# Тропический пакт смерти

Ник Картер

НИК КАРТЕР


Тропический пакт смерти


Tropical Deathpact


ПРОЛОГ


Рыночные прилавки стали отчетливо видны с первыми лучами солнца. Стенды, одеяла и корзины теснились по обеим сторонам улицы. Торговцы фруктами, мясники и продавцы безделушек сидели на корточках рядом со своими товарами, выкрикивая в какофоническом распеве: «Перцы!.. Лук!.. Тонкие сандалии!..»


Было еще рано, но рынок уже был переполнен. Плотная толпа невысоких смуглых людей, одетых в свободную яркую одежду, заполнила улицу. Они переходили от лавки к лавке с корзинами на плечах, торгуясь и покупая. Повсюду пестрели тропические фрукты, ткани и пластмассовая утварь — зыбкое, пылающее безумное лоскутное одеяло цвета.


Но за этой яркостью, как коренная порода, скрывались мрачные лица пеонов. Это были голодные, ожесточенные люди; горечь поселилась в них слишком глубоко — горечь от вида детей, умирающих от недоедания, от болезней и язв, горечь убийственного труда, оплачиваемого горстью монет.


Высокий блондин с голубыми глазами, одетый в повседневную одежду северянина, пробирался сквозь толпу. Лица тех, кто наблюдал за ним, выражали либо полное равнодушие, либо едва скрываемую враждебность. Гринго. Они узнавали в нем североамериканца не только по росту и цвету кожи, но и по другому красноречивому признаку: любопытной самоуверенной невинности, которую так часто демонстрируют американцы в чужой стране, — этому воздуху уязвимой уверенности.


Казалось, он кого-то искал, сканируя толпу взглядом. Несколько раз он нетерпеливо взглянул на часы. Наконец движение в пятидесяти ярдах привлекло его внимание — он заметил западную одежду, когда какой-то мужчина вошел в глубокую тень аркады.


Блондин поспешно направился туда. Войдя под арку, он сердито огляделся. — Дюбуа! — позвал он. — Если это какая-то шутка...


Он осекся, когда коренастый мужчина с коротко стриженными волосами вышел из-за колонны. Тот мгновенно поднял руку, направляя аэрозольный баллончик в лицо блондину, и нажал на клапан. Блондин попытался увернуться, но было слишком поздно. Мелкий туман окутал его голову. Его рука дернулась вверх в попытке защититься, но тело начало бесконтрольно содрогаться. В агонии он прижал руки к груди, разрывая рубашку.


Он тяжело рухнул на тротуар. Тело билось в конвульсиях еще несколько секунд, глаза были широко открыты от паники, пока выражение жизни медленно не исчезло из них. Пустые и мертвые, они невидяще уставились в яркое небо.


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Я опоздал на два часа. Пока мой самолет кружил над аэропортом, капитан Томас Хартманн из армии Соединенных Штатов — человек, с которым я должен был встретиться, — уже умирал на многолюдных улицах Салазар-Сити. Но я этого еще не знал.


Когда самолет сделал последний заход на посадку, я внимательно изучил пейзаж внизу. Крутые горы, поросшие джунглями, подступали к самому городу, переходя в густо заросшую равнину. Виднелось несколько деревень и разрозненных ферм, но в основном это были джунгли, горы и город с неровным шрамом дороги, уходящей на восток к далекому морю. Идеальная страна для партизанской войны.


Мне было неудобно. Частично из-за тесной непривычной армейской формы, которую я носил, но больше всего мне не хватало привычного веса моего оружия. Авиаперелеты уже не те, что раньше. Попытка пронести оружие на борт коммерческого авиалайнера доставляет больше хлопот, чем оно того стоит, независимо от того, какими связями ты обладаешь. Оставалось надеяться, что мои старые смертоносные товарищи прибудут вовремя дипломатической почтой.


Я считаю своей обязанностью доверять предчувствиям — это помогает мне выживать. Пилот совершил идеальную посадку, и вскоре я уже выходил на посадочную рампу. Тропическая жара ударила в меня, как из доменной печи. Липкий, гнетущий зной окутал тело, словно огромное горячее фланелевое одеяло. Под воротником мундира сразу начал зудеть пот.


Терминал аэропорта был похож на все остальные, разве что кондиционер едва справлялся с жарой. Прошло несколько минут, прежде чем я понял, что притягиваю недружелюбные взгляды. Я машинально проверил, все ли в порядке с одеждой. — Puerco imperialista! — услышал я бормотание маленького смуглого человека. «Империалистическая свинья?» Старая дежурная фраза. Очевидно, армия США не пользовалась здесь популярностью.


Я забрал багаж и прождал некоторое время, прежде чем понял, что торжественной встречи не будет. Наконец я увидел молодого человека в американской форме. Увидев меня, он с явным облегчением направился прямо ко мне. Поначалу я принял его за капитана Хартманна, но, когда он подошел ближе, я заметил лейтенантские нашивки. — Майор Берк? — козырнул он. — Я лейтенант Петерсон. Простите, что вас никто не встретил. — Где капитан Хартманн? — резко спросил я. — Он должен был встретить меня лично. — Капитан Хартманн мертв, сэр, — выпалил лейтенант. — Умер? Как? — Сердечный приступ, сэр. Так сказал доктор. Это случилось сегодня утром, совсем недавно.


Мы вышли из терминала. Нас ждал штабной автомобиль с заведенным двигателем — водитель даже не вышел, заперев двери изнутри. Одно из окон было забрызгано чем-то гнилым — похоже, в машину чем-то бросили.


По пути в город Петерсон ввел меня в курс дела. Ситуация в стране была накалена. Местная элита не желала реформ, армия жестоко подавляла любые протесты, а народ ненавидел США за поддержку режима. — Нас ненавидят все, — пояснил Петерсон. — Революционеры — за поддержку статуса-кво, а правительство — за то, что мы слишком любопытны. Он также упомянул две группы партизан: марксистов во главе с неким Энрике и социалистов-демократов под предводительством идеалиста Элеазара.


Когда мы прибыли в посольство, я первым делом потребовал показать мне тело Хартманна. — Вы не хотите сначала встретиться с послом? — замялся Петерсон. — Нет. Тела в таком климате долго не хранятся.


Хартманн лежал в своих апартаментах в посольстве. Я осмотрел его. На первый взгляд — типичный сердечный приступ. Но я заметил странную деталь: синюшность только на одной стороне лица и на левом предплечье. Это была «блокирующая» рука — рука, которую опытный боец инстинктивно вскидывает, чтобы защитить лицо.


Я заставил лейтенанта помочь мне перевернуть труп. Трупные пятна на спине подтверждали, что Хартманн умер, лежа на спине. Тогда откуда синяки на лице? — Зовите доктора, — приказал я. — Будем делать вскрытие.


Петерсон пытался протестовать, ссылаясь на отсутствие разрешений, но я быстро привел его в чувство, намекнув, что я не просто интендант, а офицер разведки ASA. Вскоре пришел доктор — пожилой чиновник, явно уставший от службы. Когда я изложил ему свои подозрения, он согласился провести осмотр прямо в комнате.


Пока он работал, я зашел в комнату связи, но дипломатическая почта с моим оружием задерживалась из-за шторма в Карибском море. Вскоре в мою комнату ворвался возбужденный доктор. — Майор Берк, вы были правы! Это цианид. Ткани лица пропитаны им. Но как вы узнали? Цианид обычно не оставляет внешних следов.


— Это была догадка, — ответил я. — Я вспомнил методы КГБ. Они используют бесшумные аэрозольные баллончики с цианидом. Струя настолько холодная, что вызывает обморожение тканей в момент контакта — отсюда и пятна, которые я заметил.


Теперь всё стало ясно. Хартманн был убит профессионально, и кто-то очень хотел, чтобы это приняли за естественную смерть. Моя миссия в Салазар-Сити только начиналась, но враг уже сделал первый ход.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Всего три дня назад я лежал в постели, глядя на сотни квадратных миль девственной территории — бескрайнее море деревьев, темный лес, колеблющийся над горными склонами до самого горизонта, усеянный кое-где разбросанными вспышками красных и желтых листьев, первыми искрами пламени осени.


В отеле предусмотрительно поставили огромное панорамное окно рядом с кроватью. Так как наша комната находилась на задней стороне здания, высоко, мы могли наслаждаться видом, не будучи замеченными. Мы никогда не удосуживались задергивать портьеры. Даже когда мы занимались любовью.


Я отвернулся от окна и улыбнулся Джорджии. Еще один захватывающий вид. Она возилась у небольшого мокрого бара, смешивая нам пару напитков. Голая. Предвечерний свет пробивался сквозь окно, выделяя изгибы её тела глубоким контрастом. Я наблюдал за игрой её мускулов, пока она работала, наблюдал за её полной, тяжелой грудью, полузатененной падением густых светлых волос; соски слегка торчали, как маленькие розовые цветы, распускающиеся в поле пшеницы. Длинная и гибкая, пышная и красивая. Моя Джорджия.


— Ты слишком долго отсутствуешь, — пробормотал я. — Тащи свою великолепную задницу обратно в постель.


Никто не умеет улыбаться так, как Джорджия. Это странная, сложная улыбка, состоящая из невинности, волнения и знойного обещания. Она улыбалась, возвращаясь в постель со стаканом в каждой руке. Великолепная задница, о которой я только что упомянул, покачивалась взад-вперед, как будто её бедра были установлены на шарикоподшипниках. Мои глаза следовали за идеальным треугольником белокурого пуха, который подчеркивал подъем её бедер, когда он двигался вперед и назад вместе с остальными её сладкими изгибами. Простое созерцание её походки вызвало движение в моих чреслах.


Она протянула мне напиток и скользнула в постель рядом со мной. Откинувшись на подушку, она подняла свой стакан. — За остаток нашего отпуска, — сказала она. Мы выпили, и затем она посмотрела на меня; её глаза были тяжелыми и теплыми. — Это было чудесно, Ник, — мягко сказала она.


Я поставил свой напиток так быстро, что немного пролил на прикроватный столик. Джорджия была изящнее. Наши тела сошлись. Мы поцеловались, мой язык пробовал горячую живость её рта. Я чувствовал её грудь, прижатую к моей — большую и твердую. Чудесно мягкую. Одна из её ног работала между моих. Когда она почувствовала, что там происходит, она отстранилась, широко раскрыв глаза от удовольствия. — Опять? Так скоро? — воскликнула она.


Мое эго взлетело. До сих пор наш совместный отдых был практически безостановочным занятием любовью. И, похоже, мы еще не были готовы остановиться. Моя правая рука сомкнулась вокруг одной из грудей Джорджии, нежно сжимая её. Я чувствовал, как её соски затвердевают и заостряются. Я расправил руку, двигая ею вперед и назад так, чтобы розовый холмик задевал мою ладонь. Это было прекрасно.


Джорджия, похоже, тоже так думала. Её тело начало двигаться, медленно извиваясь на простынях. Она выгнула свою великолепную грудь выше, чтобы мне было легче дотянуться. В Джорджии нет ничего застенчивого или робкого. Вообще ничего. Я почувствовал, как её рука скользнула вниз по моему телу. Её пальцы нашли то, что искали, и нежно сжали. — Ааа! — завопил я. — У тебя холодная рука! Холод от ледяного стекла. — Она согреется, — пробормотала она. — Не волнуйся.


Голос у неё был низкий и хриплый, дыхание прерывистее, чем обычно — все признаки медленно нарастающей страсти, которую я так хорошо знал. Я начал скользить губами по её груди, от одного холмика с розовым кончиком к другому, дразня, разжигая тепло в её теле. Моя правая рука медленно скользнула вниз по животу, восхищаясь атласной текстурой кожи. Затем мои пальцы зарылись в мягкий шелковистый мех, пока, наконец, не коснулись тепла и влаги. Она была всегда готова.


Рука Джорджии делала со мной невероятные вещи, заставляя моё тело дрожать, а дыхание — перехватывать в горле. Наконец я не выдержал. Я перекатился на неё, чувствуя, как раздвигаются её ноги, чувствуя мягкость внутренних бедер, ласкающих мои бока.


Затем я оказался внутри неё. Мы оба ахнули, издавая непроизвольные звуки удовольствия; оба поначалу были парализованы ощущением, не в силах делать ничего, кроме как лежать плотно прижавшись друг к другу. Мы так хорошо подходим друг другу, Джорджия и я — каждым дюймом, внутри и снаружи. Она была крупной девушкой, всего на пять дюймов ниже моих шести футов двух дюймов, и сильной. Я чувствовал её силу теперь, когда мы начали двигаться вместе — сначала медленно и чувственно, темп постепенно нарастал по мере того, как росло наше возбуждение.


— О, Ник! — выдохнула она. Её глаза были полуприкрыты, дымчато-голубые за вуалью ресниц. Страсть смягчила её лицо, сделав его полнее и ярче. Её губы надулись, белые зубы покусывали припухшую нижнюю губу. Я чувствовал всё её тело против моего — волнообразное, движущееся, становящееся всё более диким. Время перестало существовать. Мои руки были повсюду на влажной, сияющей коже Джорджии, мой рот прижался к её рту, мои чресла двигались в одном темпе с её — иногда направляя, иногда следуя. Затем мы оба приблизились к финалу, наши тела были готовы выпустить тот экстатический момент почти невыносимого удовольствия, что нарастал внутри. Голова Джорджии закружилась на подушке, её длинные светлые волосы сияли ореолом, глаза были невидящими. Я чувствовал, как её тело дрожит от напряжения, а затем мы оба судорожно и беспомощно содрогнулись, отдаваясь последнему освобождению.


Казалось, это длилось вечно. Медленно мы «спускались», я был сверху, немного поддерживая её, чтобы она не «упала» слишком быстро. В очередной раз всё было идеально. Она посмотрела на меня теплыми, радостными глазами. — О, Ник, — вздохнула она, крепко обвив руками мою шею и прижимая моё тело к своей мягкой груди и всё еще нежно движущимся бедрам.


Через полчаса мы уже сидели на террасе отеля, потягивая напитки и любуясь видом. Канадская глушь вокруг нас была окутана тьмой. Отель был единственным местом в радиусе пятидесяти миль. Мне было интересно, как сюда доставили стройматериалы. Это был не просто деревенский домик, а большой современный курорт с бассейном, теннисными кортами, милями пешеходных и верховых дорожек, конюшнями и, конечно же, прекрасным баром с вышеупомянутой террасой.


Мои глаза встретились с глазами Джорджии. Странное чувство — полуболь, полупокалывание — затрепетало в животе. «Постой, Картер», — мысленно предупредил я себя. «Ты не можешь позволить этому случиться, не в твоей сфере деятельности. Она уже слишком хорошо тебя знает».


Обычно я распределяю свое внимание между женщинами довольно тонко — одна здесь, другая там. Это помогает избегать глубоких привязанностей. Но с Джорджией я виделся слишком часто за последнее время. Мои внутренние колокольчики звенели, но их было едва слышно сквозь мутные слои эмоций. Я мало что мог сделать, кроме как ждать, пока эта чудесная новизна наших отношений сотрется. Или пока они не устареют.


Но с ней было так легко. Она знала в общих чертах, чем я зарабатываю на жизнь, даже если не знала точно, на кого я работаю, и это, похоже, её не беспокоило. Ей это даже нравилось — не как искательнице острых ощущений, наслаждающейся близостью с кем-то из опасной профессии, а как-то солидно, по-взрослому. Она была интересной женщиной и любила атмосферу волнения вокруг.


Я всё еще размышлял об этом, когда услышал рев системы оповещения: — Ник Картер! Сообщение для Ника Картера. Мистер Ник Картер, пожалуйста, подойдите к главной стойке регистрации.


Я мгновенно стал предельно внимателен к окружению. Волосы на затылке зашевелились. Никто не должен был знать, что я здесь. Я зарегистрировался под другим именем. Я посмотрел на Джорджию. Её брови слегка приподнялись, но не более того. Спокойная, почти веселая настороженность отразилась в её ясных голубых глазах. — И кто бы это мог быть? — спросила она.


Да — кто мог вызывать меня по фамилии? Я сразу заподозрил ловушку. Я нажил много врагов. Я уже представлял, как подхожу к стойке, а какой-нибудь боевик выпрыгивает из-за кадок с растениями и пускает мне пулю в лоб. Кто, черт возьми, узнал, что я здесь?


— Не хочешь сделать мне маленькое одолжение? — спросил я Джорджию. — Какое? — Подойди к стойке и узнай, что там за сообщение.


Я увидел мгновенную тревогу в её глазах, сменившуюся быстрым весельем. — Приманка, — пробормотала она, верно оценив ситуацию. — «Девять-одиннадцать» будет следить за тобой всё время, — сказал я. Я поерзал в кресле, опуская руку к Вильгельмине — девятимиллиметровому Люгеру в кармане пиджака.


Джорджия знала о Вильгельмине, как и о Хьюго — тонком, как стилет, ноже, пристегнутом к моему предплечью в замшевом чехле. Как бы близки мы ни были, она не могла не заметить их, но даже её первый взгляд на тяжелый автоматический пистолет не смутил её, и она не задавала вопросов. О Пьере она еще не знала. Пьер — это крошечная газовая бомба, которую я ношу в шортах, как третье яичко. Всегда приятно иметь несколько секретов.


Классная, умная девушка. В тот момент я был рад, что я с ней. Она встала со стула и направилась к главному входу в отель. Я следовал в пятидесяти футах позади, сливаясь с другими гостями. Остановившись у двери, я наблюдал за тем, как Джорджия подошла к стойке. Глаза клерка совершили быстрый вояж вверх и вниз по её длинноногому телу, а затем «приклеились» к груди — он явно не в силах был поднять взгляд выше, что было жаль, так как у Джорджии красивое лицо.


Я видел, как они разговаривали. Поначалу казалось, возникли трудности — в конце концов, Джорджия не была Ником Картером. Но пара сдержанных движений бедрами и легкий наклон над стойкой, позволивший мужчине заглянуть в её великолепное декольте, сделали свое дело. Клерк вручил ей конверт. Мои глаза сканировали вестибюль, пока Джорджия шла обратно ко мне. Всё выглядело именно так, как должно: взгляды мужчин были прикованы к покачивающимся ягодицам и прыгающей груди Джорджии (некоторые заметно пускали слюни), а женщины сияли от зависти. Никто даже не посмотрел в мою сторону.


Я вернулся к столу раньше неё. Она села — внешне спокойная и собранная, но я заметил слабый блеск влаги на её верхней губе. Она была напугана, но хорошо это скрывала. Это заставило меня ценить её еще больше. Дайте мне тех, кто может чувствовать страх и подавлять его. Именно холодные типы без нормальных эмоций заставляют меня нервничать — никогда не знаешь, когда они сломаются под критическим давлением.


— Для вас, сэр, — сказала она, протягивая мне конверт. На лицевой стороне было написано имя «Ник Картер». Я прощупал его на предмет скрытых проводов, затем вскрыл. Внутри было два авиабилета: один на мое имя, другой на имя Джорджии. Её пунктом назначения был Балтимор, где она жила; моим — Вашингтон, округ Колумбия. — Какого черта... — пробормотал я.


Затем я увидел другой листок. Это был бланк заказа турагентства со списком билетов. В графе «покупатель» стояло имя: «мистер Перегрин». — Перегрин? Я не знаю никакого Перегрина, — сказал я. И тут меня осенило. Перегрин — это сапсан. Ловчая птица, сокол. Ястреб (Хоук)! Конечно! Проницательный старый Хоук. Это значило, что старый ублюдок нашел меня! Черт. Он хотел, чтобы я вернулся в Вашингтон, и, должно быть, я был нужен ему срочно.


Я посмотрел на Джорджию. Она поняла, что произошло. На мгновение в её глазах мелькнуло сожаление — она видела, как остаток нашего отпуска пошел прахом. Затем оно исчезло, сменившись холодной решимостью. — Пора паковаться? — спросила она. Я кивнул, вставая. — Ага. Билеты на сегодня, у нас как раз хватит времени, чтобы успеть на шаттл в местный аэропорт. Мне жаль, Джорджия. — Всё в порядке. Я знаю, тебе нужно идти. Я и раньше видела это в тебе. Что-то заводится внутри тебя, как огромная динамо-машина. Я прямо отсюда чувствую искры.


Боже, какая женщина. Слишком идеальная. Как мне когда-нибудь заставить свой разум разорвать эту связь, когда я почувствую, что всё зашло слишком далеко?


Мы оба поспешно собрались. Я склонился над своим кейсом, тщательно пряча Вильгельмину и Хьюго в потайные отделения. В этот момент я услышал шорох ткани и звук застежки-молнии сзади. — Ник? — тихо позвала Джорджия. — У нас есть час до отправления шаттла.


Я обернулся. Джорджия снова была голой. Даже с расстояния шести футов я чувствовал пьянящий аромат мускуса. Кровь запела в ушах, пока мои глаза рыскали по её телу, видя соски, уже твердеющие от желания, и то, как быстро двигался её живот в такт участившемуся дыханию. Я почувствовал толчок в чреслах. — В последний раз, — хрипло сказала Джорджия.


Да, в последний раз. Возможно, вообще в последний раз между нами. Знание того, что я могу никогда не вернуться, нависло над нами как призрак. Я знал это, и Джорджия чувствовала это. Это придало нам особую страсть, когда мои руки сомкнулись на её обнаженной плоти.


Я вышел из такси в квартале от пункта назначения — я люблю ходить пешком. Всех оперативников AXE натаскивают на осторожность, граничащую с паранойей. AXE — это организация, в которой я работаю, самая секретная из всех спецслужб. Это жесткая и смертоносная контора. Я сам её немного побаиваюсь. Она невелика; насколько именно — я не знаю, так как меня намеренно держат в неведении о других сотрудниках, кроме моего начальника и пары агентов, с которыми я пересекался в поле. Чем меньше человек знает, тем меньше он может выболтать. Я даже не знаю, под чьим прикрытием мы работаем. Зато я знаю, что ЦРУ нас недолюбливает — они видят в нас конкурентов. А люди еще думают, что ЦРУ играет грязно! В Лэнгли нас считают варварами. Мы получаем всю самую грязную работу, на которую у них не хватает духу — например, убийства. Я — Киллмастер (Мастер Смерти), человек для особых поручений. У меня рейтинг N3. Оружие, нож или что потребуется. Но я не убиваю ради забавы, как некоторые психи в этом бизнесе. Я убиваю только тогда, когда нет другого выхода.


Я прошел через круг Дюпон-Серкл, сделав длинный крюк, прежде чем направиться к нужному зданию. После короткой поездки на лифте я оказался перед дверью офиса. С виду обычная, но внутри деревянной обшивки — сплошная сталь, а вокруг спрятано столько смертоносных устройств, что хватило бы уничтожить небольшую армию. Надпись на двери гласила: «Объединенные службы прессы и телеграфа» — полезное прикрытие для агентов, мотающихся по миру.


По тому, как секретарь Старика молча кивнул мне на дверь кабинета, я понял: дело срочное. Я постучал и вошел. Как только дверь закрылась, я почувствовал на себе пронзительный взгляд Хоука. — Хорошая была поездка, Картер? — холодно спросил он.


Обращение «Картер» было формальным, почти насмешливым. Я счел за лучшее промолчать и сел в кресло напротив его потрепанного стола. — Я в бешенстве, Картер, — прорычал он, мусоля сигару во рту. Она не была зажжена, отчего воняла, кажется, еще хуже. — Ты доставил мне массу хлопот. Какого черта ты должен всегда оставаться на связи! Всегда сообщать, где ты. Всегда.


Хоук выдержал паузу, пока я сидел в кресле, как провинившийся школьник перед директором. — И где мне пришлось тебя искать? — продолжил он. — В шикарном отеле на краю мира с какой-то женщиной. И под вымышленным именем! Ты имеешь право использовать фальшивые имена, Картер, только если МЫ знаем, какие они и где тебя искать. Ты был мне нужен, и из-за твоего инкогнито я потратил целый день, чтобы тебя выследить.


Я хотел спросить Хоука, как именно он меня нашел, но решил не искушать судьбу. Хоук — один из немногих людей в мире, заставляющих меня нервничать. Он невелик ростом и в свободное время похож на аптекаря, но он жилист как черт. Я убедился в этом однажды, когда он попросил меня показать новый прием, который я выучил у инструктора по боевым искусствам. Самоуверенно я начал проводить бросок, а через мгновение уже лежал на полу, глядя в потолок, а моя правая рука была заломлена в самый мучительный захват в моей жизни. Тело Хоука было стальным. Наверное, я бы одолел его в драке на износ — всё-таки ему за шестьдесят, лучшие годы позади. Но я не уверен. Просто не уверен.


И я бы не стал пробовать. Хоук был для меня ближе всех — вместо отца, старшего брата или кого-то еще. Поэтому я сидел и терпеливо выслушивал нагоняй. Наконец я почувствовал, что его гнев остыл. — Ладно, я здесь, — сказал я. — Что за катастрофа заставила вас пойти на такие трудности?


Впервые Хоук выглядел слегка смущенным. — Ну... — сказал он неуверенно. — Я не уверен, насколько это катастрофа, Ник.


«Ник». Это звучало многообещающе. Я вопросительно посмотрел на босса. Редко когда видел его в чем-то неуверенным. — В Центральной Америке небольшая проблема, — продолжил он. — Мы отправляем оружие в одну из малых стран для борьбы с коммунистической угрозой и так далее. Имеется обычная утечка — часть оружия попадает не в те руки. Но на поверхности нет ничего, что требовало бы вмешательства AXE.


Я ждал. AXE обычно занимается только самыми серьезными угрозами международной стабильности. Нас мало, мы элитное подразделение и стараемся не распыляться. Качество важнее количества.


— Но, — продолжил Хоук, — там есть человек, агент ASA по имени Хартманн. Чертовски хороший агент, из породы шпионов, я его знаю. Одно время думал, что из него вышел бы отличный агент AXE, но он немного неуравновешен, слишком любит работать на свое имя.


Однажды я работал с таким типом. Он закончил мертвым, а я — тяжело раненным. Даже при лучших обстоятельствах я не люблю работать с кем-то еще. Я предпочитаю быть одиноким волком.


— Это просто предчувствие, Ник, — сказал Хоук. — Хартманн присылал довольно тревожные отчеты. Он говорит, что готовится «большая игра», которая взорвет мировую ситуацию. Но, черт возьми, — добавил он раздраженно, — этот ублюдок не дает никаких подробностей!


— Почему ASA не прикажет Хартманну вернуться в Вашингтон и не допросит его? — спросил я. — Они пытались. Даже телеграфировали ему приказ вернуться. Но он ответил, что не может уйти. Что ситуация должна разрешиться в любой день.


— Этот Хартманн звучит как заноза в заднице, — сказал я раздраженно. Я думал о Джорджии, о том, как потерял три дня отпуска из-за какого-то эгоистичного придурка за тысячи миль отсюда. — ASA могла бы послать другого человека, чтобы дать Хартманну пинка. Почему мы?


— ASA в основном занимается сбором информации, — ответил он. — Если Хартманн действительно нашел то, о чем говорит — а я повторюсь, он хороший агент — то это выходит за рамки их обычных операций. Сам генерал Шлихер звонил мне из ASA. Он беспокоится. Он хочет нашей помощи. Я задолжал ему пару услуг, Ник, но не это главная причина. У меня предчувствие. Предчувствие, что назревает что-то по-настоящему крупное. Я не могу привести рациональных причин, но думаю, тебе лучше отправиться туда и всё проверить.


Я был немного сбит с толку. Никогда не видел, чтобы Хоук так долго ходил вокруг да около. Обычно он говорит «Иди», и я иду. Интересно, какие обрывки информации до него дошли, раз он так занервничал. Но я не стал спрашивать почему. — Когда вылет, сэр?


Лицо Хоука прояснилось, как будто только в этот момент решение стало окончательным. — Как насчет «сегодня»? — Это был не вопрос, а приказ. — У тебя есть легенда. Ты — майор Пол Бёрк. Шлихер уже подготовил все документы. Отправляйся туда и выясни, чем, черт возьми, занят Хартманн. Выбей из него правду, если придется. Я хочу знать, что происходит. Возвращайся как можно скорее. Ты управишься за три-четыре дня.


Это был один из редких просчетов Хоука.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Итак, теперь я был здесь, на месте, в Салазар-Сити, а рот моего единственного контакта был навсегда закрыт. Убийство Хартманна само по себе подтверждало важность всего, над чем он работал. Но что, черт возьми, это было? Я застрял здесь, пока не выясню это.


Тем временем лейтенант Петерсон пристально смотрел на меня с открытым от удивления ртом. Мое разоблачение убийства в духе Агаты Кристи обеспечило мне последователя. — Нам лучше сказать послу, сэр, — взволнованно произнес он.


Я подумал, что один свидетель — это уже много. — Э-э-э, — наконец сказал я. — Давайте сохраним это в секрете. Только между нами троими.


Вмешался доктор: — Но если мы сообщим, что капитан Хартманн был убит, возможно, это выкурит того, кто это сделал. — Или заставит их скрыться, — ответил я. — Инстинкт подсказывает мне, что лучше позволить убийце думать, будто ему всё сошло с рук. Я точно знаю, что Хартманн был на пути к чему-то крупному. Его убили, потому что он подобрался слишком близко. Давайте дадим его убийцам почувствовать себя уверенно. Я бы предпочел, чтобы они продолжали действовать по своему плану. Если они почувствуют, что устранение Хартманна увенчалось успехом, они могут стать небрежными.


Я повернулся к Петерсону. — Лейтенант, напишите отчет о смерти капитана Хартманна, но выведите его из-под обычной армейской службы безопасности и отдайте мне. Я сам отправлю его своему начальству. Это покроет любую вашу ответственность.


Петерсон покраснел. — Я не подумал об этом, сэр... Я улыбнулся. — Первое, что вы должны усвоить, лейтенант, если хотите сделать в армии карьеру — это всегда прикрывать свою задницу. Это не трусость, это хорошая стратегия.


Петерсон кивнул. Я знал, что новость об убийстве Хартманна не пойдет дальше него. Что касается врача, то по волнению в его глазах я понял, что он будет играть свою роль, пока в ситуации сохраняется драматизм. — Доктор, — сказал я, — не могли бы вы распорядиться, чтобы тело убрали? Я хотел бы провести некоторое время в его комнате.


Доктор кивнул. Я видел, что Петерсон уже начал обдумывать формулировки своего доклада. Хорошо. Эта деятельность отвлечет их обоих от меня, но если они мне понадобятся, они будут под рукой.


Когда доктор и Петерсон вышли, я снял мундир и лег на койку. Мне хотелось немного поспать. Но прежде чем уснуть, я быстро прокрутил в голове то немногое, что у меня было: Хартманн шел по следу чего-то большого; Хартманн убит профессионально, почерк указывает на КГБ. Или кто-то умело имитировал их технику. В каком-то смысле русские казались маловероятными кандидатами. Они вели себя в этой стране тише воды, ниже травы. Если они замешаны, то что внезапно сделало события здесь настолько важными для них? И для военной разведки? И, самое главное, для Хоука? С этими вопросами в голове я заснул, надеясь, что подсознание подкинет какие-то ответы.


Я поспал чуть больше часа. Когда я проснулся, голова была ясной. Ответов еще не было, но я мысленно сложил те немногие факты, которые у меня были, в логическом порядке и отложил их для дальнейшего использования.


Я вышел из комнаты и пошел по коридору к комнате Хартманна. В поле зрения никого не было — часового сняли. Я тихо проскользнул внутрь и закрыл за собой дверь. Тело Хартманна исчезло, но в комнате всё еще стоял приторно-сладкий запах смерти. На койке осталась вмятина там, где лежало тело.


Я быстро обыскал комнату. Найти удалось немного: обмундирование и гражданская одежда, туалетные принадлежности, полотенца — ничего личного, даже писем. Хартманн был еще одним одиночкой. Единственные личные вещи были сложены на столе в углу — видимо, то, что было у Хартманна в карманах на момент смерти. Мелочь, несколько скомканных купюр, расческа, бумажник. В бумажнике не было ничего интересного: водительское удостоверение, военное удостоверение личности, обычные бумаги.


Затем я заметил внизу стопки маленькую плоскую книжку, примерно три на пять дюймов. Я взял её и полистал страницы. Записная книжка со встречами. Я читал одну запись за другой. В основном имена, время и даты. Несколько адресов.


Я решил, что мне нужна помощь. Сунув книжку в карман, я отправился на поиски лейтенанта Петерсона. Я нашел его в маленьком кабинете рядом с большим офисом. На дверях большого офиса висела табличка «Военный атташе» и имя: «Капитан Томас Хартманн». — Есть пара минут, лейтенант? — спросил я, просунув голову в дверь.


Он очень хотел помочь. Петерсон выглядел немного шокированным тем, что я забрал записную книжку Хартманна, но охотно согласился посмотреть, не узнает ли он какие-то имена. Некоторые он знал. — Это его парикмахер, — сказал он, указывая на одну запись. — Он и мой парикмахер тоже.


Большинство других имен были такими же безобидными. В итоге у нас осталось четыре или пять человек, которых он не смог опознать. Но было три имени, которые появлялись чаще всего. — Кто этот Обрегон? — спросил я, указывая на имя. — Генерал-квартирмейстер местной армии, — ответил Петерсон. — Он тот человек, которому мы передаем армейское оборудование. Он очень важная персона в этой стране. Естественно, капитан Хартманн часто с ним встречался. — А эта Лола? Она упоминается здесь раз пятнадцать. Его подружка? — Простите, сэр, — ответил лейтенант, покачав головой. — Никогда о ней не слышал. Как и об этом Дюбуа. Странно, не так ли? Он всегда встречался с Дюбуа поздно ночью. Действительно поздно. — Было бы логичнее, если бы он встречался ночью с женщиной, Лолой, — заметил я, снова заглянув в книгу. — Но теперь я вижу, что обычно он так и делал. У Хартманна была девушка, о которой вы знали? — Право, не знаю, сэр. Капитан был очень скрытным человеком. — Я был бы признателен, лейтенант, если бы вы занялись этими именами, которые мы не опознали. Попробуйте выяснить, кто они и где находятся. Мне нужно знать это как можно скорее.


Петерсон согласился. Он становился всё более исполнительным. — Э-э... майор, — сказал он, немного смущенно поморщившись. — Я взял на себя смелость просмотреть стол капитана, пока вы были в его комнате. Увидев, что я проявил лишь интерес, он продолжил: — Ничего особенного, кроме отчетов о поставках оружия. Всё довольно скучно. Знаете, в столе капитана не было вообще ничего личного, никаких заметок для себя... кроме одного предмета.


Он протянул мне листок бумаги для заметок, прикрепленный к отчету. Сначала я просмотрел сам отчет. Судя по дате, ему было два месяца. В нем подробно описывалась встреча с генералом Аугусто Обрегоном Гутьерресом — сухой отчет, о котором и говорил лейтенант. Но в прикрепленной записке было нацарапано:


«Почему „Красный глаз“? Какого черта Обрегону нужен „Красный глаз“? Он продолжает настаивать на этом. Связано ли это с тем другим делом? Как мне узнать? Возможно, через Дюбуа?»


Это было всё. — Что, черт возьми, такое «Красный глаз»? — спросил я. Петерсон посмотрел на меня с удивлением. — Вы не знаете, сэр? — Он взглянул на меня с любопытством, и я почувствовал, что моя легенда кадрового военного немного пошатнулась. — «Красный глаз» (Redeye) — это переносная ракета. Запускается с плеча, с тепловым наведением. Зенитное или противотанковое оружие с автоматической системой самонаведения. — А, ну да, я слышал о таком, — пробормотал я. — В разведке мы не уделяем много внимания таким вещам. Но что необычного в том, что генерал просит их? Звучит как впечатляющее оружие. — Да, сэр, так и есть. Но Обрегон не мог рассчитывать на его получение. «Красный глаз» — это совершенно секретная разработка. Пентагон выдает их только в исключительных случаях, а здесь в них нет особой нужды. У партизан в холмах нет техники круче велосипедов. Против кого их использовать? Против захватчиков? У двух соседних стран почти нет авиации и очень мало танков — точно меньше, чем у местных. В этой стране действительно есть техника, майор. Конечно, — добавил он задумчиво, — если только не начнется какая-то заваруха внутри самой армии... против танков другой стороны...


Лейтенант замолчал, не договорив. Я молчал несколько секунд. Неужели я наконец нашел зацепку? В вопросах Хартманна самому себе было пара интересных моментов. «Красный глаз», конечно, один из них. Сам Хартманн считал просьбу генерала Обрегона странной. Но самое интересное — что это за «другое дело», упомянутое в записке? Относится ли оно к Дюбуа, с которым у него было так много ночных встреч? — Хммм. Лейтенант, — сказал я, — вы можете устроить мне встречу с этим генералом Обрегоном? — Майор, это уже сделано. Генералу Обрегону доложили, что вы едете из Штатов. Он пригласил вас на вечеринку.


Петерсон внезапно оживился. — Конечно, тогда мы еще не знали, что вы из ASA. Мы думали, это просто очередная правительственная инспекция. — От которой хотели избавиться, чтобы не мешала светской жизни, — улыбнулся я. — Всё в порядке, лейтенант. Когда вечеринка? — Сегодня вечером, в восемь часов, у него в особняке. Форма одежды — гражданская. Генерал, кажется, не любит униформу. — Хорошо. Здесь слишком жарко для мундиров. Дайте мне адрес, я буду там в восемь. — Я тоже должен идти, майор, — сбивчиво добавил Петерсон. — В смысле, приглашение на нас обоих... и на капитана Хартманна тоже.


Я задумчиво посмотрел на Петерсона. Пожалуй, будет полезно иметь его рядом. Он знает местную ситуацию лучше меня. — Хорошо, лейтенант, — сказал я. — Пойдем вместе. Петерсон вздохнул с облегчением. — Благодарю вас, сэр. Вечеринки в доме генерала — это нечто. Здесь больше особо нечем заняться. — Ладно, лейтенант. Посмотрим.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Солнце зашло несколько минут назад. Мягкие сумерки сгладили очертания каменных строений. Стало гораздо прохладнее — всё еще жарко, но это уже не был изнуряющий зной, похожий на жар из открытой печи, который стоял в середине дня.


— Я всё же думаю, майор, что нам следовало взять посольскую машину, — сказал лейтенант Петерсон. Мы шли плечом к плечу по окраине города. До этого мы доехали на автобусе от самого посольства, явно перепугав местных жителей, которые не привыкли видеть богатых иностранцев в общественном транспорте. — Я же говорил вам, лейтенант, что хочу почувствовать этот город, — ответил я Петерсону. — Если вы так волнуетесь, я поймаю вам такси.


Петерсон открыл было рот, чтобы что-то возразить, но тут же осекся. Мы оба были одеты в легкие тропические костюмы, которые привлекали гораздо меньше внимания, чем наша форма. Но мы всё равно оставались «гринго» и ловили на себе враждебные взгляды.


Лейтенант Петерсон остановился на углу. По его поведению было видно, что он не совсем уверен, какую улицу выбрать. Я не стал его торопить. Моя обычная немногословность в его глазах была лишь формальной краткостью командира, какой он и ожидал от настоящего майора. Я начинал доверять ему: он был сообразительным и энергичным, но не безрассудным.


Мы стояли возле уличного кафе, довольно захудалого местечка. Несколько мужчин сидели за столиками и пили. Они были плохо одеты и выглядели сурово. Петерсон только собрался сойти с тротуара, как вдруг из кафе донесся громкий голос: — Мира! Янки! (Смотрите! Янки!)


Мы с Петерсоном ускорили шаг. Сзади послышалось бормотание на испанском, а затем тот же голос выкрикнул на ломаном английском: — Эй! Янки! Мы хотим поговорить с вами! — Идите вперед, лейтенант, — тихо сказал я.


Бутылка пролетела над нашими головами и разбилась об асфальт прямо перед нами. Я услышал топот бегущих ног. Иногда лучше уйти от неприятностей, но иногда лучше встретить их лицом к лицу. Я быстро обернулся.


Из кафе вышли несколько человек. Один шел чуть впереди остальных — крупный мужчина с сальными длинными волосами, зачесанными в высокий «помпадур». Весь его облик кричал о том, что он сутенер. Когда я обернулся, он резко затормозил. Его ухмыляющееся лицо стало серьезным, когда я посмотрел ему прямо в глаза. Он обернулся, чтобы убедиться, что товарищи стоят за спиной, и ухмылка вернулась. — Эй, янки-ублюдок, — сказал он мне. — Мы хотим выпить с тобой. В руке у него была бутылка вина. Он протянул её мне. — Пей, янки-свинья, — сказал он, продолжая скалиться.


Я потянулся к бутылке, и, как я и ожидал, он внезапно попытался вылить вино на мой костюм. Я быстро шагнул в сторону, избежав струи темно-красной жидкости, и схватил его за запястье. Резким движением я вывернул ему руку. Бутылка выскользнула, и большая часть вина пролилась на его же собственную рубашку.


Взвыв от ярости, он попытался вырваться. Я довернул руку еще сильнее, сместив центр тяжести. Он потерял равновесие. Я завел ногу за его голень, подцепив лодыжку, и он тяжело рухнул на мокрый от вина тротуар. Я продолжал держать его за запястье, выкручивая его еще больше. Теперь он вопил от боли. Я заставил его перевернуться на живот, придавив лицом к бетону. — Я убью тебя, свинья! — крикнул он. Я крутанул руку сильнее. — Нет! — закричал он. Мы оба понимали, что еще одно малейшее усилие — и его кость лопнет.


Остальные мужчины подошли ближе. Я поднял голову, пригвоздив их взглядом. Видя, что я сделал с их вожаком, они попятились. Я слегка улыбнулся и отпустил запястье поверженного противника. Он выругался, но остался лежать на тротуаре. Я развернулся и медленно пошел прочь. Никто не последовал за нами.


— Господи Иисусе! — пробормотал побледневший Петерсон, когда мы продолжили путь. — Что вы с ним сделали? Дзюдо? Я помедлил. — Нет... это было, полагаю, технически айкидо. Но я не делаю различий между боевыми искусствами. Когда изучаешь их достаточно долго — айкидо, каратэ, дзюдо, владение мечом, — в конце концов они сливаются воедино. Теперь я просто использую то, что подходит к случаю.


Я постарался закрыть тему. Не люблю говорить о боевых искусствах — для меня это нечто очень личное и глубокое. Но молодой человек рядом со мной внезапно загорелся желанием узнать «магические секреты» доминирования и самообороны. — Но почему остальные не тронулись с места? — выпалил он. — Вы просто посмотрели на них, и они замерли!


Как я мог это объяснить? Я попробовал: — Возможно, это просто вопрос проекции уверенности в себе. Вы доминируете над противником своим разумом так же, как и телом. Не забивайте себе этим голову, лейтенант. Если вам действительно интересно, найдите лучшего инструктора и практикуйтесь, практикуйтесь, практикуйтесь.


Он почувствовал моё нежелание продолжать разговор, и остаток пути мы прошли в молчании. — Вот оно, — наконец сказал он, указывая вперед.


Примерно в пятидесяти ярдах перед нами улица упиралась в огромные ворота. По обе стороны тянулась высокая каменная стена, увенчанная битым стеклом. — Огромное поместье, — заметил я. — Сорок или пятьдесят акров, — ответил Петерсон. — Это самый край города. За задней стеной — только джунгли.


Место напоминало крепость. У ворот стояла сторожевая будка. Когда мы подошли ближе, часовой подозрительно уставился на нас. — Que quieren? (Что вам нужно?) — грубо спросил он.


Я предъявил наши приглашения. Часовой удивился. Он оглянулся нам за спину, будто высматривал нашу машину. Секунду он был в замешательстве, не зная, как поступить, но приглашения решили дело. Он снял трубку и приглушенно заговорил с кем-то на другом конце линии.


Наконец нас пропустили через маленькую, массивную боковую дверь. Подбежал еще один охранник. Я заметил за его спиной винтовку М-16 американского производства. — Этот человек сопроводит вас, — сказал часовой.


Мы втроем зашагали по длинной подъездной дорожке, вооруженный эскорт шел в нескольких шагах позади. Метров через сто я услышал скрежет сзади. Обернувшись, я увидел, как открываются главные ворота, и в них въезжает лимузин. Мы отошли в сторону, чтобы пропустить его. Внутри я мельком увидел нарядно одетых мужчин и женщин. Машина ехала без сопровождения. Очевидно, наш неортодоксальный приход пешком потребовал особых мер предосторожности. Я подозревал, что прогулки пешком по этой охраняемой территории не поощряются.


Когда мы обогнули поворот дороги, показался дом. Фасад украшали колонны, а верхние этажи опоясывали широкие балконы. Уже стемнело, и из открытых окон и дверей лился свет. Примерно в двухстах ярдах позади я заметил длинные низкие строения с тускло освещенными окнами. Я указал на них Петерсону. — Казармы, — сказал он. — Там расквартированы элитные войска, охраняющие поместье Обрегона.


Мы подошли к дому. Слуги помогали гостям выходить из машин. Наш конвоир исчез. — А вот и Обрегон, — сказал Петерсон. — Вышел встретить нас.


По широкой лестнице к нам спускался высокий стройный мужчина. У него были густые серебристые волосы и правильные, но невыразительные черты лица. Он был в вечернем костюме. Я подумал, что он больше похож на политика, чем на генерала, но в этой части света эти понятия часто совпадают. Он узнал Петерсона. — А, лейтенант, — сказал он, подходя к нам. — А это, должно быть... — Майор Пол Берк, — представил меня Петерсон. — Майор, это генерал Аугусто Обрегон Гутьеррес.


— Генерал Обрегон, — поприветствовал я его. В испаноязычных странах второе имя обычно — фамилия матери, поэтому правильным обращением здесь было именно «Обрегон». — Очень рад познакомиться, майор, — ответил он. Его рукопожатие было крепким, а голос — приятным и ровным, но за этим гладким фасадом я почувствовал опытного фехтовальщика. Опасный противник, если решишь скрестить с ним шпаги.


Он повел нас в дом. — У вас что-то случилось с машиной? — с любопытством спросил он. — У нас нет машины. Мы прошлись пешком через город, — ответил я. — Как любопытно, — сказал он. — Впрочем, все наслышаны о практичности американцев.


Мы вошли в огромный зал. Полы и стены были из полированного мрамора, потолок украшен позолотой и резьбой. Весь этот интерьер напоминал европейский дворец XVIII века. Работа была выполнена безупречно. Я мысленно сравнил это великолепие с убожеством трущоб, мимо которых мы ехали из аэропорта.


Обрегон сразу начал знакомить меня с гостями. Вскоре я понял, что нахожусь в кругу самых влиятельных людей страны. Петерсона здесь, похоже, уже хорошо знали, особенно дамы. Вокруг него быстро образовался небольшой кружок поклонниц.


Через некоторое время Обрегон отвел меня в сторону. — Вам нравится наша страна, майор? — спросил он. — Очень гостеприимно, — уклончиво ответил я. — Вы надолго к нам? Фехтование началось. — Пока не закончу свою работу. — И в чем же заключается ваша работа, майор? — спросил он небрежно, но я почувствовал, что для него это важный вопрос. — Координация. Я прибыл из Пентагона, чтобы оценить пригодность поставок нашего оружия. — Тогда нам наверняка придется провести вместе немало времени. Моя обязанность — принимать оружие, которое ваша страна так любезно нам предоставляет. Надеюсь, ваше пребывание будет долгим и приятным. — Возможно, чуть дольше, чем я ожидал. Офицера, с которым я должен был работать, к сожалению, больше нет с нами.


Лицо Обрегона выразило притворную печаль. — Капитан Хартманн. Да, я узнал об этом только сегодня днем. Какая трагедия. Никогда бы не подумал, что он болен. Умереть от сердечного приступа в таком молодом возрасте... Инстинкт подсказал мне затуманить воду: — Если это был сердечный приступ, — ответил я.


Я заметил внезапный стальной блеск в его глазах. Знал ли он что-то лишнее? Или это просто врожденная осторожность? — Вы подозреваете что-то еще? — спросил он. — Не совсем, — ответил я. — Но в его медкарте не было записей о проблемах с сердцем. Скорее всего, будет проведено полное медицинское расследование.


«Оставь это так, Картер», — подумал я. Неопределенность, отсутствие конкретных фактов — это то, от чего труднее всего защищаться, если Обрегон замешан. Серая зона между сомнением и уверенностью — вот где чаще всего совершаются ошибки.


Я перевел разговор на общие темы. Затем, когда внимание Обрегона немного притупилось, я вбросил: — Насколько я понимаю, вы интересовались ракетами «Красный глаз»?


Я попал в точку. В глазах генерала на мгновение промелькнул хищный блеск, сменившийся замешательством, а затем на его лицо снова легла маска самообладания. Но этого мгновения мне хватило — инстинкт подтвердил, что я на правильном пути. — Да, — наконец сказал Обрегон. — Это интересное и полезное оружие. — Ваш запрос на «Красный глаз» был передан Хартманном в Пентагон. Он рассматривается. — И каковы наши шансы получить его? — Трудно сказать.


Я увидел вспышку раздражения в его глазах от его же собственного вопроса. Глаза людей, которые слишком стараются контролировать себя, часто выдают больше, чем они думают. — Шанс есть всегда, — продолжал я. — Но вы знаете субординацию лучше меня. Моему начальству нужно больше информации. Обоснование. Для чего вам «Красный глаз»? Насколько известно, это оружие против техники — самолетов, танков или броневиков. Мне сказали, что у повстанцев в горах, которые кажутся единственной угрозой вашей стабильности, техники нет вообще. «Красный глаз» бесполезен как противопехотное оружие.


Обрегон на мгновение вспылил. — Это решать нам, майор! — отрезал он. — Беда помощи в том, что она заставляет людей играть роль просителей. Мы гордый народ, майор. Мы не можем принять эту роль. — Простите, если я создал такое впечатление, генерал, — ответил я. Обрегон уже взял себя в руки. — Простите мою вспыльчивость, майор, — быстро сказал он. — Боюсь, эти проклятые мятежники окончательно испортили мне чувство юмора.


Он попытался изобразить дружелюбную улыбку, но вышло плохо. Эта улыбка значила не больше, чем оскал акулы. — Давайте не будем о делах сегодня вечером, — сказал он на своем безупречном, но официально-сухом английском. — Это вечеринка. Давайте наслаждаться. О! Кажется, я вижу, как к нам приближается само наслаждение.


Я проследил за его взглядом. К нам шла красивая женщина. На мгновение я действительно забыл о делах. Она была одной из самых прекрасных женщин, которых я когда-либо видел — знойная латинская красота. Платье облегало её бедра и грудь, подчеркивая их пышность. Кожа медового оттенка оттеняла темные глаза и густые волнистые волосы. Глаза сами собой скользили по изгибам её тела.


— Ах, генерал, — сказала она. — Я вижу, вы решили оставить нового американского офицера только для себя. — Больше нет, сеньорита, — со смехом ответил генерал. — Позвольте представить вас. Лола, это майор Пол Берк. Майор, это сеньорита Лола Альваро.


Лола! Это имя заставило меня на секунду замереть. С генералом я уже нащупал жилу, а теперь новый поворот. Может ли эта женщина быть той самой Лолой, которую Хартманн так часто упоминал в своем ежедневнике?


Лола протянула руку. Я взял её. Её кожа была очень теплой. — Майор, — промурлыкала она. — Сеньорита, — ответил я. — Называйте меня Лолой, — настояла она. Голос был низким и тягучим. Когда её рука всё еще лежала в моей, я почувствовал автоматический прилив физического интереса. Каждая черточка Лолы кричала о спальне. — Тогда Лола, — сказал я, неохотно отпуская её руку.


Генерал откашлялся. — Майор, надеюсь, вы простите меня, если я покину вас сейчас. Я совсем забыл о других гостях. Но я уверен, сеньорита Альваро покажется вам куда более интересным собеседником, чем я.


Он уже уходил. И он был прав — Лола меня очень интересовала. Из Обрегона я выжал всё, что мог на данный момент. И я, конечно, был не прочь покопаться в тайне Лолы Альваро.


Мы с Лолой бродили по огромному залу. Официанты принесли нам напитки. Сначала это был обычный разговор мужчины и женщины, но затем она дала мне зацепку: — Я нахожу всех вас, американских офицеров, такими... прямолинейными с женщинами.


Я понял, что она пытается флиртовать, но повернул разговор в свою сторону: — О, значит, вы знали других американских офицеров из посольства? Или мне стоит сказать «другого»? Сейчас здесь только я и лейтенант Петерсон.


В её прекрасных темных глазах на миг мелькнула тень — будто она пыталась понять, как много я знаю. Это был добрый знак. — Да, — сказала она. — Было так грустно... из-за капитана Хартманна. — Значит, вы знали его? Она покраснела. Это было интереснее всего, что она могла бы сказать словами. Я не думал, что Лола из тех женщин, что краснеют по пустякам. В ней чувствовалась холодная уверенность за маской чувственности. — Да, я знала его... немного, — ответила она.


Я не стал развивать тему. Теперь у меня был двойной повод узнать Лолу получше. Я не пуританин и всегда стараюсь совмещать долг и удовольствие, а Лола всем своим видом обещала это удовольствие. Она начала открыто флиртовать: — Я слышала, вы пришли на вечеринку пешком, майор. Все американцы так много ходят? Я думала, пешком ходят только бедняки.


Я ответил, что в Америке машины есть даже у безработных, но я считаю пешие прогулки лучшим способом познакомиться с городом. — Как чудесно! Как не по-американски, — ответила она. — Я тоже считаю, что прогулки — отличный способ для людей познакомиться поближе. Не хотите прогуляться со мной, майор? Прямо сейчас.


Почему бы и нет? Если Лола хочет играть, я в игре. У меня всё равно не было дел важнее, чем выяснить, какое место Лола занимает во всей этой истории. Я нашел лейтенанта и сказал ему, что вернусь в посольство сам. Он на мгновение забеспокоился, но когда я заверил его, что именно так и хочу, он с радостью вернулся к кругу молодых дам.


— Куда мы идем? — спросил я Лолу. Она взяла легкую шаль и накинула на плечи. Её платье было с очень глубоким вырезом, и полупрозрачная шаль скорее подчеркивала, чем скрывала манящую ложбинку между грудей. — О, куда угодно, — ответила она, беря меня под руку. — Я бы хотела, чтобы вы увидели этот город моими глазами.


Я оглянулся, собираясь извиниться перед генералом. — Не беспокойтесь о нем, — сказала Лола. — Я уже пожелала нам спокойной ночи.


«Спокойной ночи»? Означало ли это то, на что было похоже? Несмотря на подозрения, что Лола может быть связана с убийством Хартманна, я почувствовал азарт при мысли о ночи, проведенной с ней.


ГЛАВА ПЯТАЯ


Ни один часовой не проводил нас до ворот. Судя по всему, присутствия Лолы было достаточно. Охранники ловко отсалютовали, когда мы проходили мимо.


Лола позаботилась о том, чтобы я физически ощущал её каждую секунду. Как только мы вышли на улицу, она взяла меня за руку, прижавшись так близко, что её грудь касалась моего предплечья. Её тело было теплым и мягким, но под этой мягкостью я чувствовал скрытую гибкую силу. Её кожа источала естественный аромат — сладкую, пьянящую женственность, которую я мог различить даже сквозь тяжелый тропический запах города.


Лола глубоко вздохнула, отчего её грудь еще плотнее прижалась к моей руке. Я ответил легким давлением, но она, казалось, этого не заметила. Мы прошли пару кварталов в полном молчании. Несмотря на то что было еще не очень поздно, город вокруг затих. В ночном воздухе ощущалась какая-то тягучая, обволакивающая плотность. Я взглянул вверх: тропическое небо раскинуло над нами свою иссиня-черную мантию, пронизанную тысячами сверкающих звезд.


— Я люблю гулять ночью, — вздохнула Лола. — Город становится совсем другим. — Значит, вы делали это раньше? Она рассмеялась: — Конечно. Только американцы ездят на машинах повсюду. Я привыкла ходить пешком. — Но тут же добавила: — Но я бы никогда не пошла одна по этому району. Здесь слишком опасно для женщины. В этой части города живет много неприятных людей. Пожалуй, это даже небезопасно для нас обоих. — Тогда почему вы захотели пойти именно здесь? — рассеянно спросил я. Лола излучала такую чувственность, что было трудно думать о чем-то другом. — Почему? Я скажу вам. По двум причинам. Во-первых, я люблю опасность. Она меня возбуждает. А во-вторых, я просто хотела увести вас с этой вечеринки.


Я повернул голову и посмотрел на неё. — Зачем вам это? Её глаза встретились с моими. Даже в тусклом свете я видел тлеющий жар в их темной глубине. — Неужели вы не догадываетесь? — прошептала она низким, знойным голосом.


Я вдруг почувствовал сильное волнение. Несмотря на прохладу ночного воздуха, я ощутил, как пот стекает по спине. Я как никогда остро осознавал близость её тела. Это было странно: я всегда любил женское общество и имел больше романов, чем мог упомнить, но я уже много лет не реагировал на женщину так остро. Я чувствовал себя школьником на первом свидании.


Я всё еще пытался разобраться в своих чувствах, когда мы вышли на хорошо освещенный угол. — Ола! Эль Янки! — услышал я громкий выкрик.


Я обернулся. Из-за Лолы я совсем перестал следить за дорогой и не заметил, что мы вышли к тому самому кафе, где у нас с Петерсоном случилась стычка. Те же самые люди всё еще сидели за столиками, включая того громилу, которого я унизил. Я проклял свою беспечность.


Мужчины начали выкрикивать оскорбления. Громила сначала колебался, но, увидев ухмылки друзей, понял, что должен вмешаться, иначе потеряет лицо. Он выкрикнул в мой адрес грязное ругательство; я заметил, что он стал гораздо пьянее, чем раньше.


Я был полон решимости пройти мимо. Никому не нравится, когда его оскорбляют в присутствии красивой женщины, но я не хотел подвергать Лолу опасности. Однако Лола меня удивила. Она остановилась прямо посреди тротуара, широко расставив ноги в агрессивной позе. — Беззубые сутенеры! — презрительно прорычала она через низкие перила кафе. — Ваши слова — лишь пустое кукареканье кастрированных петухов. Я плюю на вас! — И она действительно плюнула в их сторону.


Мужчины взвыли от ярости. — Пута! Шлюха! — закричал здоровяк. — Что ты делаешь с этим extranjerо, этой иностранной свиньей? Лола вспыхнула: — Вы, свиньи, смеете называть этого человека свиньей? В нем больше мачизма, чем во всех вас, немощные старухи. Вам лучше не перелазить через эти перила, если хотите остаться в живых!


Это был предел. Громила схватил свой стакан и замахнулся, словно собираясь запустить им в Лолу. Я быстро шагнул вперед. Я был зол: на Лолу — за то, что провоцирует их, и на себя — за то, что допустил эту ситуацию. Весь мой гнев сосредоточился на человеке со стаканом. Я указал на него пальцем. — Только брось это, ничтожество, — сказал я по-испански очень тихо. — И я сломаю тебе руку.


Мужчина застыл с занесенной рукой и медленно опустил стакан на стол. Краем глаза я взглянул на Лолу. К моему удивлению, она выглядела разочарованной. Она переводила взгляд с меня на мужчин, пока не убедилась, что угроза миновала, а затем презрительно бросила: — Видите? Я же говорила. Вы носите свои яйца в карманах и достаете их только тогда, когда рядом нет настоящих мужчин.


Здоровяк вскочил так резко, что опрокинул стол. — Вы слышали?! — закричал он остальным. — Эта сука и её янки говорят, что у нас нет яиц! Давайте оторвем его яйца и запихаем ей в глотку!


Остальные взревели в знак одобрения. Четверо, включая верзилу, бросились к выходу на тротуар. Они бежали прямо на меня. Я приветствовал это. Весь день во мне росло раздражение: от роли «майора Берка», от тупиков в расследовании, а близость Лолы довела мою кровь до кипения. Адреналин бурлил в венах. Ледяное спокойствие битвы накрыло меня.


Здоровяк был впереди. В руке он сжимал пустую бутылку. Подбежав, он разбил её о железные перила и ткнул зазубренным горлышком мне в лицо. Это был простой шаг в сторону: я перехватил его запястье и повел руку мимо себя. Но на этот раз я не просто повалил его. Я вывернул кисть, уперся большими пальцами в тыльную сторону ладони и резко дернул вниз, ломая ему руку, как и обещал. Никто не пытается ткнуть мне в лицо розочкой и уходит целым.


Пока он кричал, согнувшись, я схватил его за волосы и рванул голову вниз, одновременно встретив его коленом. Раздался хруст — его нос лопнул, как яичная скорлупа.


Я позволил ему упасть. Остальные приближались. Используя приемы каратэ, я маневрировал так, чтобы они выстроились в линию и не могли напасть одновременно. Первому я провел обманный удар в лицо, а когда он поднял руки для защиты, нанес мощный круговой удар ногой по ребрам. Я услышал отчетливый треск. Его защита развалилась, и я добавил кулаком в челюсть. Он рухнул на бетон.


Двое оставшихся попытались взять меня в клещи. Я резко сместился в сторону одного из них. Его замах прошел мимо, а я всем весом врезался локтем ему в грудь. Хрящи хрустнули. Не останавливаясь, я нанес удар тыльной стороной кулака в пах.


В то же мгновение я развернулся к последнему. Он начал замахиваться, но я опередил его хлестким ударом ноги в живот. Когда воздух с хрипом вырвался из его легких, я разбил ему рот тяжелым прямым ударом. Он упал, кашляя осколками зубов.


Я снова встал в оборонительную стойку, но сражаться было уже не с кем. Те, кто оставался в кафе, побледнели и не шевелились. Мы с Лолой остались одни на тротуаре. Сначала я подумал, что она напугана — её губы были плотно сжаты, а грудь часто вздымалась.


Но потом я понял: она не боялась. Она была в восторге! Она получала удовольствие. Она смотрела на окровавленных, стонущих мужчин на асфальте, и её дыхание становилось всё более прерывистым. Она подошла ко мне. Её щеки пылали, а глаза потемнели от возбуждения. — Замечательно... просто замечательно, — хрипло прошептала она. — Мой мачо!


Она взяла меня за руку, и я почувствовал, какой жар исходит от её тела. Она буквально горела. — Я хочу, чтобы ты отвез меня домой, — пробормотала она. — Смотри, такси!


Это была здравая мысль — убраться отсюда до появления полиции. Что касается продолжения... я чувствовал горячую мягкость Лолы, прижавшейся ко мне. Мы сели в машину, она быстро шепнула адрес водителю, и такси сорвалось с места как болид Гран-при.


Лола притянула моё лицо к своему. — Поцелуй меня! — прошипела она. Её губы были обжигающими. Она была мастером в обращении с языком, и через несколько секунд я уже тяжело дышал, как и она. Я поймал взгляд водителя в зеркале заднего вида — его брови уползли куда-то на макушку.


Я пытался следить за дорогой, но Лола не давала мне сосредоточиться. Она прижимала мои руки к своей груди; сквозь ткань платья я чувствовал её твердые соски. Её глаза были полуприкрыты и затуманены страстью.


Такси остановилось. Я вручил водителю пачку купюр, не считая, и отказался от сдачи — мне хотелось попасть в квартиру Лолы не меньше, чем ей самой. Это был один из тех великолепных старых особняков в самом сердце города, разделенный на апартаменты. Лола провела меня через дворик и вверх по лестнице к тяжелой деревянной двери. Пока она искала ключи, я лихорадочно соображал.


Жаль, что я мало знал о любовной жизни Хартманна. Росла вероятность того, что их связь была чисто сексуальной. Я легко мог представить этот сценарий: Хартманн встречает Лолу, и она проделывает с ним тот же трюк. Но что он должен был сделать, чтобы завести её? Сбить старушку на машине? Лола была красива и умна, но после той сцены у кафе я понял: она была порочна до мозга костей. Возможно, всё, что я нашел сегодня — это самолюбивый генерал и красивая садистка. Что ж, по крайней мере, вечер обещал не быть потраченным впустую.


Лола впустила меня и захлопнула дверь. Я мельком заметил роскошный интерьер, но она не дала мне времени оглядеться. Она бросила сумочку на пол, сорвала шаль и повернулась ко мне. — Поцелуй меня! — выдохнула она. — Раздень меня. Займись со мной любовью!


Мне нравилось её неистовство. Я прижал её к себе и впился в её губы. Эта демонстрация «мачизма» заставила Лолу дышать как паровой двигатель. Следующие мгновения я провел, сражаясь с её платьем. Я сломал пару молний и где-то порвал ткань, но вскоре её тело предстало предо мной.


Ослепительно. Её грудь была крупной, с твердыми коралловыми сосками. Я провел руками по её шелковистой коже — тяжелые, полные формы были удивительно упругими. Я стащил платье вниз по её гладкому животу. Пышные бедра, сильные ноги — всё в ней было роскошным, но подтянутым.


Когда она осталась совершенно обнаженной, я повалил её на пушистый ковер. Моя одежда полетела в разные стороны. Наконец, я встал над ней на секунду, любуясь её красотой. Она смотрела на меня горящими глазами, полными желания. Мой взгляд скользнул к темному треугольнику между её бедрами.


Я упал на неё. Её руки и ноги обвили меня, как змеи. Никаких прелюдий — они закончились еще там, у кафе, когда я крушил кости её обидчиков. — Возьми меня! Раздави меня! — прошипела Лола мне в ухо. — Сделай мне больно... заставь меня кричать!


Я чувствовал, как её горячая плоть обволакивает меня, и начал подхватывать её странное, дикое настроение. Сила наполнила меня. — Будь уверена, детка, — выдохнул я. — Этого ты не забудешь!


У меня еще хватило самообладания тихо посмеяться над собой, прежде чем я окончательно погрузился в её жаждущее тело.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


На следующее утро Лола отвезла меня в посольство на большом седане «Мерседес». Было очевидно, что она не страдает от бедности.


Утренняя Лола разительно отличалась от той женщины, что была со мной ночью. Трудно было сопоставить эту холодную, отчужденную и слегка сардоническую даму, сидящую рядом со мной в машине, с той стонущей, царапающейся дикой кошкой, которую я затащил в постель. Но мне было приятно видеть, что при ярком свете дня она была так же прекрасна, как и на вечеринке у Обрегона.


Когда я выходил у посольства, она сжала мою руку. — Мне понравилось, — бросила она буднично. Я узнал этот тон. Лола испытала меня, осталась довольна и теперь «увольняла». Вот так: «бам-бам, спасибо, Сэм». Холодная, порочная женщина. Я ответил своей самой загадочной улыбкой, развернулся и поднялся по ступеням. Царапины, оставленные ею на моей спине, отозвались приятным зудом.


Морские пехотинцы на входе отсалютовали мне, и я направился прямиком в кабинет лейтенанта Петерсона. Он вскочил, как только я вошел. — Сэр, я немного волновался за вас... — Я сам дам вам знать, когда придет время за меня волноваться, лейтенант, — отрезал я. Я был в скверном настроении. Петерсон выглядел удрученным. — Посол спрашивал о вас, сэр. Он хочет вас видеть. В глазах лейтенанта читалось молчаливое обвинение в том, что я игнорирую дипломатический этикет. Прошло уже двадцать четыре часа с моего приезда, а я еще не удосужился доложиться.


— Он у себя? — спросил я. — Кажется, да. — «Кажется» — это мало. Вы это понимаете? — Так точно, сэр. — Хорошо. Передайте ему, что я буду через пятнадцать минут. Пора с этим покончить. — Но, сэр, секретарь посла обычно сам назначает время... — Через пятнадцать минут, лейтенант.


Выходя из его кабинета, я заметил, как Петерсон тянется к трубке. Сначала я зашел в свою комнату, порылся в багаже и достал тяжелый запечатанный конверт. Затем, уточнив дорогу у пары сотрудников, я нашел кабинет посла.


Резиденция главы миссии располагалась на верхнем этаже в анфиладе роскошных залов. Секретарша в приемной угрюмо сообщила, что посол ждет и явно раздражен моим самоуправством. Я прошел мимо неё без единого слова.


Посол оказался плотным, рассеянным на вид мужчиной с одутловатым лицом. Я знал, что он был политическим назначенцем — бывший бизнесмен и крупный спонсор прошлой администрации, получивший этот пост в жарких джунглях в качестве сомнительной награды. Нынешняя администрация пока не сочла нужным его заменить.


В наши дни реальная власть послов давно перешла в руки исполнительных структур в Вашингтоне. Скорость современных коммуникаций гарантирует, что послу редко приходится принимать судьбоносные решения самостоятельно. Человек за огромным столом наверняка понимал это и давно тяготился своей ролью, держась лишь за внешние атрибуты церемоний.


Аудиенция была короткой. Посол что-то проворчал о необходимости «тянуть лямку в одной упряжке» и важности соблюдения субординации. Я молча вручил ему конверт. В нем были инструкции от очень высокопоставленного чиновника из Госдепартамента, гласившие, что я выполняю миссию особой важности, мне должна быть оказана любая помощь и никто не имеет права мне препятствовать.


К тому моменту, когда я уходил, посол выглядел таким же угрюмым, как и его секретарша. Я покинул кабинет под шквал дежурных любезностей, призванных сохранить его лицо.


Проходя мимо шифровального отдела, я заглянул к сержанту, с которым говорил раньше. Он тяжело вздохнул. — Для вас кое-что пришло в диппочте, майор. Я расписался за увесистый пакет размером примерно в квадратный фут. Вернувшись в комнату, я запер дверь и вскрыл посылку. Внутри, аккуратно упакованные, лежали мои старые друзья: Люгер «Вильгельмина», стилет «Хьюго» и маленькая газовая бомба «Пьер».


Вооружение создавало определенные проблемы. Днем на улице было слишком жарко для пиджака, а идти в рубашке с коротким рукавом означало, что я не смогу закрепить «Хьюго» на предплечье. Я пристегнул ножны к голени — одно движение, и нож в руке. От плечевой кобуры для «Вильгельмины» пришлось отказаться; я заткнул Люгер за пояс брюк в мягкой кобуре с пружинным зажимом, выпустив полы просторной рубашки наружу. Люгер — пушка крупная, поэтому свободная одежда была необходимостью. «Пьер» занял свое привычное место в потайном кармашке на бедре.


Теперь я чувствовал себя во всеоружии. Мне стало интересно, был ли вооружен Хартманн в момент смерти? Скорее всего, нет, иначе об этом упомянули бы в отчетах. Я был полон решимости не оказаться в безвыходном положении из-за отсутствия ствола.


Я вернулся к Петерсону. Тот со страхом вглядывался в моё лицо, гадая, не снял ли посол с меня голову. Увидев, что я по-прежнему сохраняю свой высокомерный вид, он протянул мне бумаги. — Сэр, кажется, я выяснил, кто такой этот Дюбуа, с которым капитан Хартманн так часто виделся.


Я изучил досье. Гарольд Дюбуа, 46 лет, журналист. Сейчас числится в отделе по связям с общественностью у местных военных. Нанят фактически самим генералом Обрегоном. Опять все дороги вели к нему. На выцветшем фото было запечатлено дряблое лицо человека, избегающего смотреть в объектив. Типичный слабак.


— Адрес актуален? — спросил я. — Точно не знаю, сэр. Могу проверить. — Нет, я сам. Просто покажите дорогу. Петерсон обвел кружком квартал на карте. — Это довольно захудалый район. Хотите, я поеду с вами? В его глазах снова вспыхнула жажда приключений. — Нет, — отрезал я. Мне не нужны были свидетели. Мои методы эффективны, но порой слишком грубы.


Видя его разочарование, я добавил: — Проверьте Лолу Альваро. Около двадцати двух лет. Это женщина, с которой я ушел с вечеринки. Думаю, это та самая «Лола» из ежедневника Хартманна. Я продиктовал её адрес. Петерсон принял заговорщицкий вид. «Боже, — подумал я, — еще один доморощенный шпион».


Был почти полдень. Жара ударила по мне, как молот, едва я вышел из кондиционированного здания посольства. Я поймал такси. Внутри было как в печи. В течение десяти минут, пока машина пробиралась по узким улочкам, я использовал технику йоги, чтобы подчинить тело контролю. Когда я вышел, я чувствовал, что сливаюсь с этим зноем, и перестал потеть.


Дальше пришлось идти пешком — улицы были слишком узки для машин. Древние постройки нависали над головой, балконы были заставлены растениями, в клетках кричали птицы, а отовсюду доносился гул человеческой жизни. Древний город, чудом сохранившийся в стерильном двадцатом веке. Мне здесь нравилось.


Найти адрес Дюбуа оказалось квестом. Улицы не имели названий, номера домов не подчинялись логике. В итоге я просто стал спрашивать у прохожих «эль нортеамерикано». Меня направили на улицу чуть пошире.


Я был в тридцати ярдах от нужной двери, когда увидел его. Дюбуа. Он сильно сдал со времени того фото. Он шел неуверенно, его трясло. Сначала я подумал — болен, но потом понял: это тяжелейшее похмелье. Алкоголик в последней стадии.


Типичная история: талантливый слабак, давление дедлайнов, выпивка, потеря работы и, наконец, жалкое существование там, где спиртное стоит копейки. Зачем такой человек Обрегону?


Я притаился в дверном проеме и проследил за ним до открытого кафе. Дюбуа заказал выпивку и булочку. Завтрак. Он осушил стакан в два глотка, проигнорировав еду. Я решил, что пора действовать, пока он в сознании, но алкоголь еще не придал ему ложной храбрости.


Я подсел к нему незаметно. — Привет, Дюбуа, — сказал я тихо, вложив в голос максимум угрозы. Он вздрогнул. Стакан выскользнул из его рук, остатки спиртного разлились по столу. В его глазах отразился такой первобытный ужас, какой я редко видел. Он не мог даже пошевелиться.


— Кто... кто вы? — прошептал он. Его страх был мне на руку. — Имя не важно. Я из Штатов. Должен был встретиться с Хартманном, но кто-то меня опередил. При упоминании Хартманна ужас усилился. — Он... он ведь умер от сердечного приступа, верно? — Неужели? — я выдержал долгую паузу. Тишина давит сильнее обвинений. — Чего вы хотите от меня? — выдавил он. — Ответов. И если соврешь — сгниешь в клетке.


Он вдруг горько рассмеялся. — Клетка? Это всё, чем вы можете мне грозить? Да я бы всё отдал за безопасную камеру! Вы не понимаете... они следят за мной. Раз вы сидите здесь — мы оба покойники. Как и Хартманн.


— Меня не так-то просто убить, — холодно заметил я. — Кто его убрал? Дюбуа снова замкнулся: — Все знают — сердце... Он боялся кого-то другого гораздо сильнее, чем меня. — Может, мне спросить у генерала Обрегона, какова ваша роль в этом деле? — надавил я. Дюбуа побелел. — О Боже, нет! Не делайте этого! — Он убьет вас, верно? Как убил Хартманна. Не сам, конечно, а по приказу.


Дюбуа окончательно сломался. — Пожалуйста... я не при чем. Меня наняли просто писать. — Что писать? — Пресс-релизы... о сражениях. — Каких сражениях? — Липовых. Против партизан. Их никогда не было, я их выдумывал, чтобы Обрегон выглядел героем. Я не знал, что это приведет к убийствам...


Его голос сорвался. Он смотрел мне через плечо. Я обернулся. На другой стороне улицы стоял человек и пристально наблюдал за нами. Наши взгляды встретились.


Илья Буков, он же Марко. Поговаривали о его связях с КГБ, но для меня он был фрилансером. Убийства и терроризм были его профилем. Помесь русского и латиноамериканца, прикрывающийся марксизмом ради свободы рук.


В ту секунду я понял: именно он нанес удар Хартманну. Пазл начал складываться, но картина пугала. Правый генерал Обрегон и «марксист» Буков заодно? Что это за фальшивые сводки о партизанах? Это было важно, раз Дюбуа так занервничал.


Буков узнал меня. Как только он доложит генералу, мое прикрытие майора Берка рухнет. Он резко развернулся и нырнул в переулок. Я вскочил. Дюбуа вцепился в мой рукав: — Не оставляйте меня! Они убьют меня! Я стряхнул его. Чтобы спасти миссию, я должен был убить Букова прямо сейчас. Если он не сделает этого первым.


Дюбуа пытался бежать за мной, но быстро отстал. Переулок резко сворачивал. Буков мог ждать за углом с оружием. В витрине магазинчика я проверил отражение — чисто.


Я свернул за угол — Букова след простыл. Лавочник указал на другую улицу. Через сто ярдов она ветвилась еще на три. Лабиринт. Древний город словно защищал киллера. Наступила сиеста — улицы вымерли, ставни закрылись. Я метался по переулкам еще десять минут, прежде чем признал поражение.


«Проклятье, — думал я. — Буков уже на пути к Обрегону». Мое преимущество таяло. Теперь я буду как раввин в мечети — все всё знают, но делают вид.


Внезапно я услышал шаркающие шаги в боковом переулке. Кто-то шел неуверенно. Я спрятался в тени дверного проема. Появился Дюбуа. Он озираясь искал меня — свою единственную надежду на «безопасную камеру». Бедняга не понимал, что его срок жизни истек в тот момент, когда он заговорил со мной.


Я хотел окликнуть его, но тут из тени за его спиной бесшумно вырос Буков. Он двигался с невероятной скоростью. — Дюбуа! — крикнул я, но было поздно.


Буков набросил удавку — рояльную струну с двумя ручками. Дюбуа даже не обернулся. Струна впилась в шею. Буков уперся коленом в его спину и резко рванул. Фонтан крови брызнул во все стороны — струна перерезала трахею и артерии. Дюбуа дернулся пару раз и обмяк.


Я вскинул «Вильгельмину», целясь в Букова, но тот, отшвырнув тело, уже скрылся за поворотом. Мой выстрел лишь выбил искру из камня, эхо громом разнеслось по узкой улице. Нужно было действовать быстро, пока не нагрянула полиция.


Я пронесся мимо Дюбуа. Серебристая проволока так глубоко ушла в его шею, что почти обезглавила его. Глаза его застыли в немом недоумении.


Я бежал за Буковым, проклиная себя. Он оказался эффективнее — устранил свидетеля и лишил меня зацепки. Я слышал его шаги впереди. Слишком громкие. И тут я вспомнил, как тихо он двигался раньше. Он специально заманивал меня! Кто здесь охотник?


Улица уперлась в массивную крепостную стену. Единственный выход — небольшая арка. Я прижался к стене и осторожно заглянул в проем. За стеной лежали руины старого форта — глыбы камней, обломки, идеальное место для засады.


Я подобрал кусок цемента и швырнул его в сторону, чтобы отвлечь внимание. Как только раздался стук, я прыгнул в арку, уходя перекатом к камням. Грянул гром крупного калибра. Раз, два, три! Пули впивались в землю за моей спиной, осыпая меня крошкой. Последняя обожгла кожу на правой руке, но я успел нырнуть в укрытие.


Я лежал, прижавшись к земле. Больше выстрелов не было. Буков был профи — он ждал, когда я высунусь. По моим ощущениям, он был впереди и чуть правее. Слева от меня шел склон с остатками стен — там укрытие было лучше.


Я решил повторить трюк. Рядом рос сухой жесткий куст. Я осторожно вырвал его и толкнул вправо, а сам рванул влево. Снова выстрел! Буков купился на мгновение, а затем перевел огонь на меня, но я уже был в лабиринте руин.


Теперь я знал его позицию — за скалистым выступом в сорока ярдах. Я начал обходить его, стремясь к возвышенности — остаткам старой башни. Увидев его голову, я выстрелил. Пуля ударила в камень прямо перед его лицом. Буков вскрикнул, закрывая глаза от осколков.


Я добежал до башни и оказался выше него. Мы увидели друг друга одновременно. Выстрелили почти синхронно, без прицела. Моя пуля попала в боковой карман его куртки. Его пуля выбила камень из-под моей ноги. Я потерял равновесие и покатился вниз по склону, прямо к нему.


Это был конец. Я сейчас остановлюсь прямо под дулом его пистолета. «Прощай, Ник Картер». Я ждал удара пули, но склон закончился, а я был всё еще жив. Вскинув «Вильгельмину», я приготовился стрелять, но Букова не было видно.


Вскочив, я обнаружил его в небольшой ложбине. Он лежал на спине, тяжелый револьвер отлетел в сторону. Глаза Букова не мигая смотрели в небо. Он был мертв.


И тут я почувствовал резкий запах горького миндаля. Задержав дыхание, я отпрыгнул назад. Из кармана куртки Букова, куда попала моя пуля, торчали обломки аэрозольного баллончика...


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Я бы хотел обыскать тело Букова, но цианид сделал это невозможным. Кроме того, обстоятельства требовали моего скорого отъезда. Я слышал крики и скрежет ботинок о камни с другой стороны стены.


Я огляделся в поисках выхода и заметил маленькое отверстие в каменных валах на противоположной стороне крепости от той арки, через которую я вошел в такой спешке. Я подбежал к нему и заглянул внутрь. Мне повезло. Отверстие вело к узкой рушащейся лестнице, которая закручивалась снаружи крепостной стены.


Я неторопливо спустился по лестнице. Внизу я был как на ладони и не хотел, чтобы меня видели спешащим. Кроме того, я знал, что облако цианида вокруг тела Букова замедлит погоню.


Когда-то перед городской стеной, должно быть, была открытая земля, но теперь всё пространство было покрыто нагромождением ветхих построек — городские трущобы. Я достиг основания лестницы и вступил в сцену ужасающего убожества. Вонь была невыносимой из-за открытых сточных канав повсюду. Настоящих улиц не было, только узкие проходы между жилищами. Я не мог назвать их домами; большинство из них были сделаны из старых упаковочных ящиков, кусков жести и даже картона, который быстро разлагался во влажном климате. Плотность населения была невероятной. Каждая лачуга была буквально набита людьми. У меня промелькнула мимолетная мысль о великолепном доме Обрегона и акрах земли вокруг него.


Я стал объектом пристального и угрюмого внимания. Я сомневался, что кто-либо, кроме отчаянно бедных или полиции, когда-либо входил в этот район. Состояние моей одежды, возможно, спасло меня от открытой враждебности. Она была разорвана и испачкана грязью после скольжения по каменистой земле в старой крепости, а на лице и руках остались небольшие порезы от каменной крошки, разбросанной пулями Букова. Дело было не в том, что люди вокруг чувствовали какое-то родство из-за моей грязной одежды. Я был из совершенно другого мира, и они это знали — мира, закрытого для них. Враждебного мира. Мой вид вызывал у них любопытство. Что этот рико (богач) делал в их баррио, в таком оборванном и грязном виде? В своем любопытстве они забыли о враждебности.


У меня осталось одно особенно яркое воспоминание об этих трущобах: маленький ребенок, возможно, девочка — трудно было сказать — стоял и смотрел на меня. Одетый в грязные лохмотья, ребенок страдал от глазной инфекции: один глаз был полностью закрыт коркой из засохшего гноя и изъязвленной плоти. Я понимал, что она, вероятно, потеряет глаз и, возможно, даже умрет от этой инфекции. Другой глаз затуманился от боли и голода, но, на удивление, когда она смотрела на меня, в его глубине теплилось что-то еще — надежда или просто осознание чуда жизни.


Мне вдруг стало интересно, из какой среды вышла Лола. В основе ее неотразимой, чувственной жизненной силы лежал воздух полуподавленного гнева и отчаяния. Могла ли она начать жизнь в таком же нищем состоянии, как этот голодающий ребенок? Если так, и если она действительно была союзницей Обрегона, то у меня появился опасный противник — тот, кто не остановится ни перед чем, чтобы не скатиться обратно в эту убогую яму. «Романтическая чепуха», — сказал я себе. Насколько я знал, Лола могла родиться богатой и просто любила быть стервой. Но этот воспаленный, больной глаз ребенка произвел сильное впечатление на мои эмоции.


В конце концов я нашел путь в небольшой промышленный район и сумел поймать такси. Я дал водителю адрес посольства и уселся на заднее сиденье, чтобы поразмышлять.


Хартманн явно замышлял что-то важное. Участие профессионала высокого уровня, такого как Буков, свидетельствовало об этом. Но что? Я молча проклинал Хартманна за его скрытность. Он должен был держать свое начальство в курсе. Пока у меня были только имена, которые я откопал сам — Обрегон и Лола. Букова теперь можно было вычеркнуть, и я даже не был уверен, насколько глубоко вовлечена Лола. Обрегон, несомненно, заказал Хартманна, но почему? И о чем бормотал Дюбуа? Что-то о фальшивых битвах с партизанами. Что ж, того, что он знал, хватило, чтобы его убили. Но опять же — почему?


Нужно было рассмотреть и мою собственную ситуацию. Убив Букова, я помешал ему рассказать Обрегону, кто я такой. Но само убийство было чертовски публичным. В конце концов полиция узнает, что в деле замешан высокий иностранец, которого видели разговаривающим с Дюбуа перед смертью и который позже преследовал Букова. Рано или поздно след приведет ко мне. Я не беспокоился о тюрьме. Как майор Пол Бёрк, прикомандированный к американскому посольству, я обладал дипломатической неприкосновенностью. В худшем случае меня депортируют, а мое правительство будет в ярости.


Настоящая опасность для меня заключалась не в законе, а в другом месте. Обрегон. Если он свяжет меня со смертью Букова, я в беде. У Обрегона была власть. Он мог даже замять любое серьезное расследование убийств, если решит, что я опасен, и захочет убрать меня лично, как он убрал Хартманна. Сколько времени у меня осталось до того, как это случится? Дни? Часы?


Я расплатился с такси перед посольством и взбежал по ступеням мимо бесстрастных морских пехотинцев, надеясь проскользнуть прямо в свою комнату, но в коридоре столкнулся с лейтенантом Петерсоном. Его рот приоткрылся от удивления. — Сэр, что с вами случилось? — выпалил он. — Вы бы поверили мне, если бы я сказал, что меня ограбили? Нет, вы бы не поверили. Но притворитесь, что поверили, лейтенант, — отрезал я.


Он снова хотел что-то сказать, на мгновение задумался, затем закрыл рот и произнес: — Это очень печально, сэр. Лейтенант быстро учился. — Жду вас в офисе сегодня днем, — сказал я. Он кивнул, и я продолжил путь в свою комнату.


Оказавшись внутри, первым делом я почистил и смазал «Вильгельмину». Она снова спасла мне жизнь. Я вставил три свежих патрона в магазин, чтобы заменить те, что истратил, вогнал магазин в рукоятку и дослал патрон в патронник. Я слегка оттянул затвор назад на несколько миллиметров, проверяя блеск латуни, чтобы убедиться, что патрон захвачен зацепом. Наконец, я бросил еще несколько патронов в карман брюк. Обычно я ношу с собой запасной магазин и несколько свободных патронов — на всякий случай.


Затем я принял душ и надел чистую одежду. Порезы я обработал спиртом. В тропиках даже самая маленькая рана может привести к инфекции.


Почувствовав свежесть, я провел следующий час, кодируя сообщение для Хоука. Я сообщил ему о смерти Хартманна, о том, кто его убил, о смерти Букова и о своих подозрениях насчет Обрегона. В конце сообщения, после долгих размышлений, я попросил Хоука запросить у армии несколько ракетных установок «Redeye» и снаряды к ним. Я не был уверен, что буду с ними делать, когда они прибудут, но они могли стать той приманкой, которая удержит внимание Обрегона.


Я запечатал и адресовал сообщение, затем отнес его в кабинет Петерсона. — Я хочу, чтобы это ушло как можно скорее, — сказал я ему.


С невозмутимым лицом он послал за курьером из шифровального отдела. Когда мы остались одни, я рассказал ему о ракетах. — На случай, если меня не будет здесь, когда они прибудут, — сказал я, — держите их при себе. Не выпускайте их из рук без моих конкретных указаний. Петерсон мог счесть мои приказы странными, но принял их без комментариев. Я начинал радоваться, что он здесь. Мне нравилось, как быстро он адаптируется к неожиданностям.


Мы всё еще разговаривали, когда на его столе зазвонил телефон. Он поднял трубку, поговорил несколько секунд, затем протянул мне трубку. — Это вас, майор.


Когда я представился, ответил глубокий хриплый голос Лолы. — Я скучала по тебе, — сказала она. Я мгновенно насторожился. Скучала? Я мог представить, что Лола хочет кого-то в порыве страсти, но чтобы она «скучала»? Едва ли. Всего несколько часов назад она отделалась от меня с небрежностью, рожденной полной самоуверенностью. — Ты придешь ко мне сегодня вечером? — спросила она. — Не уверен, что смогу, — ответил я. Я немедленно подумал о ее связи с Обрегоном. Насколько она глубока? Звонила ли она по его приказу, потому что он уже узнал об убийствах? Или я был параноиком? Я решил прощупать почву. — У меня другие планы, — сказал я. — О, я уверена, что смогу сделать твой вечер гораздо интереснее, чем кто-либо другой, — сказала она. Ее голос буквально сочился сексом. Вспоминая прошлую ночь, я был искушен, но продолжил «рыбалку». — Это не кто-то другой, Лола, — сказал я, усмехнувшись. — Просто работа. Как насчет завтра? — Ты не хочешь меня видеть? — спросила она. Она звучала озадаченно, будто не могла поверить, что ее сексуальное обещание не принесло немедленного результата. — Я этого не говорил. Просто завтра будет удобнее. — Удобнее! — отрезала она. — Нет! Это будет... нет... Казалось, она вот-вот взорвется, но когда она снова заговорила после короткого молчания, я почувствовал в ее голосе нотку тревоги. — Пожалуйста, — сказала она. — Важно, чтобы ты пришел сегодня вечером. Мне... мне нужно кое-что сказать тебе. Что-то, что не может ждать.


Затем, я не был уверен, но мне показалось, что я услышал другой голос на заднем плане, что-то шепчущий Лоле. — Это... это касается смерти капитана Хартманна, — добавила она. Сюжет уплотнялся. — И что с ней? — резко спросил я. — Что ты знаешь? — Пожалуйста... я не могу говорить об этом по телефону. Умоляю тебя... будь в моей квартире сегодня в девять вечера.


Я немного поломался для вида, пытаясь заставить ее сказать больше, но в конце концов сдался и согласился прийти. Повесив трубку, я заметил сильное любопытство в глазах лейтенанта Петерсона, но просто сказал ему, что иду к Лоле Альваро — женщине, которую просил его проверить. Я посмотрел на часы. Было почти пять часов, четыре часа до свидания с Лолой. Времени едва хватало, потому что я не собирался появляться в ее квартире неподготовленным. Это была подстава, без сомнения. Теперь я был уверен, что она все время была заодно с Обрегоном. Но обнаружил ли генерал мою причастность к смерти Букова, или он просто охотился за очередным назойливым офицером США?


Я собрался уходить, но предчувствие заставило меня обернуться к Петерсону. — Лейтенант, — сказал я, — если я не вернусь, я хочу, чтобы вы сидели тихо. Ничего не предпринимайте. Они пришлют кого-то на замену, и я хочу, чтобы вы рассказали им всё, что знаете. В глазах Петерсона снова промелькнуло любопытство, но он просто ответил: — Да, сэр.


Я взял такси и велел водителю кружить по району, где жила Лола, пока не нашел то, что искал — хорошее место, откуда можно наблюдать за ее квартирой, оставаясь незамеченным. Там был большой многоэтажный отель в одном квартале от нее. В задней части здания располагались ресторан и бар, из которых открывался вид на дом Лолы. Было шесть часов, когда я расплатился с водителем и поднялся на лифте в ресторан. — Прошу прощения, сеньор, — сказал метрдотель. — Ресторан еще не открыт для ужина. Я предвидел это. — Но у вас есть бар, — сказал я. — Я бы хотел подождать там.


Бар находился в задней части здания. Я выбрал столик у окна, выходящего на улицу Лолы. Заказал выпивку и газету, после чего устроился ждать. Позиция была идеальной. Подо мной был задний двор отеля — прекрасный сад, отделенный от улицы Лолы низкой стеной. В сад вели одни ворота. У меня был четкий обзор дома Лолы через дорогу. Как и большинство старых особняков в этой части города, он был построен вокруг центрального патио. В ее квартиру вела внутренняя лестница. Я мог видеть большую часть патио, включая дверь на первом этаже, ведущую к лестнице.


Я сидел, потягивал напиток и читал в течение часа, краем глаза наблюдая за зданием. Никаких признаков Лолы, ничего необычного. В семь часов я спросил, можно ли заказать еду в бар. — Конечно, сеньор, — ответили мне. Еда была превосходной. Я смаковал её медленно. Около восьми, когда я заканчивал десерт, я увидел большой «Мерседес», припарковавшийся у обочины. Вслед за ним подъехала еще одна машина.


Лола была в своей машине одна. В машине позади сидели трое мужчин. Она вышла, вернулась к своей машине, переговорила с ними мгновение, затем вошла в патио своего дома и поднялась по лестнице — как я предположил, в свою квартиру. Мужчины остались в машине. Я заказал бренди и наблюдал за ними, медленно прихлебывая напиток. Как и еда, коньяк был отличным. На улице стало темнеть.


В восемь пятнадцать мужчины вышли из машины. Район был хорошим, улица отлично освещена. Я видел, как один из них вошел в патио Лолы и исчез — несомненно, поджидая меня там. Второй мужчина прислонился к внешней стене дома Лолы, стараясь не привлекать внимания. Третий огляделся, затем прошел через ворота в сад отеля, прямо подо мной.


Их план был прост: наблюдатель на улице, человек в патио и еще один в засаде напротив дома, чтобы отрезать мне путь назад, если я что-то заподозрю. Если бы я вошел в патио Лолы, они бы захлопнули ловушку. Это могло бы сработать, если бы всё это время я не сидел у окна бара, потягивая бренди и наблюдая за ними.


Я мог бы, конечно, просто вернуться в посольство, раз мои подозрения подтвердились. Но я знал, что время работает против меня. Мое прикрытие рушилось. Мне нужно было что-то, что заставило бы противника совершить ошибку. Прямо сейчас Лола была лучшим шансом, если я правильно разыграю карты. А если нет — что ж, тогда мне будет уже всё равно. Я буду мертв.


Я подозвал официанта и спросил, где туалет. Он указал на лестницу в конце бара, ведущую вниз. Отлично. Попросив его подготовить счет, я спустился по лестнице. На один пролет ниже действительно была дверь с надписью «Hombres», но я прошел мимо и спустился еще на два пролета, на первый этаж.


Мне повезло. Там была открытая арка, ведущая в сад отеля. Я вышел наружу и быстро переместился в глубокую тень большого цветущего куста. В саду было довольно темно. Уличные фонари лишь частично освещали пространство из-за стены. Я знал, что один из наемников ждет у ворот, но не видел его. Затем вспыхнула спичка, которую тут же спрятали в ладонях. На мгновение я увидел лицо мужчины. Жесткое лицо профессионального убийцы. Он стоял и курил, держа сигарету в левой руке. В правой руке у него что-то блеснуло. Нож. Он медленно, осторожно пробовал его остроту о штанину. Через мгновение он убрал его.


Значит, это определенно ликвидация. Раньше я допускал, что они захотят лишь схватить меня или избить. Теперь я знал, что игра идет на уничтожение, и это облегчало мне задачу, потому что я собирался играть по тем же правилам.


Я бесшумно скользил по темному саду, проверяя каждый дюйм земли под ногами. Когда я оказался в двух метрах от цели, от его сигареты остался лишь окурок. Я наклонился и медленно вытащил Хьюго из ножен. Хьюго привычно лег в руку — обоюдоострый боевой нож с семидюймовым лезвием, длинным, тонким и острым как бритва.


Я подождал, пока мужчина затушит сигарету о стену, и, пока он был занят этим, быстро сократил дистанцию. Возможно, он услышал меня в последний момент, но было уже поздно. Я обхватил его горло левой рукой и одновременно вонзил Хьюго в правую почку. Удар ножом в почку вызывает мучительную боль и шок; жертва обычно не может даже вскрикнуть. Я почувствовал, как его тело напряглось, спина выгнулась дугой. Секунду он яростно боролся, затем обмяк. Я опустил тело на землю. Осторожно вытащил Хьюго, следя, чтобы кровь не попала на одежду, а затем перерезал ему горло. Я хотел быть уверенным в его смерти. Я не мог рисковать тем, что он придет в себя и застонет, предупредив сообщников.


Вытерев Хьюго дочиста, я убрал его в ножны и вернулся в отель. Поднимаясь по лестнице, я зашел в туалет и спустил воду, будто только что вышел оттуда. Официант лучезарно улыбнулся мне, когда я подошел к столу. Я оплатил счет, похвалил кухню и оставил щедрые чаевые.


Теперь началась опасная часть. Я вышел из отеля и обошел квартал, чтобы приблизиться к дому Лолы со стороны посольства. По пути я снова вытащил Хьюго, спрятав рукоять в ладони, а лезвие прижав к предплечью с внутренней стороны.


Я свернул за угол и увидел дом Лолы. Наблюдатель всё еще околачивался у стены. Он начал насвистывать мелодию — несомненно, чтобы предупредить своих товарищей, что я иду. Он не знал, что слышать его мог только один.


Мне нужно было пройти мимо него, чтобы попасть в патио. Я шел естественной походкой, слегка размахивая руками, чтобы он не заметил нож. Когда я поравнялся с ним, он старался не смотреть на меня. — Доброй ночи, — весело сказал я. Наши глаза встретились. В это мгновение я нанес резкий удар наотмашь, всадив нож прямо в сердце. Его глаза округлились от удивления и шока. Он издал короткий хрип и начал заваливаться. Я выдернул Хьюго, уже не заботясь о крови, и толкнул шатающееся тело во вход в патио, до которого было всего около метра.


Я позволил ему упасть в кусты, подальше от глаз прохожих, и тут же приготовился. Последний выживший убийца уже бежал на меня из темноты двора с ножом в руке. Он замахнулся для удара, но я ударил первым. Я должен был достать его, так как он еще не видел Хьюго, но он быстро отпрянул, и мое лезвие лишь рассекло воздух.


Он стоял напротив меня, держа нож в правой руке перед собой, как фехтовальщик. Он быстро взглянул на тело своего товарища в кустах. — Ах ты, сукин сын за два песо! — прошипел он. Я заметил, как он бросил взгляд через мое плечо. Он выглядел озадаченным, и я понял, что он гадает, почему напарник из сада отеля не заходит мне в тыл. — Они оба мертвы, — сказал я ему. — Теперь только ты и я.


Он выругался и прыгнул вперед, пытаясь полоснуть меня по лицу. Он был невероятно быстр. Я понял, что передо мной профи, но я и сам не любитель. Я отпрыгнул назад, ровно настолько, чтобы избежать сверкающего лезвия.


Тактика ножевого боя сильно изменилась за последние годы. До недавнего времени большинство бойцов, включая меня, сражались так, как мой противник сейчас — выставив нож вперед для удара или парирования. Теперь я использую другую технику, которой меня научил бывший офицер спецназа. Я держу нож сзади и низко, иногда пряча за правой ногой, чтобы противник не знал, откуда ждать удара. Левую руку я держу перед собой как щит. Хорошо бы обернуть предплечье курткой, но сейчас я был в одной рубашке.


Он снова полоснул. На этот раз я ответил, щелкнув лезвием по его вооруженной руке. Я нанес неплохой порез на запястье, и он испугался. Он отскочил, глядя на кровоточащую руку. — Сукин сын! — пробормотал он. — Ты повторяешься, — сказал я. Я сделал ложный выпад в глаза. Его нож поднялся для защиты, но я резко ударил Хьюго снизу, полоснув его по ноге. Порез был глубоким, хотя и не настолько калечащим, как мне хотелось бы. Он отшатнулся, на мгновение потеряв равновесие. Я развил преимущество, бросившись вперед и снова нанося рубящий удар. Его левая рука взметнулась, чтобы защитить тело, и Хьюго глубоко вонзился в нее, рассекая предплечье от края до края.


Тут он меня удивил. Каким-то образом он восстановил равновесие и полоснул меня в грудь. Я едва успел отпрянуть. Я почувствовал, как кончик его клинка дернул мою рубашку, а затем скользнул мимо.


Он был быстр, умен и отважен. Но он был обречен. Я видел, как из глубокой раны на его предплечье толчками бьет алая артериальная кровь. Я знал, что ему осталось жить пять, максимум шесть минут, прежде чем он истечет кровью. Еще меньше, если он будет напрягаться. Всё, что мне нужно было делать — это держаться на расстоянии.


Он тоже это понимал. Он бросился вперед в последней отчаянной попытке, нанося удары при любом сближении. Он начал шататься; я видел, что от потери крови у него темнеет в глазах.


Он сделал последний рывок, целясь ножом прямо в мое сердце. Я легко отвел его руку своей левой, а правой нанес сокрушительный удар, вогнав Хьюго по самую рукоять ему в горло. Он забулькал, глаза обезумели от боли и ненависти. Я выдернул нож и ударил снова, на этот раз в сердце, но лезвие наткнулось на ребро. Я изменил угол и с силой надавил. Нож вошел в грудь. Он издал усталый влажный хрип и осел на мостовую.


Он был мертв, когда я затащил его за густую растительность, подальше от посторонних глаз. Я убедился, что и его первый товарищ надежно спрятан. Я вытер Хьюго, убрал его в ножны и осмотрел себя. Ран нет, но на рубашке спереди несколько пятен крови. Хорошо. Это только усилит шоковый эффект, когда я предстану перед своей настоящей целью.


Лола.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Когда Лола ответила на мой стук, она, должно быть, приняла меня за одного из убийц. — Я же сказала тебе не подходить! — начала она, открывая дверь. Затем она увидела меня. На мгновение её красота превратилась в искаженную маску шока и страха. Глаза широко распахнулись, а затем сузились в щели.


— Неужели? — ответил я. — Ты сама назначила на девять вечера. Была очень точна в отношении часа.


Я протиснулся мимо неё в комнату. Быстрый взгляд подтвердил, что в квартире никого нет. Я повернулся к Лоле, внешне спокойный и расслабленный, но с аурой холодной, расчетливой угрозы.


Лола изо всех сил пыталась взять себя в руки. Ей это почти удалось. — Я… я думала, это кто-то другой. Кого я не хотела видеть, — сказала она, сдерживая улыбку. Но улыбка тут же исчезла, сменившись выражением завороженного ужаса. Она смотрела на мой живот. Я знал, что она увидела кровь на моей рубашке.


Мы стояли друг против друга, понимая, что карты на столе — но всё ещё лежат рубашкой вверх. Каждый гадал, как много знает другой, и какова наша истинная роль в происходящем.


— Ты сказала, что хочешь поговорить о чем-то важном, — невозмутимо произнес я. — О Хартманне.


Лола вздрогнула. — Я? — пробормотала она. Её взгляд всё ещё был прикован к пятнам крови. — Да. О его смерти, — подсказал я. — Смерть… — повторила она. Это не было вопросом или утверждением — скорее завороженным ругательством. Я заметил, как её язык медленно прошелся по губам. Лицо раскраснелось, и тут я увидел кое-что ещё: её соски затвердели под тонким материалом блузки.


Лола была возбуждена. Смерть. В её извращенном уме она неразрывно сплелась с сексом. Что сейчас творилось в её голове? Представляла ли она трупы своих сообщников? Кровь на моей рубашке и знание того, что ждало меня у её дома, рождали в её мозгу пугающие образы. Она видела, как я дрался вчера. Смерть и секс.


— Пожалуйста… — прошептала она сорванным дыханием. Часть её безумия передалась и мне. Адреналин, бурливший в крови после поножовщины, внезапно нашел новый выход. Не говоря ни слова, я шагнул вперед и схватил её за блузку. Резкий рывок — и ткань разошлась. Я рванул снова, срывая одежду с её тела. Мои руки сомкнулись на её груди, безжалостно впиваясь в горячую плоть.


— О, да… — простонала Лола. — Сделай мне больно… Причини мне боль.


Внутри меня взорвался гнев. Эта сука пыталась меня убить, а теперь хотела, чтобы я взял её — фактически изнасиловал. Её жажда крови заражала и меня. Я хотел сделать ей больно.


Я подсек ей ноги, и она тяжело рухнула на пол. Удар сотряс её тело, но умоляющее выражение похоти не сошло с лица. — Пожалуйста… пожалуйста… — всхлипывала она, и это не был призыв остановиться.


Я сорвал с неё брюки. Материал был прочнее, но моё неистовство было сильнее. Я рвал ткань, оставляя багровые следы на её коже. Она лежала, извиваясь от стонов, а затем широко раздвинула ноги. Я грубо расстегнул молнию и навалился на неё. Её ноги тут же обхватили мою талию. Одним безжалостным толчком я вошел в неё до упора.


Это не было любовью. Мы трахались — дико, эксплуататорски. Лола только кричала: «Больно! Сделай мне больно! О Боже, убей меня этим!» Она вцепилась в мою рубашку, царапая пальцами всё ещё влажное пятно крови моего нападавшего. Когда я взорвался внутри неё, на мгновение наши безумные инстинкты слились воедино.


Как только оргазм прошел, разум начал проясняться. Я замер. Бёдра Лолы всё еще подрагивали, ноги крепко сжимали меня. Но, почувствовав перемену в моем настроении, она открыла глаза и встретила мой холодный взгляд. Безумие в её движениях прекратилось, и я снова увидел в её глазах настоящий страх, уже без примеси похоти.


Я отстранился, выпутался из её объятий и встал. Лола нервно наблюдала за мной, пока я застегивал ширинку. Я позволил ей подняться. Она стояла передо мной, обнаженная и растрепанная. Прежде чем она поняла, что происходит, я нагнулся и выхватил Хьюго из ножен.


Она вскрикнула и отпрянула, увидев лезвие. Я схватил её за волосы и упер острие ножа в её левую грудь. — Ты ведь хочешь узнать, каково это — умирать? — холодно спросил я. — Диос, нет! Не делай мне больно!


Конечно. Единственная смерть, которая её возбуждала, была чужой. — Говори, почему Хартманн должен был умереть! — рявкнул я. На мгновение это почти сработало. Ужас в её глазах был искренним. Она почти заговорила, не думая, но затем я увидел, как страх сменяется дисциплинированной хитростью. — Я… я не знаю, — наконец выдавила она.


Я понял, что больше ничего не добьюсь — по крайней мере, сейчас. Она боялась, но у неё хватило самообладания, чтобы лгать и тянуть время. А времени у меня не было. Скоро трупы внизу найдут. Лола проговорилась, открыв дверь: те двое не должны были подниматься. Значит, кто-то другой придет их искать.


Чтобы закрепить её страх, я медленно провел кончиком ножа вверх по её груди, почти до соска. Острая сталь врезалась в мягкую кожу. Выступили капли крови. Она попыталась вздрогнуть, но я крепко держал её за волосы. — Ты мертва, Лола, — сказал я, убирая нож. — Рано или поздно, один из нас…


Я оставил фразу незаконченной. Вытер Хьюго и вернул его в ножны. Бросил последний взгляд на её красивое тело, на сочащийся порез и напряженное лицо. Затем без слов вышел из квартиры. — Жди! — услышал я её нерешительный крик. Она понимала, как важно удержать меня, но боялась, что я её убью.


Я быстро спустился по лестнице. План наполовину сформировался в голове. Я оставил её дезориентированной: шок от того, что я жив, вспышка секса, близость смерти. Я надеялся, что она начнет совершать ошибки и действовать импульсивно.


Выйдя из внутреннего дворика, я увидел её «Мерседес» в сорока ярдах. Попробовал дверь — открыто. Я проскользнул в салон двухдверного купе, отодвинул переднее сиденье и свернулся калачиком на полу сзади. Места было мало, и спрятаться там идеально было трудно, но ночью — возможно.


Я рассчитывал, что Лола в панике помчится прямо к Обрегону. Через несколько минут послышались быстрые шаги. Дверь открылась, сиденье слегка прижало меня, когда Лола села за руль. Мотор завелся, и машина рванула от бордюра.


Она вела агрессивно: резкие повороты, внезапные торможения. Она была напугана. Машина остановилась. Я услышал голос охранника и резкий ответ Лолы. Я был прав: она приехала к Обрегону. Кто-то подошел к окну и посветил внутрь фонариком. Я вжался в пол, понимая, что меня обнаружат, если луч скользнет назад.


Лола спасла меня, обрушив на охранника поток ругательств: — Пропусти меня, кретин, не то генерал оставит тебя без завтрака! Охранник замялся: — Простите, сеньорита, но генерал приказал обыскивать каждую… — Ты уже посмотрел и знаешь, что это я! — отрезала она. — Открывай ворота, или я клянусь, я вырву тебе яйца. Живо!


Послышалось бормотание, ворота с грохотом открылись, и машина рванула вперед. Чем больше она спешила, тем безопаснее я был. Вскоре машина резко затормозила. Лола вышла, хлопнув дверью. Я подождал пару минут. Вокруг было тихо, лишь издалека доносились звуки её спора с очередным слугой. Видимо, Обрегон её не ждал.


Я осторожно поднял голову. Никого. Машина стояла перед огромным особняком генерала. Фасад был ярко освещен. Пришлось рисковать. Я выскользнул из машины со стороны тени и притаился, разведывая обстановку. Кустов у дома не было, по стенам не подняться — голый камень.


Показался охранник с автоматом, с другой стороны — второй. Они перебросились парой слов и продолжили обход. Все входы перекрыты. Тут я заметил дерево — огромное, стоящее чуть поодаль, но с массивной ветвью, идущей параллельно земле прямо к одному из балконов верхнего этажа. Ветка была отпилена в шести футах от балкона, чтобы никто не мог пробраться внутрь. Но я решил попробовать.


Как только охранники скрылись за углом, я бросился к дереву. Залезть было легко. Я встал на ветку и дождался, пока патруль пройдет снова. Как только они отвернулись, я пробежал по ветке, набирая скорость, и прыгнул.


Шесть футов — это много для прыжка без нормального разбега. Сучок зацепил мою рубашку, замедлив меня на долю секунды. Я на мгновение завис в воздухе, уверенный, что сорвусь. Но в последний момент я вытянул ногу и сумел зацепиться за балюстраду. Пошатываясь и размахивая руками, я все же удержал равновесие и рухнул на балкон.


Я лежал, задыхаясь, гадая, не услышали ли меня. Но охранники внизу прошли мимо. Балконная дверь оказалась незапертой. Я проскользнул в богатую пустую спальню, пересек ковер и приоткрыл внутреннюю дверь. Передо мной был длинный пустой коридор.


Наступил момент максимальной опасности. Мне нужно было найти Обрегона. Ключ к тайне Хартманна был у него. Я решил, что скрытность сейчас только привлечет внимание, поэтому просто вышел в коридор и уверенно зашагал вперед.


Удача была на моей стороне. Я услышал голоса: контральто Лолы, дрожащее от напряжения, и спокойный баритон Обрегона. Голоса доносились из-за двери на середине коридора. Я подошел и приник глазом к старинной замочной скважине.


Они были одни. Обрегон расслабленно сидел в кресле, Лола мерила комнату шагами. — Вы уверены, что это майор Бёрк убил тех людей? — спрашивал Обрегон. — А кто еще?! — рявкнула она. — Я нашла два трупа в кустах у дома! У него вся рубашка была в крови. Вы бы видели его лицо, когда он вытащил нож! Когда он порезал… Лола непроизвольно коснулась груди, но блузку расстегивать не стала.


— Весьма грозный человек, этот майор Бёрк, — пробормотал Обрегон. — Я почти уверен, что это он убил Букова и Дюбуа. Значит, они приписали мне и смерть Дюбуа. Это даже на руку. — Я видела его в деле, — продолжала Лола. — Без оружия против нескольких человек. Он отлично обучен. — Да, — согласился Обрегон. — Слишком профессионально для обычного интенданта. Я догадываюсь, кто он такой на самом деле. Я был прав, когда приказал его убрать.


Он сделал паузу. — Интересно, успел ли он вытянуть информацию из Дюбуа перед тем, как прикончить его? — О смерти Хартманна? — спросила Лола. — Не совсем. Дюбуа мало что знал об этой «сердечной недостаточности». Я имею в виду списки Хартманна: фиктивные бои, списанное снаряжение, пропавшие боеприпасы… Но что это даст Бёрку? Даже если он узнает…


Обрегон внезапно замолчал. Его спокойное лицо на мгновение исказилось. — Что такое? — спросила Лола. — Лола… мы гадали, что знает Бёрк. А возможно, он не знает ничего. Мне стало не по себе, как только ты рассказала о его визите. Какая странная сцена: он убивает троих наших лучших людей и идет к тебе «поговорить», не упоминая о трупах. Ты явно не всё мне рассказала… наверняка проявились твои обычные девиации, поведение кошки во время течки… но оставим это. Нет, мой милый садист, я подозреваю, что ТЫ и была его целью.


Мне не понравился этот поворот. Обрегон был чертовски проницателен. Я осторожно потянул ручку двери — заперто на засов. — Давайте разберем факты, — продолжал Обрегон. — Бёрк хотел, чтобы что-то произошло. И что произошло? Ты примчалась ко мне без предупреждения.


Обрегон резко встал и потянулся к телефону. — Кому вы звоните? — спросила Лола. — Охране у ворот.


Он быстро заговорил в трубку. Я расслышал достаточно, чтобы понять: он спрашивает про машину Лолы. Если охранник скажет, что она не дала осмотреть салон… Пора было уходить, но как? Прыжок обратно на дерево невозможен. Лучшим вариантом было ворваться и взять Обрегона в заложники, но чертов засов мешал.


Пока я прикидывал шансы, в конце коридора появился человек — судя по одежде, слуга. Он увидел меня на коленях у двери и тут же закричал. Через замочную скважину я увидел, как Обрегон выхватил пистолет из стола и ударил по тревожной кнопке. Снаружи взвыла сирена. — Тебя обвели вокруг пальца, глупая маленькая шлюха! — услышал я яростный крик Обрегона, адресованный Лоле.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


У меня больше не было времени обращать внимание на Обрегона и Лолу. Человек в коридоре уже поднял тревогу. Я выхватил «Вильгельмину» и выстрелил ему в колено. Он был безоружен, поэтому я не видел причин убивать его. Он рухнул с пронзительным воплем, и агония в раздробленном суставе гарантировала, что больше он меня не побеспокоит.


Нужно было действовать быстро. Я рванул по коридору, перепрыгивая через стонущего охранника. Дверь за моей спиной распахнулась, и я услышал сухой треск выстрела. Обрегон. Пуля выбила пыльную крошку из штукатурки прямо у моей головы. Я не оглядывался. Нырнув за поворот, я обнаружил лестницу и взлетел по ней, преодолевая по пять ступеней за раз. Единственной надеждой было выбраться из дома, иначе я оказался бы в ловушке.


В конце нижнего коридора виднелась дверь. Я уже почти добежал до неё, когда снаружи внутрь ворвались трое солдат с автоматами. На мгновение они застыли от неожиданности, и этого промедления мне хватило. Я вскинул «Вильгельмину» и опустошил магазин в их сторону. Я не целился — просто поливал их свинцом, чтобы сбить с ног. Они повалились. Один, ругаясь, потянулся к оброненной винтовке, но я уже был рядом. Я подхватил его оружие и выскочил в ночь.


Яркий свет прожекторов превратил меня в легкую мишень. Раздались крики, а мгновение спустя — выстрелы. Пули зажужжали вокруг, вгрызаясь в каменные стены дома и вздымая фонтанчики грязи под ногами. Я бежал зигзагом, пока не скрылся за углом здания. Топот кованых ботинок и крики за спиной говорили о том, что погоня уже близко.


Я остановился, чтобы проверить трофейную винтовку. Это была американская М-16 — легкое оружие из пластика и металла, хорошо знакомое мне по Вьетнаму. Переводчик огня стоял на «автомате», в длинном изогнутом магазине было сорок патронов.


Когда преследователи выскочили из-за угла, я встретил их длинной очередью. У М-16 почти нет отдачи, что позволило мне удерживать ствол точно на цели, поливая людей смертоносным потоком металла.


Пуля М-16 мала, но обладает колоссальной скоростью. Она может фрагментироваться даже от удара о ветку, а при попадании в мягкие ткани буквально взрывается, нанося ужасающие раны. Я видел, как у одного из солдат оторвало левую руку, другого буквально располовинило. Лица превращались в кровавое месиво, из разорванных животов вываливались внутренности. Вся группа — человек двенадцать — с криками полегла на землю.


Я бросился прочь от дома, в густые заросли кустарника. Наконец-то у меня появилось хоть какое-то укрытие, но свет зажигался повсюду, начиная от казарм в глубине территории. Всё больше солдат высыпало на открытое пространство.


Моими союзниками оставались лишь хаос и остатки темноты. Я надеялся, что в этой неразберихе войска еще не поняли, что ищут всего одного человека. Плотность моего огня могла убедить их, что они подверглись массированной атаке. Возможно, в панике они начнут стрелять друг в друга.


Мимо кустов пробегал солдат. Я сбил его с ног, и прежде чем он успел вскрикнуть, оглушил ударом приклада. На секунду мелькнула мысль переодеться в его форму, чтобы выбраться через ворота, но я тут же её отбросил. Ворота наверняка охранялись как банковское хранилище, а вокруг было слишком много людей, чтобы тратить время на раздевание бесчувственного тела.


Я забрал его винтовку, так как моя была почти пуста. Солдат был в полном боевом снаряжении: я поспешно отстегнул четыре гранаты от его туники и распихал их по карманам. Затем снова побежал, углубляясь в лесистую часть поместья, где не было освещения. Я понимал: через несколько минут кто-то наведет порядок в этом хаосе, и тогда начнется настоящая охота.


Когда я пробегал мимо казарм, меня заметили. Снова крик, снова свист пуль. Маневрируя между двумя пристройками, я почувствовал резкий, сокрушительный удар в бок. Ноги подкосились, винтовка вылетела из рук. Я сильно ударился о землю, но сумел откатиться в сторону. Вскочив на ноги, я пошатнулся от острой боли. Я понимал, что с такой раной мне не опередить погоню.


Достав гранату, я выдернул чеку. Преследователи уже вбегали в узкий проход между зданиями, воя от азарта — они видели, что я ранен. Их торжествующий крик мгновенно сменился воплем ужаса, когда они увидели катящуюся под ноги гранату. Взрыв в замкнутом пространстве был сокрушительным. Ошметки тел взлетели в воздух. Я бросил вторую гранату. Еще один колоссальный разрыв. После этого в проходе осталось лишь двое живых, и те ползли назад, прочь от меня.


Я ковылял дальше. Деревья за казармами росли густо. Бок нещадно болел. Я прижал руку к ране и почувствовал, как пальцы стали мокрыми и липкими. Присев под деревом, я осмотрел повреждение. Пальцы нащупали неглубокую борозду вдоль ребер. Пуля не вошла внутрь — скорее всего, это был рикошет. Рана не была смертельной, но она отнимала силы и замедляла меня.


Я проверил арсенал: две гранаты, нож, «Вильгельмина» и газовая граната, от которой на открытом воздухе было мало толку. Вставив свежую обойму в пистолет, я поднялся и, прихрамывая, направился к задней стене поместья.


Вдруг я замер. До меня донесся дикий лай. Собаки-убийцы. Ищейки. Я прибавил шагу. Псы найдут меня быстрее людей, а солдаты последуют за ними. Лай приближался — судя по звукам, собак было две или три. Нетрудно было представить, как они рвутся с поводков, чуя мою кровь.


Нужно было их сбить. Впереди показался небольшой овраг. Я дотянулся до ветки дерева на противоположной стороне и, превозмогая боль в ребрах, осторожно перенес тело, стараясь не касаться земли ногами. Запах должен был прерваться, запутав псов, но опытные кинологи быстро бы поняли мой маневр. Нужно было отвлечь и их.


Я достал гранату, привел её в боевую готовность и швырнул как можно дальше назад, в ту сторону, куда я направлялся бы, если бы не пересек овраг. Мне повезло — граната укатилась далеко вниз по склону и взорвалась с оглушительным ревом, на несколько секунд заглушившим все звуки джунглей. Я тут же развернулся и углубился в чащу в противоположном направлении. Через минуту лай собак стал удаляться — они повелись на шум взрыва.


Я был уже в нескольких сотнях ярдов от дома, но всё еще на земле Обрегона. Петерсон был прав: поместье было огромным. Света из окон дома и казарм хватало, чтобы видеть путь. Я пробирался сквозь деревья, пытаясь восстановить дыхание. Но чувство безопасности было иллюзорным — скоро собаки снова встанут на след, и мне нужно было исчезнуть.


Стена появилась внезапно. Десять или двенадцать футов в высоту, гладкая и неприступная. У основания была расчищена полоса земли, чтобы никто не мог незаметно подобраться к ней со стороны леса. На вершине стены в лунном свете зловеще поблескивало битое стекло.


Вой собак снова стал ближе. Я отчаянно искал способ преодолеть преграду. Рядом стояло дерево с надломленной ветвью — около четырех дюймов в толщину и футов двадцать в длину. Она могла бы послужить лестницей, но ветка всё еще крепко держалась на волокнах древесины. То ли я ослаб от потери крови, то ли дерево было слишком прочным, но оторвать её руками не получалось. А лай был уже совсем рядом.


Я вытащил последнюю гранату, засунул её в расщеп между ветвью и стволом, выдернул чеку и нырнул за самое массивное дерево, что смог найти. Вспышка, грохот, град щепок и металла. Когда дым рассеялся, я увидел, что ветка лежит на земле, полностью отделенная от ствола.


Я подтащил её к стене, чувствуя, как шум погони настигает меня. Торжествующий лай собак говорил о том, что они уже сорвались с поводков. Я прислонил импровизированную лестницу к стене, используя сучки вместо ступеней. Одна из них сломалась под моим весом, и я рухнул на землю.


В этот момент из чащи вылетел огромный доберман. Я запомнил только блеск белых клыков, черную зияющую пасть и безумные глаза. Пес рухнул, взвизгнув от двух пуль «Вильгельмины», вошедших в его тело.


Слыша топот других собак, я вскарабкался по ветке с ловкостью обезьяны. Не знаю, как мне это удалось с раненым боком — чистый животный инстинкт. На вершине стены я разодрал кожу о вмурованные стекла. Мне удалось перетянуть ветку за собой, и на мгновение я застыл на гребне стены, балансируя среди битого стекла. Внизу бесновалась стая, рыча от жажды крови.


Я сбросил ветку на другую сторону, соскользнул вниз, обдирая кожу, и спрыгнул. Охране потребуется уйма времени, чтобы обогнуть стену и найти место моего лаза.


Измученный, истекающий кровью, но свободный, я повернулся спиной к особняку и растворился в чернильной темноте джунглей.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Спустя пару часов я начал жалеть, что не позволил собакам поймать меня. По крайней мере, тогда я мог бы дать отпор. Против джунглей, которые убивали меня так же верно, как солдаты Обрегона, защиты не было.


Первый час я был сосредоточен только на том, чтобы оторваться от погони. Расстояние в джунглях — понятие относительное, оно измеряется временем, а не милями. Поначалу почва была сухой, а подлесок — не слишком густым, что позволяло двигаться быстро.


В конце концов мне пришлось сделать привал. Кровь всё еще сочилась из неглубокой раны в боку. Я сел и нарвал полоски из остатков своей рубашки, чтобы сделать повязку. Затем где-то вдалеке снова послышался лай. Я устало поднялся и побрел дальше, надеясь, что выбрал верное направление.


Насекомые стали проклятием с самого начала. Пока почва оставалась сухой, с комарами еще можно было мириться — я просто постоянно махал рукой перед лицом, стараясь свести количество укусов к минимуму.


Луна, скрытая наполовину, всё же давала достаточно света. Его лучи просачивались сквозь густой полог деревьев, позволяя мне видеть, куда я иду. Но вскоре я вышел к болотистой местности. Сначала это показалось благословением: стоячая вода должна была сбить собак со следа. Но количество гнуса увеличилось в разы. Вскоре я двигался внутри огромного, жужжащего шара из комаров и москитов. Видимость упала, словно я шел сквозь густой туман. Укусов было не избежать: насекомые легко находили открытую кожу через многочисленные прорехи в моей одежде. Я всерьез запереживал, не смогут ли эти тысячи кровопийц выкачать из меня жизнь.


В отчаянии я начал обмазывать кожу грязью, создавая защитный слой. Это помогло от укусов, но я понимал, какой риск занести инфекцию в раны, втирая в них вонючий ил.


К рассвету звуки погони позади стихли. Я заставлял себя идти дальше, надеясь, что мой путь пролегает параллельно дороге — этому длинному шраму, прорезавшему джунгли по направлению к побережью. Четкого плана не было: просто добраться до трассы и, если будет безопасно, выйти к океану. Там я мог бы передать весточку Петерсону или украсть лодку. Если я попаду в руки Обрегона, моя жизнь не будет стоить и цента.


Когда совсем рассвело, я повернул к дороге. Я уже видел её, когда над головой послышался рокот вертолета. Я нырнул в подлесок и пополз. Впереди послышались голоса и шум моторов. Выглянув из-за куста на небольшом возвышении, я увидел армейские грузовики. Солдаты выпрыгивали из кузовов и цепью выстраивались вдоль обочины. Офицеры отправляли патрули вглубь леса.


Простой и эффективный план. Обрегон знал, что я не смогу уйти далеко через гущу, и резонно предположил, что я направлюсь к дороге. Ему достаточно было перекрыть трассу, чтобы лишить меня выхода. Мои шансы добраться до берега, даже если я обману патрули, теперь равнялись нулю.


Измученный до предела, я не имел иного выбора, кроме как повернуть назад в джунгли, в сторону горных хребтов. Там, по крайней мере, можно было найти чистую воду и какую-никакую еду.


Жажда стала невыносимой. Из-за жары я сильно потел, к тому же потерял немало крови. Мне удалось немного прийти в себя, найдя какие-то дикие фрукты, но в этих зарослях плодовые деревья встречались редко.


Я шел весь день. Ландшафт начал меняться: кустарник низменностей сменился густым высокогорным лесом. Идти стало легче, но я слабел с каждым шагом. Раны воспалились — в боку я уже заметил личинок. Но я должен был двигаться. Единственными моментами отдыха были мои падения. Я поднимался всё медленнее, и когда до вершины хребта оставалось совсем чуть-чуть, я сорвался, беспомощно покатился вниз по склону и врезался в дерево. Попытавшись встать, я понял, что не могу. Похоже, при ударе я сломал ребро. Лежа в тени, я поражался, как мне удалось продержаться так долго — более двадцати часов без еды и воды, с лихорадкой и ранениями.


Начало темнеть. Я понимал, что вряд ли переживу эту ночь. Я смотрел, как тьма сгущается между стволами огромных деревьев, и впервые заметил красоту этого леса. Помню, я подумал, что есть места и похуже, чтобы встретить смерть.


В бреду нарастающей лихорадки я решил, что у меня начались галлюцинации. Из-за дерева вышел человек. Я моргнул, но он не исчез. В руках он держал винтовку М-16. Затем показался второй, третий... «О Господи, — подумал я. — Люди Обрегона! Откуда они здесь взялись? Я ничего не слышал».


Но присмотревшись, я понял: то, что я принял за форму, было лишь разрозненными частями обмундирования. Ни один из них не был одет одинаково. Одежда была поношенной и заштопанной, почти все были бородаты. Это были не солдаты. Это были партизаны! Но чьи? Социалисты Элесара или марксисты Энрике? Да и была ли разница? Разве офицер американской армии не был бы законной добычей для любого из них?


Я хотел было выхватить пистолет, но рука замерла на рукояти. Одному мне всё равно не выжить. Партизаны были моей единственной надеждой. Когда они окружили меня, держа на прицеле, я разлепил сухие губы и попытался улыбнуться.


— Доктор Ливингстон, я полагаю? — прохрипел я и потерял сознание.


Когда я очнулся, я снова подумал, что брежу. Над моим лицом склонилась женщина невероятной красоты: классические черты, медно-золотистые волосы и карие глаза с зеленоватым отливом. Всё вокруг было в тумане, кроме этого лица.


— Я умер? — пробормотал я, вспомнив про гурий, встречающих воинов в раю.


Затем я снова провалился в черноту — тяжелую, охваченную кошмарами и жаром.


Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем сознание вернулось. Я был дезориентирован, но почувствовал, что лежу под одеялами и на мне нет одежды. Я был чист и чувствовал себя значительно лучше, хотя тело ломило от боли. Попытавшись пошевелиться, я невольно застонал — ребра болели нещадно.


Прекрасное лицо появилось снова. На этот раз я заметил, что у него есть тело. Даже мешковатая форма не могла скрыть крепкую грудь, выпирающую под рубашкой. Она поймала мой взгляд, покраснела и сердито поджала губы, после чего отвернулась.


— Антонио... он очнулся, — сказала она.


К нам подошел мужчина. Он был бородат, в такой же поношенной форме, но в его осанке чувствовался лидер. Он посмотрел на меня с улыбкой, в которой читалось легкое удивление.


— Что ж, — сказал он, — похоже, наш подкидыш всё-таки выживет.


Я попытался сесть, но со стоном откинулся назад.


— Не двигайся так резко, — сказала девушка.


— Да, Мария говорит, у тебя сломаны ребра, — добавил мужчина.


— Мария? — переспросил я, еще не совсем придя в себя.


— Она. — Он указал на женщину. — Она выходила тебя. Если бы не её забота, ты был бы уже мертв.


— Не слишком обольщайся, Антонио, — холодно бросила она. — Помогли антибиотики. Жаль было тратить их на гринго.


Она встала и пошла прочь. Мой взгляд невольно последовал за ней. Камуфляж плотно облегал её бедра, а длинные ноги придавали походке особую грацию. Хороший знак: если я начал это замечать, значит, иду на поправку.


— Ты должен простить её, — весело сказал Антонио. — У нас острый дефицит лекарств, они отчаянно нужны нашим раненым. Это отличные антибиотики. Американские. Мы забираем их у правительственных войск, которых ваше правительство так щедро снабжает.


— Мое правительство? — рассеянно повторил я, всё еще глядя вслед Марии, чья женственность резко контрастировала с тяжелым пистолетом на поясе.


— Да, ваше. Ведь вы майор Пол Берк, не так ли?


Мой мозг мгновенно прояснился. Был ли я еще майором Бёрком? В любом случае, эта легенда спасла мне жизнь.


— Может, да, а может, и нет, — осторожно ответил я. — А вы, полагаю, Антонио Элесар, лидер социалистов?


Он изобразил издевательский поклон, что было непросто сделать на корточках.


— К вашим услугам, сеньор. Антонио Элесар, Народная партия за демократический социализм. А вы, сеньор... чем больше я о вас слышу, тем больше подозреваю, что вы не тот, за кого себя выдаете. Вы ведь не обычный солдат? И солдат ли вообще? Нам бы очень хотелось узнать о вас побольше.


— Зовите меня Ник, — перебил я его, почувствовав облегчение от того, что не попал к марксистам.


— Ник, — продолжил Элесар. — Что вы делаете в нашей стране? Почему люди Обрегона устроили на вас такую грандиозную охоту? Я поражен, что вам удалось сбежать.


— За это я должен поблагодарить вас.


— За то, что нашли и не дали умереть — да. Но не будем уходить от темы. — Его веселый тон исчез. — Кто вы? Почему вы здесь? Почему Обрегон так хочет вашей головы?


Мне пришлось дать ему часть правды.


— Давайте объединим все эти вопросы. Послушайте, я не совсем тот, за кого меня принимают. Меня прислало одно из ведомств моего правительства для решения деликатной проблемы. Прибыв на место, я узнал, что человек, с которым я должен был работать, убит. Когда я начал выяснять причины, след привел к генералу Обрегону. Я подобрался слишком близко, и...


— Ах, Обрегон! Паук в центре паутины. Меньше всего ему нужно было любопытство представителя вашего правительства. Ему нужно оружие, и он его получает — всё больше и больше, чтобы держать наш народ в узде и не давать нам достичь социальной справедливости.


Я почувствовал, что сейчас начнется политическая речь, и огляделся по сторонам. Я заметил, что почти все партизаны вооружены М-16. Один молодой парень неподалеку чистил пулемет М-60.


— Раз уж заговорили об американском оружии, — вставил я, — у вас его в избытке. Вы забираете его у солдат Обрегона?


Элесар улыбнулся.


— Нет. Это неэффективный и ненадежный способ вооружения армии. Мы придерживаемся старых добрых капиталистических методов. Мы покупаем оружие.


— Покупаете? — я был искренне поражен.


Что за чертовщина? Где партизаны могут покупать американское оружие, если не у правительства США? У меня тут же возникло подозрение в «двойной игре». Неужели ЦРУ снабжает партизан, пока Пентагон накачивает оружием официальное правительство? Неужели я попал в эпицентр ведомственной грызни? Или это подстава? Может, именно это раскопал Хартманн и потому не хотел передавать информацию по обычным каналам?


— У кого вы его покупаете? — резко спросил я.


Элесар явно наслаждался моим замешательством. Мария тоже усмехнулась:


— Скажи бедному гринго. У него такой несчастный вид.


— Мы покупаем его у Обрегона, — ответил Элесар.


— У Обрегона?! — выпалил я.


В голове словно вспыхнул свет. Загадочные фразы Дюбуа обрели смысл. Фальшивые битвы с фальшивыми потерями... Это было прикрытие. Обрегон списывал оружие как «потерянное в бою», чтобы накопить огромные неучтенные запасы.


— Вот сукин сын! — вырвалось у меня. — Значит, он приторговывает оружием, продавая его тем, с кем якобы воюет. Вам и марксистам?


Антонио горько рассмеялся.


— О нет, не марксистам. Только нам. У марксистов отличное оружие — чешское и русское. У них есть покровители, а нам приходится выкручиваться самим. Ваше глупое правительство, которое должно было поддержать нас, демократических социалистов, вместо этого кормит режим, который сгниет изнутри. И когда он падет, марксисты окажутся сильнее всех только потому, что вы нас игнорировали.


Я пожал плечами.


— «Социализм» — непопулярное слово в Америке, Антонио. Американцы любят считать себя индивидуалистами.


Оба партизана весело расхохотались.


— Какие американцы? — спросил он. — Ковбои прошлого века? Я был в Штатах. Люди там твердят о независимости от правительства, но на самом деле хотят безопасности для своей собственности. Им нужны хорошие дороги, дешевый бензин и страховка на недвижимость. Им нужны трудовые законы, защищающие их рабочие места. Они избалованы. Они хотят плодов социализма, не желая брать на себя ответственность.


Начался идеологический спор. Я видел, что Антонио — человек академического склада ума, и не хотел тратить время на дискуссии о его взглядах на американское общество. Меня волновали более насущные вопросы.


— Если Обрегон продает оружие только вам, — сказал я, — я не вижу в этом большого смысла для него. Не хочу вас обидеть, но ваш отряд не выглядит огромной армией. То, что он зарабатывает на вас, вряд ли покроет расходы на содержание его поместья в месяц. Обрегон не тот человек, который станет размениваться на гроши. И он явно вас не боится, раз сам же и вооружает.


Элесар вздохнул.


— Нелепая ситуация, не правда ли? Быть вооруженным своим врагом. Вы, вероятно, думаете, что у нас с ним договор — имитировать войну? Это не так. Я не знаю, зачем Обрегон это делает. Мы бьем его солдат при любой возможности, но чего скрывать? Мы для него — лишь укус комара. Нас слишком мало. Когда-то мы были силой, за нами стоял народ, который не хотел ни диктатуры, ни железного кулака марксизма. Но мы выдохлись. Нам была нужна поддержка извне — поддержка вашего правительства. Но американцы решили поддержать верхушку Обрегона только потому, что те громче всех кричали: «Коммунистическая угроза!». Мы начали терять людей. Теперь выбор прост: Обрегон или коммунисты.


Мне оставалось только кивнуть. Старая история: кто-то кричит «Волк!», и Дядя Сэм присылает танки. Но в рассказе Элесара были нестыковки.


— Значит... в основном воюют марксисты? — спросил я.


Мария презрительно фыркнула:


— Они воюют как можно меньше. Большую часть времени они терроризируют крестьян.


— То есть, крупных сражений не происходит?


— К сожалению, нет, — подтвердил Элесар. — Только мелкие стычки. Если бы у нас было больше людей... больше оружия!


Картина вырисовывалась тревожная. Мы с Петерсоном изучали официальные сводки: там говорилось о множестве столкновений, серьезных битвах с большими потерями в технике и живой силе. Если Элесар говорил правду — а я ему верил — значит, существовал колоссальный разрыв между реальностью и отчетами. Если бои фальсифицировались ради списания оружия, то у Обрегона к этому моменту должен был скопиться гигантский арсенал. Что, черт возьми, он собирался с ним делать? Продажа стволов Элесару была лишь мелким побочным заработком и способом поддерживать видимость «активных боевых действий» для американских наблюдателей.


У меня не было времени додумать эту мысль. Элесар перешел к делу.


— Вы можете спросить, зачем мы вам всё это рассказываем. Я прекрасно понимаю, кто вы. Формально — вы наш враг, и мы вправе обойтись с вами соответственно. Но вы — агент одной из тех секретных служб, которыми так богата ваша страна. Если бы вас нашли марксисты, они бы сделали из вас трофей. «Захваченный американский шпион!». Вас бы возили по деревням как символ, а после... методами «убеждения» заставили бы отречься от своей страны.


Мне не нужно было это объяснять. Я видел, что марксисты делают с телами и умами своих врагов.


— Мы не хотим вас заставлять, — продолжал Элесар. — Просто побудьте с нами. Мы покажем вам реальную жизнь нашей земли вдали от блестящих приемов Обрегона. Мы надеемся, что, вернувшись домой, вы расскажете правду.


— Если в нем вообще есть правда, — добавила Мария.


Элесар укоризненно посмотрел на неё. Они оба стояли, и с моего места на земле казались очень высокими. Усталость навалилась с новой силой, в глазах всё поплыло. Мне нужно было время, чтобы осмыслить масштаб заговора Обрегона.


Веки начали закрываться против моей воли. Последнее, что я запомнил — Мария, стоящая в вызывающей позе, подбоченившись. Солнечный луч пробился сквозь листву и коснулся её волос. Свет вспыхнул вокруг её лица. Гурия из рая... награда для воина.


Затем я уснул.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Я проснулся голодным и беспокойным. Земля под телом становилась довольно жесткой. Спина болела сильнее, чем ребра. Я осторожно перекатился на бок. Теперь ребра болели больше, чем спина. Я снова лег ровно.


Мария, должно быть, заметила мое шевеление. Она появилась рядом. На мгновение ее лицо было обеспокоенным, но затем, увидев, что я в сознании и настороже, она приняла равнодушный, холодный вид — как будто мое существование было ей в тягость.


— Мне не помешало бы что-нибудь поесть, — сказал я.


— Вот как... значит, мы должны тебя кормить и тратить на тебя наши лекарства, — произнесла она совершенно без интонации.


Она встала и ушла. Через некоторое время она вернулась с дымящимся котелком. В нем была густая похлебка; от аппетитного аромата у меня потекли слюнки. Она дала мне ложку, и я жадно принялся за еду, обжигая рот.


— У тебя манеры свиньи, — заметила она. Я продолжал есть.


Но я не смог осилить столько, сколько хотел. По всей видимости, мой желудок уменьшился. Я неохотно отставил котелок.


— Как долго я здесь? — спросил я.


— Два дня, — ответила она.


Два дня. Неудивительно, что я весь одеревенел. Но чувствовал я себя гораздо лучше. Рагу наполнило тело силой.


— Могу я встать? — спросил я.


— Конечно, — сказала она и села рядом, хладнокровно наблюдая за мной.


— А одежда?


— Конечно.


Она встала и вышла. Через несколько минут она вернулась с комплектом полевой формы.


— Возможно, они тебе подойдут, — сказала она. — Твоя одежда не подлежала ремонту. Теперь у тебя наши медикаменты, наша пища и наша одежда. Что еще ты хочешь от нас забрать?


Я медленно пробежал глазами по ее фигуре.


— То, что ты готова отдать, — ответил я двусмысленно.


Я увидел, как ее глаза вспыхнули гневно и опасно.


— Некоторые вещи никогда не будут доступны тебе, гринго, — процедила она сквозь сжатые губы.


Я начал выбираться из-под одеяла совершенно голым.


— Ты даже не подождешь, пока я отвернусь? — ледяным тоном спросила она.


Я ухмыльнулся.


— Ты видела это раньше. Я думаю, именно ты снимала с меня одежду и обмывала меня. Может быть, когда-нибудь я смогу отплатить за услугу.


Она развернулась и зашагала прочь. Поблизости было еще несколько женщин, но никто не обращал на меня внимания. Мне пришлось приложить усилия, чтобы просто сесть и одеться — я не мог одновременно стоять и натягивать штаны. Когда я наклонился, чтобы зашнуровать ботинки для джунглей, которые она мне оставила, я пыхтел и задыхался. К тому моменту, как я полностью оделся, я был измотан.


Вернулась Мария. Я видел, что она держит себя под жестким контролем. Ее лицо было невыразительным, когда я попросил помочь мне подняться. Она подала мне руку. Я неуверенно встал на ноги, ощущая тепло и жизненную силу ее тела рядом. Я немного споткнулся. Моя рука коснулась ее груди — твердой и теплой. Она либо не заметила, либо сделала вид. Она провела меня на несколько неуверенных шагов вперед. Ноги были слабыми, ребра ныли, но в целом я чувствовал себя неплохо.


Элезар увидел меня и подошел.


— Ах, инвалид! — дружелюбно сказал он. — Как ты себя чувствуешь?


Я ответил.


— Буду в порядке через пару дней, — добавил я.


Я чувствовал его почти тревожное беспокойство. Часть его была личной, я знал это, но больше всего его заботило то, что я собой представлял — или то, что он во мне видел. Он явно надеялся, что, убедив меня в справедливости своего дела, он сможет получить какую-то поддержку в Штатах. Где-то внутри он должен был понимать, что государственные решения принимаются не рациональными людьми, а политиками и бюрократами. Я воспринял эту жалкую надежду как признак того, насколько плохим было его положение на самом деле.


Он провел меня по небольшому лагерю. Поначалу ноги шатались, но чем больше я ходил, тем лучше становилось. Я насчитал около сорока партизан, среди них были и женщины. Они выглядели достаточно опытными — полагаю, это были выжившие из первоначальной группы, самые крепкие и эффективные. Но их было слишком мало, и я заметил, что они слабо вооружены. Некоторые винтовки были изрядно потрепаны, большого запаса боеприпасов я не увидел. Тяжелого вооружения не было вовсе. Очевидно, Обрегон оставил им ровно столько оружия, чтобы они могли просто держаться как боевая единица.


Элезар извинился.


— Не слишком много, не так ли? — сказал он с сожалением. — Но это очень храбрые люди. Они сражаются с мужеством, а не с фанатизмом. Хотя в последнее время боев было немного. Давно уже войска Обрегона не заходили сюда, в горы. А атаковать их в низинах, с нашим отсутствием живой силы и тяжелого вооружения, было бы самоубийственно. На войне можно ожидать потерь, — продолжил он, — но очень трудно рисковать жизнями тех, кто стал тебе как член семьи.


— Гражданская война или революция — называйте как хотите — это всегда особенно трудно, — сказал я. — Мало того, что вы рискуете своими людьми, так еще и приходится вести войну против мобилизованной правительством крестьянской молодежи. Разве эти подневольные солдаты — ваши враги?


Элезар остановился и крепко сжал мою руку. Его лицо стало мрачным.


— Мы редко сталкиваемся с этим моральным выбором, сеньор, — сказал он. — Регулярная армия почти никогда не применяется против нас. Мы сражаемся с людьми Обрегона, его личными войсками. Их почти три тысячи — преторианская гвардия. Они не призывники; их набирают из худших подонков — садистов, уголовников и извращенцев. Они очень похожи на тех, кого Адольф Гитлер набирал в СА и СС. Именно они совершают зверства против народа. Это чудовища без совести, подлинное отражение человека, которому они служат.


— Как ему сходит с рук наличие собственной гвардии и использование их в качестве полиции? — спросил я.


— Обрегон делает то, что хочет Обрегон, — ответил Элезар. — Он управляет этой страной. Президент и сенат — лишь подставные лица. Обрегон — реальная сила, но его не интересуют внешние атрибуты власти. Он ценит только саму власть. Он очень умен. Когда что-то идет не так, всегда можно обвинить официальное правительство. Но на самом деле правит Обрегон. И его три тысячи мясников укрепляют его власть страхом.


Что ж, я продолжал учиться. Стало ясно, почему Обрегон так прямо выступил против меня. Я сцепился рогами с абсолютной властью страны.


Елезару больше нечего было сказать в тот день. Я затронул в нем чувствительные струны. Он оставил меня одного, и я провел остаток дня, ковыляя по лагерю и постоянно поглощая еду. Я все еще был на попечении Марии. Она приносила еду и периодически меняла повязку. Со своей стороны я оказывал на нее постоянное «сексуальное давление» — не потому, что я веду себя как баран в период гона рядом с каждой красивой женщиной, а из-за самой Марии. Ненавязчиво, возможно, даже бессознательно, она излучала сигналы, которые мое тело не могло игнорировать. Внешне она была холодна и даже враждебна, но мой «радар» улавливал подспудный интерес под этим ледяным фасадом.


Я быстро набирал силу. Через два дня, питаясь как лошадь (несмотря на едкие замечания Марии о моей жадности), я вернул большую часть веса. Ребра все еще болели, но были туго стянуты широкой повязкой. Рана на боку саднила, но это была боль заживающей плоти, а не серьезного повреждения.


Однажды днем я уплетал очередную порцию тушеного мяса, а Мария сидела рядом с неодобрительным видом.


— Это отличная вещь, — сказал я с энтузиазмом. — Что это за мясо? — Игуана, — ответила она.


В этот момент я как раз набил рот нежным сочным мясом. Я попытался остановиться на середине глотка, когда мозг вызвал образ огромной зеленой ящерицы. Я поперхнулся. Мария похлопала меня по спине.


— Избалованный слабак, — презрительно бросила она.


Она была права. Мясо было вкусным. Зачем вести себя как турист? Я выловил еще кусок и съел его. На вкус — как курица.


Я почти доел, когда на другом конце лагеря поднялся шум. Я увидел грязного, оборванного, измученного мужчину, который взволнованно говорил с Элезаром. Я подошел к ним. Лицо Элезара было каменным. Он повернулся ко мне.


— Теперь ты увидишь результаты работы Обрегона, — сказал он. — Кажется, он послал в эти горы патруль искать тебя. Они остановились в деревне... не знаю зачем — возможно, задавать вопросы.


Он замолчал на мгновение.


— Они уничтожили всю деревню, — сказал он тихим, напряженным голосом.


Он указал на человека.


— Это один из жителей, возможно, единственный выживший. Он ушел в лес за дровами и видел все с вершины холма. Вся его семья...


Элезар отвернулся от меня и начал раздавать приказы. Лагерь ожил. Люди хватали оружие, затягивали патронташи. Молодой партизан, которого я видел за чисткой пулемета M-60, тащил его на себе, за ним следовали двое других с ящиками боеприпасов.


Через пятнадцать минут мы уже спускались по узкой тропе. Нас было около тридцати пяти человек, включая Элезара и Марию. Она была вооружена винтовкой M-16. На талии у нее был патронташ, но, как и у многих других, он был заполнен лишь наполовину. Дисциплина была на высоте. Партизаны бесшумно скользили по тропе. Приказы не требовались — мужчины и женщины двигались со слаженностью людей, многократно сражавшихся плечом к плечу.


Деревня была в часе ходьбы. Мы почуяли ее почти за километр — запах дыма сгоревших домов, а в его основе — зловоние горелой плоти.


Партизаны рассредоточились. Дозоры были высланы вперед для проверки врага. Все было очень профессионально. В конце концов, посовещавшись с командирами патрулей, Элезар подал нам знак входить в деревню, оставив половину группы в лесу для прикрытия.


Деревня была окружена банановой плантацией. Мы пробирались сквозь ряды высоких жестких стеблей. Мы оказались в деревне прежде, чем я это осознал.


— Надеюсь, у тебя в желудке не слишком много еды, — мрачно сказал Элезар.


Большинство домов — примитивных хижин — сгорели дотла. Каменные склады еще стояли, но двери были выбиты. Скудные пожитки жителей были разбросаны повсюду — всё, что не стоило грабежа.


И повсюду были тела: мужчины, женщины, дети. Кого-то расстреляли, кого-то закололи, кого-то забили до смерти. Что поражало больше всего — количество увечий. Руки и ноги отрублены, лица без носов и ушей, выколотые глаза. Детей практически изрубили на куски.


— Ты видишь это? — спросил Элезар голосом, полным эмоций. — Видишь, что рука капиталистического гнета делает со страной?


Я промолчал. Я не стал говорить Элезару, что уже видел подобные свидетельства человеческой жестокости. Только в тот раз это были не «капиталистические империалисты». Это был патриотический ансамбль «Народных освободителей», «Силы пролетарской революции». Это было во Вьетнаме — я видел деревню, очень похожую на эту, только больше, после визита Вьетконга. Жители были из племени мео. Видимо, Вьетконг решил преподать им урок из-за их «непатриотичного» отсутствия интереса к марксистской доктрине. Та же сцена кровавой бойни, те же изуродованные люди и убитые дети. Там было около четырехсот трупов против двух-трех десятков здесь. Но числа не имели значения.


Ни политические правые, ни левые не имели патента на садизм. Я знал, что определяющим фактором была непоколебимая вера в праведность своего дела — праведность, которая позволяла человеку ставить свои убеждения выше человечности. Будь этот слепой эгоизм вдохновлен религиозным пылом или политическим фанатизмом, результатом всегда была такая бойня. Моя реакция на вид этих тел была интуитивной, а не политической. Она была направлена против конкретных лиц: порочных солдат Обрегона и, в конечном счете, против него самого.


Никто из нас не говорил много. Мы были слишком ошеломлены увиденным.


— Где они? — наконец нарушила молчание Мария сдавленным голосом. — Эти мясники должны быть уничтожены!


Мы все чувствовали то же самое. Мой нейтралитет пошатнулся перед лицом этого бессмысленного уничтожения жизни. Элезар выслал разведчиков. Они вернулись быстро, сообщив, что колонна людей Обрегона замечена спускающейся с возвышенности.


— Там есть еще одна деревня, — сказал Элезар. — Будем надеяться, что жители увидели дым и вовремя ушли. В любом случае, мы их перехватим.


Он повернулся к Марии. — Разведчики думают, что с ними Гарсия, — сказал он. Мария промолчала, но ее лицо окаменело.


Элезар собрал отряд и повел нас на склон. Как я и ожидал, он выбрал отличное место для засады — там, где тропа расширялась, имея с одной стороны непреодолимый обрыв, к которому можно было прижать солдат.


Элезар разместил людей по классической схеме: L-образная засада. Короткое плечо блокировало конец тропы, а длинное растянулось вдоль нее в сорока ярдах, на противоположной стороне от обрыва. Если все сработает, солдаты окажутся как мишени в тире на фоне голого берега. Часть людей была отправлена назад, чтобы закрыть ловушку с тыла.


Все выглядело грамотно — хрестоматийная партизанская тактика, за исключением одного: численности. Для надежной засады нужно превосходство хотя бы два к одному. Здесь же было наоборот. Разведчики доложили о пятидесяти или шестидесяти солдатах, а у нас было всего около тридцати пяти, включая меня — некомбатанта. Элезар так и не вернул мне оружие. Я попросил, но он вежливо отказался. Я нервничал: предстояла тяжелая стрельба, а я был безоружен в составе меньшинства против хорошо вооруженного врага.


Я сказал об этом Элезару. — Неважно, что ситуация не идеальна, — резко ответил он. — Мы обязаны атаковать этих убийц. Позволить им приходить в горы и убивать жителей по своему желанию — это само по себе поражение, которое покончит с нами морально.


Он был непреклонен. Теперь я видел Элезара-Крестоносца в действии. Он был решителен и достаточно эффективен. Я надеялся, что этого хватит.


Мы заняли позиции и стали ждать. Я находился на небольшом возвышении, примерно в шестидесяти ярдах от тропы. Рядом со мной был молодой человек с ручным пулеметом M-60. Это удобное оружие: можно стрелять лежа с сошек или сидя с треноги. Пулемет стоял на сошках, парень лежал за ним, лента калибра .30 подавалась из металлического короба. Рядом стояли еще два короба.


Мария лежала в траве в десяти ярдах впереди меня, направив свою M-16 на тропу. Элезар ушел к началу позиции, чтобы блокирующая группа не открыла огонь слишком рано.


Я подполз к Марии. Она взглянула на меня мрачно. Сейчас между нами было перемирие: мы все были в равной опасности.


— Когда они придут, — прошептала Мария пулеметчику, — ты увидишь большого грузного мужчину во главе. Капитан. Его зовут Гарсия. Он один из самых опытных палачей Обрегона. Надеюсь, мне удастся убить его самой.


Я никогда не слышал о Гарсии до этого дня, но почувствовал лютую ненависть в ее голосе. Я смотрел на ее прекрасное тело, распластанное в траве. Она казалась красивее, чем когда-либо, и ее храбрость впечатляла.


Шепот пронесся по цепи. — Идут, — прошипела Мария. Я видел, как она напряглась, палец уже лежал на спусковом крючке.


Показалась колонна. Они выходили из леса на открытую часть тропы под обрывом. Примерно в середине колонны я увидел коренастого мужчину с офицерскими знаками различия. По тому, как Мария впилась в него взглядом, стало ясно — это Гарсия. На мгновение я испугался, что она выстрелит прямо сейчас и сорвет засаду.


На открытом месте было уже около двадцати солдат. Остальные еще находились в лесу. Места на поляне явно не хватало для всех сразу — если бы они были достаточно глупы, чтобы скопиться там.


Они не были глупы. Я видел, как Гарсия осмотрел открытый участок впереди, затем джунгли сбоку. Это было очевидное место для засады, и он это понял. Он отдал приказ, и его люди перешли на бег, стремясь поскорее достичь леса в дальнем конце поляны.


Дела пошли плохо. Из-за ускорения колонна растянулась: авангард почти достиг леса, а в хвосте еще человек десять оставались в чаще. Я надеялся, что Элезар просто даст им пройти.


Напрасно. Я услышал резкую команду Элезара, и блокирующая группа открыла испепеляющий огонь. Полдюжины солдат упали. Остальные бросили взгляд на пустой склон за спиной и бросились к укрытию в сторону тропы — именно туда, куда их и хотели загнать... если бы все шло по плану.


Партизаны на склоне открыли огонь. Еще несколько солдат упали. Затрещал M-60, кося наступающих кусками раскаленной стали. Еще потери.


Казалось, их зажали. Люди Гарсии были еще далеко от надежного укрытия. Их должны были уничтожить на месте. Но вмешался непредвиденный фактор: те десять человек, что остались в лесу в хвосте. Они действовали с тренированной скоростью и точностью. Они залегли и начали методично поливать огнем подлесок, скрывающий партизан.


В войне в джунглях есть простой принцип: всегда атакуй. Солдат, который пригибает голову, оказывается в крайне невыгодном положении — он не может стрелять в ответ, теряет инициативу и может быть обойден.


Люди Элезара были застигнуты врасплох. Несколько человек были ранены, многие другие на мгновение прекратили стрельбу. Этого хватило Гарсии и его людям, чтобы добраться до подлеска.


Я слышал стрельбу, крики боли и ярости — там началась рукопашная. Часть солдат еще металась на открытой тропе под огнем M-60, который бил короткими очередями. Я посмотрел на Марию: она стреляла холодно и методично, выбирая одиночные цели.


Вдруг один из людей Гарсии выстрелил из гранатомета M-79. Послышался тяжелый хлопок, и я увидел, как «маленькое яичко» летит в нашем направлении. Я быстро скатился в ближайшую ложбину.


Грохнул мощный взрыв. Я услышал свист осколков. Пронзительные крики подсказали, что есть попадания. Когда пыль осела, я поднял голову. Почти все вокруг были выведены из строя. Пулемет лежал на боку, наводчик был неподвижен и залит кровью. С замиранием сердца я посмотрел на Марию — она тоже лежала без движения. Ее винтовка отлетела на шесть футов в мою сторону.


Послышались крики и топот. Гарсия и трое его солдат бежали прямо к нам. Они увидели меня в тот же миг, когда я увидел их.


Бежать было бесполезно — застрелят в спину. Атака была единственным шансом. Я нырнул за винтовкой Марии, перекатился и прижал ее к груди. Пули взбивали землю вокруг. Я навел ствол и начал жать на спуск так быстро, как только мог. Пули скосили первых двоих, бежавших чуть впереди Гарсии. Они упали, но в этот момент винтовка замолчала — кончились патроны. Я швырнул ее в третьего солдата, который уже целился в меня. Тот, видимо, тоже расстрелял магазин, потому что с руганью отбросил оружие и бросился на меня врукопашную.


Это был большой, сильный ублюдок. Ему следовало попросить Гарсию просто пристрелить меня — борьба не была его сильной стороной. Он попытался навалиться мне на грудь и задушить. Я легко перекатил его через себя и нанес удар в челюсть. Пока он был ошеломлен, я выхватил нож у него из-за пояса и перерезал ему горло.


Я услышал крик Марии. Она полусидела, явно контуженная. Гарсия стоял над ней с ухмылкой, поднимая пистолет. Он собирался выстрелить ей прямо в лицо.


— Конец еще одной Брагансе, — услышал я его слова.


Не раздумывая, я метнул окровавленный нож. Он вошел Гарсии в бок. Тот дернулся от удара, пистолет выстрелил, но пуля прошла мимо головы Марии. Он медленно, деревянно повернулся ко мне, лицо его исказилось от боли. Он увидел меня, выругался и навел пистолет. Я попытался вскочить, но мои ноги запутались в ногах человека, которого я только что зарезал.


— Гарсия... ты грязная свинья! — закричала Мария.


Гарсия попытался повернуться к ней, но было поздно. У нее в руке оказался пистолет. Первый выстрел раздробил ему руку. Он выронил оружие и застыл перед ней, беспомощный.


Она начала «подниматься» огнем по его телу. Выстрел в колено, выстрел в пах — Гарсия издал мучительный вопль — затем в живот, в грудь. Когда он упал, она подползла к нему и, приставив ствол почти вплотную, снесла ему нижнюю челюсть.


У меня не было времени любоваться ее работой. Оставшиеся солдаты Гарсии предприняли отчаянную контратаку. Они обходили нас с тыла, надеясь окружить основную группу партизан.


Еще один рывок — и я добрался до M-60. Он считается ручным, но он чертовски тяжел, особенно при стрельбе с рук. Я широко расставил ноги, прижал приклад к бедру и выпустил длинную очередь по приближающимся солдатам.


Они были хорошо обучены и храбры. Они продолжали наступать, даже когда пулемет косил их ряды. Я стрелял, пока ствол не раскалился. Дождь из пустых гильз летел в сторону. Я почувствовал, как лента пошла вверх, увлекая за собой тяжелый короб. Короб отвалился, когда последние пятьдесят патронов ушли в приемник.


Остальные партизаны снова открыли огонь. Последний из нападавших упал в тот момент, когда уже целился в меня. Я позволил тяжелому пустому пулемету упасть на землю.


Тут же я вспомнил про Марию. Я подошел к ней. Она сидела, подтянув одну ногу к груди, правая рука лежала на колене, пустой пистолет безвольно свисал.


— Ты в порядке? — спросил я, опускаясь рядом и кладя руку ей на плечо. Крови не было, только пятна грязи на лице.


Она ошеломленно посмотрела на меня, затем на то, что осталось от Гарсии. Тот еще слабо подергивал руками и ногами — единственный признак жизни.


— Да... я в порядке, — пробормотала она, с трудом отрывая взгляд от кровавого месива, в которое превратился Гарсия.


Затем ее глаза встретились с моими. В них я увидел внезапное пробуждение, признание. Наши тела непроизвольно качнулись друг к другу, но мы сдержались. Единственным контактом оставалась моя рука на ее плече.


— Да, теперь я в порядке, — сказала она более решительно, и через свою ладонь я почувствовал, что в эти слова она вкладывает гораздо более глубокий смысл.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Элезар поспешил к нам. Я нехотя убрал руку с плеча Марии.


— Мария, ты не ранена? — спросил он с тревогой.


Она медленно поднялась на ноги.


— Нет... нет. Только немного оглушена взрывом той гранаты, — ответила она.


Затем Элезар увидел Гарсию.


— Эта свинья! — вырвалось у него. — Кто из вас его достал?


— Мария, — ответил я.


И Элезар, и Мария посмотрели вниз на окровавленный труп. На их лицах не было ни угрызений совести, ни сострадания. Я задавался вопросом, почему они так сильно ненавидели этого человека.


Элезар повернулся ко мне.


— Я должен поблагодарить вас, — сказал он. — Если бы вы не взяли тот пулемет... — Он красноречиво пожал плечами, по-латински выражая то, что не требовало слов. Затем его лицо помрачнело. — Боже мой, какая бойня. Нужно подсчитать потери.


Он поспешил заняться делом. Мы с Марией снова остались на мгновение одни, и наши глаза снова встретились. Я почувствовал это почти как физическое прикосновение. Мы долго смотрели друг другу в глаза, а затем отвернулись. Мы знали, что у нас еще будет время. То, что мы чувствовали, никуда не собиралось уходить.


Мы помогали раненым. Слишком многие из них были партизанами — эта победа обошлась дорого. Элезар насчитал шестерых убитых и дюжину раненых; тяжелый удар для такого маленького отряда. Почти все люди Обрегона были мертвы. Раненых врагов Элезар приказал расстрелять. Казалось, он сделал это без колебаний — память о разоренной и изнасилованной деревне была слишком свежа.


Пощадили только одного человека — тяжелораненого рядового с простреленным легким, который все еще мог ходить. Элезар написал краткое письмо, чтобы отправить его с ним. Оно было адресовано Обрегону.


— В нем обещание такой же участи любому, кто охотится на крестьян, — сказал он мне. — Я не против отпустить этого солдата. Думаю, он все равно умрет от ран по дороге.


Рядового унесли на носилках четверо партизан — его должны были оставить неподалеку от военной базы. Остальные бойцы подобрали наших убитых и раненых и начали путь обратно, в более отдаленную часть гор, где располагалась основная база.


Двое раненых скончались по дороге в лагерь. Когда мы добрались, Элезар первым делом вернул мне «Вильгельмину» и «Хьюго». Он некоторое время вертел в руках «Пьера», явно озадаченный.


— Мария нашла это у вас в весьма необычном месте, — сказал он с любопытством в голосе. — Можете сказать мне, что это такое?


— Миниатюрная атомная бомба, — ответил я с невозмутимым лицом.


Он начал было что-то говорить, но передумал.


— Что бы это ни было, я доверяю это вам, — сказал он и отвернулся, чтобы помочь раненым.


Мария работала вместе с ним. Наконец, когда была наложена последняя повязка и введена последняя доза антибиотика, я увидел, как она выпрямилась. Она убрала тяжелую прядь волос с лица. Ее глаза встретились с моими. Несколько секунд она смотрела прямо на меня, а затем медленно пошла в сторону леса.


Подождав немного, я последовал за ней. Я видел ее впереди, медленно двигающуюся сквозь сгущающиеся тени. Я шел следом, пока она наконец не остановилась на небольшой поляне и не повернулась ко мне лицом.


Я подошел к ней и осторожно взял за локти, проверяя, не будет ли сопротивления. Его не было. Она подняла лицо к моему, и я притянул ее к себе. Она уткнулась лицом мне в шею.


— О да... держи меня крепче... держи меня крепче, — пробормотала она. — Мне так нужно, чтобы меня обняли.


Это было прекрасно. Я чувствовал, как ее тело прижимается ко мне всей своей длиной, чувствовал мягкость ее бедер и настойчивое давление упругой груди. Наши рты встретились в голодном столкновении требовательных губ и языков. Мои руки жадно скользили по ее телу. Я не помню, как расстегнул ее рубашку — возможно, она сделала это сама, — но вдруг ее грудь оказалась в моих ладонях, теплая и твердая, с нетерпеливо напряженными сосками.


Я медленно опустился на колени, целуя ее тело. Я чувствовал ее мускусный аромат, пока мы боролись с застежками ее походных брюк. Ботинки доставили нам немало хлопот, но в конце концов она стояла передо мной обнаженной. Я прижался губами к мягкому треугольнику вьющихся волос на ее лобке. Они были темнее, чем волосы на голове, но отливали золотом.


— О-о-о-х, — застонала она. — Твое дыхание такое горячее...


Я опустил ее на мягкую лесную подстилку. Она лежала голая рядом со мной — стройная, гибкая и пышная; ее грудь идеальной формы вздымалась в такт учащенному дыханию.


— Возьми меня, — прошептала она. — Займись со мной любовью, мне это так нужно!


Я сорвал с себя одежду, проклиная шнурки на ботинках, пока она улыбалась мне. Обнаженный, я навис над ней. Ее тело выгнулось навстречу.


Наш первый акт был коротким и диким — он не продлился и тридцати секунд. Как только я оказался внутри, я почувствовал, как ее мышцы судорожно сжались в оргазме. Мой последовал почти мгновенно. Мы корчились и стонали в тесных объятиях, а потом лежали вместе, тяжело дыша и купаясь в общем поте.


Второй раз был гораздо дольше. Медленнее, интимнее. Сначала мы немного отдохнули, почти не разговаривая, а затем снова слились телами. Она двигалась под мною с чувственной элегантностью.


— Ты такой красивый, Ник, — пробормотала она. — Ведь это твое настоящее имя?


— Да, — выдохнул я. Я никогда не встречал женщину, которая занималась бы любовью так нежно и в то же время так страстно. Я приподнялся на руках, чтобы смотреть на нее сверху вниз. Невероятная красота. Неужели это та самая женщина, которая всего несколько часов назад методично расстреливала человека?


Мы занимались любовью с полным осознанием тех, кто заглянул в лицо смерти и выжил. Наши тела были полны той особой, радостной жадности выживших. В этом восторге жизни мы двигались вместе, в экстазе созидания наперекор разрушению.


Я зачарованно наблюдал, как Мария приближается к пику. Было еще достаточно светло, чтобы увидеть, как ярко-красный румянец разливается по ее груди и шее, достигая лица. Ее глаза сияли чистой зеленью.


— О-о-ох! — громко вскрикнула она, и ее тело плотно обхватило мое, вызывая мой собственный финал. Мы содрогались и задыхались в унисон, надеясь, что это мгновение никогда не закончится.


Позже мы лежали рядом. Я лениво рисовал кончиками пальцев круги на ее животе, любуясь шелковистой кожей. Она улыбнулась мне.


— Ты выглядел невероятно, — сказала она. — Стоял там с этим пулеметом, прижав его к телу. Я не люблю пафосных слов, но ты выглядел как бог войны.


На мгновение мне стало не по себе. Неужели у меня на руках еще одна Лола? Женщина, которую возбуждает зрелище смерти? Но всё мое нутро чувствовало разницу. Мария занималась любовью ради самой любви. Она просто бесхитростно делилась впечатлением, которое я на нее произвел.


Но в моей памяти все еще стоял образ ее лица, когда она разносила Гарсию на куски. Я озвучил это:


— А ты выглядела как одна из мстительных фурий, когда стреляла в Гарсию.


Ее лицо ожесточилось. На секунду я пожалел о сказанном, но она по-прежнему прижималась ко мне своим теплым телом.


— Я не люблю убивать, — сказала она на своем элегантном испанском. — Но я бы с радостью пристрелила этого ублюдка снова, будь он жив.


— Это очень личное, не так ли? — осторожно подтолкнул я. — Кто ты, Мария? Ты не кажешься мне обычной девушкой-партизанкой.


Она напряглась.


— Значит, мое избалованное воспитание все-таки дает о себе знать? — Она села рядом, невероятно красивая в мягком вечернем свете. — Я Мария-Луиза Кастильон-Браганса, — произнесла она официальным тоном.


— Очень впечатляющее имя.


Она негромко рассмеялась, и мне понравился этот звук.


— О, у меня их много, всего около восьми или девяти. Я назвала тебе только основные. Мы, латинские аристократы, очень любим имена. Семья Кастильон-Браганса — очень древний и важный род. Моя семья связана родством с половиной знати старой Испании.


Даже обнаженная, она выглядела царственно. Ее лицо хранило аристократические черты, отточенные веками селекции.


— Я скажу тебе, почему я так ненавидела Гарсию, — продолжила она. — И почему я все еще ненавижу Обрегона.


— Ты не обязана рассказывать.


— Нет, я хочу. Мне нужно облечь это в слова, — настояла она, обхватив руками колени. — Мой отец был очень влиятельным человеком в нашей стране. Он был богат, у него была власть и то, чего у Обрегона никогда не будет — порядочность и забота о менее удачливых согражданах. Обрегон видел в моем отце препятствие на пути к абсолютной власти. И он был прав. Мой отец презирал Обрегона, считая его грубым выскочкой, дорвавшимся до силы.


Я уловил в ее словах избыток аристократической гордости, но почему бы и нет? Она была аристократкой до мозга костей, и ценности, с которыми она выросла, не исчезли вместе с политическими лозунгами.


— Мой отец был слишком могущественным, чтобы выступить против него открыто, поэтому Обрегон решил найти щель в его доспехах. И нашел.


Мария замолчала почти на минуту. Я уже подумал, что она не сможет продолжить, но она заговорила снова.


— Моя мать умерла много лет назад. Отец был одинок. Обрегон ввел в его жизнь женщину. Беспринципную, злую, коварную ведьму. — Она повернулась ко мне. — Возможно, ты встречал ее. Она теперь всегда рядом с Обрегоном. Ее зовут Лола Альваро.


— Я встречался с ней пару раз.


— Ты почувствовал, насколько она порочна? — яростно спросила Мария и, к счастью, продолжила прежде, чем я успел ответить. — Не знаю, как отец этого не почуял, но она словно загипнотизировала его. Он делал всё, что она просила. Постепенно она тянула его всё ниже и ниже, пока он... в конце концов, он совершил неблаговидный поступок, который уничтожил его влияние — и политическое, и личное. После этого всё было просто. Обрегон не постеснялся его... устранить. Палачом был выбран Гарсия. Теперь я убила его, но я всегда знала, что истинные убийцы моего отца — Лола Альваро и Обрегон. Я поклялась уничтожить их так же, как убила Гарсию.


— Так вот почему ты присоединилась к Элезару.


Она повернулась ко мне, и я увидел в ее глазах сомнение и смятение.


— Лишь отчасти, — запинаясь, произнесла она. — После смерти отца я начала сомневаться в роли всего моего класса. Я не хотела быть частью системы, которая порождает таких людей, как Обрегон. А Антонио — Елезар... я знала его с детства, еще до того, как он ушел в горы начинать свою революцию. Он хороший человек. Если он считает, что это правильно... и это дает мне шанс нанести ответный удар Обрегону...


— Ты должна мне кое-что сказать, Мария, — произнес я. — Есть ли что-то между тобой и Элезаром? Я имею в виду — нечто большее, чем кажется со стороны?


Я убеждал себя, что спрашиваю лишь ради собственной безопасности. Спать с женщиной лидера революции на его собственной территории — значит сделать свою жизнь еще опаснее. Но я также обнаружил в себе скрытую ревность, несмотря на все попытки сохранять отстраненность.


Она рассмеялась, и я почувствовал облегчение.


— Антонио? — весело переспросила она. — О нет, совсем ничего. Единственная любовь, на которую у Антонио есть время — это революция. Он для меня как дядя или старший брат. Кроме того, он не одобряет отношения между членами группы. Не так строго, как маршал Тито в Югославии, который приказывал расстреливать и мужчину, и женщину, если их застукают. Антонио не запрещает, просто хмурится, но этого обычно достаточно. Мы все его очень любим. — Она улыбнулась мне. — Но ты ведь не член нашей группы, верно? Так почему бы нам не...


Затем ее руки снова обвили меня.


— О, Ник, — прошептала она мне на ухо. — Я так устала от всех этих убийств и походов. Помоги мне забыть. Займись со мной любовью. Люби меня снова.


И я это сделал.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Конечно, Элезар всё понял. Я видел это по тому, как он посмотрел на нас, когда мы вернулись в лагерь. Внутренне я напрягся, готовый к неприятностям, но после долгого, изучающего взгляда он просто вернулся к раненому, подле которого стоял на коленях.


Следующие несколько дней превратились в шизофреническую смесь радости и тревоги. При любой возможности мы с Марией ускользали в лес. Мы становились ближе с каждым днем, и вскоре я едва мог вспомнить жизнь без нее. Я был достаточно опытен, чтобы понимать: многое из того, что я чувствовал, диктовалось ситуацией — изоляция в горах, джунгли, банда партизан и далекий, нереальный мир где-то там, внизу. Но сама Мария была более чем реальна. Мои чувства к ней не были иллюзией, и это меня пугало.


Частично беспокойство вызывал я сам. Не становлюсь ли я мягкотелым? Сначала Джорджия, теперь Мария. Если я хочу оставаться эффективным агентом, я не могу позволить себе так глубоко вязнуть в личных эмоциях.


Еще одним поводом для беспокойства было состояние отряда Элезара. Дела были плохи. Победа над людьми Гарсии обошлась слишком дорого. Слишком много убитых, слишком много раненых, и — что не менее важно — почти не осталось боеприпасов. У этой поредевшей группы выживших не было сил для продолжения борьбы. Что станет с Марией — черт, что станет со всеми нами, — если Обрегон, взбешенный исчезновением своего патруля, решит нанести по нам решающий удар? Мы не продержимся долго.


Я говорю «нам» и «мы», потому что теперь действительно чувствовал себя частью группы. Изначально я планировал оставаться в стороне, быть лишь сторонним наблюдателем, как и предполагал Элезар. Но бой с Гарсией и отношения с Марией всё изменили. Я не только чувствовал себя своим, но и Элезар начал относиться ко мне соответственно.


Мы несколько раз обсуждали ситуацию. Элезар был на взводе.


— Доходят слухи, что Обрегон собирается нас прихлопнуть, — сказал он мне однажды. — После смерти Гарсии ясно, что оружия нам больше никто не продаст. У нас должны быть достаточно острые зубы, чтобы кусаться, а мы сейчас даже огрызнуться не можем.


Полагаю, он надеялся, что я каким-то магическим образом достану ему тайник с американским оружием. Но как? Политика США не предусматривала вооружение повстанцев. Единственное, что я мог сделать — это написать отчет Хоуку. Один из людей Элезара отнес его в город, чтобы отправить почтой. Это был относительно безопасный способ: я использовал надежные прикрытия для себя и Хоука, а само сообщение зашифровал. Я сообщил, что жив, ввел его в курс дела и передал всё, что узнал о сборе оружия, хотя до сих пор не понимал, какова конечная цель этой операции.


Я вежливо порекомендовал Хоуку использовать свое влияние, чтобы наше правительство нашло способ переправить оружие Элезару. Впрочем, надежды было мало. Даже если Хоук одобрит эту идею (а я думал, что он мог бы), ему пришлось бы продираться через такие дебри бюрократии, проволочек и политических интриг, что помощь пришла бы слишком поздно.


Я оставался с партизанами, обещая себе, что скоро предприму какой-то решительный шаг. По-хорошему, мне следовало покинуть страну. Моя легенда майора Пола Берка была провалена — майор стал крайне непопулярной фигурой в высших эшелонах власти. У меня были обрывочные сведения об Обрегоне, но мало веских доказательств. Я убеждал себя, что задерживаюсь, чтобы добыть больше конкретики, но в глубине души знал: я здесь только из-за Марии.


В конце концов, бесконечное сидение в лагере начало мне надоедать. Я предложил Элезару совершить налет на правительственный склад снабжения и разжиться оружием там. Он долго размышлял, обсуждая трудности. Я чувствовал, что после кровавой встречи с Гарсией из него словно выкачали весь запал. И дело было не в личном страхе, а в нежелании снова рисковать своими людьми.


Он был в этом нерешительном настроении, когда в один из дней в лагерь пришел незнакомец. Чужой для меня, но не для Элезара или Марии. Она была со мной, когда этого человека и двух его спутников привели наши дозорные.


— Это Энрике! — воскликнула она, явно удивленная.


— Тот самый коммунист?


И тут я вспомнил. Человек, о котором мне говорил Питерсон — лидер марксистских партизан.


Издалека Энрике выглядел ничем не примечательным: среднего роста, худощавый, гладко выбритый, с короткой стрижкой. На нем была простая одежда, а единственным признаком его ремесла был пистолет в кобуре. Зато двое его спутников были вооружены до зубов — новенькими советскими автоматами Калашникова. Очень хорошее оружие.


Элезар вышел навстречу. Они переговорили, затем Элезар жестом подозвал меня. Глаза Энрике следили за моим приближением, словно радар системы наведения.


У него были самые холодные глаза, которые я когда-либо видел. Он оглядел меня с ног до головы.


— Это тот самый офицер американской армии Берк? — спросил он. Голос под стать взгляду — ледяной. Но это не была холодность профессионала или идеалиста. Это была холодность абсолютного эгоцентрика, поглощенного своими амбициями. Идеология марксизма была для него лишь средством достижения личной власти. Я узнал этот типаж: такие люди убьют и предадут любого, если это поможет им достичь цели.


— Да, это американец, — ответил Элезар, не называя ни моего имени, ни титула. Я оценил его осмотрительность.


— Я не буду говорить при нем, — отрезал Энрике.


Мышцы на челюсти Элезара напряглись.


— Он услышит каждое слово, — ответил он. — Он один из нас. Если бы не он, мы бы проиграли бой с Гарсией.


Энрике снова смерил меня взглядом. Я ожидал, что он повторит требование, и готов был уйти, но он удивил меня.


— Интересно, — произнес он. — Именно об этом бое я и хотел поговорить. Я думал, человек с бэкграундом Берка будет на стороне Гарсии. Но раз вы говорите иначе... хорошо, пусть слушает.


Мы втроем отошли в дальний угол лагеря. Элезар сел рядом со мной, как можно дальше от Энрике. Было очевидно, что гость ему неприятен. Мне тоже. Элезар хранил молчание, вынуждая Энрике начать первым.


— Обрегон в ярости, — наконец заговорил тот. — Наши источники сообщают, что он намерен стереть вас с лица земли за то, что вы сделали с Гарсией.


— Мы слышали то же самое, — уклончиво ответил Элезар.


— Значит, у вас проблемы. Мои люди докладывают, что ваш отряд поредел, а боеприпасы на исходе. Вы не сможете противостоять Обрегону.


Я видел, как Элезар ощетинился. Энрике явно намекал, что у него есть шпион внутри нашей группы.


— Если он придет сюда, мы заставим его пожалеть, — сухо бросил Элезар.


— Давайте не будем обманывать друг друга, — спокойно парировал Энрике.


— Ты пришел сюда, чтобы позлорадствовать? — голос Элезара дрожал от едва сдерживаемого гнева.


— Нет. Чтобы предложить союз.


Наступила долгая тишина.


— Почему? — спросил наконец Элезар. — У нас никогда не было общих целей.


— Одна есть. Свержение Обрегона. Никто из нас не справится в одиночку. Я практик. Если вашу группу уничтожат, мои позиции ослабнут. Я не предлагаю дружбу. Только скоординированный удар по Обрегону. Наши разногласия уладим потом.


Элезар колебался. Я решил, что всё, что я думаю об этом предложении, я скажу ему позже, с глазу на глаз.


Энрике подался вперед:


— Обрегон уязвим. Регулярная армия сыта по горло его частной гвардией. Любой признак слабости — и они набросятся на него, как акулы на раненого сородича. Страна погрузится в хаос, и это будет наш шанс.


Даже я признал, что в его словах есть логика. Но мой внутренний радар буквально разрывался от крика: Энрике нельзя доверять. Ни в чем.


— Что ты предлагаешь конкретно? — спросил Элезар.


— Координацию атак. И я считаю, что время пришло. А еще, — добавил он как бы между прочим, — мы готовы вооружить вас.


Оружие. Идеальная приманка. Мы захватили стволы у Гарсии, но патронов почти не осталось. Энрике уловил колебание Элезара и подал знак своему человеку. Тот подошел, Энрике взял у него Калашников и протянул Элезару.


— Вот такое оружие.


Элезар повертел в руках штурмовую винтовку.


— А тяжелое вооружение? — спросил он, и я понял, что он на крючке.


— Два ручных пулемета, один станковый. Минометы, гранаты и, конечно, горы боеприпасов, — спокойно перечислил Энрике.


Элезар резко встал.


— Мне нужно время, чтобы подумать. И обсудить это с моими людьми.


На мгновение на губах Энрике мелькнула презрительная усмешка. Обсуждать с подчиненными? Несмотря на марксистскую болтовню о равенстве, я был уверен, что своими людьми он правит железной рукой. Но он быстро взял себя в руки.


— Разумно. Когда решите, пришлите ко мне гонца. Если хотите, я оставлю одного из моих людей здесь для связи. После этого организуем передачу.


Он был уверен, что Элезар не откажется. Полезная черта для лидера, но пугающая. Когда Элезар попытался вернуть автомат, Энрике жестом остановил его.


— Оставь себе как знак доброй воли. У нас их достаточно.


Энрике вывели из лагеря. Как только он ушел, к нам подошла Мария.


— О чем вы говорили? — с тревогой спросила она.


Элезар всё ей рассказал. Я видел, как на ее лице борются врожденная подозрительность к Энрике и жажда получить обещанное оружие.


— Что ты об этом думаешь? — спросила она меня.


— Мне это не нравится, — прямо ответил я.


— Почему? — спросил Элезар. Я понял, что совершил ошибку, не проявив дипломатичности. Элезар уже на девять десятых принял предложение и теперь хотел использовать меня как «адвоката дьявола», чтобы оправдать окончательное решение.


Я зашел с другой стороны:


— Энрике упомянул акул, пожирающих друг друга. Он и есть такая акула. У вас с ним старые счеты. Он явно планирует как-то использовать тебя или подставить.


— А какой у нас выбор? — с горечью воскликнул Элезар. — Наш единственный шанс — быть хорошо вооруженными и иметь союзников. Если бы твоя страна помогла нам... Ради бога, Америка сама рождена революцией! Но нет, вы толкаете нас в объятия таких, как Энрике. Да, я согласен, он опасен. Но сейчас нам нужна помощь, пусть даже от марксистов.


— Послушай, Антонио, — сказал я. — Французские социалисты на прошлых выборах думали так же. Они заключили союз с коммунистами. Но в последний момент коммунисты намеренно провалили выборы. По приказу из Москвы, несмотря на все сказки про «еврокоммунизм». Они затянули союзников на общий корабль, а потом сами же его торпедировали, чтобы устранить конкурентов на левом фланге. Верить марксисту нельзя. Их учение прямо говорит: цель оправдывает средства. Они не потерпят конкурентов у власти.


— Да, да... я всё это знаю. Но какой другой вариант? Ты так и не ответил!


— Давай нападем на склад снабжения сами. Мы справимся.


— И что потом? На сколько хватит тех патронов? Мы можем унести лишь ограниченный запас. А потом что — нападать на следующий склад? Обрегон усилит охрану после первого же налета. Да, сделка с Энрике опасна, но нам нужны стабильные поставки и союзники.


Я понял: решение принято. И в этот момент я ощутил странное чувство — облегчение. Какого черта я вообще здесь делаю? Я не революционер. Я здесь чужой. Я уважал готовность Элезара умереть за свои идеалы, но эти идеалы не были моими. Его политика была для меня слишком наивной и романтичной. Единственное, что меня удерживало — это Мария.


Я был благодарен Элезару за спасение, но я вернул долг в бою с Гарсией. Если я действительно хочу помочь, мне нужно действовать своими методами — уничтожить Обрегона самому. Вернувшись к своей основной миссии, я принесу больше пользы, чем работая рядовым стрелком у партизан.


Если Элезар хочет связаться с Энрике — я ухожу. Я видел взгляд Энрике. При первой же возможности он скормит меня псам.


Я сделал последнюю попытку:


— Просто попробуй налет на склад, — сказал я, но уже без прежней убежденности.


— Я подумаю, — ответил Элезар, но то, как крепко он сжимал подаренный «Калашников», говорило само за себя. Наживка Энрике была слишком соблазнительной.


Элезар устал. Устал от лет скитаний по горам, от того, что его силы тают, а враг, подпитываемый американским оружием, становится сильнее. Предложение Энрике было для него шансом закончить всё это одним ударом. Пан или пропал. По-человечески я его понимал. Но что будет с Марией? Она пойдет на дно вместе с ним. Сама мысль о ее гибели причиняла мне физическую боль.


Нет, мне нужно уходить. И когда я это сделаю, у меня должен быть готов «парашют» и для Марии.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Мы шли больше четырех часов. Партизаны Элезара растянулись по тропе более чем на сто метров, чтобы свести к минимуму риск попасть в ловушку при внезапном нападении. Разведчики ушли вперед. Мы старались держаться возвышенностей, проходя чуть ниже гребней хребтов.


Элезар был на удивление осторожен. Мы спускались к подножию холмов на встречу с Энрике, к его базовому лагерю, где должны были получить русское оружие. Несмотря на мои мрачные прогнозы, Элезар принял предложение.


Я шел в хвосте колонны, Мария была рядом со мной. Элезар находился ближе к голове. Я нес гранатомет М-79, захваченный у группы Гарсии. «Вильгельмина» (мой Люгер) висела в кобуре на бедре. «Хьюго» был снова привязан к голени, а «Пьер» уютно устроился в мешочке на внутренней стороне бедра. Я был загружен до предела и готов к любым сюрпризам. Мне хотелось иметь при себе всю огневую мощь, которую только можно достать.


За два дня до этого Элезар отправил человека к Энрике, чтобы сообщить о нашем решении. Я пытался убедить Элезара настоять на том, чтобы оружие подняли на полпути к горам и передали нам на выбранном нами месте. Но представитель Энрике заявил, что это невозможно: груза слишком много — не только оружие, но и продовольствие, одежда, снаряжение. Передачу нужно было проводить на их основной базе снабжения, которая находилась гораздо ниже.


— Мы сделали свой выбор, — сказал мне Элезар, полностью преданный этой идее.


Он использовал слово «мы». Он советовался со всеми нами, но решение фактически было его единоличным. Его красноречие и слепая вера большинства людей в своего лидера сделали его мнение решающим. Я остался единственным несогласным.


После того как решение было принято, я поговорил с Элезаром о своем желании уйти. Он колебался, пока я не пообещал ему, что использую все свои ресурсы, чтобы «выкурить» Обрегона. Я убедил его, что нам будет лучше работать против него с двух сторон. Мой план состоял в том, чтобы группа Элезара переправила меня в город после получения оружия. Там я намеревался выйти на связь с лейтенантом Петерсоном и восстановить отношения с Хоуком. План был рискованным, но я устал сидеть сложа руки.


Конечно, расставаться с Марией было тяжело. Пока мы шли по тропе, я то и дело поглядывал на ее профиль. Глядя на нее, я всё больше убеждался, что должен добиться успеха. Если Обрегон падет, ей больше не придется играть в партизанку. Я смогу забрать ее из джунглей, подальше от постоянной опасности. Останься она с Элезаром, ее гибель в какой-нибудь мелкой стычке была бы лишь вопросом времени.


— Что-то происходит, — голос Марии вывел меня из задумчивости. Я поднял взгляд и увидел, что один из разведчиков бежит обратно по тропе. Он остановился и заговорил с Элезаром. Я прошел вперед по линии, желая услышать новости. Мария последовала за мной.


Элезар заметил нас. Его лицо было напряженным, но голос звучал бодро.


— Всё идет по плану, — сказал он, когда мы поравнялись. — Энрике и его люди ждут нас впереди.


Я хотел спросить, проверил ли он местность на предмет засады, но промолчал. Не хотелось, чтобы моя осторожность превратилась в нудное нытье, создающее напряжение между мной и Элезаром. Но он, должно быть, прочитал мои мысли.


— Пойдем со мной. Посмотрим вместе, — предложил он.


Нас было четверо: я, Элезар, Мария и разведчик. Мы вышли вперед основной группы, которую Элезар оставил на лесной тропе.


— Смотрите, вот они, — сказал Элезар, когда мы подошли к опушке. Земля впереди уходила пологим склоном вниз. Внизу лежала небольшая долина, разрезанная ручьем, за которым склон снова поднимался вверх. Там, на каменистом склоне другого холма, я увидел группу вооруженных людей. Они были метрах в пятистах от нас.


Элезар считал их вполголоса. — Кажется, они все там... прямо на склоне, — сказал он с облегчением и повернулся ко мне с улыбкой: — Ну что, это тебя устраивает? Засады быть не может, они все как на ладони.


Я неохотно кивнул, изучая дальний склон. Там было около восьмидесяти или ста человек. Большинство небрежно расположились на земле, оружие сложено в кучи. Всё выглядело вполне мирно. Я бросил тревожный взгляд на гребень хребта справа, который возвышался над долиной.


— А как насчет того гребня? — спросил я. — Его проверили?


Лицо Элезара на мгновение исказилось от раздражения. — Что еще не так? — резко спросил он. — Они все там, на том холме. Я знаю их численность. У них просто нет лишних людей, чтобы прятать их на этом хребте или где-либо еще.


Я замолчал. Элезар должен был знать, о чем говорит. Но у меня всё равно оставалось сосущее чувство неуверенности, когда я смотрел на этот гребень, с которого просматривалась вся округа. Мне это не нравилось. Однако командовал не я.


— Спускаемся, — скомандовал Элезар. Мария бросилась за ним, но я перехватил ее за руку. — Вернемся на наши позиции, — сказал я. Она посмотрела на меня с тем же досадой, что и Элезар, но пожала плечами и осталась со мной, пока остальные начали спуск.


Элезар шел впереди своей группы. Марксисты увидели его. Кто-то помахал со склона. Я пытался разглядеть, не Энрике ли это, но расстояние было слишком велико. Элезар помахал в ответ.


Вся группа теперь была на открытом пространстве. Я оставался под прикрытием деревьев, Мария была рядом. — Их осталось совсем немного, правда? — сказал я ей, глядя на поредевшую колонну. Людей было мало, одежда в лохмотьях, оружие изношено, боеприпасы на исходе. Но я испытывал огромное уважение к этой горстке людей. Я видел их в бою. Они были храбры и преданы своему делу.


Мария дернула меня за руку. — Пошли, — сказала она. — Я хочу новую винтовку и пару новых сапог.


Я всё еще медлил. — Я просто хочу еще раз взглянуть на вершину того хребта.


Этот момент, вероятно, спас нам жизнь. Мы были единственными, кто остался наверху. Остальная часть отряда была уже глубоко в долине. Элезар как раз собирался переходить ручей вброд, остальные толпились за ним.


В ту же секунду гребень хребта взорвался огнем. Там внезапно появились сотни вооруженных людей. Они выбежали на край, упали на живот и открыли шквальный огонь по партизанам внизу. Я закричал, пытаясь предупредить их, но было уже поздно.


Люди Элезара сбились в кучу. Некоторые упали после первого же залпа, другие немедленно открыли ответный огонь. Затем я услышал глухой стук минометов из-за хребта. Благодаря игре света я увидел снаряд, взлетевший высоко в воздух. Он упал сбоку от нашей рассыпавшейся линии и разорвался, подняв гейзер грязи. Несколько человек были скошены осколками.


— Боже мой! — закричала Мария. Она рванулась было вниз, в долину, но я крепко схватил ее за руку. — Отсюда мы принесем больше пользы! — крикнул я ей.


— Кто это? Кто они такие? — кричала она, падая на живот и открывая огонь по гребню хребта. Солдаты начали обходить хребет, явно намереваясь зайти в тыл отряду Элезара и зажать его в долине, где их можно было перестрелять как мишени в тире. Я узнал форму. — Солдаты, — сказал я. — Похоже на людей Обрегона.


— Что они здесь делают? — плакала Мария. — Как они узнали? У них должен быть шпион среди людей Энрике!


Я вскинул М-79 и вогнал гранату в ствол. Увидев группу солдат, спускавшихся из-за хребта, я прицелился и выстрелил. Отдача толкнула меня в плечо.


Выстрел был либо чертовски точным, либо очень удачным — это не имело значения. Граната легла точно в середину передовой группы. Ошметки тел разлетелись во все стороны. На мгновение натиск солдат захлебнулся, они нырнули в укрытия. Я увидел офицера, который выбежал вперед, указывая своим людям на нас. Пули запели вокруг.


— Сними этого офицера! — крикнул я Марии. Она начала методично стрелять. С третьего выстрела она достала его. Он упал и покатился по крутому склону. Я выпустил еще одну гранату. Взрыв выбил еще нескольких солдат из укрытий. Выжившие бросились назад, скрываясь за гребнем.


На вершине застучал пулемет. Сначала наводчик брал слишком высоко — я видел, как пули вспахивают землю сразу за спинами людей Элезара. Я попытался забросить гранату туда, где, по моему мнению, прятался пулеметчик, но промахнулся. Граната взорвалась на скалистом выступе, вызвав небольшой камнепад.


Пулеметные очереди начали косить наших людей. — Почему марксисты не помогают?! — услышал я сдавленный крик Марии. Я взглянул в их сторону. Они похватали оружие и прятались за валунами на своем склоне. Но они не стреляли. Они просто сидели и наблюдали.


Элезар перешел ручей. Он бросился вверх по склону к марксистам, надеясь соединиться с ними. Он был всего в сотне ярдов от них, когда они открыли огонь.


— Боже мой! — вскрикнула Мария. — Они стреляют не в солдат! Они стреляют в наших людей!


Я видел, как Элезар замер и попытался развернуться, но попал под залп марксистов. Он упал. — Нет! — всхлипнула Мария и начала дико палить по марксистам. Некоторые из них пригнулись. Я увидел, как Элезар с трудом поднялся на одно колено. Он подхватил упавшую винтовку и открыл ответный огонь. Пара людей Энрике была ранена.


Затем пулемет с гребня выдал длинную очередь. Струя пуль потянулась к Элезару, выбивая фонтанчики земли. Пули ударили ему в спину, подбросив тело вперед на несколько футов. Он попытался приподняться, но тут же рухнул лицом вниз. Больше он не двигался.


— Ублюдки! Ублюдки! — рыдала Мария, продолжая стрелять.


Я стиснул зубы. Двойное предательство. Энрике и Обрегон работали вместе, перемалывая людей Элезара в смертельном перекрестном огне. Всё должно было закончиться очень скоро. Лишь немногие из наших еще могли отстреливаться, заставляя солдат не поднимать голов.


В этот момент я заметил отряд солдат, обходящий край хребта прямо над нами. Похоже, они всерьез решили нас окружить. Я схватил Марию и рывком поднял на ноги. — Уходим! — закричал я. — Мы должны выбираться отсюда! Мария на мгновение заколебалась, затем смахнула слезы и нырнула в заросли вслед за мной. Через несколько секунд на то место, где мы только что лежали, упала мина.


Мы начали маневрировать, пытаясь обойти солдат, которые хотели окружить нас. Я повел Марию назад по тропе, но затем резко свернул выше, на возвышенность. Я помнил, что деревья там редеют. Заметив впереди просвет, я толкнул Марию на землю прямо у края лесной зоны и присел рядом. — Снимай тех, кто вырвется вперед, — прошептал я. Она мрачно кивнула. Я помню, как в тот момент меня поразило ее мужество и хладнокровие.


В поле зрения показались солдаты — около дюжины во главе с сержантом. Должно быть, они думали, что мы всё еще ниже. Они продолжали высматривать нас в зарослях внизу. Я достал из подсумка последние полдюжины гранат. — Мы должны положить их всех, — прошептал я Марии, прицеливаясь. Она даже не кивнула, просто хладнокровно вскинула свою М-16. Ее рыжевато-золотые волосы рассыпались по стройной спине.


Солдаты совершили ошибку, сбившись в кучу. Всё еще глядя вниз по склону, они трусцой выбежали на небольшую поляну, явно торопясь отрезать нам путь. Ошибка за ошибкой.


Я выпустил все шесть гранат одну за другой, так быстро, как только мог загонять их в казенник. Маленькая поляна превратилась в бойню. Грязь, кровь, куски плоти и костей взлетели в воздух. Послышались пронзительные крики. Раненые, искалеченные люди в агонии катались по земле. Мария начала стрелять короткими очередями, добивая тех, кто еще стоял на ногах.


Выстрелив последнюю гранату, я потянул Марию за руку. — Пошли! — крикнул я. Выхватив Люгер из кобуры, я бросился вперед, прямо к месту побоища, бросив теперь уже бесполезный гранатомет.


Я бежал зигзагами. Раненый солдат примерно в тридцати ярдах впереди приподнялся на локте, пытаясь навести на меня винтовку. У него была оторвана половина правой руки, и он судорожно искал спусковой крючок пальцем, которого больше не было. Я выстрелил ему в голову на бегу, прежде чем он успел сообразить, что у него остался большой палец. Позади я слышал частую дробь М-16 Марии — она работала в автоматическом режиме. Солдат, которого я не заметил за кустом, рухнул на спину, так и не успев выпустить в меня пулю.


Мы добили немногих выживших. Гранаты превратили поляну и людей на ней в кровавое месиво. Мы убивали не из мести. Мы убивали, чтобы не осталось свидетелей, которые могли бы сказать, куда мы ушли. Я намеревался уйти выше в горы по старой тропе. Возвращаться на базу Элезара было нельзя — это первое место, где нас будут искать. Не сомневаюсь, что Энрике уже сдал Обрегону все координаты. Возможно, по лагерю прямо сейчас наносят удары американские вертолеты Обрегона. Мы понимали: мы остались одни. Скорее всего, единственные выжившие.


Прежде чем покинуть поляну, мы забрали у убитых самое необходимое: пайки, патроны для М-16 Марии и саму винтовку с боеприпасами для меня. Бонусом мне достался целехонький бинокль с шеи мертвого сержанта.


Мы ушли вверх по склону, под прикрытие деревьев. Едва скрывшись из виду, мы услышали крики и ругань позади — тела обнаружили. Мы с Марией затаились в густом кустарнике, стараясь не дышать. Вскоре послышались звуки погони, уходящей по основной тропе. Я специально оставил гранатомет так, чтобы казалось, будто я выронил его, убегая обратно к лагерю.


Грохот битвы в долине почти стих. Теперь до нас доносились лишь редкие одиночные выстрелы и случайные очереди из пулеметов. Мы обошли место боя по высокой дуге и в итоге вышли к небольшому гребню, с которого открывался вид на всё произошедшее. Перед нами была долина, где погиб отряд Элезара, склон, где сидели коммунисты, и тот самый злополучный хребет с засадой людей Обрегона.


Мы были выше и чуть в стороне от позиций Обрегона, примерно в полумиле. Солдаты всё еще оставались на гребне. Несколько десятков спустились в долину, заваленную телами наших товарищей. Они медленно двигались по дну долины от одного тела к другому. До нас донеслись сухие хлопки выстрелов. Мария до боли сжала кулаки.


— Они добивают раненых, — прошептала она сорванным голосом.


Добивают раненых. Точно так же, как сделали мы на поляне. Теперь ситуация перевернулась, и это было больно. Марии было тяжелее всего — она месяцами была близка с этими людьми. Нам оставалось только лежать и смотреть. По лицу Марии текли слезы.


Затем мое внимание привлекла группа людей на вершине хребта. Они вышли на самую высокую точку. Центральной фигуре в группе остальные почтительно уступали место. Я вскинул бинокль и настроил фокус.


Это был Обрегон в окружении офицеров. Я не мог разглядеть лица на таком расстоянии, но его прямая, высокомерная осанка и то, как вели себя окружающие, не оставляли сомнений.


Мария заметила, куда я смотрю. — Кто там? — спросила она. — Обрегон.


Она выхватила у меня бинокль. Я видел, как она поймала фокус, а затем всё ее тело напряглось. — Свинья! — прошипела она. Бросив бинокль, она схватила винтовку. Она уже целилась в группу на вершине, когда я накрыл рукой прицел. — Какого черта ты творишь? — прошипел я. Ее глаза горели яростью. — Я убью его, — холодно ответила она.


— Не будь дурой, — рявкнул я. — Ты не попадешь в него с такого расстояния. Ты только выдашь наше местоположение.


М-16 — прекрасное оружие для джунглей, но не для сверхдальней стрельбы. Легкая скоростная пуля сильно отклоняется ветром, и на дистанции в полмили энергия выстрела падает. Шанс попасть в Обрегона был один на сто. А вот шансы быть схваченными после выстрела были стопроцентными.


Мне стоило больших усилий успокоить Марию. — Он должен сдохнуть! — бушевала она. — Посмотри сам, что он творит!


Я понимал ее гнев: она видела, как люди Обрегона казнят ее друзей. Лишь благодаря невероятному самообладанию она в конце концов отказалась от этой призрачной попытки пустить пулю в человека, которого ненавидела больше всех на свете (если только Энрике теперь не занимал в ее «черном списке» равную позицию).


Она отвела взгляд от Обрегона и посмотрела на позиции Энрике. — Эти марксистские свиньи, — с горечью сказала она. — Предатели.


Я проследил за ее взглядом и снова напрягся, глядя на хребет. — Эй, похоже, у Энрике намечаются проблемы, — сказал я. Пока Обрегон красовался перед своими новыми союзниками, я заметил отряд его солдат, который обходил холм справа, волоча за собой пулемет. Другой отряд заходил слева. Если их не заметят, марксисты окажутся в мешке. Похоже, Обрегон решил уничтожить обе фракции в один день.


— И поделом им, — бросила Мария, когда я объяснил, что происходит. — Может, если начнется заваруха, мы сможем подобраться ближе и пристрелить Обрегона в неразберихе?


Но прежде чем войска Обрегона успели занять позиции, я увидел, как марксисты начали быстро покидать свои рубежи и уходить за холм. За удивительно короткое время они исчезли. Последний человек, обернувшись на гребне, насмешливо помахал рукой в сторону Обрегона. Наверное, это был Энрике, смеющийся над упущенной возможностью генерала. Обычное поведение акул.


Теперь настала очередь Обрегона торопить свои войска, чтобы они поскорее уходили с хребта в безопасные низины, пока они сами не угодили в засаду партизан Энрике. Мы с Марией молча наблюдали за маршем солдат вниз по склону. Примерно через час мы остались одни — мы и мертвые товарищи Марии в долине внизу.


Мария настояла на том, чтобы спуститься в долину. — Может, кто-то еще жив, — отрезала она. — Мы обязаны проверить.


В итоге я согласился, но заставил ее подождать еще час, хотя с нашей позиции было очевидно, что ни солдаты, ни марксисты никого не оставили в живых.


Мы спускались порознь, держась в сотне метров друг от друга на всякий случай. Добрались до долины без происшествий. Это было место, где мне меньше всего хотелось находиться. Повсюду царила смерть, пустота и безнадежность.


Я позволил Марии идти куда она хочет. Она медленно переходила от одного тела к другому. Кто-то из партизан упал в одиночку, кто-то группами. Одна группа лежала вокруг ручного пулемета — они пытались его установить, но на открытом месте шансов не было. Один за другим они умирали, пытаясь добраться до оружия.


Живых не осталось. Мария стала тратить меньше времени на осмотр каждого трупа. Когда мы приблизились к ручью, она сорвалась на бег — туда, где мы видели падение Элезара.


Он лежал один на склоне, ведущем к позициям марксистов. Мария присела рядом. Его тело было изрешечено пулями, кровь пропитала землю. Лицо осталось нетронутым, выражение на нем было почти умиротворенным. Мария осторожно коснулась его щеки, но тут же отдернула руку от холодной кожи. Ее передернуло. Она не хотела запомнить его таким.


Она встала, лицо ее окаменело. — Я отомщу за тебя, Антонио, — пробормотала она. — Они заплатят. Затем она повернулась ко мне: — Уходим отсюда.


Я был только за. Я последовал за ней, когда она зашагала прочь. Она двигалась уверенно, словно у нее уже был четкий план.


— Куда мы идем? — спросил я. — Сначала в убежище, — ответила она. — В дом одного из сторонников Антонио. В горах нам одним не выжить. Я был с ней полностью согласен. — А потом? — Потом я убью Обрегона, — сказала она без тени эмоций. — И Энрике. И эту суку Лолу Альваро. — Амбициозно, — мягко заметил я.


Пока день клонился к вечеру и мы спускались к равнине, Мария дала понять, что настроена серьезно. Она пыталась убедить меня, что ей движет не просто жажда мести или шок от пережитой бойни.


— Можно наказать этого предателя Энрике, — страстно говорила она, — но он был прав в одном: единственное эффективное действие — это устранить Обрегона. В стране огромное внутреннее напряжение. Даже в его собственной партии. Всё держится только на страхе, который он внушает. Его безжалостность подавляет любое инакомыслие. Убери его — и всё взорвется. В наступившем хаосе у меня будет шанс достать Энрике. И, конечно, без защиты Обрегона у Лолы Альваро не будет ни единого шанса.


— Почему же никто до сих пор его не убил? — спросил я. — Никто не пытался? — Почти нет. Даже его враги боятся хаоса, который последует за его смертью. Но я... я буду только рада этому хаосу.


«Устранить». Снова это слово из прекрасных уст Марии. Эвфемизм, который так любят холодные фанатики и политические киллеры. Слово, которое я ненавидел слышать от нее. Я спросил, как она собирается обойти охрану Обрегона. Я напомнил ей, что меры безопасности там беспрецедентные.


— Я думала об этом, — ответила она. — Чтобы уничтожить моего отца, Обрегон использовал женщину. Возможно, я использую тот же подход. Я женщина. Разве не будет справедливо, если я воспользуюсь этим, чтобы проникнуть сквозь его защиту? Не напрямую к нему, конечно, а через кого-то, кто вхож в его ближайшее окружение.


Мне эта идея совсем не понравилась, но спорить с Марией сейчас было всё равно что разговаривать со стеной. Она хотела заглушить свою боль личной местью. Я подозревал, что эта затея ее погубит.


Я сменил тему: — Что это за убежище, в которое мы идем? — Обычная ферма, принадлежит человеку, который тайно нам симпатизирует. Старый враг Обрегона. Мы часто передавали через него сообщения. Надеюсь, Хайме сможет спрятать нас на какое-то время. — Он надежен? Она пожала плечами: — В прошлом был надежен. Остается надеяться, что события сегодняшнего дня его не коснулись. Но какой у нас выбор, кроме как рискнуть?


Ответа на это не было. Рано утром следующего дня, прошагав всю ночь, мы вышли к конспиративной квартире.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Длинная разрывная очередь из автомата ударила со стороны дома. Человек, который только что выбежал за дверь, пошатнулся и повалился вперед. Его грудь превратилась в кровавую пену, когда пули прошили тело. Он упал лицом вниз; его спина была испещрена мелкими аккуратными дырочками.


Я услышал крик Марии и резко обернулся. Из сарая позади нее высыпали люди. Солдаты. Она попыталась вскинуть винтовку, но один из них перехватил ствол и толкнул его вверх. Другой ударил ее по затылку, и она упала.


Я не мог стрелять, боясь задеть Марию. Я бросился к ней, но что-то тяжелое ударило меня сзади. Я пошатнулся, и через секунду на мне навалилась толпа. Я успел частично развернуться и увидел, что они выбежали из сарая у меня за спиной. Места для маневра не было, поэтому я выпустил автомат и начал работать кулаками и локтями, пробивая себе путь сквозь окруживших меня людей. Мне удалось расчистить небольшое пространство, и я уже потянулся к своему «Люгеру», когда с другого конца двора раздался мужской голос: — Попробуй только дернуться, и я вышибу девчонке мозги!


Я посмотрел туда, где в последний раз видел Марию. Над ней стоял офицер. Он держал ее за волосы, оттягивая голову назад, а другой рукой прижимал дуло пистолета к ее виску. Она стояла на коленях. Я мог бы выстрелить в него, но был почти уверен, что его предсмертный рефлекс нажмет на спуск раньше, чем пуля раздробит ему череп.


Я колебался. — Не слушай его, Ник! — закричала Мария. — Стреляй в ублюдка и беги!


Я не мог этого сделать. Я позволил «Вильгельмине» выпасть из моей руки. Солдаты тут же набросились на меня и быстро обыскали. Они нашли «Хьюго», привязанного к моей голени, и отобрали стилет. Только тогда офицер опустил пистолет. Он толкнул Марию лицом в грязь и скомандовал: — Связать их. Обоих.


Мои руки грубо заломили за спину. Я почувствовал, как тонкий шнур впивается в запястья. Марию тоже связали. Когда мои руки закрепили, меня заставили сесть на землю и накинули петлю на шею. Марию рывком подняли на ноги и подтащили ближе ко мне, чтобы привязать другой конец веревки к ее шее, сковав нас вместе.


Офицер подошел к нам, улыбаясь. Он выглядел расслабленным и довольным, заложив руки за спину. Это был невысокий, полноватый мужчина с круглым лицом и маленьким мясистым ртом. Он походил на мелкого канцелярского клерка, если бы не его глаза — яркие и злые.


— Хорошая работа, — сказал он, сияя. — Генерал будет очень рад, что я взял вас живыми. Он не был уверен, что это удастся.


Он усмехнулся и подошел к трупу человека, расстрелянного из автомата. Пнув тело, он произнес с презрением: — Что касается этого мусора, то мертвым он гораздо ценнее. Он все-таки сказал нам, какой сигнал заставит вас выйти из зарослей. Пф-ф-ф, с ним было слишком много хлопот. На самом деле, было ошибкой не прикончить его сразу. Он чуть было всё не испортил в последний момент.


Мария повернулась ко мне. — Наверное, этим мы обязаны Энрике, — сказала она тихим голосом. — Хайме никогда бы не предал нас. Интересно, что они сделали с ним…


Офицер быстро подошел к Марии и наотмашь ударил ее по голове. Она осела, головокружительно покачивая головой. Я натянул веревки и попытался встать, но кто-то сзади схватил шнур у меня на шее и дернул вниз.


Улыбка офицера исчезла. — Возможно, вы думаете, что это воскресный пикник? — закричал он. — Слушайте внимательно то, что я скажу. Вы мои заключенные. Вы будете говорить только тогда, когда к вам обращаются. Вы подчиняетесь каждому моему приказу так, словно он исходит от самого Бога. Мне велели доставить вас живыми, но никто не говорил, что вы должны быть в добром здравии. Есть много способов заставить вас пожалеть о непослушании, не убивая вас. Вы понимаете?


Я всё прекрасно понимал. Я видел предвкушающий блеск садизма в глазах этого маленького ублюдка. Он явно наслаждался нашей болью. Я заметил, что Мария хочет что-то возразить, поймал ее взгляд и резко качнул головой. Нет смысла давать этому мелкому Наполеону повод потешить свои извращенные наклонности.


Он снова улыбнулся. — Ах, я рад видеть, что у вас есть здравый смысл, — сказал он. — Мы все станем хорошими друзьями, не так ли? Он подошел ко мне, все еще улыбаясь, и без предупреждения нанес резкий удар кулаком в лицо. Я качнулся, почувствовав вкус крови. Он радостно засмеялся: — Да… хорошие друзья.


Затем он повернулся к своим людям, которые бесстрастно наблюдали за сценой. — Погрузите их в один из грузовиков. А эту падаль, — он указал на мертвеца, — бросьте в дом и сожгите тут всё к чертям.


Несколько солдат протащили тело через входную дверь, а нас с Марией втолкнули в сарай. Внутри стояли два армейских грузовика — американские «Доджи». Нас зашвырнули в кузов одного из них. Со связанными за спиной руками мы не могли перелезть через борт самостоятельно, поэтому солдаты просто перекинули нас. Мы упали на твердый металлический пол. Мне удалось смягчить падение плечом, но когда Мария приподнялась, я увидел струйку крови, бегущую из пореза на ее губе.


— Фашистские ублюдки, — пробормотала она и замолчала, когда следом за нами в кузов запрыгнули четверо солдат.


Я слышал, как остальные садятся во второй грузовик, а затем последовал неприятный сюрприз: офицер сел к нам в кузов. Я ожидал, что он поедет в кабине, и его присутствие рядом мне совсем не нравилось.


Он выкрикнул приказ, и моторы взревели. Грузовики выехали во двор. Я увидел, как двое солдат зажигают факелы. Они бросили один в дом, а другой в сарай. Раздался громкий гул вспыхнувшего пламени — должно быть, они заранее облили здания бензином. Солдаты заскочили во второй грузовик, и мы выехали со двора на грунтовую дорогу. Уезжая, я видел столбы дыма над домом и сараем — зловещий сигнал о железной хватке Обрегона над этой страной.


Офицер сидел, прислонившись спиной к борту. Теперь он буквально сиял. — Позвольте представиться, — сказал он. — Меня зовут Гомес. Капитан Гомес, прошу заметить.


Я промолчал, но вопросительно поднял бровь. Его улыбка стала еще шире. — Да, всё благодаря вам. Пару недель назад я был всего лишь лейтенантом, пока мой предшественник, капитан Гарсия, не попал в «несчастный случай» во время патрулирования. Я ведь прав, полагая, что вы двое были в той группе, которая устранила Гарсию и способствовала моему продвижению? Он громко рассмеялся, довольный своим остроумием.


— Вы не представляетесь? — продолжал он. — Что ж, хорошо, ведь я вас об этом и не просил. Дайте-ка подумать… Он повернулся ко мне: — Вы — майор Пол Берк, американец. Но девушка назвала вас Ником. Как интересно. Думаю, генералу Обрегону это тоже покажется любопытным. Он усмехнулся: — Неплохая работа? Генерал ценит меня всё больше с каждым днем. Я для него гораздо ценнее, чем этот идиот Гарсия.


Затем он повернулся к Марии: — А вы… дайте угадаю… Да, точно, девушка из рода Кастийон-Браганса. Хотя я не могу приписать себе всю славу этой догадки — я видел вас однажды, очень давно. В том огромном доме, который принадлежал вашему отцу. Вы меня не помните? Ах, нет, конечно. Для вас я был просто очередным предметом мебели, безымянным и безликим пеоном.


Веселье исчезло с лица Гомеса. Он замолчал на мгновение, угрюмо глядя на Марию. — Великая Мария-Луиза Кастийон-Браганса, — пробормотал он. — Тогда я трепетал перед вами… но не сейчас. Теперь именно я решаю, кто из нас чего-то стоит, вам не кажется?


Он снова улыбнулся своей мерзкой улыбкой. — Скажите мне, как ваша прославленная красота сохранилась в горах? Немного поблёкла? Там ведь тяжелая жизнь. Или у вас были особые привилегии?


Мне не нравилось, куда повернул этот разговор. Я внимательно следил за Гомесом, но всё равно оказался не готов, когда он внезапно подался вперед и рванул рубашку на груди Марии. Он долго и жадно смотрел на нее. — О да, — прохрипел он. — Вы всё еще красивы. По крайней мере, ваша грудь. Посмотрим, как выглядит всё остальное.


Он снова потянулся к ней. Я бросился вперед, пытаясь ударить его головой, но один из солдат перехватил веревку на моей шее и рванул назад. Я начал задыхаться, чувствуя, как шнур вгрызается в горло. — Держите его крепко! — рявкнул Гомес солдатам. Он выхватил пистолет и наставил на меня: — Еще одно движение, и получишь пулю в колено.


Я напрягся, готовый попытаться выбить пистолет, но Мария закричала: — Нет, Ник, пожалуйста! Делай, что он говорит!


Я почувствовал, как мою голову прижали к борту грузовика. Один из солдат быстро развязал петлю на шее Марии, а затем туго притянул мой конец веревки к стойке позади меня. Было так тесно, что я едва мог шевельнуть головой, не рискуя задохнуться. Я всё еще сопротивлялся, пока Гомес не подскочил и не ударил меня рукояткой пистолета по голове. В глазах поплыло, я бессильно поник, осознавая, что и ноги мои крепко связаны.


Когда зрение прояснилось, я увидел, что руки Марии уже не связаны за спиной. Ее повалили на пол, и по приказу Гомеса двое солдат обвязывали ее запястья веревками. Затем они растянули ее руки в стороны, в форме креста, привязав шнуры к бортам грузовика. Она осыпала их проклятиями; рубашка была разорвана в клочья, ее грудь тяжело вздымалась, пока она отчаянно боролась с путами. Двое мужчин удерживали ее, а третий расстегнул ремень и начал стягивать с нее штаны.


— Грязные свиньи! — кричала она. — Вы только и умеете, что стрелять в спину. Дайте мне шанс против любого из вас, и вы покойники! — Какая страсть, — произнес Гомес с натянутой улыбкой, не отрывая глаз от того, как с Марии срывают одежду.


Когда она осталась полностью обнаженной, он приказал двоим солдатам раздвинуть ей ноги. Мария яростно сопротивлялась. В конце концов, еще двоим пришлось помогать. Она лежала беспомощная, ее ноги удерживали четыре пары грубых рук. — Посмотрите, как она взволнована, — хрипло сказал Гомес.


Он шагнул вперед и начал бесстыдно трогать ее тело. Она приподняла голову и попыталась плюнуть в него. — Свинья! — прошипела она. Он накрыл ладонью ее лицо, прижимая голову к полу, а затем сильно ущипнул ее за сосок. Я видел, как побледнело лицо Марии, но она не издала ни звука.


Затем Гомес запустил руку между ее разведенных бедер. Его пальцы безжалостно впивались в ее плоть, в те нежные, сокровенные места, которые я знал так хорошо. Я бился в своих путах, дыхание с хрипом вырывалось из горла, передавленного узлом. В тот момент я хотел убить Гомеса больше, чем кого-либо другого в своей жизни.


Мария всё еще сопротивлялась, когда Гомес расстегнул брюки. Он велел одному из солдат засунуть ей в рот кляп из какой-то тряпки. Когда он навис над ней, его маленькое жирное тело выглядело гротескно между ее длинными изящными ногами. Мария боролась до того самого мгновения, пока он не вошел в нее. После этого она обмякла. Я видел слезы боли и унижения, катившиеся по ее вискам.


Мне пришлось сидеть и смотреть, как Марию насилуют. Гомесу не потребовалось много времени. Через пару минут он крякнул, его тело содрогнулось, и он быстро отстранился, застегивая штаны. Он сделал знак своим людям. Один за другим они тоже надругались над ней. К тому времени, когда третий солдат с хрипом закончил свое дело, слезы на лице Марии высохли. На их месте появилось выражение глубокой, ледяной ненависти.


Казалось, Гомесу доставляло больше удовольствия наблюдать, чем участвовать самому. Он жадно следил за тем, как его люди грабят тело Марии, постоянно облизывая губы. Его руки судорожно сжимались и разжимались. Внезапно он обернулся и поймал мой взгляд. — Ах, — хихикнул он. — Тебе тоже нравится смотреть.


Я посмотрел на солдата, который в этот момент был на Марии, а затем снова на Гомеса. — Я запоминаю лица, — сказал я ровным голосом. — Чтобы знать, кого именно убивать позже.


Он подскочил и снова ударил меня кулаком по лицу. Я снова почувствовал вкус крови, но у этого маленького ублюдка был слабый удар. — Ты никого не убьешь, — прошипел он, и его лицо побагровело. — Завтра в это же время ты будешь мертв. Тебе конец, «большой человек». Ты уже труп. И она тоже.


Раздраженный, он приказал своим людям закругляться. Последний солдат слез с ее неподвижного тела и застегнул ширинку. Штаны Марии натянули обратно на бедра. Ее отвязали от бортов, и один из солдат держал ее за волосы, пока на нее накидывали обрывки рубашки. Руки ей снова связали за спиной. Всё это время она отказывалась смотреть на меня. Я пытался поймать ее взгляд, чтобы дать понять, что я рядом, что всё будет в порядке. Я кожей чувствовал ее стыд и унижение от того, что это произошло на глазах у любимого человека.


Мы ехали еще около часа, пока за задним бортом грузовика не показались городские улицы. Машины не останавливались. Послышался окрик часового, затем знакомый звук открывающихся тяжелых ворот поместья Обрегона. Грузовик въехал внутрь. Мы миновали главный дом и направились в глубь территории.


Машина остановилась. — Вылезайте! Живо! — прорычал Гомес, снова приняв вид строгого офицера. Мне развязали ноги и сняли веревку с шеи. Я сумел перебраться через борт грузовика. На мгновение я оказался прижат к Марии. — Я люблю тебя, Мария, — тихо сказал я. Ее орехово-зеленые глаза встретились с моими, в них читалась бесконечная благодарность. — Спасибо, — прошептала она. — Теперь я чувствую себя намного сильнее.


Она шла с высоко поднятой головой, когда ее подтолкнули к дверям большого каменного здания. Я шел следом, раздираемый надвое: одна моя половина бешено гордилась ею, а вторая сгорала от ярости, потому что в этот момент я ничем не мог нам помочь.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Нас повели по длинному бетонному коридору и втолкнули в большую комнату. В ней были видны все характерные приметы пыточной: голые стены, выкрашенные в омерзительный зеленый цвет, минимум металлической мебели, яркое слепящее освещение и, разумеется, никаких окон, глядя в которые можно было бы вспомнить, как выглядит свобода.


Гомес приказал нам сесть на два жестких стула с прямыми металлическими спинками. Четверо его людей с винтовками встали у нас за спинами. Гомес нервно расхаживал по комнате — видимо, чего-то ждал. Мы с Марией смотрели друг на друга так, словно каждый взгляд мог стать последним.


Минут через двадцать в коридоре раздались громкие шаги нескольких человек. Дверь распахнулась. Первым вошел Обрегон. Я почувствовал, как солдаты позади нас вытянулись по стойке «смирно». Гомес четко отдал честь. — Вольно, капитан, — мягко произнес Обрегон.


Его сопровождали Лола и мужчина, который показался мне смутно знакомым. Я пытался вспомнить, где видел его раньше, но не мог. Впрочем, всё мое внимание было приковано к Обрегону. — Ах, майор Берк, — сказал он на безупречном английском. — Какой приятный сюрприз.


Гомес кашлянул. — Мой генерал, — заговорил он извиняющимся тоном, а затем доложил Обрегону, что Мария называла меня Ником.


Обрегон поблагодарил Гомеса. Маленький капитан так и засиял от удовольствия. Затем генерал повернулся ко мне. — Ну что, неужели мы наконец приблизились к вашему настоящему имени? — спросил он. — Почему бы вам не сказать мне, как вас зовут на самом деле? — Майор Пол Берк, — холодно ответил я. — Хотите мой личный номер? Это всё, что вы получите: имя, звание и порядковый номер.


Лицо Обрегона слегка омрачилось, но голос оставался вкрадчивым: — Не тешьте себя иллюзиями, будто вы военнопленный, майор. Для нас вы — обычный преступник, убийца. Мы знаем как минимум о пяти людях, которых вы убили только в городе. А ведь есть еще солдаты, которых вы прикончили здесь, в моем поместье. В нашей стране с преступниками обходятся очень строго. К тому же, ваш союз с бандитами и головорезами в горах… Ах, майор Берк, или мне называть вас Ник «X»? У вас действительно серьезные проблемы. Не разумнее ли было бы начать сотрудничать? Для начала — ваше имя и цель вашего пребывания здесь. — Пол Берк, майор армии Соединенных Штатов, — повторил я.


— Генерал, — вмешался незнакомец, тот самый человек, которого я никак не мог вспомнить. — Кажется, я знаю, кто это. Я встречал его однажды, несколько лет назад. Он показался мне знакомым, как только я его увидел, а имя Ник окончательно всё прояснило. — Да? — отозвался Обрегон.


Мужчина подошел ближе. Это был крепко сложенный, красивый смуглый человек с короткой бородой. Сначала я принял его за офицера, так как он был в форме, но теперь заметил, что на нем нет знаков отличия, а на ногах — пара совсем не военных ботинок без шнурков. Он выглядел как сытый, зажиточный партизан.


Он некоторое время изучал мое лицо. — Я уверен, — сказал он наконец. — Это Ник Картер, главный агент одного из самых засекреченных подразделений американской разведки. Он специализируется на ликвидациях. Мы мало знаем о людях, на которых он работает, но очень хотели бы узнать больше. Это суперсекретная организация. Нам нужно знать, где их штаб-квартира, какова численность, кто ими руководит и так далее.


Глаза Обрегона впились в мои. — Очень интересно, — произнес он и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. — Ах, как негостеприимно с моей стороны! Майор — или, лучше сказать, мистер Картер — я забыл вас представить. Это сеньор Рауль Эрмандад. Сеньор Эрмандад — наш коллега с Кубы.


Куба! Вот где я его видел. Несколько лет назад во время миссии на Кубе я был схвачен их военной разведкой, и Эрмандад был одним из моих тюремщиков. Теперь стало ясно, почему он назвал меня убийцей: во время побега я прикончил одного из его людей. Он только забыл упомянуть, что тот человек пытался убить меня первым. Просто я оказался профессиональнее.


— Становится всё интереснее и интереснее, — сказал Обрегон. — Итак, мы поймали крупную рыбу. Наемный убийца на службе капиталистических империалистов. Уверен, мистер Картер, у вас есть информация, которой вы с нами поделитесь. Вы ведь будете сотрудничать и избавите нас всех от лишних хлопот?


Мне открыто угрожали, но в данный момент меня больше зацепило кое-что другое в словах Обрегона. С каких это пор он начал использовать марксистские штампы вроде «капиталистических империалистов»? И почему он так тесно дружит с кубинской разведкой?


— Ну так что, мистер Картер? — спросил Обрегон уже менее вежливо. — Пол Берк, майор армии Соединенных Штатов, — ответил я бесстрастным голосом.


Лола сделала шаг вперед. Всё это время она стояла в тени. Она была прекрасна, как всегда, но ее присутствие только удручало меня. Я гадал, как Мария реагирует на нее. Я взглянул на Марию, но на ее лице не было ничего, кроме презрения и ненависти к нашим мучителям. — Отдай его мне на час-другой, — с нетерпением попросила Лола. — Я гарантирую: когда я с ним закончу, он расскажет всё, что вы хотите знать.


У меня внутри всё похолодело. Стать игрушкой в руках Лолы — сомнительное удовольствие. Я когда-то читал, что индейцы американских прерий отдавали пленников женщинам для пыток, потому что те были бесконечно изобретательны в способах заставить жертву кричать. Я не сомневался, что у Лолы такой же талант.


— Всему свое время, дорогая, — ответил Обрегон. — Возможно, мистер Картер прозреет и избавит нас от лишней траты времени. Я знаю, что для тебя это не труд, а удовольствие, Лола, но дело важнее забав.


Лола надулась. Обрегон снова повернулся ко мне: — Ну как, мистер Картер?


Я уже собирался снова выдать заезженную пластинку про имя и звание, но мое любопытство относительно связи Обрегона с Эрмандадом взяло верх. Кроме того, пришло время начинать игру на затягивание времени. Возможно, мне удастся выторговать жизнь Марии. Я не мог просить об этом напрямую — если я покажу, как она мне дорога, они используют её как рычаг. Я выдержал паузу, чтобы всё выглядело так, будто я колеблюсь.


— Нам обязательно разговаривать при всех этих людях? — нерешительно спросил я.


В глазах Обрегона вспыхнул огонек азарта. Эмоции всё еще выдавали его. — Конечно нет, — быстро ответил он и повернулся к остальным: — Друзья мои, — сказал он со своей обычной безупречной вежливостью — тем лоском, который едва скрывал сидящего внутри кровавого зверя, — не могли бы вы оставить нас с мистером Картером наедине?


Возражали они или нет, но им пришлось уйти. Марию вывели двое охранников. Эрмандад, казалось, уходил неохотно; на мгновение я подумал, что он попросит разрешения остаться, но он всё же вышел вместе с Лолой и Гомесом. Лола выглядела недовольной, как кошка, у которой отобрали мышь. Гомес пытался скрыть чувства, но было видно, что его задело отстранение от центра событий. Он был амбициозным и безумным маленьким ублюдком. На месте Обрегона я бы начал оглядываться — через пару лет такой человек вполне может ударить в спину.


Мы остались в комнате вчетвером — я, Обрегон и двое охранников у меня за спиной. — Эти люди не понимают по-английски, — сказал Обрегон, указывая на охрану. — Мы можем говорить открыто.


Он ждал. Я сразу перешел в атаку: — Никогда бы не подумал, что вы — коммунист.


К моему удивлению, он рассмеялся. — Ой, да бросьте, мистер Картер. Не разочаровывайте меня. Вы ведь умнее. Идеологии созданы для простаков. Для интеллектуалов это всего лишь маска, инструмент власти. Я такой же коммунист, как и капиталист. Если честно, единственный «-ист», под которым я бы подписался — это «оппортунист». — Весьма откровенно, генерал, — ответил я.


Ледяная маска Обрегона окончательно сползла. Это был верный ход — заставить его говорить о себе. Он оживился, в его голосе даже зазвучали властные нотки. — Но вы же понимаете, почему я так подумал, — продолжал я. — Ваша помощь Энрике, присутствие здесь высокопоставленного кубинца…


— Ах, это. Признаю, с поверхности это выглядит запутанно. Но нужно всегда смотреть в глубь вещей. Признаюсь вам в еще одном грехе, мистер Картер: я реалист. Меня интересует власть, и я внимательно слежу за тем, в чьих руках она окажется завтра. Мой реализм говорит мне, что старые формы власти умирают. Им на смену пришел новый, самый безжалостный, эффективный и тотальный инструмент контроля над людьми, когда-либо придуманный — марксизм. Скажите мне, мистер Картер, слышали ли вы когда-нибудь, чтобы народ при коммунистическом режиме успешно восстал? Конечно нет. Были попытки, но их всегда легко подавляли. Единственный способ протеста — это побег. Тот огромный риск, на который идут люди, чтобы сбежать — лучший показатель того, насколько угнетает жизнь при таких режимах. Разумеется, все коммунистические государства тратят массу энергии на строительство стен и колючую проволоку. Но повторю: ни разу народу не удалось свергнуть марксистских правителей. Почему, мистер Картер? Почему?


Обрегон прервал свой монолог и начал активно жестикулировать. — Вы не представляете, мистер Картер, как приятно поделиться мыслями с умным человеком. В этой стране мне больше не с кем говорить открыто.


Еще бы. Своей манией величия он мог поделиться только с тем, кого собирался убить — с человеком, который уже никому ничего не расскажет. Я молчал, позволяя ему продолжать.


— Что я говорил? Ах да. Почему не бывает успешных восстаний в марксистском государстве? Потому что, мистер Картер, коммунизм — это совершенная машина репрессий. Она действует на человека и снаружи, и изнутри. Она взяла идеи, которые должны были сделать жизнь лучше, и извратила их смысл ради одной цели — контроля. Даже религиозный порыв, который Маркс так ловко назвал «опиумом для народа», они перевернули: теперь божество отождествляется с самим государством. Как и в христианстве, используется идея жертвенности ради далекой и туманной цели, что ослепляет людей и заставляет не замечать ужасов настоящего. Материализм возведен в единственную меру человека, чтобы никто не смел заглянуть в свою душу и спросить: «А нет ли чего-то большего?». Результат идеален, мистер Картер. Истинный верующий — а в коммунистическом государстве таких много, ведь большинству людей нужно нечто всемогущее, во что можно верить — не может восстать против государства, не восстав против самого себя. Цели правителей внедряются в умы и души масс — если позволите использовать такой устаревший термин. Нам говорят, что цель оправдывает средства. Но что это за цели, мистер Картер? Какие цели могут оправдать миллионы трупов и миллионы тех, кто готов рискнуть жизнью ради побега?


Несмотря на всю ситуацию, я был заинтригован. Не столько словами Обрегона, сколько им самим. Его обычная ледяная маска растаяла, обнажив кипящие, искаженные амбиции. Я понял, что Гомес ему не конкурент — Обрегон раздавит его как насекомое, когда тот станет не нужен.


Генерал ждал моего ответа на последний вопрос. — Вы мне и скажите, — подсказал я.


— Власть, мистер Картер! — почти выкрикнул он. — Абсолютная власть для тех, кто управляет государством. Разумеется, это не официальная цель системы, но видели ли вы хоть одно марксистское государство, которым не руководила бы единая, всемогущая фигура? Иногда, когда верховный правитель умирает — обычно от старости — формируются комитеты, правящие олигархии, но это лишь временная арена, пока к власти не придет следующий диктатор. Как я уже сказал, это не заявленная цель марксизма, но, цитируя одного исторического персонажа: «По плодам их узнаете их». Нет, мистер Картер, я не марксист. Я такой же марксист, каким был Сталин. Я человек, который любит власть, а марксизм — это лучшее орудие для её получения и удержания.


Обрегон раскраснелся от возбуждения. Я хотел, чтобы он продолжал говорить и забыл о допросе. — Значит, вы собираетесь присоединиться к Энрике?


Он весело рассмеялся. — Присоединиться к Энрике? О, дорогой мистер Картер, это самое смешное, что я слышал. Если всё пойдет по плану, Энрике будет мертв до конца недели. — А как же ваши чувства к марксизму? — подначил я его. — И ваши связи с Кубой?


Обрегон перестал улыбаться. — Позвольте пояснить. У меня нет склонности ни к марксизму, ни к любой другой системе. Как и все великие вожди, я рассматриваю идеологию лишь как средство. Ошибкой Гитлера было то, что он боролся с коммунизмом вместо того, чтобы использовать его. Тогда бы он правил миром. Нет, я не буду заключать открытый союз с марксистами. Время для этого еще не пришло. Как, по-вашему, ваша страна отреагирует на такой шаг? Союзник Обрегон превратится во врага Обрегона, а мне пока выгодна дружба с США. Но когда-нибудь ветер переменится. В международной политике нет ничего вечного. Я намерен стоять одной ногой в обоих лагерях. Ваша страна сейчас удерживает меня у власти — чего еще желать? Но если однажды они не смогут помочь, я совершу внезапное «публичное обращение» в марксизм, и тогда уже другая система будет меня поддерживать.


— И коммунисты на это купяться? — Ах, разве я не ясно выразился? Марксистские лидеры — прагматики. Даже если бы они знали мои истинные чувства, они поддержали бы меня ради моей публичной позиции. К тому же, я подготовил небольшую страховку. Вот почему здесь Рауль Эрмандад. Я делаю ему и его стране подарок такой величины, что мой кредит доверия в коммунистическом лагере будет обеспечен на долгие годы. Тайно, разумеется.


В моей голове сложился пазл. — Украденное американское оружие, — тихо сказал я. — Вы отдаете его им.


Обрегон выглядел удивленным. — Ах, так вы знали. Вы очень опасный противник, мистер Картер. Я рад, что вы больше не разгуливаете на свободе. Да, грузы идут на Кубу через Эрмандада. — Но зачем? — спросил я. — Кубинцы получают горы оружия из СССР. То, что даете вы — лишь капля в море.


— Очень проницательно, — улыбнулся Обрегон. — Но ценность этого оружия именно в том, что оно американское. Ни из какого другого источника они не получили бы его в таком количестве. Вы правы, это капля в море — как вы, американцы, выражаетесь — но для особого использования… Он проницательно посмотрел на меня. — Можете угадать, для какого именно? Я покачал головой: — Просветите меня.


— Всё выуживаете информацию, не так ли, мистер Картер? — с восхищением произнес Обрегон. — Поразительная преданность долгу для человека, который уже никому не сможет об этом рассказать. Что ж, в награду за настойчивость я скажу вам, что будет с этим оружием. Вы ведь знаете, что Куба глубоко вовлечена в дела Африки. Мировое общественное мнение всё больше возмущается этим участием. Кубу видят как агрессора, ищущего власти — каковыми мы все и являемся, но мало кто признает это публично. Так вот, это оружие попадет в руки очень активных террористических группировок, которые используют его для дестабилизации ситуации в паре стратегически важных африканских стран. Будут убиты видные общественные деятели. Будут совершены атаки на мирное население — и всё это с использованием американского оружия. Судя по его объему и качеству, всё будет выглядеть так, будто за насилием стоит правительство США, будто оно тайно вооружает эти группы, втягиваясь в африканские конфликты — то есть делает именно то, что Вашингтон обещал никогда не делать. Представляете реакцию в самой Америке и за рубежом, мистер Картер? Ваше правительство будет дискредитировано, а доверие к нему, которое выстраивалось годами, будет разрушено. На Америку всегда обрушивается самый яростный гнев — даже когда она невиновна, просто потому что она бывает по-глупому наивна. Кубинцы и русские используют эти инциденты как повод для собственного вмешательства в дела тех стран. Разве это не гениально? И они будут частично обязаны успехом мне. У меня на руках будет «вексель», который я смогу обналичить в любой момент.


Так вот что имел в виду Хартманн. Он был прав — это могло пошатнуть весь мировой порядок. Если бы только он был чуть более откровенен в своих отчетах!


Обрегон еще не закончил. — У меня был еще один маленький успех, мистер Картер, и я думаю, что обязан им вам — в вашей роли майора Берка, разумеется. — О чем вы? — Ракеты «Редай» (Redeye). Я приложил руку к их заказу сразу после нашего первого разговора. Было ли это приманкой? Неважно. Теперь несколько штук у меня. Остальные в пути. — У вас есть «Редаи»? — выпалил я. Лейтенант Петерсон клялся, что ни при каких обстоятельствах они не попадут к Обрегону.


— О да. Ваш посол — очень любезный человек. Я убедил его, что ракеты мне необходимы. Его слабость — лесть, и я не поскупился. Он в итоге заставил замолчать этого щенка Петерсона, который доставлял мне столько хлопот. Скоро Петерсон может закончить так же, как Хартманн. Ах, Хартманн… он был беспокойным человеком. Его погубила гордыня — он чувствовал, что начальство его недооценивает. В результате он действовал безрассудно.


Он на несколько секунд погрузился в размышления, затем снова переключился на меня. — Вы не спросили, для чего я собираюсь использовать ракеты «Редай», — сказал он почти с обидой. — Не думаю, что хочу это знать, — мрачно ответил я.


Ему это понравилось. Он рассмеялся. — Да уж, полагаю, для одного раза информации предостаточно. Но я всё же скажу. Они — «гвоздь программы». Их используют против национальных авиалиний небольших стран, чья политика сейчас расходится с интересами США. Только представьте резонанс, мистер Картер. Коммерческие лайнеры, набитые обычными пассажирами, сбиты в небе американским оружием, которое находилось в руках якобы американских агентов. Для интеллектуалов это будет слишком горькая пилюля, а дураки и фанатики сглотнут это так же легко, как котенок лакает сливки. Мастерский ход, мистер Картер, и это полностью моя идея. Вот зачем мне нужны были «Редаи». Теперь ваше любопытство удовлетворено?


Я видел, что Обрегон начинает успокаиваться. К нему возвращалось осознание того, что мы вообще-то начали мой допрос. Я попробовал еще один маневр: — А как же Энрике? Зачем избавляться от него, если вы хотите ладить с марксистами? Разве они не возмутятся, если вы уничтожите одного из их протеже? Не выйдет ли вам это боком?


— Ха! — презрительно бросил Обрегон, и я понял, что снова нажал на нужную кнопку. — Энрике должен уйти просто потому, что эта страна слишком тесна для нас двоих. Он тоже любит власть, а железное правило борьбы за власть гласит: от соперников нужно избавляться. Вот интересное сравнение: несколько веков назад в Турции, когда султан умирал, он обычно оставлял после себя множество сыновей. Начиналась кровавая баня: брат убивал брата, пока не оставался один — самый сильный и умный, способный править. Нет, марксизм построен на прагматизме, и они не обидятся. На самом деле, это одна из причин, почему сеньор Эрмандад здесь — чтобы помочь мне устранить Энрике. Похоже, Энрике успел насолить кому-то на международном уровне. Теперь он — расходный материал. Эрмандад пригласит его на встречу в секретном месте в предгорьях, милях в пятидесяти от города. Я буду там «нежданным гостем» вместе с сотней своих солдат. Пуф — и нет больше Энрике, и у меня в этой стране больше нет конкурентов.


— Да, но… — Довольно, мистер Картер. Я начинаю подозревать, что вы просто тянете время. Вернемся к вам. Я хочу знать всё о вас, на кого вы работаете, и особенно — что вы успели сообщить своему начальству обо мне.


Я замолчал, чувствуя, как растет нетерпение Обрегона. — Сначала скажите, что мне за это будет, — произнес я. — Быстрая и безболезненная смерть, — ответил он. — Неужели вы настолько глупы, чтобы надеяться, что я вас отпущу?


Я переварил это. — Пожалуй, нет. Но сеньорита Кастийон-Браганса… Отпустите её. Дайте ей уехать из страны, и я расскажу всё, что вы хотите. Конечно, я не собирался ничего ему рассказывать, но если бы Мария была в безопасности, мне осталось бы беспокоиться только о себе.


— Не говорите глупостей, мистер Картер. Я не могу отпустить человека, который знает обо мне столько же, сколько она, и у которого хватило смелости открыто против меня воевать. К тому же, отпустив её, я потеряю ценный инструмент давления на вас — её страдания. Есть разные способы умирать, мистер Картер. Как бы вы отнеслись к тому, если бы Лола поработала над этой прекрасной молодой женщиной? Или Гомес — капитан у нас человек очень талантливый и с богатым воображением. Говорите быстрее, моё терпение на исходе.


Я потерпел неудачу, как и ожидал, но попытаться стоило. Теперь я знал, что умру — и, скорее всего, в муках. Мария тоже. Я решил уйти красиво. — Хорошо, — сказал я с глубоким вздохом. — Я расскажу всё, что вы хотите.


Я выдержал долгую паузу. Обрегон подался вперед, внимательно слушая. Я дождался пика напряжения и выдал: — Я работаю на Министерство сельского хозяйства США, отдел фруктов. Меня прислали сюда, чтобы проверить угрозу нашим поставкам бананов. Вы ведь знаете, это ваш главный экспорт к нам. В Вашингтоне ходят слухи о коммунистическом заговоре: якобы они хотят сделать бананы более калорийными и вызывающими запор. Зачем? Мы гадали. Очевидно, чтобы подорвать здоровье американской молодежи, которая обожает банановое пюре. Представляете последствия для Америки? Через несколько лет наша армия будет состоять из солдат с толстыми задами, страдающих запорами и не способных поднять винтовку.


Ладонь Обрегона с силой врезалась мне в лицо. Я тряхнул головой, поднял глаза и увидел, что он смотрит на меня сверху вниз; его лицо превратилось в маску едва сдерживаемой ярости. — Мистер Картер… я предупреждаю вас… — проговорил он дрожащим голосом. — Не смейте надо мной издеваться.


Я посмотрел прямо в его безумные, горящие глаза. — Пол Берк, майор армии Соединенных Штатов, — спокойно произнес я. — Извините, я плохой солдат. Я забыл свой личный номер.


Обрегон развернулся и бросился к двери, распахнув её с грохотом. — Гомес! — проревел он в коридор. Подбежал встревоженный Гомес: — Да, мой генерал? — Отведи эту мразь Картера и девчонку в спецкомнату! — отрезал Обрегон. Он повернулся к Лоле, которая тоже подошла к двери. — Лола, сегодня твой день. Сегодня ты играешь. Лола широко улыбнулась. Кончик её языка медленно прошелся по губам. Она уже была во власти предвкушения.


Меня рывком подняли на ноги. Охранники вытолкали меня в коридор. Там была Мария, её держали двое конвоиров. Я увидел тревогу на её лице.


Кто-то ударил меня по почкам. Следующие несколько секунд я не мог дышать, сосредоточившись на борьбе с болью. Я снова посмотрел на Марию. Она беспокоилась за меня, но, увидев, что я выпрямился, улыбнулась — по-настоящему счастливо. Я понял: она боялась, что я сломался наедине с Обрегоном и выдал ему информацию. Для неё это было бы хуже смерти.


— Теперь я вижу, как генерал Обрегон заслужил репутацию такого храброго человека, — громко сказала она.


Кто-то ударил её, но она лишь рассмеялась. Я знал…


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Меня вывели на улицу. Я спотыкался между двумя солдатами, с трудом держась на ногах. Мои мышцы все еще подергивались после ударов током. Я был настолько слаб и беспомощен на вид, что они даже не удосужились связать мне руки.


Смеркалось. Я увидел, что в особняке Обрегона зажегся свет. Мы прошли около сотни ярдов, направляясь к тяжелому приземистому зданию. Подойдя к парадному входу, я понял, что это арсенал. Внутри на стенах висели таблички: «Не курить» и «Опасно: взрывчатые вещества». Повсюду виднелись обыкновенные металлические двери с массивными решетками. Вероятно, здесь Обрегон хранил свои запасы украденного оружия.


Мы вошли в маленькую комнату, похожую на дежурку. В задней её части находилась большая металлическая дверь. Меня направили прямо к ней. Дверь распахнулась, и я увидел маленькую клетку. Меня буквально впихнули внутрь. Я рухнул на койку, благодарный за возможность лечь.


Дверь в камеру пока оставили открытой. Я наблюдал, как Гомес прошел к письменному столу. Солдат выложил мой пистолет и нож на стол. Гомес смахнул их в угол. Четыре солдата — те самые, что изнасиловали Марию — уселись за маленький столик; все, кроме одного, который встал на страже у входа в мою камеру.


Гомес прислонился к столу, глядя на меня сквозь решетку. — Завтра у тебя будет плохой день, — сказал он. — Генерал собирается выжать тебя как апельсин. Будет больно. Ты мог бы избавить себя от кучи хлопот, если расскажешь всё, что знаешь, прямо сейчас.


Я застонал в ответ. Это была лишь отчасти притворная слабость — я действительно чувствовал себя ужасно. Гомес встал и подошел к двери клетки. Он мгновение смотрел на меня сверху вниз. — Сделай выбор, — сказал он. — Расскажи мне то, что хочет знать генерал, и я заступлюсь за тебя.


На мгновение я даже не поверил своим ушам. Он ожидал, что я стану с ним сотрудничать после того, как он на моих глазах насиловал Марию, а затем выстрелил ей в спину? Но тут я понял: он напуган. Именно из-за его похоти Обрегон лишился психологической власти надо мной — теперь, когда Мария была мертва, меня нечем было шантажировать. Гомес хотел набрать очки: сломать меня самому и преподнести информацию Обрегону на блюдечке. Он заберет мои показания, выслужится перед генералом, а завтра будет стоять и улыбаться, пока другие будут медленно убивать меня. Я видел, как он дрожит от едва сдерживаемого нетерпения, ожидая ответа.


Я снова застонал. — Нужно время подумать, — пробормотал я. — Надо отдохнуть.


Он подался вперед, явно желая встряхнуть меня, но сдержался. Он видел, что я не сломаюсь так просто. — Конечно. Давай, думай, — сказал он тоном, который, по его мнению, должен был казаться успокаивающим. — Я ненадолго уйду. Поговорим, когда я вернусь.


Старая полицейская уловка: прикинуться сочувствующим после пыток в надежде, что жертва размякнет от облегчения. Я отвернулся к стене. — Заприте его, — приказал Гомес охранникам. Он замер в дверях, проверяя исполнение приказа. Тяжелая дверь захлопнулась с глухим хлопком. Свет из коридора блеснул в замочной скважине и погас, когда ключ повернулся в замке. Я услышал скрежет и понял, что заперт. Мгновение спустя в камере вспыхнул резкий верхний свет. За мной собирались наблюдать.


Весь следующий час я сосредоточился на восстановлении сил. Дрожь в мышцах постепенно угасала. Чем больше я отдыхал, тем сильнее становился. Мой разум прояснялся вслед за телом. Теперь я мог соображать, и главной моей мыслью был побег. Если я останусь здесь до утра, меня ждет долгий день боли, заканчивающийся смертью.


Я почувствовал на себе чей-то взгляд. Краями глаз я коснулся двери. В ней было маленькое смотровое окошко — глазок. С той стороны что-то шевельнулось. Я притворился, что мне больно, заворочался на нарах и застонал. Через пару минут глазок закрылся. Я услышал приглушенное бормотание голосов из дежурки.


Я быстро вскочил и осмотрел камеру. В ней не было ничего, кроме металлической койки с соломенным матрасом. На уровне головы было одно окно. Я подошел к нему и выглянул наружу. Ночь была прекрасна, но через это окно мне было не выбраться. Бетонная стена имела толщину не менее трех футов, а решетки были толщиной с мое запястье и посажены очень плотно. Единственный выход — через офис Гомеса.


Что ж, значит, пойдем этим путем. У меня все еще оставался «туз в рукаве», о котором никто не знал — «Пьер», газовая граната, спрятанная в потайном кармане в паху. Никому и в голову не пришло обыскивать меня там. Я еще раз проверил глазок, убедился, что за мной не смотрят, и извлек из брюк гладкое металлическое «яйцо». Я сунул его в правый передний карман.


Я всё еще следил за глазком, когда вошел Гомес. Он остановился у своего стола, вынул пистолет из кобуры и положил его на столешницу. Затем взял тяжелый ключ и направился к моей камере. Я прыгнул обратно на кровать, стараясь выглядеть как можно более несчастным. Ключ заскрипел в замке. Дверь распахнулась. Гомес стоял в проеме, постукивая ключом по ладони левой руки. Увидев этот ключ, я окончательно понял, что буду делать.


— Ну? — нетерпеливо спросил он. — Тебе есть что сказать? Я снова застонал. — Я не знаю, что вы хотите услышать, — проговорил я слабым голосом. — Если бы вы были более конкретны...


Я видел азарт на круглом лице Гомеса. — То, о чем спрашивал генерал, — сказал он. — Почему ты здесь, на кого работаешь, что твои хозяева уже знают о нас...


Говоря это, он вошел в камеру. Он чувствовал себя в полной безопасности: дверь открыта, охранники в паре ярдов, его пистолет на столе (чтобы я не мог перехватить его). Он был прав почти во всем, кроме одного: я не был так слаб, как он думал. И у меня был «Пьер».


Он был в трех футах от меня, когда я сорвался с кровати. Он вскрикнул от страха — высокий, пронзительный крик, который превратился в хрип, когда мой кулак вонзился ему в живот. Следующий удар пришелся в висок. Гомес рухнул как подкошенный. Прежде чем он коснулся пола, я вырвал ключ из его руки и бросился к двери.


Я почти опоздал. Охранники, после секунды оцепенения, рванулись к клетке. Но этого мгновения замешательства мне хватило. Я выхватил газовую гранату, выдернул чеку, швырнул её в дежурку и захлопнул дверь камеры, заперев её на ключ. Я услышал, как тела ударились о дверь с той стороны всего через долю секунды.


Я подбежал к окну и прижал лицо к решетке так плотно, как только мог. По крайней мере, я дышал свежим воздухом. «Пьер» чрезвычайно ядовит. Он наполнен бесцветным газом без запаха, который убивает почти мгновенно. Ни у кого в дежурке не было шанса. Я услышал пару тяжелых ударов в дверь, затем звук чего-то сползающего вниз. Тело, без сомнения. Я надеялся, что дверь достаточно массивная и плотная, чтобы газ не просочился в мою камеру.


Газу требуется около пяти минут, чтобы пройти химическую реакцию и стать безвредным. Всё это время я стоял, вжавшись лицом в решетку окна. Когда я наконец обернулся, я понял, что Гомес всё еще жив — он стонал и пытался сесть. Дверь камеры действительно спасла его от газа.


Я подошел к нему и рывком поднял на койку. Холодная ярость затопила меня. Я вспомнил, как этот ублюдок насиловал Марию, а потом убил её. На нем была портупея с кожаными ремнями. Пока он пребывал в полубессознательном состоянии, я снял их с его мундира. Под потолком камеры проходили трубы. Я сделал петлю из одного ремня, пропустив конец через пряжку, и накинул её ему на шею. Другой конец перебросил через трубу и начал тянуть.


Он понял, что я делаю, но был слишком заторможен, чтобы сопротивляться. — Нет! — успел прохрипеть он, прежде чем голос оборвался под натяжением ремня. Я тянул изо всех сил, пока ноги Гомеса не оторвались от пола. Он отчаянно забился, из его горла вырывались жуткие хрипы. Я привязал свободный конец ремня к другой трубе над койкой и подошел к глазку.


В дежурке лежали тела. Один из солдат застыл на полпути к выходу, его рука была протянута к дверной ручке. Дверь была закрыта — никто не выбрался. Я открыл камеру и вышел. В комнате было четыре трупа — вся охрана.


Сзади донеслось хрюканье. Гомесу удалось ухватиться за ремень над головой, он пытался удержать свой вес руками. Но руки его были слабыми и дрожали от напряжения. Я подошел к нему. Его глаза смотрели на меня с мольбой. Я ответил холодным взглядом. — Это за Марию, — сказал я, схватил его за ноги и с силой потянул вниз.


Его пальцы соскользнули. Весь вес тела обрушился на петлю. Кожа выдержала. Лицо Гомеса начало синеть, вывалился распухший язык. На штанине расплылось темное пятно — его мочевой пузырь опорожнился. Я отпустил его ноги.


Пока он бился в предсмертных судорогах, я вернулся к столу. В ящике я нашел Вильгельмину и Хьюго. Мои ботинки стояли в углу, я надел их. Обернувшись, я увидел, что ноги Гомеса всё еще медленно двигаются вверх-вниз, будто он идет по невидимой лестнице. Обычно я не наслаждаюсь чужой болью, но в случае с Обрегоном, Лолой и Гомесом я начал понимать ту яростную жажду мести, которая вела Марию. К тому времени, как я снова подошел к нему, он затих. Его мозг был мертв.


Но как мне выбраться? Я был заперт в центре крепости, в комнате с пятью трупами. Снаружи — целая армия. Однако я находился в арсенале, здании, набитом оружием. Можно было устроить отличную диверсию.


Я нашел связку ключей в столе Гомеса. Осторожно выглянул в коридор — там было пусто. Я дошел до одной из тяжелых дверей, мимо которых меня вели раньше. Подобрав ключ, я вошел внутрь. Комната была забита ящиками с маркировкой на английском: гранаты, винтовки, боеприпасы, взрывчатка. В глубине я нашел то, что нужно: ряды ящиков с одноразовыми ракетными установками М-72 (LAW) — мощное и легкое оружие. Я взял две трубы пусковых установок и несколько шашек динамита.


Вернувшись в офис, я прихватил винтовку и пару магазинов у мертвого солдата. Затем мне пришла в голову еще одна идея: я надел кепи одного из охранников. В тусклом свете я мог сойти за своего. Обвешанный оружием, я направился к выходу — на этот раз через парадную дверь.


Я нашел черный ход, запертый на стальную дверь. Ключи Гомеса подошли. Я вышел в ночь. В пятидесяти метрах стоял грузовик. К черту осторожность. Я зашагал к нему так уверенно, будто он принадлежал мне. Кепка делала свое дело. Я забросил снаряжение в кабину, завел двигатель и включил фары. Грузовик описал дугу и направился к главным воротам.


Я переключил фары на дальний свет, ослепляя охрану. Пара солдат вышла из караулки, щурясь. До ворот оставалось метров сорок. Я остановил грузовик, выбрался наружу и вскинул на плечо одну из ракетных установок. — Эй! В чем дело? — крикнул один из охранников.


Я уперся в крыло грузовика, поймал цель в прицел и нажал на спуск. Рев, свист — и ракета устремилась к цели. Прямое попадание. Прогремел грандиозный взрыв. Ворота разлетелись пополам. Охранников отбросило на десять ярдов.


Я бросил пустую трубу, запрыгнул в кабину и вдавил газ в пол. Грузовик рванулся вперед. Проем был тесноват, но я не сбавлял скорость. Левой рукой я высунул винтовку в окно и дал очередь по выбегающим из руин караулки солдатам. Грузовик с грохотом протаранил остатки ворот, меня швырнуло вперед от удара, но машина вырвалась на свободу. Позади я уже слышал рев моторов — погоня началась.


Я выключил фары и погнал грузовик по темной дороге, надеясь оторваться в темноте. Не вышло. Через пару миль я увидел свет фар в зеркале заднего вида. Дорога пересекала небольшой ветхий мост. Я ударил по тормозам, выскочил и заложил связку динамита посреди моста. Затем проехал еще сотню ярдов и остановился, взяв вторую ракетную установку.


Я был на возвышении и видел, как к мосту приближается колонна — минимум пять машин. Дождавшись, когда первая машина въехала на середину моста, прямо туда, где лежал динамит, я выстрелил. Ракета попала в цель. Взрыв динамита и ракеты был колоссальным. Грузовик преследователей подбросило в воздух, его передняя часть просто испарилась. Центр моста рухнул в ручей. Следующая машина не успела затормозить и рухнула в обломки. Вспыхнул бензобак. Кричащие люди, превратившиеся в живые факелы, бежали к воде. Путь был надежно заблокирован.


Я выбросил пустую установку и спокойно уехал. Теперь спешить было некуда — им потребуется много времени, чтобы разобрать этот завал.


Сделав большой круг, я подъехал к окраине города, спрятал грузовик в густых кустах и пошел пешком. В небольшом баре я заказал выпивку и прошел к таксофону. Позвонил в посольство и попросил лейтенанта Петерсона, представившись вымышленным полковником.


— Привет, лейтенант, — сказал я, когда он взял трубку. — Боже мой! — взорвался он, узнав мой голос. — Это вы? Где вы? — Не будем тратить время. Мне нужно встретиться с вами прямо сейчас. Сможете приехать? — Да... думаю, да. — Петерсон, слушайте. Я говорил вам, что в армии важно прикрывать тылы, но иногда нужно рискнуть головой. Это тот самый случай. Мне нужна ваша помощь. Вы в деле? — Я в деле, — не задумываясь, ответил он.


Я продиктовал адрес бара и повесил трубку. Через пятнадцать минут Петерсон был на месте. Я вышел из теней парка напротив бара и скользнул в его машину. — Просто поезжайте, — сказал я.


Мы ехали молча пару минут. Я оценил его выдержку. — У вас есть место, где меня можно спрятать? — спросил я. — Местные власти сейчас не очень мне рады. — Спрятать? Сэр, тут военные пару недель задавали вопросы, говорили, что вас схватили партизаны или вы мертвы. Но Вашингтон приказал нам не искать вам замену. — Значит, приказа об аресте еще нет? — Нет. А должен быть? — О, еще какой. Я всё расскажу позже, но мне нужно убежище. Не ваша квартира и не посольство. Сегодня я наделал много шума, и скоро меня будут искать очень злые люди.


Петерсон задумался. — Знаете, это против правил, но у меня есть маленькая квартира на окраине, оформленная не на мое имя. Подойдет? — Идеально.


Мы приехали к двухэтажному зданию. Петерсон провел меня через задний двор, скрытый зарослями. Квартира была отличная: тяжелые шторы, стереосистема, хороший выбор спиртного. — Идеально, лейтенант. Жаль только, что вашу девушку сюда не приведешь, пока я здесь. Петерсон покраснел, а затем ухмыльнулся, увидев мою улыбку.


Он смешал напитки, и я рассказал ему ситуацию — настолько, насколько считал нужным. Я не упоминал Марию и личную месть, но обрисовал политическую угрозу: если украденное оружие попадет к «Эрмандад», будет катастрофа. Он хотел немедленно доложить в Вашингтон, но я его остудил. — Мы не можем действовать официально. Обрегон — наш союзник. Публичный скандал ударит по правительству США. Мы должны решить это сами, здесь, на месте. С минимальной оглаской. Это моя работа. — Сами, сэр? — недоверчиво переспросил он. — Если потребуется. Но мне нужна помощь. Это опасно. Если мы провалимся, правительство открестится от нас. Если преуспеем — влиятельные друзья помогут замять нарушения. Тайные операции, «призраки»... понимаете? Петерсон пристально посмотрел на меня. — Конечно. Я помогу. — Хорошо. А теперь идите домой и дайте мне поспать. У меня были тяжелые дни. Завтра на рассвете будьте здесь. Привезите чистую гражданскую одежду и машину посольства. — И что мы будем делать, сэр? Мой ответ застал его врасплох. — Мы поедем осматривать недвижимость, — тихо сказал я.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


Находиться на улице при дневном свете было рискованно, но дипломатические номера на посольском автомобиле избавляли лейтенанта от проверок. Пока мы не выехали на открытое пространство за городом, я лежал на полу заднего сиденья.


Лейтенант принес артиллерийские карты всей провинции вокруг столицы, как я и просил. Я изучал их на ходу, пока мы делали большую петлю вокруг города, которая вывела нас к мосту, взорванному мной накануне вечером. Там работали люди, пытаясь восстановить переправу, но я подозревал, что на завершение работ уйдет неделя или две. Хорошо. Этот маршрут был закрыт.


Из города в сторону гор вела только одна дорога. Я заставил лейтенанта ехать по ней медленно, пока внимательно осматривал местность. Наконец я увидел участок, который выглядел идеально.


— Остановись здесь, — сказал я.


Мы спрятали машину в густых зарослях и провели следующие два часа, прочесывая холмы и спускаясь в долины. Наконец я остался доволен. — Ну что ж, лейтенант, это оно, — сказал я. — Идеальное место. — Для чего, сэр? — спросил он. — Для войны.


— Войны? Нашей с вами, сэр? — Ага. — И с кем мы будем сражаться? — О, примерно с сотней человек. Солдатами.


Петерсон сглотнул. — А кто будет на нашей стороне? — спросил он. — Пока только мы.


Он внимательно посмотрел на меня. — И когда это случится? — Не уверен. Через день или два, может быть. А пока у нас здесь много работы. Я заметил, что тебя немного беспокоит разница в цифрах. Но ты должен помнить: землю выбираем мы. Кроме того, я, возможно, смогу достать нам восемьдесят или сто союзников.


— О... — Он выглядел заметно облегченным. — Но потом нам придется сразиться и с ними, как только покончим с первой сотней. — О...


— У вас есть доступ к оружейному складу, лейтенант? — Так точно, сэр. Раз вы ушли, я теперь старший офицер. — Отлично. Я составлю для вас небольшой список покупок. Есть карандаш? Посмотрим... Нам понадобится один тяжелый пулемет... один ручной пулемет... миномет... четыре мины «Клеймор»... полдюжины ракетных установок М-72... пара винтовок и побольше боеприпасов ко всему этому. Записали?


Петерсон яростно строчил. Он кивнул. — Проверьте всё хорошенько и посмотрите, сможете ли вы доставить вещи сюда сегодня днем. Это реально? — Да, сэр. — Дайте-ка мне еще раз взглянуть на список, лейтенант.


Он передал мне листок. — М-да, многовато оружия для двоих, — с сомнением произнес я. — Слушайте, вы могли бы найти еще одного надежного и толкового человека, который умеет держать рот на замке?


Петерсон на мгновение задумался. — Наверное, сержант Мэрриот, сэр. — Хорошо. Теперь шансы немного уравнялись. Трое против сотни. Поезжайте в город и заберите сержанта. Затем вдвоем соберите вещи по списку.


Петерсон, конечно, подумал, что я сошел с ума, и я сам в глубине души с этим соглашался. Если мне удастся провернуть это... Что ж, если не сработает — мы всё равно трупы.


Петерсон направился к машине, но обернулся и посмотрел на меня: — А что собираетесь делать вы, сэр? — Я? Я поднимусь на холм вон под те деревья и вздремну, пока вы не вернетесь, — ответил я. — Увидимся позже, лейтенант.


Сержант Мэрриот оказался служакой старой закалки. Упрямый мужчина лет пятидесяти, который привык слушать приказы и лишнего не болтать. Я заметил значок парашютиста над карманом его мундира и нашивку рейнджера на плече. Этому парню не нужно было много говорить.


Вместе с ним и лейтенантом мы снова прочесали местность, расставляя пулеметы, миномет и ракетницы. Мы втроем отнесли четыре мины «Клеймор» на выбранный мною участок, но устанавливать их и натягивать растяжки я поручил сержанту.


«Клеймор» — чрезвычайно смертоносное противопехотное оружие направленного действия. Это небольшая металлическая коробка размером примерно в квадратный фут, которая при взрыве распыляет тысячи маленьких стальных шариков. Зона поражения составляет несколько сотен ярдов в длину и около ста ярдов в ширину в самой широкой части. Что-то вроде гигантского обреза. Тому, кому не повезет оказаться у неё на пути, почти гарантирована смерть.


Уже почти стемнело, когда мы закончили расставлять последние огневые точки. Пулеметы и миномет были тщательно замаскированы кустарником. Приходилось рисковать — вдруг кто-то наткнется на них, но в таком глухом месте это казалось маловероятным.


Когда работа была завершена, я отвел лейтенанта в сторону. — Еще одно дело для вас, лейтенант. Мне нужно выйти на Энрике, лидера марксистских партизан. Не знаю, как вы это провернете, но постарайтесь передать ему сообщение. Скажите, что я хочу его видеть, что это срочно и у меня есть важная информация относительно генерала Обрегона. Скажите, что встреча должна состояться не позднее завтрашнего вечера. Это возможно?


— Думаю, да, сэр. В разведотделе посольства есть список некоторых сочувствующих коммунистам. Я попробую передать весточку через одного из них. — Хорошо. Вот здесь я написал место и условия встречи. Я протянул лейтенанту листок бумаги. Он сунул его в карман.


— Отлично, — сказал я. — Теперь высадим сержанта и возвращаемся в ваше «любовное гнездышко». Я бы не отказался от выпивки.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Мягкое сияние лунного света серебрило огромные обломки камней, заполнявшие прорехи в зубчатых стенах. Если не приглядываться, старая крепость казалась почти целой.


Я выбрал для встречи с Энрике ту самую цитадель, где когда-то убил Букова. Это место было достаточно уединенным, но при этом находилось в самом центре города. Энрике не смог бы привести сюда незаметно больше пары человек — столько же, сколько было и у меня.


Я затаился в тени, ожидая. Сержант Мэрриот занял позицию на одной из бойниц, прикрывая меня из М-16. Лейтенант находился шагах в двух от меня, также вооруженный М-16. Нашу машину мы припарковали прямо за аркой — той самой, в которую я нырнул, когда охотился за Буковым.


Мы приехали заранее. Прошел примерно час ожидания, прежде чем я услышал мягкий шорох каблуков по ступеням внешней лестницы, ведущей из трущоб. На мгновение на фоне неба промелькнул мужской профиль — человек занял позицию на стене и тут же скрылся из виду.


Затем появились еще двое. Они замерли в тени под стеной. — Майор Берк? — тихо позвал один из них. Я узнал голос Энрике. — Я здесь, — отозвался я, частично выходя из тени. — Давай выйдем на открытое место. Я вижу, что нас обоих прикрывают. Если кто-то с любой из сторон решит выкинуть фокус — ляжем оба.


— Очень профессионально, майор, — заметил Энрике. Он вышел на середину расчищенной площадки, и я последовал его примеру. Мы встретились в центре. — Присаживайся, — сказал я, опускаясь на каменный блок. Энрике сел на другой, в ярде от меня.


Минуту мы молчали. Наконец Энрике нарушил тишину: — У вас заговоренная жизнь, майор. — Возможно, я просто хорошо о себе забочусь, — ответил я. — Возможно. Но сбежать из штаб-квартиры Обрегона... дважды... впечатляет. Полагаю, генерал в ярости. Да, это впечатляюще и поучительно. Напомните мне никогда не недооценивать вас.


Это было напоминанием, что мы враги, хотя я в этом и не нуждался. Я ненавидел этого ублюдка. Но сейчас мне была нужна его помощь. — Мне любопытно, майор, — продолжил Энрике, — каковы причины вашего желания встретиться со мной? Что армии Соединенных Штатов может понадобиться обсуждать со сборищем безбожных коммунистов? — Мне нужна твоя помощь, чтобы уничтожить Обрегона, — сказал я прямо.


В лунном свете было трудно разобрать выражение его лица. Но по движению его плеч я понял, что он беззвучно смеется. — Какая ироничная история о смене альянсов, — выдохнул он. — Наш враг, армия США — хотя я сомневаюсь, что вы действительно «майор» — просит нас помочь уничтожить их же союзника. Человека, которого они вооружают против нас, который изначально был нашим врагом, а теперь, по иронии судьбы, кажется, стал нашим союзником.


— Мы оба знаем, — отрезал я, — что Обрегон союзник только самому себе. У меня есть доказательства того, что он поимел нас обоих. Ситуация проста: мы должны его убрать. В голосе Энрике прозвучало недоумение. — Но почему в союзе со мной? То, что вы предлагаете, только укрепит мою фракцию. Почему бы вам просто не перекрыть ему поставки оружия?


— И разве это не укрепит тебя еще больше? Слушай. Ты должен понимать, что я представляю очень... э-э... скрытную часть моего правительства. Есть политические причины, по которым нельзя открыто признать предательство Обрегона. И есть мои личные причины ударить по нему. Главное: у нас больше шансов уничтожить его, если мы будем действовать сообща.


Энрике некоторое время сидел неподвижно. — Да, Обрегон обошелся с вами сурово, — произнес он наконец. — И он, конечно, воспользовался вашим правительством. Вы правы, думая, что однажды я избавлюсь от него, но с чего вы взяли, что я хочу действовать сейчас? Время работает на меня. Позиция Обрегона слабеет. Он теряет поддержку тех, кто держит его у власти. Возможно, через год или два... — У тебя нет ни года, ни двух, — перебил я. — У тебя есть от силы несколько дней. — Что ты имеешь в виду? — резко спросил Энрике. — Имя Рауля Хермандада тебе о чем-нибудь говорит?


Я попал в цель. Энрике напрягся. — Откуда ты знаешь о Хермандаде? — Я встретил его у Обрегона. — Обрегон! Невозможно! — взорвался он, вскакивая на ноги. — Тише. Ты заставляешь наших людей нервничать. Сядь.


Он неохотно опустился обратно на камень. — Да, Обрегон познакомил меня с Хермандадом, — продолжил я. — Мне сказали, что у Хермандада назначена встреча с тобой на этой неделе. Чего ты не знаешь, так это того, что он пригласил Обрегона и сотню его солдат на эту «вечеринку». Твое выживание в их планы не входит.


Энрике едва дышал. — Откуда... откуда ты всё это знаешь? — прохрипел он. — От самого Обрегона. Он не думал, что я выживу и смогу кому-то рассказать. Похоже, Обрегон собирается занять твое место — поначалу тайно. Он примыкает к Хермандаду и компании. Его цена за вход — участие в твоем устранении.


— Ты лжешь! — закричал Энрике, снова вскакивая. — Я? Откуда еще я мог узнать про Хермандада и его встречу с тобой? Ты знаешь, где я был — в одной из камер Обрегона. Это единственное место, где я мог всё это услышать.


Энрике медленно сел. Даже в тусклом свете я видел его потрясенное лицо. — Я должен был догадаться, — пробормотал он. — Вся эта затея с Хермандадом была странной. Он никогда не был мне другом...


Энрике взял себя в руки. Когда он заговорил снова, его голос был холодным и жестким. — Что ты предлагаешь? — Во-первых, подтверди информацию. Обрегон упомянул, что встреча должна состояться в горах. Это верно? — Да. — Полагаю, ты не скажешь мне, где именно. — Нет. — Что ж, это не имеет значения. Это должно быть доступное место — например, изолированная вилла, которую легко окружить. И место, куда ты не приведешь много людей, иначе Обрегону понадобилось бы больше сотни солдат. Он сказал, что всё случится в...


— Хорошо, майор, — прервал Энрике. — Когда назначена встреча? Я чуть помедлил. — Завтра. Ближе к вечеру. Я свистнул. — Времени в обрез. Что ж, я готов. Взгляни на карту.


Я разложил карту на камне и посветил маленьким фонариком. Мы оба склонились над ней. — Обрегон наверняка выедет рано утром, чтобы занять позицию задолго до срока, — объяснял я. — Мы знаем, что в горы ведут только две дороги, и на одной из них взорван мост. Значит, он поедет по этой. Когда он будет проезжать вот эту точку... — я указал на место на карте, — я буду здесь. У меня есть ракетные установки. Я подорву головную машину и заблокирую дорогу. Если ты спустишься с холмов вот здесь... — я указал на другую точку, — ты ударишь ему во фланг. Это идеальное место. Он будет прижат к обрыву...


— Я знаю это место, — перебил он. — Да... это было бы эффектно. Ты всё хорошо спланировал, майор. — Значит, ты сделаешь это? — Мне нужно подумать. — Времени нет. — Я не могу дать ответ немедленно.


— Ладно. Тогда и не нужно. Но я скажу тебе одно: я буду на позиции, когда Обрегон поедет по этой дороге. Вероятно, это будет рано утром, чтобы он успел устроить засаду в горах до твоего приезда. Я нападу на него один, если придется. Это риск, но у меня есть шанс его достать. Если ты тоже будешь там — это будет верняк.


— Я сказал, что подумаю, — сухо бросил Энрике. Он встал. Я тоже. — Спокойной ночи, майор, — сказал он и повернулся, чтобы уйти. Я смотрел ему в спину. Я подозревал, что он горит ненавистью к Хермандаду и Обрегону. Он привык предавать людей, но не привык быть преданным сам.


Я вспомнил, что стою на открытом месте, и быстро скрылся в тенях. Рядом материализовался Петерсон. — Как всё прошло? — прошептал он. — Он заглотил наживку, — ответил я.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


Над пустынной сельской местностью повисла глубокая тишина. Солнце взошло всего несколько минут назад. Я лежал на животе на небольшом холме, осматривая окрестности в бинокль. Рядом со мной притаился сержант Мэрриот, невозмутимо возившийся с пулеметом тридцатого калибра на треноге.


Дорога проходила справа от нас. На этом участке она была довольно прямой, за исключением небольшого изгиба наружу, за которым начинался отвесный обрыв. Дорога была пуста. С тех пор как мы заняли позицию, по ней никто не проезжал.


Слева от дороги уходила небольшая долина, тянущаяся в сторону предгорий. Именно этим маршрутом Энрике и его люди должны были спуститься к дороге для засады... если Энрике заглотил наживку, как я надеялся. Еще одна низина, фактически крутой каньон, выходила рядом, но чуть ближе к нам. Я быстро пробежался по нему взглядом через линзы бинокля. Пусто. Этот каньон был критически важен для успеха моего плана. Если Энрике по какой-то причине решит спуститься по нему вместо долины... что ж, тогда всему шоу конец, и нам, скорее всего, тоже.


Примерно в полумиле от нас, на противоположной стороне долины, над дорогой и низиной возвышался острый утес. Туда я отправил лейтенанта Петерсона с крупнокалиберным пулеметом. Я изучил скалу через мощную оптику. Там тоже ничего не было заметно. Хорошо.


Сержант ткнул меня в локоть. — Там, наверху, сэр, — пробурчал он. Он указал на долину. Сначала я ничего не заметил, но мгновение спустя увидел, как несколько ярко окрашенных птиц взметнулись из густых зарослей. Секундой позже донесся их тревожный крик. — Что-то их напугало, — заметил сержант.


Я навел бинокль на дальнюю часть долины. Поначалу — ничего. — Разведчики, — сказал сержант. — Проверяют местность, ищут подвох. Его слегка насмешливая манера исчезла: теперь он понимал, что дело пошло. Он был опытным воякой, и я радовался, что он со мной, но черт возьми — как он узнал, что происходит в долине? Даже в бинокль я ничего не видел.


И тут я заметил темную фигуру человека, скользнувшего между деревьями. Затем еще одну на другой стороне долины. Они двигались на большом расстоянии друг от друга. Сержант был прав. Разведка.


Что ж, в самой долине они не найдут ничего подозрительного. Там было чисто. Энрике знал, что я буду на этом холме. Главное, чтобы они не вздумали прочесать каньон на нашей стороне и не слишком внимательно всматривались в утес Петерсона. Но утес был настолько мал, а склоны его так круты, что спрятать там значительные силы было невозможно. Они не увидят в этой позиции угрозы. При первых признаках беды они смогут просто отойти назад в долину. Что касается каньона, то там почти не было укрытий — пара чахлых деревьев, слишком открытое место, чтобы прятать засаду.


— Похоже, они довольны. Остальные спускаются, — доложил Мэрриот. И снова — откуда он знал? Но секунду спустя я увидел, что он прав. Я уловил тени и очертания внушительной массы людей, просачивающихся сквозь кусты и деревья. Они спустились в долину и заняли позиции в кустарнике примерно в двухстах ярдах от дороги, там, где подъем обеспечивал хороший сектор обстрела. К счастью, я заметил, что их позиции сместились ближе ко мне: они растянулись прямо перед выходом из того самого малого каньона. Идеально.


Даже если они меня заметили, то не подали виду — я сам позаботился о том, чтобы Энрике знал мое местоположение, чтобы он не нервничал. Теперь нам оставалось только ждать. Придет ли Обрегон? Даже если его войска поедут по этой дороге, будет ли он с ними? Я сильно на это надеялся. Вспоминая резню Элезара и его социалистов, я знал: Обрегон любит лично присутствовать при убийствах.


Сержант снова толкнул меня: — А вот и они. Я посмотрел туда, куда он указывал. В миле от нас был виден изгиб дороги, огибающей холм. Я вскинул бинокль и увидел небольшую колонну машин — на миг они показались и тут же исчезли за поворотом.


Я приготовился. С одной стороны от меня лежала стопка из полудюжины ракетных установок М-72, с другой стоял миномет, уже установленный и наведенный на дорогу. Я поднял одну из труб М-72, прильнул к прицелу и замер.


Колонна показалась из-за холма примерно в трех четвертях мили. Я отложил ракетницу и взял бинокль, чтобы рассмотреть состав. Впереди шел бронеавтомобиль, за ним несколько грузовиков. Ага! Между вторым и третьим грузовиком я увидел легковую машину. Обрегон?


Колонна прошла под скалой Петерсона. Сейчас он должен был целиться им прямо в корму из своего тяжелого «полтинника». Я снова взял М-72 и стал ждать.


Я подпустил броневик поближе, ярдов на сто, и выстрелил. Ракета ударила точно под башню, почти сорвав её с корпуса. Я видел, как установленный сверху пулемет отлетел в сторону. Броневик вспыхнул, двое выживших начали в панике выбираться наружу.


Я подхватил вторую М-72 и подорвал первый грузовик. Его разворотило, кузов завалился набок, преграждая путь и выбрасывая мертвых и умирающих солдат на асфальт. В тот же миг рядом со мной застрекотал пулемет сержанта Мэрриота — он начал поливать колонну свинцовым ливнем.


Дорога была надежно заблокирована. Бросаться в пропасть на противоположной стороне было самоубийством, а пытаться обойти пылающие обломки пешком означало бежать прямо под огонь пулемета Мэрриота.


Затем я увидел, как фонтаны пыли и куски покрытия полетели в воздух вокруг оставшихся машин. Солдаты в суматохе выпрыгивали из грузовиков, пытаясь найти хоть какое-то укрытие. Секунду спустя до меня донесся тяжелый, мерный стук крупнокалиберного пулемета лейтенанта Петерсона с вершины утеса. Огромные пули в стальной оболочке вонзались в кузова грузовиков, прошивая металл, словно марлю, и разрывая тела людей внутри.


Я увидел, как распахнулась дверь легковой машины. Вышел высокий мужчина: Обрегон. В тот же момент кто-то выскочил с другой стороны и попытался спрятаться за корпусом. Я схватил бинокль, чтобы убедиться. Лола! Она приехала посмотреть на финал Энрике, но получила зрелище похлеще, чем рассчитывала.


Я видел, как Обрегон машет своим людям, приказывая им уходить в кусты на обочине, подальше от обрыва. Это была здравая мысль: добравшись до зарослей, они могли бы обойти нашу позицию и заставить замолчать пулемет Мэрриота.


Они успели пробежать ярдов десять, как вдруг из кустов ударил яростный, шквальный залп. Люди Энрике вступили в бой. Ни один из солдат не добрался до укрытия. Немногие выжившие бросились назад к сомнительной защите искореженных машин.


Обрегон был ранен! Я видел, как он схватился за ногу, но устоял. Он что-то кричал своим людям, указывая на нашу позицию. Я поднял М-72 и прицелился ему прямо в живот. Нажал спуск. Поскольку он стоял лицом к нам, он увидел летящую ракету. Он машинально вскинул руки, словно пытаясь защититься, но это был бесполезный жест. Ракета врезалась в него и в машину, на мгновение скрыв всё в плотном облаке пыли и дыма.


Когда воздух прояснился, я увидел Обрегона. Он лежал на земле в десяти футах от разбитой машины. Он полз, перебирая руками, и даже отсюда, сквозь грохот битвы, я слышал его крики.


Его тело ниже пояса исчезло. Кровавое, грязное месиво из разорванной плоти и внутренностей волочилось за ним. Он еще пару раз перевернулся, не переставая кричать. Думаю, в его криках было столько же ужаса от того, что стало с его телом, сколько и боли.


Цепочка пылевых фонтанчиков устремилась к извивающейся фигуре Обрегона — это Петерсон перенес огонь на него. Тяжелые пули ударили в тело генерала, отбросив его на несколько ярдов в сторону. Возможно, он дернулся еще раз или два, я не уверен, но с Обрегоном всё было кончено.


Лолу взрывом отшвырнуло от разбитой машины почти к самому краю пропасти. Она с трудом поднялась на ноги и увидела то, что осталось от Обрегона. Она замерла на мгновение, зажав рот обеими руками и глядя на кровавую кучу плоти на земле, забыв о пулях, свистящих вокруг. Затем она побежала — сначала бесцельно, потом прямо по дороге, мимо разбитого броневика, в нашу сторону. Она скрылась в кустах у дороги, пробежав мимо позиций Энрике, почти под нами.


Мэрриот мог бы легко срезать её очередью, но он даже не попытался — вероятно, потому что она была женщиной. Если бы он знал Лолу так, как знал её я, он бы не колебался.


Мэрриот что-то кричал мне. — Миномет, майор! Миномет! — орал он. Я понял, что слишком увлекся расправой над Обрегоном и выпал из боя. Я бросился к миномету и начал закидывать снаряды в эту бойню внизу.


Некоторые солдаты прятались за последним грузовиком. Я положил пару мин прямо за ним. В воздух взлетели ошметки тел. Я прошелся минами вдоль всей колонны с тем же результатом. Тем временем пулеметы продолжали строчить, а из кустов, где прятался Энрике, летел град пуль.


Стрельба продолжалась даже тогда, когда все солдаты были мертвы. Внизу уже ничего не двигалось, только инерция пуль заставляла тела дергаться. Я понял, что пора переходить ко второй части плана. Я взял ракетницу и выстрелил сигнальной ракетой в воздух.


Как только ракета вспыхнула, наступила почти мгновенная тишина. Последние выстрелы стихли. Полагаю, люди Энрике решили, что битва окончена. Для людей Обрегона — да, но не для них. Тяжелое бубнение пулемета Петерсона возобновилось, но теперь у пуль была новая цель. Я услышал крики боли и ярости из кустов, где прятались партизаны — полудюймовые пули начали прошивать их позиции.


Мэрриот тоже открыл огонь по кустам под нами, пока я лихорадочно перенацеливал миномет. Я начал обстреливать партизан, кладя снаряды чуть ближе к дороге. Мой план заключался в том, чтобы заставить их бежать. Если бы они решили принять бой, их численное превосходство в итоге раздавило бы нас, несмотря на миномет и пулеметы.


Энрике решил бежать, и он побежал именно туда, куда я и хотел — в тот самый крутой каньон. Чтобы вернуться в долину, по которой он пришел, ему пришлось бы идти прямо на пулемет лейтенанта Петерсона. Каньон был прямо за его спиной. Он поступил как типичный партизан: отступил, чтобы выжить и сразиться в другой день.


Мы продолжали стрелять по людям, мелькавшим в зарослях. Не думаю, что мы попали во многих. Я видел, как они вбежали в каньон, где деревья росли реже. Они сбились в кучу. И тут кто-то из них задел растяжку и подорвал первые две мины «Клеймор».


Мы закрепили их на деревьях: две были направлены прямо в устье каньона, две другие — по бокам на крутых склонах. Первые две взорвались почти одновременно, заполнив всё пространство каньона воющим штормом из стальных шариков. В каньон вбежало около восьмидесяти человек. Большинство погибло в первую же секунду — их тела буквально разорвало на куски.


Выжившие, большинство из которых были ранены, запаниковали и начали карабкаться на стены каньона. Там они задели провода, ведущие к двум оставшимся минам. Эти взрывы окончательно уничтожили остатки отряда Энрике.


Всех, кроме одного. Я видел одинокую фигуру, шатающуюся в глубине каньона. Я взял бинокль и сфокусировался. Это был Энрике. Он единственный сохранил хладнокровие после первых взрывов, поняв, что путь вперед теперь свободен, в то время как его люди в панике бросились на стены прямо под огонь «Клейморов».


Энрике мог бы уцелеть, если бы не был ранен. В бинокль я видел, что он прижимает руки к животу и движется очень медленно. Хмуро отложив оптику, я принялся настраивать прицел миномета. Когда я понял, что наводка верна, я опустил мину в ствол. Миномет громко ухнул, и снаряд взмыл высоко в небо.


Я взял чуть дальше, чем нужно, но этого хватило. Снаряд разорвался в десяти футах перед Энрике. Взрывная волна подхватила его тело и подбросила в воздух, где оно буквально распалось на части. Я видел, как оторвались обе руки; не уверен, осталась ли у него голова, когда он рухнул вниз. Там не осталось ничего, кроме обгоревшего пука окровавленных лохмотьев. Никаких признаков жизни.


Внезапно всё закончилось. Стрельба стихла. Мэрриот сидел за пулеметом, пристально высматривая любое движение внизу. Со стороны Петерсона не доносилось ни звука.


И тут я вспомнил про Лолу. Я видел, куда она побежала. Она была где-то в кустах под нашей позицией. — Прикрой лейтенанта, когда он будет спускаться, — приказал я Мэрриоту. Затем я скатился с холма в ту сторону, где скрылась Лола. Винтовку я брать не стал.


Поскольку я находился выше, я видел, где именно она вошла в заросли и куда должен был вести её путь. Она свернула в небольшой овраг, выходящий на ровную площадку, поросшую редкими деревьями. Я сместился вправо, стараясь оставаться выше неё, чтобы затем спуститься в овраг и перехватить её.


Мне даже не пришлось её искать. К тому времени, как я добрался до деревьев, я услышал, как она продирается сквозь кусты. Я оказался на небольшой полянке, как раз на её пути. Я сел на поваленное бревно и стал ждать.


Она вышла из зарослей и была уже на середине поляны, когда увидела меня. Её одежда была изорвана и перепачкана грязью, лицо исцарапано ветками, но в остальном она казалась невредимой. Она выглядела изнуренной и смертельно напуганной. Вся краска сбежала с её лица, когда она увидела меня.


— Здравствуй, Лола, — тихо сказал я. Я встал и пошел к ней, вытаскивая из-за пояса тяжелый «Люгер». Лола прижала ладонь к губам и отступила на шаг, завороженно и с ужасом глядя на пистолет. На мгновение мне стало жаль её, но потом я заставил себя вспомнить всё.


— Это за Марию, Лола, — произнес я негромко. — Не за меня. К ней вернулся голос. — Нет, майор... Ник. Ты не можешь. Ты не можешь этого сделать, — выдохнула она, задыхаясь от страха и отступая еще на шаг.


Я поднял пистолет, но на мгновение помедлил. Мне редко приходилось убивать женщин. Лола почувствовала мою нерешительность. Это подтолкнуло её к единственному, что она действительно умела делать.


Её голос стал хриплым. — Ты же знаешь, что не сможешь, Ники, — сказала она. Она попыталась улыбнуться своей сексуальной, манящей улыбкой. — Посмотри, — она начала расстегивать рубашку и сбросила её, обнажив пышную грудь. — Вспомни, — промурлыкала она. — Помнишь, как нам было хорошо? Всё может повториться, Ники. Ты завел меня с самого первого дня. Ты всегда будешь волновать меня. Я хочу, чтобы ты взял меня... прямо сейчас, здесь, на земле. Пожалуйста, Ники... пожалуйста...


Говоря это, она придвинулась ближе, её тяжелая грудь мерно колыхалась. Я заметил, что одну руку она держит за спиной. Она была всего в пяти футах, когда я выстрелил. От удара пули её отбросило к дереву.


Какое-то время она стояла, покачиваясь, и непонимающе смотрела на маленькую синюю дырочку в своей левой груди, на дюйм выше соска. Струйка крови выбежала из отверстия и начала капать вниз.


К ней пришло полное осознание. — О Боже! — прошептала она в ужасе. — Ты убил меня!


Она медленно опустилась на колени. Я видел, как из руки, которую она прятала за спиной, выпал нож. Она всё еще стояла на коленях, завороженно глядя на рану в груди, когда я сказал: — А это за отца Марии, — и выстрелил снова.


Пуля попала ей между грудей, чуть левее центра. Удар опрокинул её на спину, ноги так и остались подогнуты под ней. Я отошел в сторону. Её голова медленно повернулась, она посмотрела на меня последний раз и умерла.


Я заставил себя ни о чем не думать. Чтобы занять ум, я вытащил из кармана два свежих патрона и дослал их в магазин «Люгера». Я сунул пистолет обратно за пояс и направился вниз по оврагу к дороге, туда, где мы спрятали машину. Я не оглядывался.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ


Когда мы добрались до дороги, лейтенант Петерсон уже был там, осторожно пробираясь среди дымящихся руин колонны Обрегона. Мы встретились на моей стороне шоссе. Лицо Петерсона было белым как полотно. — Боже мой, — пробормотал он. — Я и представить не мог, на что способен пятидесятый калибр...


Его шок от содеянного помог мне на время отвлечься от мыслей о Лоле. — Как сказал генерал Шерман, лейтенант: «Война — это ад».


Я крикнул в сторону холма, приказывая Мэрриоту спускаться. Было слышно, как он продирается сквозь кусты. Через несколько минут он вышел на дорогу рядом с нами. По его глазам я понял: он догадался, что я сделал. Он видел, куда я уходил, и слышал выстрелы. Должно быть, выражение моего лица отбило у него всякое желание задавать вопросы. — Давайте убираться отсюда к чертовой матери, — прорычал я. Вокруг стоял невыносимый запах смерти: обугленная плоть, кровь, жженый металл.


Мэрриот вывел машину из укрытия. Мы с Петерсоном прыгнули на заднее сиденье и рванули с места. Оружие мы бросили там, где использовали. Когда Петерсон забирал его со склада, он подделал бумаги, оформив передачу местным вооруженным силам еще некоторое время назад. Был шанс, что если пулеметы найдут, то подумают, будто Обрегона перехватили части регулярной армии. Как будут объяснять горы трупов партизан и использование «Клейморов» — уже не моя забота. Мне было плевать. Нас троих ничто не связывало с этой бойней. Главное, что Обрегон, Энрике и Лола были мертвы.


Путь обратно в город занял шесть часов. Нам пришлось делать огромный крюк: обломки колонны Обрегона полностью заблокировали прямую дорогу. Мэрриот припарковался специально с дальней стороны засады, чтобы машину не заметили раньше времени, поэтому единственный путь назад лежал выше в горы, к другой трассе, ведущей к столице.


Первый час мы ехали в полном молчании. Лейтенант Петерсон сидел рядом, уставившись в окно. В его голове, без сомнения, крутились картины разорванных тел — тел, которые он сам помог превратить в кровавое месиво.


Тишину нарушил сержант. — Должен признать, сэр, — сказал он, — это была одна из лучших засад, что я видел. Когда я впервые услышал ваш план, я думал, нам конец. Сказал себе: «Ну всё, Мэрриот, старый ты ублюдок, сегодня тебе прострелят задницу».


Я был удивлен. Мэрриот выглядел таким спокойным и собранным во время боя. Мне и в голову не приходило, что он считал нашу затею самоубийством. Хорошо, что я об этом не знал — это могло пошатнуть мою собственную уверенность. — Я рад, что вы были там, сержант, — ответил я. — И знайте: ничего из этого не попадет в ваше личное дело. Это останется тайной между нами тремя. Но если вам что-то понадобится — перевод в другую часть или особое назначение — просто дайте знать. Я посмотрю, что можно сделать, когда вернусь в Вашингтон.


Мэрриот ответил не сразу. — Знаете, сэр, перевод — это было бы очень кстати. С меня хватит этого места.


Мы вернулись в город во второй половине дня. Я сразу заметил, что улицы почти опустели. — Обратно на квартиру, сэр? — спросил Петерсон. Я проводил взглядом промчавшийся мимо армейский джип и два грузовика с солдатами. — Нет. В посольство.


В посольстве морпехи на посту стояли не снаружи, а глубоко в дверном проеме, в полной боевой готовности. Они отсалютовали нам, когда мы входили. Внутри царил хаос. Люди лихорадочно бегали по коридорам. Мы прошли в кабинет Петерсона. Сержант оставил нас. Петерсон схватил трубку и сделал короткий звонок. — Я попросил одного из моих людей спуститься, — пояснил он.


Через пару минут вошел молодой сержант Грин. — Что за суматоха? — спросил его Петерсон. — Началось что-то крупное, — ответил Грин. — У резиденции Обрегона идет настоящая война. Петерсон потребовал подробностей. — Ну, — начал сержант, — мы наблюдали за этим местом всю ночь, как вы и велели, сэр. Боже, ну и сцена. Было ясно, что готовится что-то масштабное. Грузовики сновали туда-сюда всю ночь. На рассвете выехала колонна, Обрегон был в лимузине в середине. После этого было тихо до полудня, а потом вдруг перед воротами появился целый полк регулярной армии на броневиках. С ними был какой-то генерал. Он орал на часовых Обрегона, требуя открыть ворота, но те отказались. Началась перестрелка, подошли еще войска, еще пара полков. Когда они притащили артиллерию, мы решили, что пора сматываться.


Похоже, армейское руководство решило взять инициативу в свои руки, пока хозяина нет дома. Я наклонился к сержанту Грину. — Как думаете, что их подтолкнуло? Грин замялся, переводя взгляд с меня на лейтенанта. — Всё в порядке, сержант, — кивнул Петерсон. — Майор Берк из армейской разведки. Грин вытаращил глаза и продолжил: — Ну, сэр, тогда мы не знали, но сейчас ходят упорные слухи, что генерал Обрегон мертв. Попал в засаду в горах. Никто не знает, кто это сделал, но сейчас идет адская грызня за власть. Вакуум заполняют силой.


Я уже готов был поздравить себя с успехом, как вдруг вспомнил деталь из рассказа Грина. — Сержант, — спросил я, — что за грузовики сновали там всю ночь? Это была переброска войск? — Нет, сэр. Грузовые фуры. Я не уверен, но похоже, в них вывозили ящики с оружием.


Я резко встал. — Обрегон был там? Сержант немного опешил. — Мы не могли видеть, что происходит внутри поместья, сэр. Грузовики просто приходили и уходили. Их было очень много. И... ну... у меня не было приказа, но мне стало любопытно, и я велел капралу Смиту проследить за ними на нашей машине. — И куда они поехали? — напрягся я. — В порт. В тот маленький городок на побережье. Ящики грузили на небольшое судно. Капрал сказал, кажется, кубинское — на корме было написано «Гавана». Странно, я думал, кубинским судам сюда вход закрыт.


Мы с Петерсоном переглянулись. — Что-нибудь еще, сержант? — Ну да, одна странность. Капрал Смит сказал, что парень, который командовал погрузкой в порту, был вылитый Фидель Кастро. Ну, вы знаете — полевая форма, борода, эта их кепка.


Хермандад. Пока мы готовили ловушку для Обрегона, он вывозил оружие на корабль. Я ожидал, что Хермандад будет на встрече в горах, чтобы помочь заманить Энрике в западню. Но он, очевидно, решил, что его присутствие там необязательно. Он обставил нас. Мы уничтожили Обрегона, но украденное оружие уже плыло в Африку.


— Сержант, вы не знаете, корабль уже ушел? Грин не знал. Мы вызвали в кабинет капрала Смита. Тот сообщил, что корабль должен был отплыть сегодня во второй половине дня. Был призрачный шанс, что он еще в порту. — Пошли, — бросил я лейтенанту. — Шевелись. — Но что мы можем сделать вдвоем, сэр? — спросил он.


Действительно, что? И тут мне пришла в голову идея. — Ракеты «Redeye» («Красный глаз») уже прибыли из Штатов? — Да, сэр. Я еще не докладывал послу. Они на секретном складе в тылу нашего депо. — Бери универсал из автопарка, — отрезал я. — Едем на склад.


Через десять минут мы уже были в машине. Поездка была жуткой: обычно людные улицы вымерли. Мы припарковались за складом. Петерсон коротко переговорил с охраной, и мы вошли внутрь. Пусковые установки «Redeye» были на месте. Мы взяли одну трубу и пару ракет. — Если промахнемся, второго шанса не будет, — заметил я. — В кого вы собрались стрелять, сэр? — спросил Петерсон. — Эти штуки чертовски мощные. — Может, и ни в кого. Пошли.


Мы загрузили установку в универсал и рванули из города. Чуть не попались: из-за угла вылетел броневик и едва не протаранил нас. Офицер высунулся из люка, башня с пулеметом начала разворачиваться в нашу сторону, но тут в паре кварталов раздалась стрельба. Офицер заколебался, выкрикнул приказ, и броневик с ревом умчался в сторону боя. — Чего ты ждешь? — гаркнул я на побледневшего Петерсона. — Гони!


Обычно дорога до порта занимает два часа. Мы долетели за один. В начале шестого мы были у доков. Я выскочил из машины и начал расспрашивать представителя судоходной компании о кубинском сухогрузе. Тот сначала клялся, что в глаза его не видел, но память его чудесным образом прояснилась, когда я прижал дуло Вильгельмины к его переносице. — Ушел! Ушел! — запричитал он. — Минут пятнадцать как отчалил.


Я посмотрел на горизонт. Судно было уже в полумиле от берега и быстро набирало ход. Я огляделся и заметил косу, которая уходила в море параллельно судовому каналу на милю или больше. — Туда есть дорога? — спросил я. Чиновник, косясь на мой пистолет, энергично закивал. Я оттолкнул его, и мы с лейтенантом бросились к машине.


Дорога по косе была разбитой. Машину подбрасывало на ухабах, «Redeye» грохотал в багажнике. Но мы нагоняли корабль. Мы сравнялись с ним как раз у оконечности косы. Оба выпрыгнули наружу. — Тащи эту хреновину! — крикнул я, распахивая заднюю дверь. Лейтенант помог мне вытащить пусковую установку. — Что вы задумали? — взволнованно спросил он. — А ты как думаешь? — отрезал я. — Живо, показывай, как эта штука работает!


Петерсон помог мне зарядить одну из длинных тонких ракет в трубу. «Redeye» — это умное оружие. Оно наводится на цель, а при сближении захватывает тепло двигателя. Петерсон помог настроить прицел. Мы подкорректировали настройки, целясь в сухогруз. — Мы правда это сделаем? — нервно спросил Петерсон. — Мы не можем позволить ему уйти, — мрачно ответил я.


Я поймал сухогруз в перекрестье. Это было небольшое одномачтовое судно. Я прицелился в середину корпуса и нажал на спуск. Раздался оглушительный ревущий свист, и ракета ушла в небо. Она не полетела по прямой. Казалось, она колеблется, выбирая курс, забирая всё выше. Я уже начал материться, решив, что она пройдет мимо, как вдруг Петерсон закричал: — Она пикирует, сэр!


Я повернул голову. Ракета резко ушла вниз. Я видел, как она исчезла прямо в дымовой трубе сухогруза. Секунду спустя вверх взметнулся сплошной столб пламени, снося трубу и куски надстройки. Звук первого взрыва только достиг нас, когда корабль содрогнулся от носа до кормы. Валил густой черный дым. Похоже, взорвались котлы. А мгновением позже сдетонировал груз боеприпасов — то ли от ракеты, то ли от котлов. Чудовищный гейзер огня, дыма и воды взлетел в воздух. Вся середина судна просто перестала существовать. Нос и корма на мгновение задрались над водой, полностью разошлись и с грохотом рухнули в пучину. Судно затонуло почти мгновенно.


Ударная волна докатилась до нас. Я почувствовал сильное давление в легких и в глазах. Над тем местом, где только что было грузовое судно, не осталось ничего, кроме плавающего мусора. От воды поднимался пар. Мы с Петерсоном невольно отшатнулись назад. К тому времени, когда мы пришли в себя, на зеркальной глади воды не осталось даже следа от того, что здесь произошло.


— Иисус Христос Всемогущий, — только и смог выговорить Петерсон.


Я подобрал пусковую установку и потащил её обратно к универсалу. Внезапно на меня навалилась свинцовая усталость. Бороться больше было не за что. Адреналин, который поддерживал меня все эти дни, испарился, оставив лишь пустоту. Всё было кончено.


— Возвращаемся в город, — сказал я Петерсону.


Он повернулся ко мне, двигаясь словно в оцепенении. — Да, сэр, — пробормотал он. — И перестань называть меня «сэром», — добавил я. — Меня зовут Ник.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ


Когда я постучал, дверь подалась. Джорджия знала, что я приду, и оставила её незапертой. — Входи, Ник, — услышал я её голос.


Я толкнул дверь и вошел в гостиную. Там было пусто. — Я здесь... в спальне, — отозвалась она.


Пока я шел через гостиную, груз воспоминаний давил на меня всей своей тяжестью. Воспоминания о крови, терроре и смерти. Лицо Лолы в тот момент, когда я выстрелил в неё; Елезар, скошенный пулеметной очередью; почти обезглавленное тело Дюбуа. Память о Марии, в агонии царапающей землю после того, как Гомес выстрелил ей в спину.


Я подошел к дверному проему спальни и заглянул внутрь. Джорджия лежала на кровати совершенно голая. Всё, что я мог — это стоять и смотреть. Одно за другим видения прошлого начали отступать, за исключением одного — Марии, живой и прекрасной. Я бережно спрятал этот образ в самый дальний уголок своего разума.


— Ну же, Ник? — тихо спросила Джорджия. — Неужели ты не войдешь до конца?


Я шагнул вперед и встал над ней. Я заметил, как её глаза потемнели, приобретая тот кобальтово-синий оттенок, который всегда выдавал её растущую страсть.