими же деликатными, как и проведенные им хирургические процедуры; врач в нем был готов к этому моменту.

- Друг, - тихо сказал он.

-Друг?

“ Ты говоришь по-английски. Я так и думал. Я подозревал, что ты американец или канадец. Твой стоматолог приехал не из Великобритании или Парижа. Как ты себя чувствуешь?”

- Я не уверен.

“ Это займет некоторое время. Тебе нужно опорожнить кишечник?

-Что? -спросиля

“ Возьми сортир, старина. Для этого рядом с тобой кастрюля. Белая слева от тебя. Конечно, когда мы успеем вовремя.

- Мне очень жаль.

“ Не стоит. Совершенно нормальная функция. Я врач, ваш врач. Меня зовут Джеффри Уошберн. А тебя как зовут?”

-Что? -спросиля

- Я спросил, как тебя зовут.

Незнакомец повернул голову и уставился на белую стену, испещренную полосами утреннего света. Затем он повернулся обратно, его голубые глаза уставились на доктора. “Я не знаю”.

“О, Боже мой”.

“ Я говорил тебе снова и снова. На это потребуется время. Чем больше ты борешься с этим, чем больше ты распинаешь себя, тем хуже это будет”.

- Ты пьян.

- В общем. Это не относится к делу. Но я могу подсказать тебе, если ты выслушаешь.

- Я слушал.

“Нет, ты не понимаешь; ты отворачиваешься. Ты лежишь в своем коконе и натягиваешь покров на свой разум. Услышь меня снова”.

- Я слушаю.

“ В своей коме — твоей продолжительной коме — ты говорил на трех разных языках. Английский, французский и еще какая-то чертова дребезжащая штуковина, я полагаю, восточного происхождения. Это означает, что вы владеете несколькими языками; вы чувствуете себя как дома в разных частях света. Думайте географически. Что для вас наиболее комфортно?”

-Очевидно, англичанин.

“ Мы с этим согласились. Так что же вас больше всего смущает?

- Я не знаю.

“ У тебя глаза круглые, а не раскосые. Я бы сказал, явно восточные.

-Очевидно.

“Тогда почему ты говоришь на нем? Теперь подумай в терминах ассоциаций. Я записал слова; послушай их. Я произнесу их фонетически. Ма-ква. Тэм-кван. Ки—са. Скажи первое, что придет в голову.

-Ничего.

“Хорошее шоу”.

- Какого черта тебе нужно? - спросил я.

“ Что-нибудь. Что угодно.

- Ты пьян.

“ Мы согласились на это. Последовательно. Я также спас твою чертову жизнь. Пьян я или нет, но я врач. Когда-то я был очень хорошим врачом”.

- Что случилось? - спросил я.

“Пациент задает вопросы врачу?”

- Почему бы и нет?

Уошберн помолчал, глядя в окно на набережную. “Я был пьян”, - сказал он. “Они сказали, что я убил двух пациентов на операционном столе, потому что был пьян. Мне мог сойти с рук один. Не два. Они очень быстро видят закономерность, благослови их Господь. Никогда не дари такому человеку, как я, нож и не прикрывай это респектабельностью.

- Это было необходимо?

- Что было необходимо?

“Бутылка”.

“ Да, черт бы тебя побрал, ” тихо сказал Уошберн, отворачиваясь от окна. “ Так было и есть. И пациенту не разрешается выносить суждения там, где это касается врача ”.

-Извини.

“ У тебя также есть раздражающая привычка извиняться. Это натужный протест, и он совсем не естественный. Я ни на минуту не верю, что ты умеешь извиняться.

- Тогда ты знаешь что-то, чего не знаю я.

“ О тебе, да. Очень много. И очень мало из этого имеет смысл.

Мужчина подался вперед в кресле. Расстегнутая рубашка сползла с его подтянутого тела, обнажив бинты на груди и животе. Он сложил руки перед собой, на его стройных мускулистых руках выступили вены. - Кроме того, о чем мы говорили?

-Да.

“То, что я наговорил, находясь в коме?”

“Нет, не совсем. Мы обсудили большую часть этой тарабарщины. Языки, ваше знание географии — городов, о которых я никогда не слышал или едва слышал, — ваша одержимость избегать употребления имен, имен, которые вы хотите произнести, но не будете; ваша склонность к конфронтации — нападать, отшатываться, прятаться, убегать — все это, должен добавить, довольно жестоко. Я часто перевязывал тебе руки, чтобы защитить раны. Но обо всем этом мы уже говорили. Есть и другие вещи.

“ Что вы имеете в виду? Кто они? Почему вы мне не сказали?

“ Потому что они физические. Так сказать, внешняя оболочка. Я не был уверен, что ты готов услышать. Сейчас я не уверен.

Мужчина откинулся на спинку стула, темные брови под темно-каштановыми волосами сошлись в раздражении. “Теперь не требуется мнение врача. Я готов. О чем ты говоришь?”

“ Может быть, начнем с твоей довольно приемлемо выглядящей головы? В частности, с лица.

- А что насчет этого? - спросил я

“Это не тот, с которым ты родился”.

- Что вы имеете в виду?

“ За толстым стеклом хирургия всегда оставляет свой след. Ты изменился, старина.

-Измененный?

“ У вас ярко выраженный подбородок; осмелюсь предположить, что на нем была ямочка. Ее удалили. На вашей верхней левой скуле — ваши скулы также ярко выражены, предположительно славянской давности — есть крошечные следы хирургического шрама. Я бы рискнул сказать, что родинку удалили. Ваш нос - английский нос, когда-то чуть более выдающийся, чем сейчас. Он был очень тонким. Ваши очень резкие черты смягчены, характер смягчен. Ты понимаешь, о чем я говорю?

“Нет”.

“Вы достаточно привлекательный мужчина, но ваше лицо больше выделяется категорией, к которой оно относится, чем самим лицом”.

-Категория?

“ Да. Ты - прототип белого англосакса, которого люди видят каждый день на лучших крикетных полях или теннисном корте. Или в баре "Мирабель". Эти лица становятся почти неотличимыми друг от друга, не так ли? Правильные черты лица, ровные зубы, уши плотно прижаты к голове — ничего несбалансированного, все на месте и только немного мягковатое ”.

-Мягкий?

“ Ну, "избалованный", пожалуй, более подходящее слово. Определенно самоуверенный, даже высокомерный, привыкший поступать по-своему.

- Я все еще не совсем понимаю, что ты пытаешься сказать.

“Тогда попробуй вот что. Изменив цвет волос, ты изменишь лицо. Да, есть следы обесцвечивания, ломкости, окрашивания. Надень очки и усы, и ты станешь другим человеком. Я бы предположил, что тебе было от середины до конца тридцати, но ты мог быть на десять лет старше или на пять моложе.” Уошберн сделал паузу, наблюдая за реакцией мужчины, словно раздумывая, продолжать или нет. “И, говоря об очках, ты помнишь те упражнения, тесты, которые мы проводили неделю назад?”

-Конечно.

- Ваше зрение совершенно нормально, вам не нужны очки.

- Я и не думал, что знаю.

“Тогда почему имеются свидетельства длительного использования контактных линз на ваших сетчатках и веках?”

“ Я не знаю. В этом нет смысла.

- Могу я предложить возможное объяснение?

- Я бы хотел это услышать.

“ Вам нельзя. Доктор вернулся к окну и рассеянно выглянул наружу. “Некоторые типы контактных линз предназначены для изменения цвета глаз. И определенные типы глаз легче других поддаются воздействию устройства. Обычно те, которые имеют серый или голубоватый оттенок; ваши - поперечные. Орехово-серые в одном освещении, голубые в другом. Природа благоволила тебе в этом отношении; никаких изменений не было ни возможно, ни требовалось”.

- Требуется для чего?

За изменение внешности. Я бы сказал, очень профессионально. Визы, паспорт, водительские права — меняются по желанию. Волосы: каштановые, светлые, каштаново-каштановые. Глаза—нельзя изменить цвет глаз — зеленый, серый, голубой? Возможности огромны, не так ли? Все в рамках той узнаваемой категории, в которой лица размыты из-за повторения”.

Мужчина с трудом встал со стула, подтягиваясь на руках, задерживая дыхание при подъеме. “Возможно также, что вы тянетесь. Ты можешь перегнуть палку.

“ Следы есть, отметины. Это улика.

“Истолковано вами с добавлением большой дозы цинизма. Предположим, я попал в аварию и меня подлатали? Это объяснило бы операцию.

“ Не такой, какой был у тебя. Окрашивание волос и удаление трещин и родинок не являются частью процесса восстановления.

“Ты не знаешь этого!” - сердито сказал неизвестный мужчина. “Бывают разные виды несчастных случаев, разные процедуры. Тебя там не было; ты не можешь быть уверен”.

“Хорошо! Разозлись на меня. Ты делаешь это недостаточно часто. И пока ты злишься, думай. Кем ты был? Кто ты?”

“ Продавцом … руководителем международной компании, специализирующейся на Дальнем Востоке. Возможно, это он. Или преподавателем … языков. В каком-нибудь университете. Это тоже возможно.

“ Хорошо. Выбирай. Сейчас!

“Я… Я немогуt.” Глаза мужчины были на грани беспомощности.

- Потому что ты не веришь ни тому, ни другому.

Мужчина покачал головой. “ Нет. А ты?

“ Нет, ” сказал Уошберн. “ По определенной причине. Эти профессии относительно малоподвижны, а у вас тело человека, подвергшегося физическому стрессу. О, я не имею в виду тренированного спортсмена или что-то в этом роде; вы, как говорится, не спортсмен. Но ваш мышечный тонус крепкий, ваши руки привыкли к нагрузкам и довольно сильные. При других обстоятельствах я мог бы принять вас за чернорабочего, привыкшего таскать тяжелые предметы, или рыбака, приученного целый день таскать сети. Но ваш кругозор, осмелюсь предположить, ваш интеллект, исключает подобные вещи.

“Почему у меня такое чувство, что ты к чему-то ведешь? К чему-то другому”.

“ Потому что мы работали вместе, в тесном контакте и под давлением, уже несколько недель. Вы заметили закономерность.

- Значит, я прав?

“ Да. Я должен был увидеть, как ты воспримешь то, что я тебе только что сказал. Предыдущая операция, волосы, контактные линзы.

- Я прошел? - спросил я.

“С приводящим в бешенство равновесием. Пришло время; нет смысла откладывать это дальше. Честно говоря, у меня не хватает терпения. Пойдемте со мной. Уошберн прошел впереди мужчины через гостиную к двери в задней стене, которая вела в аптеку. Внутри он подошел к углу и взял допотопный проектор, корпус толстой круглой линзы которого заржавел и потрескался. “Я заказал это вместе с припасами из Марселя”, - сказал он, ставя прибор на маленький письменный стол и вставляя вилку в розетку. “Вряд ли это лучшее оборудование, но оно служит своей цели. Опусти шторы, будь добр.

Человек без имени и без памяти подошел к окну и опустил штору; в комнате было темно. Уошберн включил проектор; на белой стене появился яркий квадрат. Затем он вставил маленький кусочек целлулоида за объектив.

Квадрат внезапно заполнился увеличенными буквами.

GEMEINSCHAFT BANK BAHNHOFSTRASSE. ЦЮРИХ.

НОЛЬ—СЕМЬ—СЕМНАДЦАТЬ—ДВЕНАДЦАТЬ—НОЛЬ—

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ—ДВАДЦАТЬШЕСТЬ-НОЛЬ

“Что это?” - спросил безымянный человек.

“ Посмотри на это. Изучи это. Подумай.”

- Это какой-то банковский счет.

“Вотименно. Печатный бланк и адрес - это банк, цифры, написанные от руки, заменяют имя, но в той мере, в какой они написаны, они представляют собой подпись владельца счета. Стандартная процедура”.

- Где ты это взял? - спросил я.

“ От вас. Это очень маленький негатив, я думаю, вдвое меньше тридцатипятимиллиметровой пленки. Он был имплантирован — хирургически имплантирован — под кожу над вашим правым бедром. Цифры написаны вашим почерком; это ваша подпись. С его помощью вы можете открыть хранилище в Цюрихе”.

Книги Роберта Ладлэма "Бантам"

Попросите у своего книготорговца книги, которые вы пропустили

ЧАСЫ АПОКАЛИПСИСА

АКВИТАНСКИЙ ПРОГРЕСС

ЛИЧНОСТЬ БОРНА

ПРЕВОСХОДСТВО БОРНОВ

УЛЬТИМАТУМ БОРНА

РУКОПИСЬ КАНЦЛЕРА

КРИК ХАЛИДОНА

ПРЕТЕНДЕНТЫ - БЛИЗНЕЦЫ

ЗАВЕТ ХОЛКРОФТА

ПРОГРАММА ICARUS

КРУГ МАТАРЕЗЕ

ОБРАТНЫЙ ОТСЧЕТ МАТАРЕЗЕ

ДОКУМЕНТ МЭТЛОКА

ВЫХОДНЫЕ ОСТЕРМАНА

МОЗАИКА ПАРСИФАЛЯ

БИРЖА РАЙНЕМАНА

ДОРОГА В ГАНДОЛЬФО

ДОРОГА В ОМАХУ

НАСЛЕДСТВО СКАРЛАТТИ

ИЛЛЮЗИЯ СКОРПИОНА

ТРЕВЕЙН

ОБ АВТОРЕ

Р.ОБЕРТ Л.УДЛУМ был автором двадцати одного романа, опубликованного на тридцати двух языках в сорока странах, мировые продажи которого превысили 200 миллионов экземпляров. Среди его работ "Наследство Скарлатти", "Выходные Остермана", "Бумага Мэтлока", "Биржа Райнемана", "Претенденты на Близнецы", "Рукопись канцлера", "Дорога к Гандольфо", "Завет Холкрофта", "Круг Матарезе", "Личность Борна", "Мозаика Парсифаля", "Аквитанский прогресс", "Превосходство Борна", "Повестка Икара", Тревейн, "Ультиматум Борна", "Дорога в Омаху", "Иллюзия Скорпиона", "Дозор Апокалипсиса", "Крик Халидона" и Обратный отсчет Матарезе. Он живет во Флориде.