# Время ожидания

Джеральд Сеймур

Сеймур Джеральд

Время ожидания

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/wremjaozhidanija.shtml

Создан: 25/06/2026, изменен: 25/06/2026, 773k

Роман: Детектив, Приключения

____________________________________________________________

ДЖЕРАЛЬД

СЕЙМУР

Время ожидания

Пролог

Он открыл дверь и отнес тонкий пластиковый пакет для мусора к главным воротам. Кот последовал за ним, и он услышал, принесенный ветром с севера, первый выстрел.

Самолет пролетел над землей примерно за минуту до этого, и он видел в окно его навигационные огни и горящие выхлопные газы - дом сотрясался ниже траектории полета.

Он бросил пластиковый пакет по ту сторону ворот, на тротуар. Кошка взвыла, потому что не могла выцарапать ямку в мерзлой земле, и он услышал автоматную очередь, резкую, но далекую в ночном воздухе.

Пастор поежился. Ему следовало надеть пальто, потому что пронизывающий ветер пробрал холодом его плечи и поясницу. Он услышал новые выстрелы из-за дома и завывание ветра в проводах, бьющихся о крышу дома и вокруг приземистой кирпичной башни церкви через дорогу. Она позвала его изнутри. Почему он оставил дверь открытой? Почему он впустил холод в дом? Кот метнулся к открытой двери. Он услышал еще несколько выстрелов и увидел, как над остроугольной крышей дома вспышка слилась с низким облаком. Он вошел внутрь, захлопнул дверь, хлопнул ладонями по плечам и

грудь, чтобы согреться. Где-то далеко, на большом расстоянии завыла сирена. Он прошел в гостиную, сразу за коридором. Кот уже был у нее на коленях, и он сказал ей, что на базе стрельба, должны быть ночные учения. Она не отрывала глаз от вязания: она шила маленький кардиган для новорожденной внучки, и ее лоб был сосредоточенно наморщен. Она с беспокойством пробормотала, что это была неподходящая ночь для молодых солдат.

Пастор сидел за столом в гостиной и работал над своим обращением к грядущему воскресенью. Он делал свои заметки, переворачивал страницы Библии. Она положила вязанье под стул и сказала, что идет спать. Кошка лежала на потертом ковре перед низким открытым камином. По радио тихо играли Бетховена, концерт в исполнении оркестра из Праги. Он слышал, как она поднимается по скрипучей лестнице. Там, откуда он был родом, к югу от Лейпцига и к востоку от Эрфурта, епископ сказал, что повиноваться Богу важнее, чем людям. Просто для человека его статуса сделать такое заявление, трудно для скромного пастора. Вокруг него царила тишина. Он тридцать шесть лет был пастором Евангелистской церкви, и цензура давалась ему легко: ему нечего было сказать дерзкого, он жил в стенах системы, и каждый ноябрь ему доставляло удовольствие приезжать со своей женой из маленького промышленного городка между Лейпцигом и Эрфуртом к диким ветрам и штормам Балтийского побережья. Он приехал на три недели, чтобы освободить местного пастора для проведения конференций и семинаров, и намеревался переехать сюда, когда достигнет пенсионного возраста, чтобы прожить свои последние годы на берегу моря, если будет дано разрешение. Он делал заметки для своего воскресного обращения. В своей проповеди и в своем поведении он не делал ничего, что могло бы угрожать получению этого разрешения. Он точно знал, когда должен выйти на пенсию:

через три дня ему предстояло отсидеть еще двадцать месяцев.

В ту ночь недели, независимо от погодных условий, самолет с грохотом пролетел низко над базой, а затем над домом пастора, но он никогда раньше не слышал выстрелов ночью. Он прислушался, не раздастся ли еще стрельба, но ничего не услышал. Он выключил радио, присел на корточки перед камином и нежно погладил кошку. Он допил остатки кофе из чашки и отнес ее на кухню в задней части дома. Он встал у раковины и сполоснул чашку, вода была ледяной на его руках. Он услышал стук пулемета, затем снова завыла сирена и еще несколько одиночных выстрелов.

Пастор медленно поднялся по лестнице. Его жена что-то проворчала во сне. В спальне было темно. Он пошел в ванную, чтобы умыться и почистить зубы. Из крана полилась вода, и он расстегнул пуговицы на рубашке.

На окне ванной комнаты в задней части дома не висело штор, и при дневном свете отсюда открывался прекрасный вид, лучший вид из всего дома. Из окна ванной комнаты он мог видеть тускло освещенную и пустую площадь, вокруг которой были построены два этажа бетонных квартир. Он мог видеть узкую дорогу, спускавшуюся к береговой линии, и старые дома, выходившие фасадами на дорогу. Он мог видеть ободранные ветром деревья, которые образовывали стену между поселком и пляжем, и старые пирсы. Вода за ним была в белых крапинках, и пена от кильватерного следа лодки рассекала воду. Местные жители называли эту воду Зальцхафф, и он посмотрел через нее на темные очертания полуострова. Он никогда там не был: он был закрыт для местных жителей. Полуостров был военным лагерем.

Поднимался колеблющийся огонек. Его поглотило облако. Вспыхнула вспышка, ее приглушило облако, затем она ярким светом упала на воду. Прежде чем оно шлепнулось вниз, еще одно взлетело, лопнуло, и еще одно. Больше не темнота над Зальцхаффом. Это была панорама, развернутая для его развлечения. Вода из-под крана с бульканьем стекала в канализацию, на что никто не обращал внимания.

Он увидел маленькую рыбацкую лодку, раскачивающуюся на волнах, Он увидел каскад сигнальных ракет. Он видел линии ряби от трассирующих пуль, когда они вылетали из береговой линии, красные дорожки, умирающие в воде, казалось, выслеживали цель.

Тогда ему следовало бы закрыть кран, забыть об умывании лица и подмышек, а также о чистке зубов. Ему следовало выйти из ванной, пересечь лестничную площадку и закрыть за собой дверь спальни. Ему следовало бы повернуться спиной к блеску вспышек над водой Зальцхаффа, к линиям трассирующих пуль и кильватерному следу рыбацкой лодки, приближающейся к тому месту в воде, где остались пули. Ему следовало пойти в спальню, где спала его жена, и зарыться глазами и ушами в жесткие подушки.

Вода полилась в таз. Он наклонился над ним и открыл окно, чтобы лучше видеть. Ночной холод был для него пустяком. Он понял. Это не было упражнением. Это не было тренировкой для молодых солдат базы. Он наблюдал.

Линии трассировки лениво сходились из четырех-пяти точек на полуострове. Они соединялись там, где и умирали. Рыбацкая лодка повернула к этой точке. Усиленный крик, звучащий через микрофон, донесся до него вместе с порывом ветра с полуострова. Трассирующие линии были оборваны, словно в ответ, их жизнь ушла. Маленький прожектор с рыбацкой лодки освещал Залцхафф.

Глаза у него были старые и усталые. Он снял очки с носа и тщательно протер их о подол рубашки. Теперь он мог видеть яснее. Конус от прожектора поймал, удержал, потерял, поймал снова и снова удержал в покачивающейся форме на воде. Он увидел, как рыбацкая лодка описала круг над формой, а затем остановилась, лениво покачиваясь в воде. Он увидел фигуру, втянутую на борт. Лодка развернулась и направилась обратно к пирсу. Они находились на окраине города, отделенные водой Зальцхаффа от полуострова и военной базы ... Это был еще один момент, когда пастор мог закрыть окно, перекрыть кран, пойти в спальню и устроиться рядом со своей женой. Он бы ничего не увидел и не узнал. . Рыбацкая лодка быстро приближалась к берегу, оставляя за собой кильватерный след, ее двигатель урчал.

Он увидел, как мужчина спрыгнул с лодки на настил центрального пирса, взял брошенную ему веревку и закрепил ее за сваи пирса. Пятеро мужчин стояли в носовой части рулевой рубки и смотрели вниз из своего круга, рыбаки, добывшие трофейный улов, и он услышал слабую рябь, когда поднялся ветер, как будто они смеялись. Они стояли перед белым светом лампы в рулевой рубке, и их тени отбрасывались на пирс и пляж.

Пастор наблюдал.

Они наклонились все вместе. Они подняли свою трофейную добычу. Они схватили молодого человека за одежду и волосы. Его тело было хрупким, и он, казалось, содрогался, как будто в нем пронзала сильная боль. Они потащили его через пирс к береговой линии, где пляж был усеян высохшими водорослями, оставленными последним штормом. Часы на церковной башне пробили час. На дороге в конце пирса стояли две машины. В их салоне горел свет, а дверцы были распахнуты настежь. Часы на церковной башне пронзительно пробили в ночи. Четверо мужчин потащили молодого человека к машинам, а пятый, высокий, с властной походкой, подошел сзади и жестами стал давать указания. Молодой человек, казалось, был ранен, или, может быть, это было изнеможение от времени, проведенного им в воде, но его ноги болтались по доскам, и если бы они не держали его, казалось, что он бы упал. Часы на церковной башне молчали, минуло десять. Они были в конце пирса, рядом с машинами.

Пастор ясно видел это ... Было бы гораздо лучше, если бы он ничего не видел, ничего не знал...

Глава Первая

Они плелись позади.

Полковник вел, поздравлял и делал комплименты звездному аттракциону. Смотрители шли рядом со своим человеком, самодовольные от удовлетворения.

Перри Джонсон пропустил их вперед, Бен Кристи остался со своим майором. Вечерний дождь хлестал по ним. Он знал, что старина вот-вот выступит, ему было немного жаль его, и он остался с ним, чтобы подставить плечо и ухо. Все прошло хорошо, аплодисменты стоя. Однако он был всего лишь дегустатором, а американцы были более крупными игроками — они получали больше, когда этот человек отправлялся в Вашингтон. Но, несмотря на все это, это был дегустатор, Бен мог распознать качественный материал, подобный которому редко попадался им на пути, и он был немецким. Три уоррент-офицера и два сержанта, присутствовавшие на брифинге, держали зонтики над гостем, а также полковником, бригадиром и государственными служащими, прибывшими из Лондона. Это был ритуал - проводить почетного гостя в офицерскую столовую в конце дня.

Не успели они отойти и на двадцать пять шагов от блока Б, даже на двести ярдов от бардака, как бедняга Перри, динозавр, начал выводить его из организма.

‘Посмотри на него, он такой чертовски самодовольный. Забыть прошлое, прижаться всем вместе ... Я бы доверяла ему настолько, насколько могла, пинала его, Они были коварными, они были отвратительными. Я часто лежал без сна по ночам, когда был в Берлине, не мог заснуть из-за них. Подталкивал, прощупывал, проверял нас, каждый день, каждую неделю, каждый месяц. У ворот Бригады были свои твари, которые фотографировали нас входящими и выходящими, снимали наши номерные знаки. Раньше мы платили мусорщикам за то, чтобы они выносили лагерный мусор, а затем сдавали его в камеру хранения на станции скоростной железной дороги, и они забирали его обратно через Стену, просеивая каждый последний клочок бумаги, который мы выбросили, заголовки блокнотов, номера телефонов, подписи и звание. Пришлось нанять жителей Западного Берлина, граждан Германии, нескольких очень порядочных людей, но крайне важно, чтобы мы рассматривали их всех как потенциальных коррумпированных предателей, хороших женщин в библиотеке или просто убирающихся в ваших квартирах, приходилось обращаться с каждым из них как с грязью. Подбрасывал к нам “перебежчиков", подбрасывал ”беженцев" к нам на колени, надеясь скрутить нас, поиздеваться над нами. Познакомился с прекрасными и мужественными людьми, но вынужден был обращаться с ними как с лживым дерьмом. Раньше, когда тебе гарантировали доступ по Соглашению Четырех Держав, они наблюдали за тобой. Ты был один, вне своей машины, темно, на тебя набросились четверо головорезов и избиение, которое ты будешь помнить месяц ... Хладнокровные ублюдки. Говорю вам, мне нравятся нравственные люди, я могу справиться с аморальными людьми, если придется. То, что я нахожу злом, - это “аморальность”, отсутствие стандартов и принципов, такими они и были. Вы работаете против Штази и начинаете подозревать человека, немца или британца, который сидит рядом с вами в столовой. Постоянно начеку ... Но сейчас это не имеет значения, потому что мы все чертовы приятели ... Ты ведь не был в Германии в старые добрые времена — в Белфасте, не так ли? В Белфасте все было в порядке, но сердцем Корпуса была Германия. ‘Достаточно простая жизнь, будь то в Зоне или Берлине — мы противостоим врагу. Угрозой, конечно, были советские военные, но настоящим врагом было Министерство государственного управления, сокращенно Штази. Штази были тайной полицией бывшей ГДР. Они вышли из наследия гестапо и тренировочных лагерей КГБ. В сборе разведданных, в контршпионаже они были блестящими и безжалостными. Они довели боннское правительство до изнеможения, они доставили нам адскую головную боль. Они были сливками общества. . . Не думайте, что я сентиментален. Они не играли по нашим правилам, не по правилам Куинсберри. Их правилами были запугивание, коррупция, страх, манипулирование личностью, разрушение человеческой личности. Настраивайте мужчину против его друга, женщину против ее мужа, ребенка против родителей, без зазрения совести. Они разводили психологический террор, свою специальность, и если это не удавалось, они возвращались к знакомому бандитизму - пыткам в подвалах, изоляторам и убийствам. То, что обескровленная, потерявшая надежду Восточная Германия продержалась более двух лет, было благодаря Штази. Они поддерживали этот режим гериатрии на ногах в течение сорока пяти лет. .

- Они немного потанцевали с тобой, не так ли, Перри?

‘Не обводите меня вокруг пальца, молодой человек ... Общение с “новыми” друзьями застревает у меня в горле, как кость в глотке. В Германии есть поколение, получившее шрамы от Штази. На их руках кровь. На кого я похож? Эмоциональный старый пердун? Вероятно, так и есть ... Итак, Стена рухнула, и сто тысяч штатных сотрудников Штази просто исчезли с лица земли, за исключением очень немногих. Некоторым было что предложить возникшей великой германской империи. Контрразведка в Ростоке, в постели с советскими военными. Конечно, этому ублюдку есть что предложить.’

Они последовали за группой в столовую. Уоррент-офицеры и сержанты покинули запретную территорию. Из конца широкого коридора донеслись заливистый смех и голоса, доносившиеся из бара. Они встряхнули пальто. Не то что беспорядок в кавалерии, артиллерии или инженерных войсках: никаких батальных полотен, никаких висящих портретов людей, награжденных за храбрость, ничего, что указывало бы на прошлые успехи. Полковник, гость и сопровождающие гостя отошли к окну вместе с бригадиром из Лондона и государственными служащими.

Громкий голос: ‘Перри, будь хорошим парнем, проложи туннель через эту стоянку. Я знаю, чего мы хотим".

Перри Джонсон, бедняга, довольный тем, что прозвучало нелепое имя, подошел к своему полковнику, принял заказ на напитки, беспомощно посмотрел на толпу, соревнующуюся за единственного стюарда бара. Он выбыл из игры и пришел к Бену Кристи. ‘Это похоже на кровавый вечер игры в лото. Почему играет только один парень? Позовите сюда Барнса".

Кристи повернулся и поспешил к двери. Он услышал, как Перри крикнул, что подкрепление уже в пути, тупица.

Он бежал под дождем мимо кварталов F и H, мимо унылых маленьких Переносных кабинок. Он побежал по коридору к G /3/29.

Она сидела за своим столом. Он был убран. На нем лежала аккуратная стопка писем, которые нужно было подписать, была заметка о входящих и исходящих телефонных звонках. Его собака сидела у нее на коленях, держа под лапами оберточную бумагу от пакета с печеньем.

‘ Все в порядке, капрал? Кризисных ситуаций нет? Немного затянулось...

Она пожала плечами, не ее дело, если это продолжается всю ночь. Почему должны быть кризисы?

‘ Пожалуйста, в столовой не хватает тел. Майор Джонсон был бы очень признателен...

Ее лицо ничего не выражало. - Ждала тебя, думала, ты сможешь.

‘ Нельсон хорошо себя вел? Извини...

Она встала, сняла пальто с крючка, затем пригладила волосы. ‘ Стой здесь, большой мальчик. Конечно, он был хорошим.

Она заперла наружную дверь и пошла за ним.

- Простите... Откуда вы знали, что мы вас пригласим?

Они вышли под вечерний дождь.

Она сказала категорично: ‘Администрация пригласила аудиторскую группу, они работают толпой. Майор Уолш уходит — выпивка без выпивки вытаскивает их из нор. Капрал из столовой, прыщавый, у него грипп. Пенни в отпуске ..."

Он ухмыльнулся. - Это будет черный день, самый темный, капрал, если тебя когда-нибудь повысят.

‘ Просто пытаюсь делать свою работу. Как все прошло?

Начало ее дня прошло по тому же четкому распорядку, что и каждое рабочее утро. Было шестнадцать минут восьмого, когда капрал Трейси Барнс отперла наружную дверь корпуса G / 3, прошла по пустому коридору и вторым ключом вошла в комнату 29. Она всегда была в G / 3 / 29 до двадцати минут восьмого. Остальные - майор Джонсон, капитан Кристи, уоррент-офицеры, сержанты и клерки - отправлялись в G / 3 до девяти. Она ценила это время для себя: она всегда говорила, что это дает ей возможность получать удовольствие от каждого дня.

Она поставила чайник. Своим третьим ключом и зная комбинацию, она открыла сейф. Она хранила в нем кофе, чай, печенье и яблоки. Комнаты G / 3 были домом подразделения Разведывательного корпуса в казармах Темплер, Эшфорд, графство Кент, занимавшегося исключительно вопросами РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ / ВОЕННОГО ДЕЛА / АНАЛИЗА, и они были царством капрала Трейси Барнс. Чайник вскипел. Она похрустела печеньем и откусила яблоко. Это было ее место. Она могла дотронуться рукой до любого листа бумаги, любой карты, любой фотографии в стенных картотечных шкафах, запертых на висячий замок в кабинете майора, кабинете капитана и в закутке между ними, где она работала. Она могла быстро просмотреть банки информации, хранящиеся в компьютерах G / 3, которые связывали казармы Темплер с лондонскими офисами начальника военной разведки и базой в Нью-Бедфордшире в Чиксэндсе. Она знала каждый код, который нужно было набрать для безопасной передачи факсов. Они сказали ей, майор Джонсон и капитан Кристи, что она незаменима .

Капля воды собралась на потолке рядом с лампой дневного света, упала и разбрызгалась по линолеуму на полу.

‘Черт возьми", - сказала она. "Это гребаный предел".

Крыша всегда протекала, когда дождь шел с востока. Она видела, как образовалась еще одна капля, и дождь сильнее забарабанил по окнам. Она запирала сейф - сейф всегда должен быть заперт, когда секция остается без присмотра, — и как раз собиралась спуститься по коридору в прачечную за шваброй и ведром, когда зазвонил телефон. Начало ее рабочего дня.

На улице, под дождем и в полумраке, гуляя, было так приятно поговорить с ней. Разумный, рациональный — просто разговор без офицерских погон и капральских нашивок. Дождь играл на золоте волос Трейси Барнс, и мелирование превратило их в драгоценные камни.

‘ Медленно начинаешь, спасибо полковнику. Нам пришлось выслушать его лекцию о российской военной угрозе, тамошнем хаосе и анархии, огромной обычной и ядерной мощи, но без политического руководства, которое могло бы контролировать палец на спусковом крючке. Показался немного отстраненным — я должен тебе сказать?"

- Делайте что хотите.

‘ Это портрет русского, который является Распутиным министра обороны — он был дружен с парнем из Штази еще в старые добрые времена холодной войны. Похоже, что сегодня министр не сморкается и не вытирает зад без разрешения своего штабного офицера — он Рыков, Петр Рыков, бывший военнослужащий в Афганистане и бывший командир ракетной базы в бывшей Восточной Германии, и вы могли бы написать на открытке, что у нас есть на него. Наши кладовые пусты, а немцы приходят с приятелем Рыкова, выставляют его напоказ как качественную породу — мотивация Рыкова, амбиции Рыкова. Если бы военные захватили власть в России, то этот Рыков стоял бы на полшага позади своего министра и что-то шептал бы ему на маленькое ушко. Правда — может быть, больно это говорить — немецкий приятель был первоклассным источником информации, лучшим, что я когда-либо слышал ... Перри страдает, думает, что мы ужинаем с Люцифером. Вы должны были знать о Штази — вы были в Берлине, да?"

- В детстве, первое назначение, простой клерк ... Отличные новости для вас, капитан. Они записали тебя на ускоренный курс сербохорватского языка, значит, ты записался в Боснию. Миссис Кристи будет очень взволнована, а? Я имею в виду, ей придется присматривать за собакой.

-Черт возьми.

- Это у тебя на столе.

Они подошли к внешней двери столовой. Он забылся. Он открыл тяжелую дверь, пропуская ее первой.

Она осталась на месте. Он покраснел. Чертов офицер и чертов унтер-офицерский состав. Он прошел, и она последовала за ним. Пальто брошено на стул в коридоре. Они попали на шум.

Перри Джонсон прогремел: ‘Спасибо, Бен. Они умирают от жажды и неугомонны — капрал, заказывайте три "Гленливета", лед и лимонад для наших гостей, семь джин-тоников, два апельсиновых сока, один со льдом, пять сортов пива. Тебе понадобится поднос.

На ее лице появилась кривая улыбка, граничащая с дерзостью. ‘ За чей счет, майор? За ваш?

Она ушла. Бен наблюдал за ней. Ему показалось, что она пнула капитана Уилсона в голень. Определенно, она толкнула локтем капитана Доусона. Он увидел, как она протянула руку за спину майора Донохью и похлопала его по правому плечу, а когда он повернулся направо, она проскользнула мимо его левого бедра. Она стояла впереди, положив руки на перекладину и потягиваясь.

Она поймала руку стюарда, удержала ее. Бен готов был похлопать ее. Без обиняков, она была великолепна. Он моргнул. Офицер и капрал, женатый офицер и незамужний капрал, это погубило бы его и погубило бы ее... Югославию. Ребята, которые побывали там, сказали, что это было действительно ужасно, сказали, что Белфаст был сущим пустяком по сравнению с годом в Сараево, Витезе, Тузии ... Черт. Он позвонит Триш той же ночью

Черт... Она казалась крошечной на фоне огромного подноса. Он думал, что если попытается помочь ей, то просто встанет у нее на пути ... У Триш будут обычные слезы ... Должно быть, из-за ее туфли, но майор Донохью отступил, и снова туфля, потому что капитан Уилсон уступал ей место ... И Айриш будет кричать, когда он начнет говорить о том, что она должна присматривать за этой чертовой собакой.. . Она направилась к Перри.

Полковник и государственный служащий стояли по бокам от немки. Немка стояла к ним спиной. Руки потянулись, чтобы схватить стаканы с ее подноса. Она была всего лишь капралом, поэтому ее не поблагодарили, и она им больше не понадобится. ‘Счастливый час’ майора Уолша закончится через десять минут, и счет в его баре будет закрыт, тогда освободится место. Он увидел, как двое охранников взяли свои напитки, а затем полковник. На подносе был только один напиток - последний "Гленливет" со льдом и лимоном. Полковник коснулся руки немца. Трейси казалась карликом за спиной немца. Он обернулся посреди разговора, улыбаясь.

Бен видел их обоих, немца и капрала Трейси Барнс.

Ее лицо застыло, глаза сузились.

Немец потянулся за стаканом, любезно улыбаясь.

И лед на ее лице треснул от ненависти. Ее глаза сверкнули отвращением.

Стакан полетел ему в лицо вместе с подносом.

Немец пошатнулся.

Полковник, надзиратели и гражданские служащие застыли, как статуи.

Капрал Трейси Барнс бросилась на немца, и он рухнул на ковер в столовой.

Ее тело, лежащее поверх его, было сплошным пятном из ударов ногами и коленями, локтями, тычками и царапинами.

Прошипела ядовитой кошачьей злобой: "Ты чертов ублюдочный убийца!"

Бен Кристи наблюдал. Ее юбка задралась, когда она снова и снова ударяла коленом в его интимные места. Она вцепилась в волосы его бороды и снова и снова била его головой об покрытый ковром пол.

Пронзительный женский крик о возмездии: "Черт возьми, убил его, ублюдок!"

Кровь на ее руках, кровь на ногтях, а немка кричала и была беззащитна. Ее большой и указательный пальцы ткнулись в его закрытые глаза.

Взвыл, торжествуя месть: ‘Как тебе это понравилось? Кровавый ублюдок-убийца! На что это похоже?"

Только ее голос, только ее голос в тишине. Надзиратели отреагировали первыми.

Рубящий удар сзади по шее, пинок под ребра. Охранники оттащили ее в сторону.

Немец истекал кровью, задыхался, съеживался от шока.

" Он услышал хриплый крик Джонсона: ‘Уведи ее, Кристи. Запри эту сучку под замок".

Надзиратели стояли со сжатыми кулаками над своим свернувшимся калачиком мужчиной.

" . Он начал свой день чертовски замерзшим и чертовски уставшим.

****

Джулиус Гольдштейн не знал ничего более убогого, чем коммерческий аэропорт зимой, когда пассажиры прибывали на первые рейсы этого дня. Они текли мимо него, деловые люди и государственные служащие, либо полусонные, либо полуодетые, либо с порезами от бритья на горле, либо с размазанной помадой, и они приносили с собой дерьмовый холод и стряхивали снежные узоры со своих ног и плеч.

Он вглядывался в темноту, подсвеченную оранжевым, и каждая машина и такси демонстрировали яростный снежный ливень. Конечно, ублюдок опоздал. Это был стиль ублюдка - всегда опаздывать. Ему удалось быть пунктуальным, и Рауб прибыл в Темпельхоф вовремя, но ублюдок опаздывал. Он устал, потому что в четыре часа в маленькой комнате в задней части родительского дома сработал будильник. Его матери — а ему было двадцать девять лет — не нужно было вставать, надевать толстый домашний халат и готовить ему горячий кофе, но она это сделала. И его отец спустился вниз, в холод кухни, и, сгорбившись, сел за стол, не разговаривая, но он был там. Его мать приготовила кофе, а отец сел рядом с ним, потому что им постоянно нужно было демонстрировать, как он полагал, свою гордость достижениями своего сына. Источником их гордости, признанной за чашечкой кофе и молчаливым присутствием за кухонным столом, было то, что их сын был младшим чиновником в Управлении по защите Конституции. Неплохо для маленького еврейского мальчика — может быть, просто знак для улучшения статистики государственной занятости евреев, но он добился своего, и они источали гордость. Всего одна ночь в Хельмштедте со своими родителями, доставившая им удовольствие, и ценой этого для Юлиуса Гольдштейна стало то, что он был на автобане в половине пятого, стуча молотком по покрытой песком дороге в Берлин и Темпайхоф, ведя машину на безумной скорости, чтобы быть уверенным, что не опоздал. Его мать сказала, что ему будет холодно, и засуетилась вокруг него, пытаясь натянуть на него отцовский шарф, висевший на крючке на кухонной двери. На нем не было ни шарфа, ни галстука, а его рубашка темно-синего цвета была расстегнута на шее, так что была отчетливо видна золотая Звезда Давида, свисавшая с тонкой золотой цепочки. Он не ходил в синагогу. Он был в Израиле всего один раз, семь лет назад, и возненавидел его. Он носил цепь и Звезду Давида как свой личный маленький жест по отношению к прошлому. Это заставляло их извиваться в офисах в Кельне.

Рауб стоял рядом с ним и раздраженно присвистывал сквозь зубы, поэтому Гольдштейн улыбнулся, как будто не было никаких проблем с опозданием этого ублюдка. Рауб был одет в пальто цвета красного дерева, шелковый шарф, костюм в полоску и белую рубашку, и Гольдштейн знал, что наденет Рауб, поэтому надел повседневную уличную обувь, дизайнерские джинсы, анорак и открытую рубашку. Рауб был при галстуке, Гольдштейн - со Звездой Давида. У Рауба в руках был полированный кожаный дипломат, у Гольдштейна через плечо была перекинута холщовая сумка. Звонили на рейс, последний звонок. У Рауба были билеты и посадочные талоны.

Такси остановилось перед стеклянными дверями, где останавливаться было запрещено, водитель протянул руку за платой за проезд, его лицо светилось от удовольствия. Это были бы хорошие чаевые, потому что это были бы не собственные деньги ублюдка, потому что они пошли бы на расходы, а для этого ублюдка первоочередные расходы были глубокой черной дырой. Ублюдок вышел из машины, сделал несколько шагов к стеклянным дверям, которые распахнулись перед ним, и Гольдштейн снова вздрогнул, когда его пронзил холод, а снежные хлопья осели на его лице и руках.

Гольдштейн и Рауб были надзирателями из BfV: они сопровождали контрразведывательную организацию.

Он был крупным мужчиной, таким же высоким, как Рауб, и выше Гольдштейна, с широкими плечами. Он держал спину прямо, как будто стоял на плацу и командовал людьми помельче, и высоко держал голову. Его светлые волосы были аккуратно причесаны, борода аккуратно подстрижена. Он перемещался между своими подчиненными непринужденным шагом высокомерия, и Гольдштейн счел это классным поступком. Они прошли прямо в начало очереди и задержались у стойки регистрации достаточно надолго, чтобы Рауб и Гольдштейн могли показать девушке свои паспорта и удостоверения личности. Не дожидаясь ее разрешения, прошел дальше. Он никогда не торопился. Они следовали за огнями и индикаторными досками. Они вылетели первым за день рейсом из берлинского Темпельхофа в лондонский Хитроу...

Эрнсту Раубу хотелось бы сказать: ‘Это не Интерфакс, доктор Краузе. Это не Аэрофлот. - Есть два ножа... - сказал он. - Для завтрака в самолете яйцо очень вкусное.

В природе его работы было быть вежливым с этим человеком, но он презирал его. Он думал, что этот человек ест, как свинья.

Ему хотелось бы сказать: "Имея два ножа, ты можешь использовать один для омлета, а другой для рулета и мармелада ... "

Он сказал: "Лично я предпочел бы джем из летних фруктов мармеладу, но мармелад вполне приемлем".

Они сидели в бизнес-классе. Голдштейн, ужасно одетый, стоял у окна, затем Краузе. Эрнст Рауб сидел через проход, но после того, как стюардесса прошла мимо, он наклонился к мужчине.

Ему хотелось сказать: ‘В Lufthansa всегда есть два ножа, стандартный или бизнес. Не хватало ли ножей в Interfiug и "Аэрофлоте"?" Он сказал: "Всегда намного лучше, когда у тебя внутри завтрак. Тогда ты можешь посмотреть миру в лицо".

Они были такими невежественными, эти люди, им так не хватало искушенности. У Эрнста Рауба был друг в Кельне, в армии, но на прикреплении к BfV, который рассказал ему, что, когда таких людей, как Краузе, принимали в Академию внутреннего руководства Бундесвера, они были настолько наивны, что не знали, как пользоваться банком, как купить страховку, не знали, как выбрать бутылку вина к ужину. В Кельне, за кружкой пива и барбекю со своей семьей и семьей своего друга, он обычно трясся от смеха, когда ему рассказывали, какими жалкими были эти люди.

Он откинулся на спинку сиденья, самолет летел устойчиво, преодолевая штормовую турбулентность, и закрыл глаза. Он поцарапал солнечный ожог на лице, но шелушащаяся кожа на плечах была еще хуже, усугубленная новой рубашкой, которую он надел. Две чудесные недели со своей женой, с мальчиками, за которыми присматривают ее родители, на Сейшельских островах ... Но немцев там стало меньше, чем когда они отдыхали на островах шесть лет назад, потому что слишком много денег утекало из западной Германии в болотистую яму восточной Германии, слишком много денег уходило этим людям, которые не умели работать и не знали, как пользоваться другим ножом для приготовления яиц, булочек и мармелада

" " " Эрнст Рауб не мог критиковать этого человека, он должен был только подсластить его. Эрнст Рауб, шестнадцать лет проработавший в Управлении государственной защиты, слишком часто заходил в здания боннских министерств, чтобы опечатывать кабинеты и письменные столы, картотечные шкафы, компьютеры и банковские счета, уводить младших чиновников в комнаты для допросов, чтобы зачитать обвинение в шпионаже серолицему, дрожащему негодяю. Он слишком много раз слышал всхлипывающие и заикающиеся признания и слишком много раз называл имена тех, кто скомпрометировал и разорил этих младших чиновников, негодяев. Ему было унизительно сопровождать доктора Краузе и присматривать за ним, но этот человек, должно быть, был приятным собеседником, этот человек был золотым самородком.

В лондонском аэропорту Хитроу не было никаких формальностей. Их сняли с рейса раньше других пассажиров и спустили по открытой лестнице на перрон, где их ждали две машины без опознавательных знаков. .

В полном отчаянии майор Перри Джонсон брел под дождем, опустошенный, к гауптвахте.

Каждый образ, отчетливо возникавший в его сознании, был хуже предыдущего.

****

Полковник стоял на коленях рядом с доктором Дитером Краузе. ‘Я действительно не могу достаточно извиниться. Я совершенно опустошен тем, что случилось с гостем Корпуса. Я могу только сказать, как искренне сожалею я и все мои коллеги об этом совершенно позорном и необоснованном нападении. Я обещаю, даю вам слово, доктор Краузе, что докопаюсь до сути этого дела и что виновный будет сурово наказан.

Полковник попытался дотронуться до плеча немца, но младший надзиратель, желтоватый еврейский мальчик, тот, что пнул капрала, блокировал его руку.

Полковник встал, а охранники остались рядом со своим человеком, на лице старшего из них была гримаса презрения. ‘ Немедленно, капитан Доусон, отправьте доктора Краузе и его людей в медотсек. Я хочу, чтобы его лечили, за ним присматривали. Я хочу для него самого лучшего. Ну, давай, шевелись, парень. И капитан Доусон, как во сне, выплыл вперед, протянул руку, чтобы поднять немца на ноги, но его оттолкнули в сторону. На лице немца была кровь, и он шел согнувшись из-за ударов в половые органы.

Полковник повернулся к мужчинам и женщинам в столовой. Они стояли, сидели в шокированном молчании. ‘ Мне не нужно говорить вам, как мне стыдно, что такой инцидент произошел в нашей столовой с нашим гостем. Если кто-то сочтет это подходящей темой для сплетен внутри или за пределами наших казарм, то этот человек должен знать, что я спущу с него кожу заживо.’ Он бросил вызов им всем: бригадиру из Лондона, государственным служащим, офицерам, у которых были последние бесплатные напитки в "счастливый час" майора Уолша, и бармену.

Полковник намеренно подобрал с ковра поднос, разбитый стакан, кубики льда, два ярких ломтика лимона и отнес все это Джонсону. На бордово-белом ковре с узорами осталось лишь небольшое пятно, похожее на следы уличной поножовщины, так мало говорящее о том, что произошло. Он передал поднос Джонсону, который держал его трясущимися руками. ‘ Я полагаю, Перри, на тебе лежит ответственность за то, чтобы разобраться в этом беспорядке. Я хочу, чтобы ты представил мне отчет в течение двух часов. Твой капрал, твоя ответственность. Ты не пожалеешь розги, Перри. Почетный гость подвергся жестокому обращению, пользуясь гостеприимством Корпуса, поэтому вам следует подумать о необходимости дать чертовски хороший ответ. Что, черт возьми, это было?"

Полковник позволил ему отнести поднос к барной стойке, затем прогремел у него за спиной: ‘Возможно, ты сочтешь необходимым, Перри, после того, как доложишь мне, найти майора Уолша и принести ему личные извинения — потому что она твой капрал и ты несешь ответственность - за то, что испортил то, что должно было стать незабываемым вечером по случаю завершения двадцатидевятилетней службы в Корпусе. Тебе следует сделать это до того, как он покинет Темплер утром. Это было ниже твоего достоинства, черт возьми, стоять в очереди и нести поднос с напитками?"

Ему никогда не нравился Гарри Уолш — Гарри Уолш был до краев увлечен Ирландией, утверждал, что Ирландия - основная работа разведки, а Германия и Россия - всего лишь академическое самоудовлетворение, называл это кровавой дрочкой из своего угла в баре. Перри Джонсон положил в ведерко для сбора пожертвований всего пятидесятипенсовую монету на покупку хрустального графина для шерри и набора бокалов.

Он вышел в ночь. По его лицу стекали капли дождя и слезы.

Он шел быстро.

В то утро он явился позже обычного, выбившись из установленного им самим графика. Разговаривал по телефону в своей маленькой комнате над столовой со своей сестрой, и у этой женщины, дорогая душа, было слабое чувство времени и еще меньше представления о том, как составить повестку дня для разговора. Она болтала без умолку, а он не был груб, позволил ей выговориться, и теперь он позже обычного приходил в свой офис в здании G / 3. Но, с другой стороны, майор Перри Джонсон вряд ли мог позволить себе быть грубым со своей сестрой, потому что через тринадцать месяцев ему предстояло переехать из холостяцкой квартиры в Эшфорде в ее коттедж. Эмблсайд, Озерный край, должен был стать его домом престарелых. Больше некуда идти, кроме коттеджа его сестры и сезонной работы в Национальном фонде, если повезет ... Какая чертова потеря.

- Доброе утро, Барнс.

-Доброеутро, майор.

Она не подняла на него глаз, вместо этого посмотрела на большие часы на стене напротив своего закутка, над шкафами с папками.

- Ну, знаешь, я немного опаздываю... Телефонный звонок, когда я уже собирался уходить... Отвратительное утро.

Он пролаял свое оправдание. Ему было пятьдесят три года, он был главным экспертом по старой советской армии, а теперь и по новой армии Российской Федерации. Он проинформировал начальника штаба с глазу на глаз, начальника военной разведки и государственного секретаря. Он свободно владел немецким, русским, языком афганских племен пушту и всегда чувствовал необходимость оправдаться перед капралом Трейси Барнсом, когда опаздывал на работу.

Ее глаза были прикованы к экрану. ‘ Осторожнее, где стоите, майор, потолок снова протекает. Я был на ремонте и послал их к черту. Они присылают кого—то - это ничего не изменит, если только он не приедет с бульдозером.

— Конечно, превосходно... Какой у меня день?

‘ На вашем столе, ждет вас. О, капитан позвонил по мобильному, взял собаку, гулявшую за пределами лагеря, потерял ее — его история..."

Он отпер свою дверь.

‘ Не берите пальто туда, майор, оно промокнет на ковре. Я вынесу его наружу и встряхну.

‘ Не могли бы вы? Спасибо.

"Собаки такие же умные, как и их хозяева, если хотите знать мое мнение — отдайте нам пальто".

Она была рядом с ним, протянула руку и помогла ему снять это, осыпая критикой за то, что с этого осталось пятно на ковре, и она ушла . Кроме своей сестры, капрал Барнс была единственной женщиной, которую он знал. Уезжал только к своей сестре, в коттедж у воды в Эмблсайде, на три недели отпуска в год, но остальные сорок девять он был с капралом Барнсом. Четыре года она была с ним — не знал, куда она ездила в отпуск, никогда не спрашивал, предполагал, что она вернулась к своей матери. Никто не мог сказать, что это было против ее желания, но он спокойно закрывал любой вопрос о ее повышении до сержанта и блокировал любые предложения о ее переводе. Он оглядел свою комнату. Не так уж много из того, что было для него личным, кроме фотографий. Оставьте схемы для секции, списки ночных дежурств, фотографии их новых бронетранспортеров и новых минометов, а также их нового министра обороны. Фотографии были его собственными. Он не был счастливым человеком, и еще менее счастливым теперь, когда определенные дни холодной войны были выброшены в мусорное ведро, и уж точно не был счастлив оттого, что его трудовая жизнь, полная глубоких знаний, вот-вот будет выброшена в то же мусорное ведро.

На фотографиях запечатлено самое счастливое время в его жизни. Последний бой 44-го полка в Gundamuck был его любимый, маленький узел мужчины собрались вокруг своего офицера, который привязан цвета вокруг груди, боеприпасы исчерпаны, и штыки их единственная защита соплеменников объезжать их зимой снегом перевал Хайбер — хорошая штука — и остатки армии, Леди Батлер изображение хирурга прибытии в Джелалабад пару дней после Gundamuck бойня, только глава дозвониться. Самое счастливое время в его жизни было в Пешаваре, когда он опрашивал соплеменников, обучая их уничтожать советские вертолеты с помощью системы воздух-земля Blowpipe. Жить в Пешаваре, сразу за афгано-пакистанской границей, наблюдать с безопасного расстояния, как Советы ловят посылку, точно так же, как 44-й полк 141 годом ранее, - это основа настоящего сбора разведданных. Счастливые времена, полезные времена... Она вешала его пальто на крючок.

- Вы плохо провели день, майор.

Она придиралась к нему. Это было почти по-домашнему. Его сестра придиралась к нему, не то чтобы неприятно, но просто придиралась, пока он не сделал свою работу по дому. Не такая уж большая разница между его сестрой и капралом Барнсом.

- Это немецкая фишка, не так ли?

- У вас на столе — ланч "шведский стол" на весь день. Полковник принимает гостей. Из Лондона прибывает груз. В аудитории B / 19. Гости - это немец с двумя шпиками, которые держат его за руку. Кофе в десять, начало через полчаса. Справочная информация тоже у тебя на столе.

- У тебя есть чем себя развлечь?

Она фыркнула. В столовой были те, кто говорил ему, что он позволил ей перейти границы дерзости, но он не стал бы об этом говорить, ни в столовой, ни где-либо еще. Он взял дело, два листа, просмотрел его, а она смотрела на него, закатив глаза.

Не разбираюсь в развлечениях . Вот расходы на твою поездку в Каттерик. Вот твое заявление об отпуске. Мне нужно напечатать твою справку для пехотного училища. Нужно сходить к стоматологу. Нужно отвести твою машину на стоянку для камердинеров. То, что ты хотел взять в библиотеке ...’

Он видел, как мимо проехали две машины, черные, без опознавательных знаков, блестящие от дождя, направлявшиеся к комплексу блока B.

- Доброе утро, Перри... Доброе утро, капрал.

Ему очень нравилось, когда его называли Перри. Это придавало ему некую теплоту. Использование собственного имени заставляло его чувствовать себя нужным. В столовой он всегда представлялся этим именем, поощрял посетителей использовать его. У него была потребность в друзьях, которая редко удовлетворялась. Он повернулся к двери.

- Доброе утро, Бен, мы немного выбились из графика, не так ли?

- Доброе утро, капитан, - произнесла она нараспев, как будто он был не в порядке.

Он был молод. Его волосы были в беспорядке. Лицо раскраснелось. Лабрадор, черный, был насквозь промокший, на тугом поводке и удушающей цепи, прижатый к пяткам, с поджатым под живот хвостом и печальными глазами.

— Погнался за кроликами - потребовалась чертова вечность, чтобы поймать его. Господи, мы столкнулись с этим, не так ли? Нам пора двигаться, не так ли? Капрал, будь ангелом, еда Нельсона в машине. Полбанки, три горсти муки, теплая вода, не кипящая, чтобы перемешать, время обеда, хорошо? Ох уж эти биографии, 49-й механизированный пехотный в... Боже, где это?"

‘ В Воронеже, капитан Кристи. 49-й мотопехотный в настоящее время находится в гарнизонном лагере в Воронеже.

- Оно обновлено, в сейфе. Требуется перепечатка — надеюсь, вы умеете читать

надпись. Послушай, у меня не хватает талонов на бензин. Ты отдашь Нельсону

прогулка. Никаких лакомых кусочков для него, ничего лишнего, предполагается, что он на диете

" " Будь ангелом".

"Пришло время действовать", - сказал майор.

Он шел под фонарями, и далеко впереди него виднелись высокие лампы на проволоке. За проволочной стеной, окружавшей казармы Темплеров, не было никого, кому он мог бы довериться, так чертовски несправедливо, некому было утешить его.

Через час он будет на другом конце казармы. Шепот, хихиканье, сплетни и хихиканье будут просеиваться через офицерскую столовую, супружеские покои офицеров, столовую сержантов, их супружеские покои, столовую младших чинов, каюты младших чинов. Полковник сказал, что за это отвечает Перри Джонсон, и у каждого ублюдка там будет маленькая история, которая ляжет на мельницу, о вольностях, допущенных капралом Трейси Барнс по отношению к своему командиру. Он не имел ни малейшего представления, почему она напала на немца с такой звериной свирепостью.

Сержант гауптвахты вскочил со стула и вытянулся по стойке смирно, но он был уверен, что этот чертов человек ухмыльнулся. На столе лежал пластиковый пакет с галстуком, ремнем и парой шнурков.

- Где она? - спросил я.

- Тюремный блок номер четыре, сэр.

Он подошел к двери со стальным засовом, и тускло освещенный коридор перед ним превратился в тень.

- Тогда поторопитесь, сержант.

‘ Да, сэр. С ней капитан Кристи, сэр, но я присматриваю на всякий случай, вдруг она его ударит. - Лицо сержанта было бесстрастным.

Он промокнул глаза рукавом пальто. Следовало сделать это перед входом в караульное помещение. Намокание заметили бы. Его впустили в коридор тюремного блока. Хороший материал для мельницы сплетен и очередного кровавого хихиканья.

Он вошел в камеру. Кристи стояла в открытой двери, лицо ее было белым. Светила центральная лампа, защищенная проволочной сеткой. Стены, выложенные плиткой до пояса и побеленные выше, были покрыты каракулями граффити и линейными рисунками гениталий, которые были довольно отвратительны. До этого он был в камере всего один раз, сопровождая гражданского адвоката, когда один из его капралов, переводчик с русского языка, признался в продаже видеомагнитофонов, приобретенных напрокат. Отвратительный запах мочи и рвоты. Над ней было окно из армированного непрозрачного стекла, вделанного в бетон.

- Что она сказала? - спросил я.

‘ Она ничего не сказала. Я ее ни о чем не спрашивал.

“Спросите ее о чем угодно, ”майор"..."

- Я ни о чем ее не спрашивал, майор.

На кровати лежал тонкий матрас. Кровать представляла собой бетонную плиту. На матрасе лежало сложенное серое саржевое одеяло. Он почувствовал неприкрытую злость на нее. Она уничтожила его.

- Ну, Барнс, что, черт возьми, все это значит?

Она села на матрас. Ее руки были обхвачены коленями, которые были подтянуты к груди.

‘ Жду, Барнс. Зачем, во имя всего святого, ты это сделал?

Она была бледна, если не считать красного рубца сбоку на шее, куда пришелся удар руки надзирателя.

- Не разыгрывай из себя чертову мадам. У тебя большие неприятности. Доставай меня, и ты пожалеешь. Зачем ты это сделал?"

Она посмотрела на него в ответ. Всего один раз она глубоко вздохнула, поморщилась, и он вспомнил удар, который она получила под ребра. Ее тело дрожало, плечи и колени, но лицо ничего не выражало. Ни дерзости, ни вызова, ни страха.

- Нападение, фактическое нанесение телесных повреждений, тяжкие телесные повреждения могут даже составлять Государственную тайну. Барнс, пойми меня, ты за прыжок, так что не морочь мне голову.

Бен Кристи бросил на него презрительный взгляд. ‘ Трейси, ты знаешь нас, а мы знаем тебя, ты работаешь с нами и доверяешь нам. Пожалуйста, Трейси. .

Она ничего не сказала. Она смотрела на них, сквозь них. Она казалась такой маленькой, съежившейся на матрасе, такой уязвимой.

‘ Мы выжмем это из тебя, чертовски уверен, что выжмем. В прошлый раз, о чем это было?

Бен Кристи сказал мягко, как будто разговаривал с этой чертовой собакой: "Все, что мы хотим сделать, это помочь, Трейси, но мы должны знать почему".

Ее плечи и колени дрожали. Возможно, это был шок, но он мог бы поклясться, что она полностью владела собой, была так спокойна. Вокруг них повисла тишина. По тому, как она сидела, как держала колени, он мог видеть ее бедра. Он отвернулся. Кровь прилила к венам на его щеках.

‘ Только не приходи ко мне завтра, на следующей неделе, со своей историей и не жди от меня сочувствия. Ты сам застелил себе постель, Барнс, и, черт возьми, можешь спокойно лечь на нее.

Капитан Кристи протянул к ней руку, словно хотел прикоснуться. ‘ Пожалуйста, Трейси, я серьезно. Я абсолютно серьезно говорил, когда сказал, что мы хотим вам помочь...

Она отшатнулась. Она отвергла его, ничего не сказав. Джонсон посмотрел на часы. Полковник дал ему два часа, и он потратил это время на еду. Он развернулся на каблуках, и Капитан, черт возьми, без хребта, последовал за ним в коридор. Он позвал сержанта и велел ему запереть камеру, без его прямого разрешения - никакого доступа, никаких посетителей. Снова вышла в ночь ... Может быть, ему следовало пристегнуть ее ремнем ... Он повел. Без лишних разговоров между ними капитан Кристи держался на шаг позади.

Они шли по посыпанной гравием дорожке, и мимо них прошел Уолш. Он нес большую картонную коробку, в которой лежал его прощальный подарок, а по бокам от него были его приятели из Irish postings. Он слышал, что они собираются поужинать в Эшфорде. Компания сошла с гравийной дорожки, уступив дорогу ему и Кристи, и встала молча, как почетный караул. Они пошли дальше, услышав за спиной громкий смех. В G / 3. Мимо маленьких комнат, где работали уоррент-офицеры и сержанты, все двери закрыты и заперты, света снизу нет. Они бы все уже знали, в своей столовой, в своих каютах, и им было бы чертовски весело делиться своими знаниями. Они все знали бы, что на публике его выпороли, как инструктор по строевой подготовке выпорол неуклюжего новобранца на плацу.. . Так чертовски несправедливо.

Послышался скребущий звук и поскуливание. Он отпер дверь. Окровавленная собака Кристи прыгнула на него, и он поднял колено, чтобы отогнать ее. Кристи бормотал, что ему лучше отвести собаку на траву. Он махнул рукой, не заботясь о том, куда собака пописала. Он вошел внутрь. Он был один. Он думал, что комнаты Джи / 3 / 29 были похожи на дом его матери после ее смерти. Она использовала все свои слабые силы, чтобы убрать свой дом за день до того, как попала в больницу. Его комната, Christie's, и пространство между ними были такими же упорядоченными, как и дом его матери. Он раскачивался. На ее столе лежали аккуратные стопки бумаги — его напечатанная речь для Пехотного училища, бланк заявления о расходах с скрепленными квитанциями о поездке в Каттерик, ее записка, написанная мелким почерком с указанием времени, даты его приема у дантиста, во сколько утром его машину заберут для проверки. Рядом с его стопкой лежал "Кристи" — пересмотренная оценка 49-й механизированной пехотной дивизии под Воронежем, талоны на бензин, скрепленные скрепкой ... Собака вышла из-за его спины и устроилась у нее под столом.

- Обыщите ее комнату, ящики вашего стола, я займусь своими, - мрачно сказал он.

- Что мы ищем, Перри? - спросил я.

Он взорвался: "Откуда, черт возьми, мне знать? Откуда I знать, почему лучший капрал во всем этом чертовом лагере совершает неспровоцированное нападение? Я не знаю, за исключением того, что это о прошлом.

‘ Он уходит, когда я говорю. Мне все равно, кто он, но когда он находится на моем попечении, он уходит, когда я убеждаюсь, что он в состоянии уйти.

Лазарет принадлежал Мэвис Фогарти. Прошло много лет с тех пор, как она покинула ферму близ Балинроба и завербовалась медсестрой в британскую армию. Она редко возвращалась домой, потому что это ставило бы в неловкое положение ее семью, но у нее сохранились большие руки, подходящие для работы на болотных полях компании "Ко. Майо". Она сняла с него брюки и трусы до колен и с удивительной нежностью осмотрела ушибленные яички Дитера Краузе. Она отсидела некоторое время в военных госпиталях в Дортмунде и Зосте, сносно говорила по-немецки и сказала ему, что серьезных повреждений нет. Она не спросила, как получилось, что во время дружеской выпивки в офицерской столовой он умудрился так основательно потрепаться — она узнает позже, в столовой. Она задрала ему штаны, накрыла его. Она начала со стерильной горячей воды и ваты, чтобы промыть царапины от ногтей на его лице. Он носил обручальное кольцо. Если бы ее муж когда-нибудь вернулся домой с такими царапинами на лице, его бы усыпили в гараже. Она приготовила мазь для ссадин на затылке, где синяки проступали сквозь волосы. Надзиратели, угрюмо наблюдавшие за каждым ее движением, находились в другом конце комнаты от нее. Один потирал лодыжку, как будто пнул что-то тяжелое, а другой потирал тыльную сторону ладони, как будто ударился обо что-то твердое. Она вытерла царапины и установила над ними свою абсолютную власть.

‘ Забавная штука, шок. Здешние солдаты ввязываются в субботние ночные бои, возвращаются в лагерь и думают, что с ними все в порядке, а потом падают духом. Он останется здесь, прямо здесь, пока я не буду готов его отпустить.

В блоке размещения младших чинов (женщин) все до единого знали, что капрал Барнс заперт в камере гауптвахты. Они также знали, что она нанесла серьезный ущерб офицерской столовой и отправила немецкого гостя в медотсек для ремонта. Ее майор и капитан с женой трабл были в блоке и обыскивали ее комнату. Движение по коридору первого этажа было оживленным, но четвертая дверь справа была закрыта, а снаружи ждал сержант-провост. Те, кто все-таки прошел, могли только подпитывать фабрику слухов о том, что комнату разносят на куски.

Они перерыли уединенную спальню, но Бен Кристи отступил, когда дело дошло до комода, предоставив это майору. Обезумевший Перри Джонсон, не колеблясь, выдвинул ящики, перетряхнул и осмотрел каждый предмет нижнего белья, панталоны, лифчики, колготки и слипы — все это было так аккуратно сложено до того, как к ним прикоснулись руки Перри ... а Триш просто убрала свои трусики smalls в ящик, с глаз долой и из сердца вон ... Такие аккуратные, такие маленькие, то, что она носила на себе. Кристи поймала взгляд майора, не собираясь этого делать, но Перри покраснел. Одежда была вынута из ящиков, ящики - из комода и лежали на кровати. Кровать была уже разобрана. Простыни и одеяла вместе с ее пижамой были свалены в кучу на полу. Занавески на окне были спущены. Коврик был скатан ... Он достал из шкафа все пальто, юбки и блузки, гражданские и форменные, проверил карманы, пощупал воротнички и талию, где материал был двойной толщины, и повесил их на дверь. Он разбирал шкаф на части, потому что в нем был двойной потолок и двойной пол. В коридоре звонил телефон. Ради всего Святого, этот чертов Джонсон держал лифчик на свету. Что она, черт возьми, собиралась там прятать? Летом она не носила галстука, или туники, или пуловера, и у нее были расстегнуты верхние пуговицы блузки, и она подзывала его, чтобы проверить ее работу на экране, прежде чем распечатать, поддразнивая, и он видел лифчик и то, что в нем было ... Там была фотография кошки и пожилой женщины, взятые из рамок, проверенные. Там была книга "Женская сага", которую встряхнули, а потом оторвали корешок. Джонсон посмотрел на него, и Бен покачал головой. Джонсон опустился на колени, крякнул и начал отдирать виниловое покрытие. Раздался стук.

‘ Пожалуйста, сэр, что мне делать? Это Трейси — капрал Барнс, — ее зовет мама.

Бен открыл дверь. - Я возьму трубку.

-Она всегда звонит этой ночью, в это время, как заведенная.

Девушка, младший капрал, Карен какая-то там, с толстыми лодыжками, указала в конец коридора на телефон-автомат. Трубка болталась. Как раз то, что ему, черт возьми, было нужно . . . Он подошел и поднял это. Он отмахнулся от нависшего младшего капрала.

‘ Здравствуйте, это капитан Кристи. Добрый вечер . . . Мне жаль, миссис Барнс, очень жаль, но она недоступна ... Что? Не могли бы вы говорить громче? . . . Нет, я не могу сказать почему. Я могу только сказать, что капрал Барнс не может подойти к телефону ... Боюсь, я не знаю, когда она будет свободна. Спокойной ночи, миссис Барнс... ‘ Из-за каждой двери в коридоре на него смотрели чьи- то лица. Он громко сказал, что, если будут еще звонки от матери капрала Барнса, ей следует сообщить номер лагеря и добавочный номер офиса адъютанта, за которым дежурят всю ночь ... Ложь ранила его, ранила так же глубоко, как вид кровавого Джонсона, прижимающего к коже нижнее белье, которое на ней было.

Кристи улыбнулась и мягко заговорила. ‘ Это Карен, не так ли? Подойди сюда, пожалуйста. Я не собираюсь тебя кусать. Вообще-то, мне нужна небольшая помощь.

Девушка-солдат с толстыми лодыжками, поколебавшись, вышла вперед.

‘ Должен сказать, у капрала Барнса большие неприятности. Да, вы слышали, все слышали. Я хочу помочь ей, но для того, чтобы я помог ей, ты должен помочь мне. Пожалуйста . . . что-нибудь случилось этим утром, что-нибудь, что-нибудь необычное? Мне нужна твоя помощь.

Отрывистый ответ. ‘Ничего не изменилось, все было как обычно. Во время подъема здесь был такой шум ... Ты же знаешь, как это бывает. Даунс орала, что у нее задерживаются месячные, Джерати жаловался, что у нее нет чистых трусиков, у Смайт есть новый проигрыватель компакт-дисков, который просто великолепен. Весь этот чертов шум в коридоре. Я пошел в ее комнату, потерял галстук. Она отдала мне свой запасной. Она просто сидела на полу, без юбки, тихая, как мышка, перед камином. Она напевала эту чертову песню, такую старую, которую она всегда поет. Она была такой грубой по поводу галстука, но это всего лишь игра. Она вся такая тяжелая, но это не по-настоящему. Она одолжила мне галстук, она не сказала, что я опоздал с выплатой того, что был ей должен, того, что занял на прошлой неделе. Под грубоватостью она вся мягкая. Я в долгу перед ней, половина девушек в квартале в долгу перед ней, но она не стремится к этому. Но, несмотря на все это, она не будет с нами дружить. Я попросил ее пойти с нами в паб сегодня вечером, без шансов. Просто сидит в своей комнате. Она ничего не сделала в этой комнате, чтобы сделать ее своей, как это сделали все мы. Никакого беспорядка, все прибрано. Она старше всех нас, верно? Держится особняком. Мы ничего о ней не знаем. Только ее работа, все, ради чего она, кажется, живет, никаких мальчиков, никаких развлечений. Она отталкивает тебя, но ты забираешься под нее, и она действительно добрая . . . Сегодня днем я принесла ей сообщение от Администратора для тебя. Она сидела на полу с вашей собакой, кормила ее печеньем, которое хранит в сейфе. Она пела собаке ту же песню. ... Какие-то старые ирландские штучки ... Она немного грустная, на самом деле. Она делает вид, что мы ей не нужны, никто ей не нужен. Это грустно, не так ли? Я ничем не могу помочь вам, капитан, честно. В вашем вопросе с ней ничего не изменилось. . . Извините.

Она побежала по коридору мимо наблюдающих лиц.

Он вошел в комнату. Перешагнул через виниловую пластинку с изогнутой спинкой. На лбу Джонсона выступил пот. Джонсон указал на доску, поднял ее, и секция отошла чисто, как будто работа по ее расшатыванию была проделана задолго до этого. Он сунул руку в отверстие и вытащил черно-белую фотографию, завернутую в целлофановую упаковку. Серые здания, серая улица, серая и разбитая тротуарная плитка, серый дорожный знак. Свет был на лице Трейси, на ее щеках и в глазах, свет любви. Мальчик держал ее, улыбаясь, как будто гордился тем, что она рядом с ним. Они были блеском в серости улицы, зданий и тротуара.

‘ Извините, ’ сказал Перри Джонсон. Выглядел таким чертовски усталым. "Старые глаза уже не те, что были, не могу прочитать этот уличный знак".

Бен Кристи поднес фотографию поближе к своему лицу и, прищурившись, всмотрелся в нее. "Указатель указывает на перекресток Пренцлауэр и Саарбрюккер..."

- Я так и думал. Верни мне его, пожалуйста.

- Где это? - спросил я.

Поднявшись с колен, Джонсон отряхнул форменные брюки. ‘Berlin. Пренцлауэр-аллея проходит к востоку от Александерплац. Чуть дальше переулка Карла Маркса, на другой стороне, находится Саарбрюкерштрассе. Она выглядит довольно молодо — я бы сказал, что ей лет десять. Перекресток Саарбрюкерштрассе и Пренцлауэр-аллеи десять лет назад находился в Восточном Берлине. Это не та сторона Стены, это вражеская территория... О Боже..."

- Мы слышим, как грохочут скелеты?

- Черт возьми, чувак, неужели нам нужны идиотские банальности?

Помещение должно было быть опечатано.

Она не двигалась, подтянув колени к груди и обхватив их руками.

Поток вопросов Джонсона: ‘Вы были командированы в Берлин с начала восемьдесят шестого по конец восемьдесят девятого? ... Эта фотография была сделана между началом восемьдесят шестого и концом восемьдесят девятого? ... С кем вы на фотографии? .. Откуда вы узнали о бывшем сотруднике Штази Дитере Краузе? . . . Вы обвинили Краузе в убийстве, в убийстве кого?"

Она молча смотрела на них, ни один мускул не дрогнул на ее лице.

Кристи хотела только утешить ее. ‘Трейси, ты должна понять, что ты не помогаешь себе. Если в Германии что-то случилось, связанное с Краузе, сообщите нам, пожалуйста.

В глубине коридора на столе сержанта тихо играло радио.

‘ Ты чертова дура, молодая женщина, потому что теперь это дело уйдет из наших рук, из рук семьи Корпуса. Джонсон вышел из камеры.

Кристи оглянулась на нее. Он искал в ней гнев, или кровожадное упрямство, или страх, или дерзость в ее взгляде. Она смотрела сквозь него, как будто его здесь не было.

Глава Вторая

Он был в ванной, стоял у раковины в теплой фланелевой пижаме, рот его был набит зубной пастой, когда внизу, в холле, зазвонил телефон. Это была ночь Альберта Перкинса в качестве дежурного офицера (дома). Он выплюнул зубную пасту, прополоскал рот и поспешил вниз.

‘ Это Перкинс . . . Добрый вечер, мистер Флеминг. . . Нет, не доставил неудобств . . . Не ложился спать . . . Чем могу помочь? Безопасно? Подождите минутку, пожалуйста..."

Сбоку от основания телефона был выключатель, и он подтолкнул его вперед. У всех руководителей отделов, таких как мистер Флеминг, и у всех дежурных офицеров (дома), таких как Альберт Перкинс, дома было оборудование для совершения и приема защищенных звонков.

‘ Теперь в безопасности, мистер Флеминг. Чем могу помочь? . . . Да, у меня есть бумага и ручка.

Он прислушался. Он нацарапал в блокноте: ‘КАЗАРМЫ ТЕМПЛЕР, ЭШФОРД, РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЙ КОРПУС. КРАУЗЕ, ДИТЕР, бывшие офицеры — РЫКОВ, ПЕТР, полковник, сотрудники DefMin — база ВУСТРОУ, западнее РОСТОКА.’

На его лице появилась ухмылка. - Что она сделала?

Он написал имя: "БАРНС, ТРЕЙСИ, cpl".

‘ В офицерской столовой? Это выбор. . Я знаю немало людей, которые мечтают о бутылке, пнуть гунна по больному месту — извините, мистер Флеминг. В чем дело? Это все? Без проблем . . . Я зайду и возьму кое-какие документы, а потом спущусь туда . . . У меня есть полномочия, я беру бразды правления в свои руки, да? . . . Нет, я не праздновал, я могу вести машину. Я буду там около трех, позвоню вам утром... Никаких проблем, мистер Флеминг, спокойной ночи ... - Он нажал кнопку защиты.

Он поднялся по лестнице. Оделся. Рабочий костюм, сегодняшняя рубашка и галстук, чистые носки. В тот вечер дома он ничего не пил, только кока-колу с пиццей навынос и кофе. На кухне, на буфете, лежали четыре поздравительные открытки от его жены, мистера Флеминга, его подруги по Клубу болельщиков и Вайолет из машинописного бюро. Он не был на праздновании своего пятидесятилетия, потому что Хелен все еще была на уроке рисования, который она вела в тот вечер недели, и обычно оставалась выпить со своим классом, а он в любом случае не стал бы употреблять алкоголь, если бы был дежурным офицером (дома). Он вырвал записку из блокнота, лежавшего рядом с телефоном, и сунул ее в карман. Затем он, по своей привычке, вырвал четыре листа чистой бумаги, лежавшие под ними, отнес их в гостиную и бросил в слабый огонь за охранником. Он написал жене в блокноте краткое объяснение в любви. Он дважды запер входную дверь.

Это была чертовски ужасная ночь, и он подумал, что к тому времени, как он доберется до Эшфорда, дороги, возможно, обледенеют. Его машиной была восьмилетняя "Сиерра", припаркованная на улице, чтобы Хелен могла сесть за руль, когда вернется домой. Три вещи имели значение в жизни Альберта Перкинса, которому в тот день исполнилось пятьдесят. Его жена Хелен, футбольный клуб "Фулхэм", работа. Он игнорировал безразличие Хелен к его работе. Он справился с катастрофическими результатами "Фулхэма", как справился бы с инвалидностью, с которой приходится жить. Он обожал свою работу, посвятил себя Служению. Ему никогда не приходило в голову, что он мог бы сказать мистеру Флемингу, что уже разделся перед сном, и спросить, может ли это подождать до утра.

Он покинул двухквартирный дом в стиле псевдотюдоров 1930-х годов, свой и Хелен дом в пригороде Хэмптон-Уик к юго-западу от столицы, и направился в центр Лондона. К полуночи он будет на перекрестке Воксхолл-Бридж, в библиотеке; часом позже он будет в разведке министерства обороны и будет копаться в их архиве. Он надеялся выехать из Лондона к двум часам ночи и прибыть в Эшфорд к трем.

Он ехал по опустевшим улицам и гадал, куда приведет его история выбора. Она куда-нибудь приведет его, и он будет там, в конце этой дороги. Мистер Флеминг вызвал бы его, потому что знал бы, что Альберт Перкинс пойдет по следу до конца любой дороги.

В "Темплер" не было ни одного офицера, который назвал бы Перри Джонсона человеком с богатым воображением. Он не читал художественной литературы, не слушал музыку и не рассматривал картинки.

Его позвали к воротам. Под дуговыми фонарями, по ту сторону тяжелого железного заграждения, стояла зеленая Сьерра. Десять минут четвертого утра. У мужчины за рулем было худощавое лицо хорька, небольшая щеточка усов, расчесанные и прилизанные волосы с идеальным пробором, а кожа была бледной, как у человека, избегающего солнечного света и непогоды. Он вышел из машины, держа в руках набитый портфель, и бросил ключи часовому. Он не спросил, где ему следует припарковаться, просто предположил, что часовой сделает это за него.

Перри Джонсон подумал, что этот человек пришел в казарму точно так же, как палач пришел бы в тюрьму глубокой ночью. Он вздрогнул, и его воображение разыгралось. В портфеле могли поместиться веревка, капюшон и кожаные ремни-шестерни.

-Кто вы такой? - спросил я

Мужчина говорил, как показалось Джонсону, обычным голосом, а акцент выдавал характер Западного Лондона.

- Джонсон, майор Перри Джонсон.

-А ты в чем замешан?

- Я командир капрала Барнса. Она печатает за меня.

- Я думал, в наши дни вы сами печатаете, или некоторые слишком ленивы, чтобы научиться пользоваться клавиатурой?

‘Звонка нет. .

Мужчина невесело улыбнулся. ‘На моем месте было несколько старых неудачников, которые пытались удержать своих машинисток, чтобы им не пришлось осваивать новые навыки. Их выгнали. Где Краузе?"

- Я не расслышал вашего имени.

- Я вам его не отдавал. Отведите меня к Краузе. Как я понимаю, вы нашли фотографию, пожалуйста. Я возьму ее. Я Альберт Перкинс.

Джонсон достал фотографию из кармана мундира, протянул ее. Они стояли при свете фонаря. Ее изучили. Перкинс достал из портфеля папку и открыл ее. Он прочитал содержимое папки, еще раз взглянул на фотографию, положил то и другое обратно в портфель и пошел дальше. Джонсон почувствовал страх, который испытал бы начальник тюрьмы, впервые встретившись с палачом, приближающимся в ночной пустоте. Он руководил. Дождевые тучи рассеялись.

Он пробормотал: "Я задаюсь вопросом, не пересекались ли наши пути. Лицо, кажется, запоминается с давних пор. В Наафихаусе в Хельмштедте работал некий Перкинс, человек шесть, ему было, должно быть, за семьдесят. Вверх и вниз по Берлину на нашем военном поезде, опрашиваем людей на автобанах. Это было ...?"

Я нахожу это действительно скучным — “Не так ли? Ей-богу, я тоже. Боже, как тесен мир. Помнишь?” Утомительно".

Они добрались до лазарета и вошли в тускло освещенную зону ожидания.

- Мой совет, майор, - сказал Перкинс, - не разыгрывайте из себя встревоженного из-за того, что меня послали сюда, потому что ваши люди ноют, что они не в своей тарелке, не надо. Я скажу вам, почему я здесь, словами из одного слога. В них сила и слава. Мы преклоняем перед ними колена. Мы пресмыкаемся, а не оскорбляем “великую” Германию. Мы пускаем слюни на лодыжки их канцлера, их Центрального банка, их министерства иностранных дел, их промышленников. Они - премьер, а мы - третье подразделение. Они соизволяют, и это очень любезно с их стороны, подбрасывать нам крохи, присылать нам первоклассного агента разведки, которому оказывают самый теплый прием. Она назвала его убийцей, верно? Вряд ли они придут в восторг, когда мы назовем этого главного актива убийцей, который должен предстать перед их судьями. Не на вечеринке, не в центре внимания, а в наручниках и в суде. Они не будут счастливыми людьми. Итак, мы все улыбаемся и приносим извинения. Поняли меня?"

У внутренней двери стоял часовой. Перкинс прошел мимо, не обратив на него внимания. Яркий свет, заливавший комнату, подчеркивал бледность его лица.

Краузе сел на жесткий стул. Раны были чище, чем когда Джонсон видел его в последний раз, но царапины были глубокими. Словно обученные, надзиратели сделали шаг вперед от стены и встали по обе стороны от своего человека.

На лице Перкинса засияла улыбка. ‘ Меня зовут Перкинс, я приехал из Лондона — попытайтесь разобраться в этом ужасно неловком деле. Я хочу принести наши самые искренние извинения".

‘I am Doktor Raub. Мы хотим уйти. Нас держат здесь. Мы хотим уйти.

- Насколько я слышал, по медицинским показаниям было сочтено целесообразным предложить вам подождать.

Насмешливый голос. ‘ Я герр Гольдштейн. По медицинским показаниям было необходимо выставить часового у двери?

‘ Извините, списываю это на перепутанные провода, не собираюсь вас задерживать. Отель в Лондоне, да? А ты кто?..

Его голос затих. Перкинс встал перед Краузе.

‘I am Doktor Dieter Krause. Я хочу уйти.

Голос шелковистой сладости. ‘ Тогда ты должен уйти. Только один момент, извини меня...

Они стояли, ожидая его. Перкинс не торопился, и младший надзиратель нетерпеливо щелкнул пальцами. Перкинс порылся в своем портфеле и достал фотографию. Он осторожно держал ее так, чтобы большой палец касался лица капрала Трейси Барнс. Он показал фотографию, лицо молодого человека.

‘ Как мило с вашей стороны подождать. Молодой человек, назовем его Гансом. Гауптман Краузе, вы убили того молодого человека? Вы хладнокровно убили его, гауптман Краузе?

В неприкрытой ярости: "Каковы ваши доказательства?"

И Перкинс весело рассмеялся. — Пожалуйста, примите наши извинения за то, что произошло этим вечером, и благополучно возвращайтесь в свой отель, гауптман.

Он посторонился. Он позволил им пройти. Часовой проводил их к машинам.

- Где она? - спросил я.

- В камерах, на гауптвахте, - ответил Джонсон.

"Возьми меня".

Альберту Перкинсу было легко создать образ в своем воображении. Это было одним из навыков, которые ценили его работодатели на Службе.

Он увидел комнату для брифингов, современную, с ковровым покрытием, хорошими стульями, большим экраном за сценой. Аудитория, состоящая из офицеров и старших сержантов, государственных служащих, прибывших на автобусах из Лондона, приглушенно переговаривалась за чашкой кофе и грызла печенье, прежде чем палец полковника постучал по микрофону.

Вероятно... ‘Нравится нам это или нет, признают это наши политические хозяева или нет, Российская Федерация остается в выигрышном положении как наш потенциальный враг. В то время как эта страна, обладающая такой устрашающей военной мощью в области обычных вооружений и ядерного оружия, остается в состоянии полной растерянности, мы не выполнили бы свой долг, если бы самым тщательным образом не изучили главных и влиятельных силовых игроков в Москве..."

Фотографии на экране Рыкова, Петра, кем бы он ни был, дождливым ноябрьским утром и краткая информация о предыдущих встречах. Должен был быть Афганистан, должен был быть военный округ в Матушке России под патронажем генерала, увешанного медалями, и командование базовым лагерем на Балтийском побережье. Фотографии и записи голосов, но все это ничего не добавляет к сладкому траху.

Зажигается, полковник сидит на заднице, и неестественные аплодисменты в честь почетного гостя, друга Рыкова Петра, бывшего врага, старой креатуры из Штази ... Альберт Перкинс создал образ, увидел и услышал его.

Краузе на подиуме, ни шрамов на лице, ни порезов на голове, ни синяков на яйцах.

Наверное... ‘Я был другом Петра Рыкова. Мы были близки, мы были как братья. Мы вместе рыбачили, вместе разбивали лагеря. Не было ни микрофонов, ни слежки. Он доверительно разговаривал со мной. Я говорю вам, что если государство рухнет, если Российская армия возьмет власть в свои руки, тогда самым могущественным человеком в Москве будет министр обороны, а на шаг позади министра - мой друг, мой лучший друг. Я хочу поделиться с вами своими знаниями об этом человеке..."

Пускающие слюни они были бы в комнате для брифингов, пускающие слюни над анекдотами, и вся эта чушь о бывших врагах и бывших ублюдках из Штази была бы выброшена в мусорное ведро. Красная ковровая дорожка, расстеленная для прогулки под дождем в столовую, лучший хрусталь для напитков, серебро на столе для последующего ужина. За исключением ... за исключением того, что какой-то маленький капрал, маленькая пушинка, ворвался на вечеринку без приглашения, испортив весь вечер. Это была неплохая история, во всяком случае, не так, как ее увидел и услышал Альберт Перкинс. Должно быть, это было похоже на взрыв ранца с Семтексом на священной территории столовой.

Изготовление изображений всегда было одним из талантов Альберта Перкинса.

Они шли по главной дороге через лагерь, направляясь к воротам и гауптвахте. Когда загорелись фары, включившиеся позади них, Джонсон неуклюже спрыгнул с асфальта на траву, но Перкинс этого не сделал. Перкинс заставил их свернуть. Две машины мигнули фарами часовому у ворот, и барная стойка открылась для них. "Человек по имени палач", - подумал Джонсон, - "Это был редкий коктейль". Извинения и оскорбления, любезность и грубость. Через три часа наступит рассвет. Тогда казармы оживут, и сплетни и намеки начнутся снова. Целью был бы он сам. К середине утреннего перерыва на кофе в казармах стало бы известно, что Перри Джонсон всю ночь был посыльным у гражданского лица из Лондона. Они вошли в караульное помещение. Коридор для них был отперт. Он нахмурился, сбитый с толку, потому что дверь камеры была приоткрыта. Они вошли.

-Кто вы такой? - спросил я

Кристи поднимался с пола рядом с дверью.

- Бен Кристи, капитан Кристи.

- Что ты здесь делаешь? - спросил я.

— Я подумал , что так будет лучше ... С пленницей ... Я был с капралом на случай , если она скажет...

- Это камера предварительного заключения или конура?

Собака лежала на боку, ее хвост выбивал медленную барабанную дробь по плиткам пола. Он лежал у нее в ногах, прислонившись спиной к бетонной плите кровати.

‘ Ему больше некуда идти. Извини.

Перкинс медленно покачал головой из стороны в сторону. Джонсон узнал это обращение. Сначала нужно было унизить, а затем доминировать. Она села на кровать. Казалось, она не двигалась, подтянув колени и обхватив их руками. Она не спала, она наблюдала. Перкинс не смотрел на нее. Он отрывисто задавал вопросы.

‘Когда она напала на Краузе, как было остановлено нападение?’ Кристи сказала: "Один из его сопровождающих ударил ее, другой пнул".

- Ее осматривал квалифицированный медицинский персонал?

Кристи покачал головой.

— Ее допрашивали - один, два раза?

Кристи кивнула.

- Вы, конечно, сначала предупредили ее?

Кристи покачал головой.

- Ей сообщили о ее правах, предложили нанять адвоката?

Кристи поморщилась.

‘ Перед обыском в ее комнате у вас было ее разрешение? У вас было письменное разрешение начальника лагеря?

Подбородок Кристи опустился на грудь.

‘ Во время допросов вы использовали ненормативную лексику, богохульство, непристойности? Ей угрожали?

Кристи поднял руки - жест неудачи.

Перкинс набросился на него. ‘Если бы она тебе что-нибудь сказала, ни к черту бы это не пригодилось. Жестокий допрос, ущемление прав, отказ в предоставлении медицинской помощи. Это не Германия, ты знаешь. Это не страна Штази. Убирайся.

Они ушли. Кристи позвал свою собаку. Перкинс пнул дверь каблуком. Она захлопнулась. Кристи и Джонсон стояли в коридоре.

Джонсон понимал эту тактику: гражданские выбрасывали мусор на офицеров перед младшими по званию, чтобы младшие по званию сблизились с гражданскими. Основные вещи. Люк в двери камеры был открыт. Они могли слышать его. Он был резок.

‘ Хорошо, мисс Барнс ... Трейси, не так ли? Я буду называть вас Трейси, если вы не возражаете. Я немного устал. У меня был долгий день, я собирался лечь спать, и меня окликнули. Я не ожидал, что ты спал, так что давай сделаем это быстро. Я имею дело с фактами, верно? Фактически, с восемьдесят шестого по восемьдесят девятый год у вас было звание младшего капрала. Факт: с восемьдесят шестого по восемьдесят девятый вы были стенографисткой в Разведывательном корпусе Берлинской бригады, комната тридцать четыре в девятом блоке. Дело в том, что в ноябре восемьдесят восьмого Ганс Беккер из Восточного Берлина работал агентом в тридцать четвертой комнате. Факт: двадцать первого ноября восемьдесят восьмого года агент был потерян во время осуществления электронного наблюдения за советской базой в Вустроу, недалеко от Ростока. Я уверен, что ты внимательно слушаешь меня, Трейси, и ты, наверное, заметила, что я сделал ударение на слове “потерялся”. Фактически, в тот день гауптман Краузе руководил отделом контрразведки в Безирксвальтунге МВС в Ростоке. Все факты, Трейси. Факты говорят о том, что агент был “потерян”, факты говорят о том, что гауптман Краузе отвечал за контршпионаж в этой области. Факты не говорят об убийстве, и они не говорят об убийстве. У тебя есть еще факты, Трейси? Не слухи, расползающиеся по стенам тридцать четвертой палаты. Есть факты или не есть? Есть доказательства убийства или нет?"

Из коридора они напряглись, пытаясь расслышать ее голос, шепот или рыдания, но ничего не услышали.

‘ Я устал, Трейси. Не могли бы мы, пожалуйста, сделать это по-простому?

Джонсон подумал, что именно так сказал бы палач:

‘ Тогда ладно, сэр. Давайте покончим с этим, без суеты, красиво и просто, потом вы можете идти, сэр, и укладываться в ящик, а я пойду завтракать.

Он думал, что она будет смотреть на него в ответ, отстраненная, маленькая. Он понял, что она была для него как семья. Кто говорил от ее имени? Ни он, ни Бен Кристи, ни один чертов мужчина, нигде.

Вот что я тебе скажу, Трейси. Постарайся немного поспать. Как только ты уснешь, мне скажут. Я приду и разбужу тебя, и мы начнем сначала. Есть простой способ, Трейси, и трудный. О чем я хочу услышать, так это о фактах и уликах.

Водитель грузовика сплюнул. Целью его ярости был Джошуа Фредерик Мэнтл. Слюна попала на заднее стекло такси и скрыла его лицо, искаженное от ярости.

Тюремный надзиратель резко дернул за наручники, которые у них были на двоих, и оторвал водителя грузовика от окна.

Водитель грузовика уехал, такси затерялось в пробке.

Он смотрел ей вслед. На нем не было плаща, и морось стекала по его плечам. Ему не было необходимости стоять десять минут у боковых ворот суда. Он мало что получил от ожидания, от того, что увидел последнее неповиновение водителя грузовика, за исключением небольшого чувства удовлетворения. К нему подошел детектив-констебль, возможно, он собирался перейти дорогу, но увидел его и подошел к нему. Его глаза следили за такси, пока мимо него не проехал автобус.

- Собираешься заглянуть в паб?

‘ Никогда бы так не подумал. У него полный рабочий стол. У него был мягкий голос для высокого мужчины.

— Пойдем, не знаю, буду ли я желанным гостем, но она захочет тебя видеть.

Он поколебался. - Полагаю, да.

Детектив-констебль взял его под руку и вывел на дорогу. На полпути они немного подождали у столбика.

‘ Не возражаете, если я кое-что скажу, мистер Мэнтл? Возражаете вы или нет, я собираюсь это сказать. Временами на этой работе я испытываю гордость, а временами меня тошнит от свиней. Я чувствую себя хорошо, когда несу ответственность за смерть настоящего подонка, и меня тошнит, когда струсила моя компания или Королевская прокурорская служба. Я впервые наблюдаю за частным обвинением. ... Давай, лезь в щель.

Они поспешили перейти дорогу, и снова детектив-констебль положил руку ему на плечо. ‘ Почему меня тошнит от свиней, мистер Мэнтл, именно ваши свидетельские показания доконали его. Я проработал восемь месяцев над этим делом, и то, к чему я пришел, было оценено CPS как достаточное только для “без должной заботы и внимания”. То, что вы получили, было “смерть в результате опасного вождения” ... Они ехали на "Лисе и гончих", не так ли?"

Они шли по тротуару. Женщины с покупками и поднятыми зонтиками обтекали их.

- Я хотел спросить, мистер Мэнтл, вы когда-нибудь служили в полиции?

- Нет, не собирался.

‘Я так не думал. Если бы ты был им, в твоем возрасте тебя интересовало бы только выращивание чертовых помидоров в теплице — ты бы не вкладывал в это столько сил.

- Это было не так уж сложно, - тихо сказал он. Если там была промышленная зона, то вполне логично, что кто-то входил или выходил, или смотрел в окно, или вышел на улицу покурить. Кто-то, должно быть, видел, как в него врезался грузовик.

У нас были расклеены плакаты, все обычные призывы, ничего. Никто не хочет вмешиваться. Скольких ты посетил? Сотня?

- Могло быть и больше.

‘ Вы нашли главного свидетеля, мистер Мэнтл, а я нет. Вы упрятали этого подонка, а я нет. Ты должен гордиться тем, что сделал пересадку, заступился за нее, когда мы подвели ее.

- Очень мило с вашей стороны так говорить, - сказал он.

‘ Приятное чувство, не правда ли, когда ты протягиваешь кому-то руку, когда никто другой этого не сделает? "Лиса и гончие", да? Хотел бы я этого. Вы всего лишь юрист, не так ли?

‘ Боюсь, я не совсем такой, еще недостаточно квалифицированный. Просто прославленный клерк.

Они вошли внутрь. Паб открылся всего несколько минут назад. В баре пахло вчерашним пивом и полировкой столов. Адвокат с сияющим от успеха лицом хлопал в ладоши, привлекая внимание женщины за стойкой, которая упрямо протирала бокалы. Старший партнер, Билл Грейторекс, разговаривал со вдовой. Она не слушала — она поймала взгляд Мэнтла. Это была симпатичная молодая женщина. Для суда она была одета в черное, юбку и жакет, и в ее глазах читалась глубокая усталость. Он думал о ней и ее маленьких детях все те часы, что бродил по промышленной зоне в поисках свидетеля. Он не выпускал ее из виду, несмотря на все разочарования, качание головами и увольнения тех, у кого не было времени мысленно вернуться к моменту смерти ее мужа. Адвокат взревел: ‘Боже, здесь существует серьезный риск умереть от жажды".

Она отошла от Билла Грейторекса, прервав его на полуслове, и подошла к Мэнтлу. Детектив-констебль отступил. ‘ Мне сказали, мистер Мэнтл, что тот ублюдок, который убил моего Боба, если бы дело было передано полиции, был бы оштрафован на пятьсот фунтов и отстранен от занятий на двенадцать месяцев. Из-за тебя его посадили на три года, где он не может пить, водить машину, убивать. Я и дети, вся семья, мы очень благодарны".

- Спасибо, - сказал он.

Она потянулась, пожалуй, слишком быстро для него, взяла его лицо в ладони и поцеловала в щеку. - Очень благодарна.

Она ушла, вернувшись в Грейторекс. Барристер привлек внимание барменши и зачитал заказ.

Детектив-констебль снова оказался рядом с ним. ‘ Не думайте, что я не в порядке, мистер Мэнтл, но сколько вам лет? Пятьдесят три, пятьдесят четыре? Держу пари, ты ставишь на те деньги, которые получил бы двадцатилетний парень с прыщами по всему лицу. О чем это мне говорит, а я не Шерлок, так это о том, что у тебя есть кое-какая история.

‘ Немного, ’ сказал он. - Прошу меня извинить.

Он направился к двери. Он услышал крик адвоката позади себя: "Что это был за "яд", пинта или шорт?" Он вышел на улицу. Он вел грязное маленькое дело в грязном маленьком городке, а через дорогу находилось грязное маленькое здание суда. Под моросящим дождем он вернулся в офис "Грейторекс, Уилкинс и Протеро". Он коснулся того места на щеке, куда она его поцеловала, затем достал носовой платок и сильно вытер кожу.

Сон застилал ей глаза, голова покачивалась. Она села на кровать. Еда на подносе рядом с ней была нетронутой.

Перкинс зевнул и ухмыльнулся. ‘ Да, Трейси, мы знаем, что на базе была охота на человека, на другом конце полуострова, где находилась база — на самом деле большая часть его сейчас превратилась в парк дикой природы, мы знаем это из радиопереговоров. Да, мы можем предположить, что гауптмана Краузе вызвали бы из Ростока, когда Советы начали выть. Радиосвязь прекратилась, и у нас не было монитора на их стационарных линиях. У нас пропавший агент, у нас есть предположение, что Краузе прибыл в тот район в какое-то время тем вечером. Это не доказательство убийства. Вам следует попытаться немного поспать. Как только ты уснешь, я разбужу тебя и снова спрошу о доказательствах..."

- Наконец-то чертово движение.

- Ты собираешься сделать заметку?

Они были старыми друзьями, хорошими друзьями, и должны были ими быть. В течение двенадцатичасовых смен они делились бутербродами, запахами тела и пластиковым ведром для мочи.

— То, что сказал мистер Флеминг - не хочет ждать, пока расшифруют запись ... Они будят его.

-Ты хорошо говоришь по-немецки?

‘ Достаточно хорош, и итальянский, и французский. Если не ошибаюсь, я неплохо владею ливанским арабским. . Двое его помощников в ...

"Арабский - настоящий ублюдок".

- Поехали.

Парковочные счетчики, где был припаркован фургон, были закрыты — у них всегда были с собой колпаки, чтобы они могли остановиться там, где это было лучше всего для приема гостей.

(Разговор начат, комната 369, 12.11.)

КРАУЗЕ: Они приезжают в Росток, они суют свой нос

— (Неразборчиво) — Я справляюсь с этим. Я и мои друзья, я беру то, что

действие...

НАДЗИРАТЕЛЬ 1: Но, Дитер, здесь нечего искать, ты дал слово Комитету. . (Неразборчиво.)

Фургон стоял перед отелем, на боковой улочке. На крыше была небольшая антенна, неприметная, но достаточная для качественного приема с микрофона в комнате на третьем этаже.

НАДЗИРАТЕЛЬ 2: Вы сказали нам, что все компрометирующие файлы были удалены. Если были доказательства преступлений против прав человека, проблема...

КРАУЗЕ: Доказательств нет, потому что не было преступления.

НАДЗИРАТЕЛЬ 2: Мы инвестируем в вас, мы имеем право на вашу честность. Если возникла проблема. .? (Неразборчиво.)

Двое мужчин находились в закрытой задней части фургона. Другая команда установила микрофон так, чтобы их не волновало, находится ли он в комнатном телефоне, прикроватном радиоприемнике, выключателе телевизора или за настенной розеткой. Они были озабочены приемом с его стороны и немедленным переводом разговора.

КРАУЗЕ: Никаких проблем нет. Теперь я хочу посрать и помыться — говорю вам, если кто—нибудь приедет в Росток и попытается создать проблему - (неразборчиво) — я не прошу вашей помощи. Мы с друзьями устраняем проблему, если кто-нибудь приезжает в Росток. Можно мне, пожалуйста, посрать...

НАДЗИРАТЕЛЬ 1: Мы не можем согласиться с незаконностью.

КРАУЗЕ: Не бойся, ты не услышишь о незаконности или проблемах. Хочешь пойти со мной и посмотреть, как я сру?

(Разговор закончился в 12.14.)

Возможно, Трейси, ты ошибочно считаешь меня кем-то вроде полицейского. Неправда, мне наплевать на твое судебное преследование. Что меня волнует, так это то, что ты назвала гауптмана Краузе убийцей. Позволь мне вернуться назад, Трейси. Последние дни режима и Штази были безумными, они сжигали, измельчали и порвали ключевые файлы. Все было в файлах, вы это знаете. Пожарные не справились с весом бумаги, которую они пытались уничтожить, шредеры вышли из строя, и им пришлось разрывать бумагу руками — то, что мы бы назвали удалением улик. О'кей, очень тяжелый груз был отправлен самолетом в Москву, но это было предоставлено подонкам, виновным в том, что они сами справлялись с этой работой, жгли, кромсали и рвали на части. Гауптман Краузе счел бы, что очистил свое прошлое ... Это декабрь восемьдесят девятого. Давайте перейдем к марту девяносто седьмого и вчерашнему дню. Краузе сейчас - звезда шоу-бизнеса. Он важен для своих новых друзей, и они, уверяю вас, не будут гоняться за уликами, которые разоблачат его. Если есть доказательства, если у вас есть доказательства, тогда мы можем потребовать, чтобы его обвинили в убийстве, привлекли к ответственности. Я не могу копаться в доказательствах, Трейси — это было бы враждебным актом против любимого и уважаемого союзника. Я должен получить это, должен быть вручен. Трейси, каковы доказательства?"

Миссис Аделаида Барнс, прощавшаяся со своими друзьями в "бинго" по пятницам и в уютной гостиной "Грума и лошадей" субботними вечерами, работала на двух работах в течение каждого рабочего дня недели. Она тащилась домой в последних лучах заходящего солнца, и у нее болели ноги. Автобусы стоили денег, а уборка обходилась не так уж дорого. Услуги мануального педикюра стоили целое состояние. В конце каждого дня она шла, испытывая боль, обратно на Виктория-роуд. Ее улица, маленькие дома с террасами, находилась в стороне от Рэгстоун-роуд, почти под железнодорожной насыпью. Две вещи беспокоили Эди Барнс, когда она свернула к мясной лавке "халяль" на углу, прошла мимо "Мемсахибс", магазина одежды, тандури навынос и свернула на Виктория-роуд. В "дневном доме" она не оставила леди записки с сообщением, что у нее закончилась жидкость для мытья окон, и это ее беспокоило. Ее вторым беспокойством было то, что вчера вечером ей не удалось поговорить со своей Трейси, и она должна попытаться еще раз сегодня вечером. Этот милый капитан Кристи, о котором так хорошо отзывалась ее Трейси, был с ней резок.

Она увидела большой полицейский фургон на полпути по Виктория-роуд и полицейскую машину. Она увидела своих соседей, пателей, ахмедов, Дэвов и хуков, стоящих на улице со своими детьми.

Так быстро, как только могли нести ее покрытые синяками и распухшие ноги, она поспешила вперед. Дверь ее дома была сломана и широко распахнута, деревянная панель рядом с врезным замком раскололась в щепки. Она остановилась, тяжело дыша, и полицейский вынес из дома две мусорные корзины и положил их в тележку. Она протиснулась мимо соседей и вошла в маленькую открытую калитку. Полицейский с сумками что-то крикнул ей вслед.

Ее холл был заполнен полицейскими и мужчинами в костюмах, а также молодой женщиной в джинсах и свитере с тявкающим спаниелем на поводке. Один из них в костюме подошел к ней. Это было похоже на ограбление — не то чтобы воры когда-либо были в ее доме, но они были в доме Пателей по соседству, и она видела беспорядок, когда пошла готовить миссис Пейт! чашка хорошего чая. Эди смогла заглянуть в свою гостиную: ковры были подняты, некоторые доски отодвинуты, книги стояли на полках, а ящики выдвинуты.

‘ Вы миссис Барнс, миссис Аделаида Барнс? У нас есть ордер, выданный магистратом Слау, на обыск этого имущества, потому что у нас есть основания полагать, что ваша дочь могла совершить возможное преступление в соответствии с Законом о государственной тайне. Я приношу извинения за беспорядок, который мы вам устроили. Я могу предоставить вам список предметов, взятых из комнаты вашей дочери, для дальнейшего осмотра. Если вы обнаружите, что пропало что-либо, не указанное в списке, если вы обнаружите, что что-либо из ваших вещей сломано, то вам следует изложить это в письменном виде и отправить в полицейский участок Слау. Я сожалею, что не могу предложить вам более полного объяснения, и я бы не стал беспокоить полицию, потому что они не уполномочены делать какие-либо заявления по этому поводу".

Она стояла перед ним в шоке.

Он крикнул ей через плечо: "Почини эту дверь, сделай ее безопасной".

Тявканье спаниеля наполнило зал. На кухне, в конце коридора, стоял холодильник с морозильной камерой, который купила ей Трейси. Поверх него, скорчившись, выгнувшись дугой, лежал Пух. Ей хотелось, чтобы молодая женщина в джинсах отпустила окровавленный поводок, чтобы спаниель мог наброситься на Флаффа и выцарапать ему окровавленные глаза. За спиной она слышала, как гвозди вбивают в обшивку и старое дерево входной двери. Она начала подниматься по лестнице.

На лестничной площадке стоял молодой констебль. Он посмотрел себе под ноги. Он прошептал: ‘Мы действительно сожалеем об этом, дорогая, все мы, местные, сожалеем. За это отвечает лондонская толпа, а не мы. Я не должен тебе говорить... Нам не сказали, что они искали — что бы там ни было, они этого не нашли. - Он тяжело и шумно спустился по лестнице.

На глаза Эди Барнс навернулись слезы. Она была в комнате своей Трейси. Одежда ее Трейси была разбросана по полу, ковром вверх, досками вверх. Она услышала тишину, затем шум. заводящийся двигатель фургона. Музыкальный центр ее Трейси был разбит на куски, отодвинут, выпотрошен. Книжный шкаф ее Трейси был разобран. Книги исчезли. Кто-то окликнул ее по имени. Ее медвежонок Трейси — он был у нее с восьми лет — лежал на разобранной кровати, и его разрезали. Мистер Патель стоял в дверях комнаты ее Трейси.

Мистер Патель был хорошим соседом. Некоторые старики в "бинго в пятницу", те, кто был на Виктория-роуд всегда, сказали, что там слишком много азиатов, что они разрушили дорогу. Она никогда бы так не сказала. Она считала мистера Пателя таким же воспитанным и заботливым, как любой другой мужчина, которого она знала, и мистер Ахмед, и мистер Dcv, и мистер Хук.

‘ Это позор, что с вами случилось, а вы дама пожилого возраста. Вас должен представлять адвокат, миссис Барнс. Очень хорошая фирма помогала нам, когда мы покупали магазин. Я думаю, что для сегодняшнего вечера уже слишком поздно..."

Через десять минут, надев пальто и свою лучшую шляпу, не обращая внимания на боль в ногах, миссис Барнс отправилась в офис "Грейторекс, Уилкинс и Протеро" в центре Слау. Офисы, может быть, и были закрыты, но это было ради нее, Трейси, и она не знала, что еще она могла сделать.

* * *

‘ Ты была всего лишь стенографисткой в Берлине, не так ли, Трейси? Значит, ты мало что понимала в разведывательном бизнесе. Я сомневаюсь, что ты был один, сомневаюсь, что люди, управляющие Хансом Беккером, знали намного больше тебя. Они сказали тебе, Трейси, что его управление было нарушением приказов? Сомневаюсь, что они это сделали. Руководство агентами должно было быть предоставлено нам, профессионалам. Ты совершила, Трейси, самую старую ошибку в истории. Ты проявила мягкость по отношению к агенту. Вы отправили к нему курьера, не так ли? Шлепки и щекотка, не так ли? Дрожь в тени? Итак, это было личное, когда ты выбила три капли дерьма из гауптмана Краузе. Почему он, Трейси? Где доказательства? Ты хочешь поговорить об убийстве своего любовника, значит, должны быть доказательства ...

Когда он услышал стук внизу, он склонился над своим столом, изучая бумаги по другому грязному делу с улиц другого грязного маленького городка, которое в конечном итоге окажется в грязном маленьком суде на Парк-роуд. Двое молодых людей подрались из-за того, что впервые воспользовались бензонасосом. Клиент был тем, кто бил прямее и сильнее.

Это был негромкий стук, как будто кто-то стучал в дверь дома на хай-стрит.

Партнеры давно ушли, как и машинистки. Секретарши в приемной не было, должно быть, час. Он работал на открытой площадке среди пустых столов машинисток, текстовые процессоры были выключены и прикрыты. Офисы партнеров находились за пределами открытой площадки, двери были заперты, за стеклянными экранами царила темнота. Он работал допоздна, чтобы утром мистер Уилкинс мог получить все газеты о гневе на помпу и драке, затем о непристойном нападении, предварительном заключении и хранении с намерением пополнить запас.

Стук продолжался, сильнее, настойчивее. Он поправил галстук, снял пиджак со спинки стула и, выйдя из кабинета, спустился по лестнице в приемную.

Она была за дверью. Он впустил ее.

Она плакала. Ее глаза были красными, увеличенными линзами очков.

Она прямо спросила его, был ли он адвокатом, и он сказал, что был ‘почти’ адвокатом. Он отвел ее наверх, заварил чай, и она рассказала ему о своей Трейси и о том, что полицейский сказал об обыске и ордере.

- Миссис Барнс, в каком подразделении служит ваша дочь?

‘ Она капрал. Она из Разведывательного корпуса.

И это была часть его истории — довольно большая часть истории Джоша Мэнтла.

Глава Третья

Он набрал номер, который дала ему миссис Эди Барнс.

"Привет".

- Могу я поговорить, пожалуйста, с капралом Барнсом, Трейси Барнс?

Нерешительность, как будто в столь ранний час ее мозг лихорадочно работал. - Кто там?

- Друг, адвокат.

Он знал этот квартал, знал, где ответили на звонок. Он слышал, как за ее спиной завыло радио и раздались крики, завывания, вопли.

Мягко, прикрыв ладонью трубку, голос произнес: ‘Нужны друзья, запертые в камерах‘, потому что она избила этого немца’. Изменившийся голос, громкий и безразличный. - Если вас вызовут к капралу, звоните по главному лагерному номеру, а вам следует обратиться в кабинет адъютанта.

Он повесил трубку.

Он рано принял душ. Он жил в небольшой части большого дома, пространство на крыше было переделано в две комнаты. В одной была мини-кухня, а в другой - умывальник. Туалет и душ, без ванны, находились ниже по лестнице. Если он воспользовался ими пораньше, ему не пришлось стоять в очереди. Он тщательно побрился. В тот день ему казалось важным выглядеть наилучшим образом. Побрившись и убедившись в зеркале, что не порезался, он подошел к своему гардеробу.

На выбор было всего два костюма. В магазине Greatorex, Wilkins & Protheroe был тот, который он носил пять дней в неделю, и тот, что потемнее, с рассказом о недавней жизни Джошуа Фредерика Мэнтла. Был одет на собеседование восемнадцать месяцев назад — формальность, потому что мистер Грейторекс уже предложил ему работу посыльного. Надетый на ее похороны двадцать месяцев назад, ярким майским днем, когда на кладбище все еще росли нарциссы. Надетый на прием к специалисту и на свадьбу, состоявшуюся тридцать три месяца назад, осенний листопад, карабкающийся по ступенькам загса, и за ними достаточно свидетелей, чтобы все выглядело пристойно. Куплен и надет для прощальной вечеринки в столовой очень давно, и он был обреченной жертвой "дивидендов мира’. Из шкафа он достал темный костюм и белую рубашку, висевшие рядом с ним. Он положил их на свою кровать, которую уже застелил — с давних пор в его жизни было заведено заправлять постель, как только он вставал с нее. Вернувшись к гардеробу, он взглянул на свои галстуки. Два шелковых, оба от Либби, оба на его день рождения, но они так и остались висеть на перекладине. Его пальцы коснулись двух из полиэстера, армейского разведывательного корпуса и Королевской военной полиции, затем оставили их. Двое с хай-стрит в Слау, нейтральные галстуки, которые ничего не говорили о нем, о его прошлом, зеленом и темно-синем. Он взял зеленую и положил ее на рубашку, рядом с костюмом, на кровать. В картонной коробке на полу шкафа лежали крем для обуви, щетки и тряпка для вытирания пыли. Он взял лучшую пару черных туфель, ту, что была на собеседовании, похоронах и свадьбе, ту, которую он не носил в суде или в офисах Greatorex, Wilkins & Protheroe. Обычным делом было каждое утро чистить обувь, плевать на полироль и натирать обувь до блеска. Для него не имело значения, что шел дождь, что обувь быстро потускнеет. Он оделся.

Он включил радио, но не для прослушивания музыки, или прогноза погоды, или первых сводок новостей за день, а для получения информации о дорожном движении. Для него было важно знать, сколько времени займет у него путешествие — еще одна дисциплинирующая процедура, которая управляла им. Он мало утешался радио по вечерам, редко пользовался им, что было характерно для человека, живущего в одиночестве и достигшего статистического возраста, в котором он вступил в последнюю четверть своей жизни. Это было так, как если бы он отверг внешний мир жизни, который принесло бы ему радио. Он выключил его, затем прикроватную лампу.

Он на мгновение застыл во мраке.

Внизу спустили воду в туалете — возможно, представитель семенной компании или программист. Оба других жильца этажом ниже предложили дружбу, но были отклонены, как и семья на первом этаже. Все они пытались наладить отношения, выпивали на Рождество, болтали о пустяках на лестнице и не были вознаграждены. Джошуа Фредерик Мэнтл не доверял дружбе, узам взаимоотношений. Он обожал свою мать, застреленную в Малайе. Он уважал своего отца, король приколол ему на грудь Военную медаль. Он взял на себя обязательства перед Разведывательным корпусом и был переведен оттуда в принудительном порядке после инцидента в Белизе. Он с головой ушел в работу в отделе специальных расследований, был уволен в связи с "сокращением штатов’ после распада Советского Союза. Он любил Либби, больную, затем умершую и похороненную. У него не было ни малейшего желания снова подвергаться боли.

В гостиной было мало книг, ни одной для развлечения. Он почти не прикасался к толстому тому, который держал в руках в течение семи лет. Это было Руководство по военному праву, часть 1, и он просмотрел раздел, относящийся к нападению. Затем это было Руководство для судей Стоуна, затем уголовные процедуры и вынесение приговоров в магистратских судах. У него была хорошая память, в конспектировании не было необходимости. Книги вернулись на полку. Он запер за собой дверь квартиры.

Все, чем он владел, вся его жизнь остались в двух маленьких комнатах за запертой дверью. Миссис Эди Барнс, с красными глазами, сказала ему, что ее Трейси в беде.

Он подошел к своей машине, скромной и старой, припаркованной на улице, и протер стекла тряпкой. Часть его истории всколыхнулась в нем.

В камере было холодно. Центральное отопление не работало. Она отказалась от одеяла. Поднос, который он принес, с хлопьями и молоком, тремя ломтиками хлеба, джемом и кружкой чая, был нетронутым. В камере был электрический камин, которым он пользовался, но он не потребовал обогрева для нее. Он сидел перед ней на жестком стуле, накинув на плечи пальто. Свет с потолка падал на нее, как и всю ночь.

‘ Я думаю, ты считаешь, что ведешь себя как умная маленькая девочка, Трейси. Я думаю, ты считаешь, что можешь проводить меня. Только что делал арифметику. Прошло сорок девять часов с тех пор, как ты в последний раз спал, сорок с чем-то часов с тех пор, как ты в последний раз ел. Ты измотан, умираешь от голода, но ты достаточно самонадеян, чтобы поверить, что можешь проводить меня. Не верь этому. Я здесь столько, сколько потребуется ... Только я, Трейси, больше никто. Полковник не собирается вышвыривать ни меня, ни старого пердуна, ни вялого придурка с собакой, потому что я тебя контролирую. Внутри the wire они все ненавидят тебя, потому что им пришлось извиняться перед своим почетным гостем, умыв руки. За пределами the wire это не в счет. Никто не стоит на твоей стороне, Трейси. Ты один. Ты слышишь меня? Один. Так может, перестанем умничать и начнем вести себя разумно? Я хочу знать, есть ли у вас доказательства убийства? Каковы доказательства хладнокровного убийства Ганса Беккера гауптманом Дитером Краузе? Есть ли доказательства?"

Гольдштейн наблюдал за ним. Целый час они просидели в соседней комнате. У Рауба был высокий рейтинг, и именно он должен был отчитываться перед вышестоящим должностным лицом.

Они подождали. Им принесли кофе и печенье.

Гольдштейну показалось, что он выглядит лучше, как будто он хорошо выспался в доме, где BfV всегда размещала его, когда он приезжал в Кельн, как будто гнев из-за царапин ослаб. Они были на ногах с рассвета и были первой встречей за день высокопоставленного чиновника.

Наконец у двери послышалось движение. Она была приоткрыта, как будто они обменялись последними словами.

Гольдштейн дивились на спокойствие человека. Он считал Краузе предсказуемым и скучным, но спокойствие было невероятным, потому что от Рауба и высокопоставленного чиновника зависело бы его будущее. Если за последний час они решили, что Краузе должен действовать, то через две недели это был Вашингтон , и его позиция была подтверждена. Если они решили прервать связь, то он вернулся в Росток, его забрали из ‘safe’ дома, деньги иссякли, счет закрылся, и он оказался на улице, получая взятки от остальной сволочи из Штази за еду и кров.,,,

Рауб вызвал их.

Внутренняя комната наполнилась дымом от высокопоставленного чиновника. Гольдштейн сильно закашлялся. Молодой человек должен был пройти через всю систему охраны на выходе из здания и съежиться в зимнем холоде на заднем дворе, где были припаркованы автомобили, чтобы выкурить свою сигарету, затем вернуться в здание через систему охраны на входе. Чиновник взмахнул рукой, чтобы разогнать облако дыма перед своим лицом, и жестом пригласил Краузе сесть в кресло. Краузе успокоился ... и Гольдштейн подумал , не показались бы ему старые гестаповцы просто скучными.

Высокопоставленный чиновник уставился в свои записи, затем снял очки с лица. ‘Я рад слышать, доктор Краузе, что ваши травмы несерьезны. Несмотря на это, атака поднимает важные вопросы, и на эти вопросы необходимо найти ответы".

- Задавайте мне вопросы, и я отвечу на них.

- Доктор Краузе, принято ли считать, что BfV вложила в вас значительные средства - деньги, время и ресурсы, а также престиж?

- Как мне часто говорят.

Основой этих инвестиций была ваша гарантия нам, что в вашей прошлой работе не было никаких фактов, которые могли бы быть раскрыты и свидетельствовали бы о преступном нарушении прав человека. Верно?"

"Правильно".

‘В начале нашего сотрудничества я просил вас дать наиболее подробный отчет о вашей работе в Министерстве государственного управления. Я спросил, были ли акты уголовного нарушения прав человека, которые могли бы быть раскрыты в будущем. Вы понимаете?"

- Я понимаю.

- Было ли в вашем прошлом уголовное нарушение прав человека, которое могло бы быть раскрыто в будущем?

Стоя у двери, Гольдштейн почти не видел лица Краузе. Он мог вспомнить, что сказала девушка, какое обвинение она выдвинула. В последний, долгий час Рауб передал бы точные слова высокопоставленному чиновнику.

- В моем прошлом нет ничего, что можно было бы раскрыть.

‘ Женщина в Англии выдвинула обвинение в убийстве. Да?

Гольдштейну показалось, что на лице Краузе появилась улыбка.

С таким же обвинением выступил сотрудник службы безопасности, когда я был в медицинском центре. Они задержали нас там до его прибытия. Я спросил его: “Где ваши доказательства?”

- Если я прикажу провести дальнейший поиск архивных материалов Центра на Норманненштрассе...?

- Вы ничего не найдете.

- Если вы солгали мне, доктор Краузе, если когда-либо будут представлены доказательства, защиты быть не может.

Гольдштейн наклонился вперед и увидел, как на лице Краузе заиграла ухмылка. Гольдштейн думал, что этот человек солгал, и говорил правду: ложь о том, что не было совершено никакого уголовного деяния, нарушающего права человека; правда о том, что никаких доказательств обнаружено не будет.

- Доказательств нет.

Высокопоставленный чиновник затушил сигарету и обошел свой стол. Он тепло пожал руку Краузе. ‘Спасибо вам, доктор Краузе. У вас есть несколько дней дома, чтобы подготовиться к поездке в Вашингтон? Мы придаем большое значение этой возможности".

Краузе сказал бесстрастно: ‘Я говорю вам очень откровенно, если люди приезжают в Росток и создают трудности, приезжают, чтобы создать проблему, тогда я не хочу вас впутывать. Если они приедут в Росток и попытаются создать трудности, то столкнутся с болью, но не найдут доказательств.

-Добрый день, доктор Краузе.

Он притормозил у ворот. Забор по обе стороны от них был выше, чем он помнил, украшенный большим количеством блестящих проволочных витков наверху и там, где росла трава у основания. Дождь прекратился, и низкие солнечные лучи блестели на острых, как бритва, концах проволоки. Он оставил двигатель включенным и неторопливо направился к часовому. Он знал, что важно, знал, как себя вести. Джош Мэнтл впервые прошел через эти ворота неоперившимся рекрутом тридцать три года назад, когда еще не было мотков проволоки, когда часовые не носили оружия, не вешали автоматические винтовки на грудь и не носили пуленепробиваемых жилетов. Разведывательный корпус и Королевская военная полиция составляли его жизнь в течение двадцати семи лет. Он знал, как реагируют часовые у ворот, и именно поэтому надел темный костюм, новую рубашку и лучшие ботинки.

- Да, сэр?

Часовой, расслабившись, направился к нему.

Меня зовут Джош Мэнтл. Я представляю юридическую фирму Greatorex, Wilkins & Protheroe. Капрал Трейси Барнс содержится здесь под строгим арестом, и ее семья поручила мне действовать от ее имени. Мне нужно. .

Приветственная улыбка исчезла с лица часового. - С кем у вас назначена встреча, сэр?

"В соответствии с условиями, изложенными в Руководстве по военному праву, Часть 1 — я могу процитировать вам страницу — вы обязаны предоставить мне немедленный доступ к моему клиенту. Это то, что мне нужно.

- Я спросил, с кем у вас назначена встреча, сэр?

‘Когда я прихожу на прием к клиенту, мне не нужно ни с кем договариваться о встрече. Я не пациент стоматолога".

‘ Вы не можете просто приехать сюда без предварительной записи. Я не уполномочен позволять кому бы то ни было...

Фургон для доставки хлеба остановился позади его машины, а за ним еще одна машина. Две машины и "Лендровер" ожидали отъезда.

‘ То, что ты уполномочен или не уполномочен делать, солдат, для меня совершенно не имеет значения. Просто продолжайте процесс предоставления доступа, на который я имею право".

Часовой попятился. Джош Мэнтл знал, что так и будет. Часовой передаст это своему сержанту в кирпичном крепостном блокпосту рядом с воротами. Сержант видел человека в темном костюме, новой рубашке и хороших ботинках и передавал ответственность по цепочке. Теперь пять машин ждали позади фургона доставки, и еще три позади "Лендровера". Раздался звуковой сигнал. Мэнтл небрежной походкой вернулся к своей машине и положил ягодицы на капот. Через окно блокпоста он увидел часового, который разговаривал со своим сержантом и указывал на него. Еще две машины и "Лендровер" издали мелодичную симфонию клаксонов. Из окон машины выглядывали лица, раздраженные, нетерпеливые. Сержант говорил по телефону, как и предполагал Мэнтл. Вскоре симфония достигла своего апогея. Часовой выбежал из блокгауза.

- Вам придется подождать и отогнать машину, сэр.

Джош знал правила игры. Сел в машину, дал задний ход, проехал мимо фургона доставки. Пересек главную дорогу. Вышел на травянистую обочину напротив ворот лагеря. Поднялся шлагбаум, и машины стали въезжать и выезжать.

Он снова сел на капот, греясь на солнышке. В сотне ярдов за барьером, дальше по дороге внутри лагеря, находилось караульное помещение, выкрашенное чистой краской, что было обычным делом для поздней зимы, где должна была находиться дочь миссис Эди Барнс. Шлагбаум был опущен.

Часовой крикнул через дорогу: "Вы не можете здесь парковаться, сэр".

- Мне требуется немедленный доступ к моему клиенту.

‘ Это запретная зона. Там нельзя парковаться.

‘ Немедленный доступ. Если у тебя нет полномочий, позови кого-нибудь, у кого они есть. Шевелись, солдат. О, как тебя зовут? Чтобы я мог подать на вас в суд за препятствование работе.

Это было некрасиво, нехорошо для гражданского лица присваивать себе офицерский статус, но он дал свое обещание миссис Эди Барнс. Часовой вернулся к блокпосту, чтобы доложить, чтобы его сержант снова позвонил по телефону. Было несколько минут десятого: адъютант, должно быть, сосредоточился на своем кофе, а полковник отправился на инспекционный обход. Ни один жирный котик не знает, где найти Руководство по военному праву, Часть 1. Они были бы похожи на потревоженных муравьев.

‘ Вот что я сейчас думаю, Трейси: я думаю, у тебя нет доказательств. Я логичный человек, Трейси, и я предоставил тебе все возможности предоставить мне эти доказательства. Ты отказалась, поэтому логика говорит мне, что доказательств не существует. Мое мнение, когда вы были в Берлине, когда пропал агент, это обсуждалось при вас — вы же не поднимаете волну, не так ли? Тебя никто не замечает — об этом говорили, и какой-то крикун назвал имя Краузе, контрразведчика в Ростоке. Ты присоединился к кружку. Агент пропал, следовательно, его поймали, о нем не было слышно ни слова, следовательно, он был убит. Кто его убил? Попробуйте контршпионаж. Кто был ответственен? Обратитесь к человеку, отвечающему за контрразведку в ближайшем региональном центре. Krause. Неужели ты думаешь, что у меня нет дел поважнее? Ради всего святого, Трейси Барнс, давай покончим с этой чертовой тратой времени.

- Где это, майор? - спросил я.

Джонсон огрызнулся: ‘Это есть в РОССИЙСКОЙ ВОЕННОЙ СТАТИСТИКЕ. Это там, где всегда есть".

- Да, майор, но где это?

Она стояла в дверях. Он даже не мог вспомнить ее имени. Он крикнул ей мимо: "Бен, мне нужны РОССИЙСКИЕ ВОЕННЫЕ / БРОНЕТЕХНИКА / СТАТИСТИКА — покажи капралу, где это находится".

Звонок повторился через две открытые двери, в другом конце комнаты. ‘ Извини, Перри. Не знаю, с чего начать. Я полчаса искал свои воронежские заметки. Извините.

‘ Вам просто придется поискать их, капрал, - злобно сказал Джонсон. Ищите повнимательнее.

Звонил телефон ... Барнс могла бы найти СТАТИСТИКУ РОССИЙСКИХ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ / БРОНЕТЕХНИКИ /, она бы положила руки на "Воронежские заметки", и сварила бы ему кофе, и знала, сколько молока следует добавить, и сняла бы чертову телефонную трубку, не дав ему зазвонить.

- Если вы не можете найти нужные нам файлы, - с горечью сказал Джонсон, - тогда, пожалуйста, капрал, подойдите к телефону.

Они не знали, какой системой регистрации она пользовалась. Боже, они были слепы без нее. Капрал вернулся к двери, звонок был ему. Она должна перевести это на его добавочный номер. Какой у него был добавочный номер? Но на его телефоне не было добавочного номера, новые меры безопасности. Какой у него был чертов номер? Слишком взволнован, чтобы запомнить его. Он протиснулся мимо капрала в укромное местечко. Ему показалось, он был почти уверен, что окровавленная собака Кристи зарычала на него и оскалила окровавленные зубы. Собака прижала свои челюсти к дверце стенного сейфа. Она должна была быть там, должна была передать ему телефон и закатить глаза на грани дерзости.

The Капрал сказал, что его разыскивает полковник. Она бы состроила чертовски дерзкую гримасу.

‘ Да, сэр, доброе утро, сэр... У ворот? ... Адвокат? Господи... Цитирую что? .. . Руководство по военному праву? Я не имею ни малейшего представления, где он находится. Да, свяжитесь с мистером Перкинсом.. . Немедленно, сэр...

В Центре на Норманненштрассе в Берлине и в пятнадцати Безирксвервальтунген по всей бывшей Германской Демократической Республике работало 97 000 штатных сотрудников Государственной полиции. То, что они узнали от своих информаторов, от слежки, от прослушивания телефонных разговоров, от признаний, сделанных в их специальных камерах, они записали. То, что они записали, они подшили. То, что они подали, было отправлено в архив Zentrale.

Он прилетел из Кельна. Юлиуса Гольдштейна отвезли на восток через Берлин на Норманненштрассе. Его встретили у тяжелых зарешеченных дверей Архива, его визит был согласован по телефону со старшим должностным лицом Bf\7. У него был приоритетный статус.

Было сказано, что за сорок пять лет существования старого режима собранные досье, если их расположить корешок к корешку, растянулись бы на расстояние в 180 километров. В "предательстве семьи, друга и коллеги по работе" 175 000 информаторов перечислили имена, привычки, мысли и действия шести миллионов жителей ГДР. Там были миллионы перекрестных ссылок в картотеках, миллионы фотографий, записи с микрофонов и перехваченных телефонных разговоров на магнитной ленте, измеряемой миллионными метрами. Несколько уровней архивных этажей в подземных помещениях были укреплены бревнами из угольных шахт, чтобы выдержать вес папок. Министр государственной безопасности не доверял современному изобретению компьютера, полагал, что отключение электроэнергии может привести к уничтожению электронного архива. Папки были заполнены пожелтевшей бумагой низкого качества, потертой и тонкой, а на бумаге лежали отчеты, напечатанные на потертых, тонких лентах низкого качества.

Он назвал имя гауптмана Дитера Краузе, служебный номер и дату поступления в MFS. Ему предложили помощь трех помощников. Когда Краузе впервые пришел к ним, впервые приехал в Кельн, в досье провели поиск. Он думал, что его ответ, когда он позвонит Раубу в тот вечер, будет таким же, как и тогда.

Канцлер воссоединенной Германии заявила, что от файлов исходит "тошнотворный запах, от которого нельзя извлечь ничего хорошего’. Теперь все чаще раздавались крики о том, чтобы их закрыли и уничтожили. Теперь их все чаще обвиняли в ‘разрушении репутации, разрушении браков, разрыве дружбы, разрушении карьеры’. Бывший президент фон Вайцзеккер обвинил немецкие СМИ в "очернении" политиков слухами о том, что они фигурируют в досье. Досье касалось вины. Вина стала историей. Чувство вины неразрывно связано с историей государства. Чувство вины не могло сосуществовать с восстановлением ‘великой’ Германии. Маленькие люди, фигурировавшие в досье, предатели и обманщицы, продавшиеся полиции режима, кричали, теперь уже более хрипло, о закрытии досье. Только маленькие люди были названы на потрепанных, тонких листах бумаги низкого качества. Досье на больших людей давно исчезло или было уничтожено. Досье крупных людей были упакованы и отправлены самолетом в Москву в последние дни, или же они были сожжены, измельчены и превращены в кашицу в последние часы.

‘ Потеря агента осталась в прошлом, Трейси. Нападение на гауптмана Краузе - это настоящее, Трейси. Соедините прошлое и настоящее, и результатом этого союза станет будущее, Трейси. Меня волнует только будущее. Но чтобы построить будущее, которое меня интересует, у меня должны быть доказательства..."

Он услышал легкий стук. Дверь камеры открылась.

- Чего ты хочешь? - спросил я.

- Нам нужно поговорить, - сказал Джонсон.

Перкинс встал, покачиваясь от изнеможения, и оставил ее сгорбленной на кровати, прижав колени к груди и обхватив колени руками.

‘ Что я тебе говорю, так это переключи мотор. Сержант вышел из блокгауза и крикнул через дорогу.

- То, что я вам говорю, сержант, я могу быть нетерпеливым человеком.

‘ Это безопасная зона. Переключи двигатель — и немедленно.

"Я рад, что вы проверили мои водительские права, которые покажут вам, что я не с Фоллс-роуд, и что вы осмотрели мою машину, которая покажет вам, что в ней нет минометных мин или взрывчатки. Вы не слушали, сержант, я говорил о своем нетерпении.

- Я прикажу посадить тебя за незаконное проникновение на чужую территорию.

Джош Мэнтл мило улыбнулся ему. ‘ Знаете закон, сержант? Вы устанавливаете законное право собственности на эту обочину, проводите встречу с городским комитетом автомобильных дорог, вызываете судью в палату, добиваетесь постановления о выселении, нанимаете судебных приставов ... Сколько времени это займет, сержант? Десять минут или два месяца? Вернись к телефону.

Сержант колебался. Часовой наблюдал за своим сержантом. На карту было поставлено лицо и достоинство.

Джош сел на капот, достал из кармана мобильный и поднял его. ‘ Когда позвонишь, скажи им, что я нетерпеливый человек. Скажите им, что через двадцать минут, если мне не будет предоставлен доступ к моему клиенту, как того требует закон, я начну обзванивать самые желтые таблоиды, некоторых по-настоящему дерьмовых депутатов парламента и сторонников гражданских свобод. Скажи им, что здесь будет настоящий старый цирк.

Он поднял мобильник и указал на часы.

Он смотрел, как сержант тащится обратно в блокпост.

Перкинс зевнул.

Он вышел из караульного помещения на солнечный свет. Он моргнул. Он перешагнул знак, запрещающий ходить по траве, и вышел на середину дороги, ведущей к воротам. Машины проезжали мимо него в обе стороны. Он посмотрел через калитку на мужчину, который непринужденно сидел на капоте машины.

‘ Это он, ’ сказал Джонсон. ‘ В этом причина головной боли. Полковник хочет знать, что вы...,

- Он довольно прилично одет, учитывая все обстоятельства.

— то, что вы предлагаете, должно быть сделано. Популярная пресса для полковника - это определение кошмара. Добавьте сюда депутатов-индивидуалистов и толпу борцов за гражданские свободы, и у него может случиться инфаркт ... Вы его знаете?"

Он встал рядом с Джонсоном и поднес руку к глазам, словно защищая их от солнца.

‘ Это Мэнтл, Джошуа Фредерик. Да, я однажды взглянул на него. Начинал здесь клерком, насколько я помню — у меня хорошая память по документам — ездил в Аден в дни разгрома ”голли", потом снова сюда, потом в Оснабрюк. Увлеченный, говорилось в его досье, стремящийся угодить. Он был штаб-сержантом в восемьдесят втором, когда у него все пошло наперекосяк. Собирались ли гватемальцы вторгнуться в Белиз? это был животрепещущий вопрос часа. I корпус прислал капитана в мантии. Это была напряженная ситуация. Возникла трудность, люди были брезгливы ... Хотели ли они, чтобы армия Гуата без предупреждения появилась на завтрак в Белиз-Сити, или они хотели, чтобы их предупредили заранее, разместили артиллерию и вооружили "Харриеры"? Брезгливые люди выиграли день и потребовали военного трибунала. Если бы Мантл свидетельствовал против своего начальника, то офицер был за прыжок в высоту, но на него положились, он придержал язык. Сделка заключалась в том, что офицер вышел на пенсию, теперь у него все неплохо получалось, и он занимался благотворительностью, а Мантию, хорошо сбалансированную, с одинаково тяжелыми чипами на каждом плече, передали Военной полиции. Служба была задействована из-за политических последствий, но я был в тени, зная его, когда он меня не знал, и мне это нравится. Я увидел его снова, несколько лет спустя, в лагере Тидворт. Ему дали офицерский чин. Он был помешанным в столовой, на двадцать лет старше других в своем звании. В лагере было маленькое грязное дельце, пропали кое-какие средства, но минимальная сумма, и общее мнение было таково, что это следовало замять, но он напал на довольно популярного офицера, и офицеру пришлось уйти в отставку. После этого его подвергли остракизму, просто проигнорировали. Когда начались сокращения, я думаю, половина журналистов написала бы, что он был главной мишенью для удара. Время от времени я встречаю людей такого сорта, одержимых законностью, ненавидящих все, что попахивает привилегиями, стремящихся защитить обездоленных, пачкающих кровью свои принципы. Пару лет назад я разговаривал с парнем из полиции, который знал о нем, сказал, что он был женат и работал с правонарушителями, что его жена умерла, что он бросил учебу, стал беспризорником. Очевидно, кто-то дал ему еще один шанс, последний шанс. Я бы сказал, что он упрямый, неуклюжий, кровожадный..."

- Что ты собираешься с ним делать?

Перкинс повернулся и направился обратно к караульному помещению. - Я собираюсь отправить его домой, а когда он уедет, то сможет подвезти малышку Трейси.

Перри Джонсон не понял. Он поспешил догнать Перкинса. - Вы совершенно уверены, мистер Перкинс, что у вас есть полномочия?

-Испытай меня.

Перкинс отпер зарешеченную дверь, затем дверь камеры. Он сказал ей идти с ним, даже спросил, не нужна ли ей его рука, чтобы опереться. Он взял со стола пластиковый пакет с ее часами, ремнем, галстуком и шнурками. Он велел сержанту зашнуровать ее туфли.

Она, пошатываясь, шла рядом с ним по дорожке к блоку для младших разрядов (женщин), но так и не взяла его за руку.

Это был Перкинс, который остановился на полпути к лестнице с кривой улыбкой на лице и прислонился к стене, переводя дыхание. Она бросила на него взгляд, подняв брови, как сделала бы, подумал Джонсон, обращаясь к самому себе или Кристи в ее каморке.

Дверь ее комнаты была заклеена клейкой лентой. Перкинс сорвал ее.

Комната была такой, какой они ее оставили, - разгромленной. В моменты паники после нападения, в разгар расследования, это казалось вполне приемлемым для Перри Джонсона и Бена Кристи. Она взглянула на Джонсона, который умер у нее на глазах. Перкинс протянул руку, чтобы снять ее сумку с верхней полки шкафа.

Она опустилась на колени и пошарила среди своей одежды. Каждую из своих вещей, которые она брала, она аккуратно складывала, прежде чем положить в сумку. Ее блузки, юбки, джинсы, нижнее белье, лифчик, который Джонсон поднес к свету, отправились в ее сумку вместе с фотографиями кошки и пожилой леди и осколками рамок.

Она застегнула сумку на молнию.

Она начала надевать свою униформу, тунику, блузки и тяжелые коричневые туфли. Перри Джонсон наклонился, чтобы поднять юбку, чтобы помочь ей, и она выхватила ее у него. Он отпрянул, словно испуганный кот, загнанный в угол.

Она убрала униформу обратно в ящики, а ящики - в комод.

Перкинс вынес ее сумку из квартала.

Был полдень, в "Темплер" начинался обеденный перерыв, и слишком много ублюдков, которым было нечем заняться, смотрели, как Перкинс несет свою сумку к выходу.

Перкинс жестом приказал часовому поднять шлагбаум.

- Вы хотели получить доступ к своей клиентке, - крикнул Перкинс через дорогу. Она в вашем полном распоряжении.

Мантл слез с капота своей машины и сунул мобильный в карман. Джонсон увидел неприязнь на его лице и широкую улыбку на губах Перкинса.

Перкинс повернулся к ней. ‘ Пожалуйста, послушай, Трейси, внимательно. Продолжай в том же духе, и ты очень быстро окажешься не в своей тарелке. Если вы окажетесь не в своей тарелке, вы утонете. Помните, что немецкие ВВС считают гауптмана Краузе драгоценностью, и что он увидит в вас угрозу. На карту поставлено многое как для BfV, так и для Krause. Всегда существует серьезный риск того, что с человеком, представляющим угрозу, когда ставки высоки, произойдет “несчастный случай”. Несчастные случаи, Трейси, причиняют боль. Мое предупреждение сделано из добрых побуждений. Тебе следует забыть прошлое, тебе следует быть благоразумной. Все было бы по-другому, если бы у тебя были доказательства. .

Он соблюдал скоростной режим, двигаясь по средней полосе автострады.

Он думал, что она, возможно, просто отключилась, уснула, пробормотала свою историю или просто поблагодарила его. Но она сидела рядом с ним с открытыми глазами и мурлыкала песенку. Он не мог разобрать слов — слишком много шума было от машин, фургонов и грузовиков, мимо которых они проезжали и которые проезжали мимо них, — но мелодия была смутно знакомой.

То, что она ничего не сказала, раздражало его, как песок в прогулочном ботинке, как растущая боль.

‘ По моим подсчетам, мы ехали сорок семь минут, то есть сорок одну милю. Было бы приятно услышать от вас хоть слово.

- Что это за слово? - с вызовом спросила она.

- Ну, для начала ты мог бы выразить хоть немного благодарности.

Она считала его глупым, напыщенным. Она повернула к нему голову, довольно медленно, в ее глазах вспыхнул резкий огонек. ‘ Не думай, что это ты меня вытащил. Ты был просто удобен. Ты сэкономил им на стоимости проезда на поезде.

-Дляэтого не требуется .

Несмотря на усталость, в уголках ее рта послышалась озорная улыбка. Она протянула руку. Он думал, что это будет жестом ее благодарности, что она положит свою руку на его руку, которой он сжимал руль. Кончики ее маленьких пальцев коснулись волос на тыльной стороне его ладони. Она держалась за руль с ухмылкой на лице. Она не смотрела ни в зеркало перед собой, ни в зеркало рядом с собой.

Она вывернула руль, переводя машину со средней полосы на медленную, с медленной - на скользкую. Позади него раздался визг тормозов, затем звук клаксона...

- Ради бога! - вырвалосьу

- Я голодна, - сказала она.

Они съехали с автострады. Его руки дрожали на руле. - Это был идиотизм!

- Я умираю с голоду, - сказала она.

Они нашли кафе, возле которого были припаркованы грузовики. Она сказала ему, что хочет поесть, достала из багажника свою сумку и отнесла ее в туалет. Она была такой маленькой, хрупкой, а форма, которую она носила, была мятой. Он сделал заказ у стойки.

Он отнес поднос к свободному столику.

Булочку, маленький кусочек свернутого сыра и пластиковый стаканчик с жидким апельсиновым соком, выжатым на поднос, для себя. Для нее была приготовлена тарелка чипсов, двойная порция, гамбургер королевского размера с сочащейся заправкой и большая чашка пепси - именно это она и требовала.

Она вышла из туалета. Она переоделась в джинсы и свитер. Ее форменная блузка, юбка и боевой зеленый пуловер были засунуты в верхнюю часть сумки.

Она проглотила еду.

- Ты собираешься мне рассказать?

Она держала гамбургер обеими руками, и кетчуп потек красным по ее пальцам. - Где вы были в восемьдесят восьмом?

Ему показалось, что она отвратительно ест. "В тот год я был капитаном Отдела специальных расследований RMP — шесть лет назад я перевелся из I корпуса".

- Я думал, вы юрист.

Он сказал: ‘Я клерк в адвокатской конторе, имею право работать судебным исполнителем. Пока у тебя набит рот, я мог бы просто сказать тебе, что твоя мать попросила меня прийти. Специальный отдел передал ее дом в управление... Из-за тебя.

Он чувствовал себя старым, скучным и надеялся, что обидел ее. Она снова набросилась на гамбургер.

- Значит, вы знаете о I корпусе?

- Я служил в I корпусе почти двадцать лет, до перевода.

Казалось, она на мгновение задумалась, губы шевельнулись, а горло вздымалось, когда она сглотнула, как будто ей нужно было решить, стоит ли с ним разговаривать. Тогда...

‘ В восемьдесят восьмом я была младшей стенографисткой, разносчицей чая, разносчицей на побегушках в отделении I корпуса в Берлине. Все они были аналитиками и докладчиками, а не курьерами. Они не должны были руководить агентами. Все они выглядели как солдаты, как полицейские выглядят как полицейские. Один из штаб-сержантов был по другую сторону Стены, в кои-то веки потерял хвост, и был контакт, подошел на улице без предупреждения. У него было время договориться о следующей встрече, затем ему пришлось свалить, потому что "хвост" снова нашел его. Весь день его пинали. Потом какому-то гению пришла в голову идея, чтобы я пошел и провел собрание. Сказал, что меня не заметят, я не похож на солдата. В первый раз они все обосрались, но все прошло нормально. Все стало нормальным: я ходил, брал вещи и приносил их обратно. Наш “Санрей” не мог поверить своей удаче — он заполучил лучшего агента, который был у любого командира I корпуса в Берлине за последние годы, и привык, что его гладят по голове. Предполагалось, что он передал руководство любым агентом шпионам. Санрей сказал, что мы держим его для себя, а не для того, чтобы какой-нибудь другой ублюдок присвоил себе заслуги.. . Давай.

Она намазала остатки соуса на чипсы, подхватила сумку, и он последовал за ней обратно к машине.

Он вел машину.

— Он был в Восточном Берлине - я приезжал туда раз в месяц с камерами, оборудованием, всем, что требовалось агенту для выполнения его задания. Я приносила пленки, отчеты в трусиках, в лифчике. С каждым разом риск был все больше, потому что Санрей с каждым разом давила на него все сильнее. Каждая работа была сложнее предыдущей, и именно за это Санрей постоянно получал поглаживания по голове. Они создали мне прикрытие, когда я был студентом, и добились разрешения пользоваться библиотекой университета Гумбольдта ... Казалось, все шло как по маслу ... Я просто сделал самую легкую часть. Я подошел, бросил вещи, забрал их и вернулся через контрольно-пропускной пункт. Он был тем, кто рисковал, и он просто смеялся над этим, больше беспокоясь обо мне, чем о себе. Он был супер, он был действительно гениален. .

Мэнтл вел машину уверенно. Бывали моменты, когда она останавливалась, смотрела вперед и крепко прижимала руки к груди, а когда она останавливалась, он не подсказывал ей. Это было частью его истории, давным-давно, когда он видел серый бетон сборных стен, сторожевые вышки, собак и охранников с автоматическими винтовками. Он бывал в Западном Берлине, но никогда не бывал на старом Востоке. Он стоял на смотровых площадках и смотрел через Стену на полосу смерти. Тихо разговаривая, она вспомнила для него эту часть его истории.

‘Хансу Беккеру ... двадцать один год, я был на год старше. Он сделал это не ради денег и не из политических соображений. Он делал это, потому что это был кайф, и он смеялся над этим ... Господи, и он заставлял меня смеяться. С ним было просто замечательно. ... Мы были там, в этой помойной стране, полной чертовой полиции и чертовых Советов — я не силен в словах - и мы обычно смеялись. Он знал, что с ним будет, если его поймают, и каждый раз, когда Санрей ставила против него немного больше шансов, он никогда не отступал. Раньше я видела парней того сорта, с которыми встречались другие девушки из Бригады, толстых, невежественных и пьяных, и я думала, что мне чертовски повезло быть с Хэнси. ... Я любила его.

Они съехали с автострады. Он увидел первый указатель на Слау. Ей не пришлось говорить ему, что она любила Ханси Беккера. Произнося это слово, она смотрела ему в лицо и ухмылялась, как будто считала, что он слишком стар, чтобы разбираться в любви. Любовь была той частью истории Джоша, которая причиняла боль больше всего.

‘ В прошлый раз они прислали ему какую-то ерундовую штуковину . . Знаешь что? Двадцать месяцев спустя, когда рухнула Стена, они получили бы ее совершенно бесплатно. Но они не знали, не так ли? Не знали, что Стена рушится. . . Все эти работающие мозги, все эти умные маленькие ублюдки, не знали. В Вустроу, к западу от Ростока, находилась советская ракетная база. Раньше Ханси всегда находили работу недалеко от Берлина, где он знал. Он никогда не был в Ростоке, даже не знал, где это место находится. Это был первый раз, когда он был встревожен и пытался скрыть это, но я видел, что это его беспокоило. МиГ-29 обычно вылетали из Рибниц-Дамгартена по ночам для учений с ракетами, радарами и экипажами в Вустроу. Санрей сказал, что если бы Ханси смог подобраться поближе к базе, он смог бы отслеживать телеметрию их радарных систем. Я принес ему оборудование для этого. Это была ерунда, и Ханси поймали ни за что. Его убили ни за что..."

Она помахала рукой, и он повернул налево. Он увидел азиатские магазины и конторы, выстроившиеся вдоль улиц, и маленькие дома из старого кирпича. Он вспомнил фотографии, которые рассматривал с увеличительным стеклом: советские базы, ракеты, самолеты, тарелки радаров. Из-за своей истории, из-за того, что он понимал, он мог представить, какое давление оказывалось на агента, на юношу, толкая его навстречу опасности.

База Вустроу была почти островом — нечто вроде дамбы соединяло ее с материком. На севере была Балтика, на юге - большой участок моря, отделявший ее от суши. Чтобы оборудование зафиксировало детали, он должен был находиться на полуострове, где находилась база. Я не знаю, полагаю, его видел часовой. Там был настоящий ад, сигнальные ракеты, стрельба. У него была лодка, вроде тех, которыми пользуются дети на наших пляжах, но он был отрезан от нее. Должно быть, он пересек полуостров, прямо через базу. Он пытался доплыть до материка. В него стреляли в воде, он был ранен. Его привезли в эту деревню на материке, Рерик, где они убили его.

Ему стало интересно, рассказывала ли она кому-нибудь раньше. Они снова повернулись, и она указала вверх по улице.

- Человеком, убившим моего Ханси, был офицер контрразведки Штази в Ростоке Дитер Краузе.

Он остановил машину. К входной двери была прибита панель из фанеры.

Два дня назад они привели Дитера Краузе в Темплер, выставили его напоказ. Наши люди стояли перед ним на коленях, обращались с ним, как с другом. Он был таким шикарным, высокомерным и смеялся, пока я не ударила его. Я пнула его по яйцам за Ханси.

Джош сказал: "Ты должен забыть об этом, позволить времени похоронить это".

Презрение отразилось на ее лице. ‘ Это было убийство. Убийство есть убийство. Или вы идете на компромисс?

Джош опустил голову. ‘ Я пытаюсь быть благоразумным. Ты был там, не так ли? Конечно, ты был там. Твой мальчик был напряжен, и ты поехала с ним, чтобы подержать его за руку. Это было незаконно, не так ли? Конечно, дисциплинарное нарушение, возможно, военный трибунал, но ты там была.

Она залезла на заднее сиденье его машины и положила сумку себе на колени.

- Вы действительно видели убийство?

-Нет.

- Вы видели часть этого, а не конец?

"Да".

Джош сказал: ‘Ты не видел убийства. То, что ты знаешь, из вторых рук, догадки. Господи, я восхищаюсь твоим мужеством. Без свидетелей, письменных показаний, улик вы не можете к нему прикоснуться. Забудьте об этом.

- Ты жалкий, - выплюнула она.

‘Понимаешь силу? Сила течет, как большая река. Войди в эту реку, и ты утонешь. Мой лучший совет: дай мертвым поспать. Если его доставили в Темплер, то он ценный человек. Если он ценный человек, то он защищен. Боже, неужели ты не понимаешь?"

Презрение на ее лице было подобно удару. Она вышла из машины.

Она открыла входную дверь. Он услышал, как она зовет мать. Его потянуло за ней.

Он стоял в дверях. Она обняла свою мать, а кошка прижалась к ее ногам. Она унизила его. Компромисс был еще одной частью истории Джоша Мэнтла.

Она поднялась по лестнице, и он увидел, что ковер был примят и плохо прикреплен к ступенькам. Эди Барнс пожала ему руку, сжав ее в своем маленьком мозолистом кулачке. Она отпустила его, чтобы достать из сумочки кошелек.

‘ Это бесплатно, ’ сказал Джош. ‘ Скажем так, мне понравилась поездка за город. Миссис Барнс - милая девушка.

Эди Барнс возилась на кухне.

Он неловко стоял, чувствуя себя незваным гостем в маленькой гостиной. Он подумал, что она, должно быть, прогуляла работу в тот день и трудилась над ремонтом своего дома. Должно быть, кто-то помог ей прикрепить приборы и полки к стенам. На фотографиях ее дочери комната была настоящим святилищем.

‘ Для нее это все. Они заберут ее обратно? Все будет в порядке?

Он взял чашку с блюдцем и тарелку с тортом. Он хотел быть нежным. ‘ Ей понадобится твое терпение и длительный отдых. Больше всего ей будет нужна любовь.

Он выпил чай и съел пирожное. Он услышал быстрые шаги на лестнице, звук открывающейся и закрывающейся двери и стук маленькой калитки. На фотографиях была запечатлена Трейси Барнс в качестве новобранца, сидящая с командой в бригаде в Берлине, в Темплере, в форме, улыбающаяся и сидящая на корточках с черной собакой. У Джоша не хватило смелости быть честным.

Он вышел сам.

Он уехал. Он не почувствовал ни достижения, ни удовольствия.

Это было всего в нескольких минутах езды от улицы до автостоянки рядом с офисами Greatorex, Wilkins & Protheroe.

Она была в телефонной будке. Дальше по дороге стояла машина, в машине сидели двое мужчин, один курил, другой разговаривал по мобильному телефону. Он увидел блеск ее волос, освещенных уличным фонарем. Он не остановился и не крикнул ей: ‘Иди домой, оставайся там, он ценный человек и защищен. Иди домой, или тебе может быть больно. Забудь, что это вообще произошло’. Он привык врываться в жизнь людей, а затем уходить от них.

С неприятным привкусом неудачи во рту Юлиус Гольдштейн позвонил Раубу. В досье гауптмана Дитера Краузе не было никаких доказательств преступной деятельности в области прав человека. Он также сообщил, что отсутствовали страницы из досье, касающиеся отношений гауптмана Краузе с советским офицером, майором Петром Рыковым, а также часть отдельного досье, касающегося военной базы в Вустроу. Он сказал Раубу, что в файлах невозможно найти доказательства убийства. Ему было разрешено вернуться в Кельн поздним рейсом.

Самый старший из исследователей проводил его из подвалов. ‘ Вам не следует принимать это на свой счет. Если вы хотели узнать, кто из учителей школы в Саксонии-Анхальт донес на своих коллег, то я мог бы найти для вас ответ. Какой активист-эколог был избит из-за измены жены, какой студент донес на своих коллег, какой поэт проник в художественную группу. Я могу назвать вам имена и даты и связаться с офицерами. Здесь есть только мякина человеческих страданий, и это не доходит до уровня убийства. В те последние дни они были заняты дезинфекцией файлов, стерилизацией прошлого. Вот почему сегодня они с важным видом разгуливают по улицам, уверенные в своей безопасности. Из того, что вы искали, из того, чего не хватает, я могу сказать вам, что связь между гауптманом Краузе и майором Петром Рыковым была чувствительной в этом деле об убийстве. Если бы не было вины, файлы не были бы удалены. Для вас это важно, этот вопрос вины?"

Он вышел на зябкий, залитый светом прожекторов двор. Джулиус Гольдштейн сказал: "Возможность чувства вины важна, потому что она может помешать достижению преимущества, к которому мы стремимся. Моя благодарность тебе, Гуднайт. Преимущество в человеке, Рыкове.

- Это он? - спросил я.

- Это наш мальчик.

Британец и американец стояли у стены, немного поодаль от гостей в салоне, где всегда принимали американцев.

"В тени своего человека".

- У меня такое впечатление, что большая шишка не ходит в туалет без разрешения Рыкова. Глаза британца слезились от окружавших их дурно пахнущих сигарет. Его дипломатическая аккредитация была для второго секретаря (консульского).

‘Используй мягкие ткани, импортные, или местную чесалку для задницы — нужен человек с острым ясным умом для принятия важных решений’. Американец, внесенный в список, представленный в министерство иностранных дел, был атташе по культуре.

С того места, где они стояли с прохладительными напитками, им была видна очередь гостей, просачивающихся в салон после рукопожатий посла и заместителя главы миссии. Министр, на груди которого сверкали ленточки, беседовал с заместителем начальника. Посол приветствовал невысокого коренастого русского со знаками отличия полковника на плечах и грудью без цветных украшений. Навстречу послу нерешительно выступила крупнотелая женщина.

-И привел с собой свою очаровательную жену.

— Наша Ирма - не из тех, кого можно назвать океанскими гонщицами.

- Больше похоже на сухогруз, Брэд.

‘ Хех, посмотри на это, Дэвид. Наслаждайся этим.

Министр прошел в центр салона, он не мог видеть, куда направляется. Полковник оставил свою жену и подключился к нему. Министр допустил грубую ошибку - штормовая ночь и отсутствие навигации - и ввязался в то, что Брэд называл ‘разведкой’. За семь лет у них сменилось восемь имен, так что Брэд всегда вызывал смех Дэвида своим именем для реконструированных сотрудников КГБ. Искорки в глазах, противостояние, взаимная враждебность — военные противостоят "разведчикам". Полковник увидел возможность конфронтации и быстро подошел к своему человеку.

- Ты думаешь, они действительно могут драться голыми кулаками?

‘ Я из Монтаны, там раньше играли на тотализаторе. Нанесите цвета для идентификации на спинку пары крыс, которых не кормили несколько дней, положите крыс в мешок и туго завяжите верхушку. Делай ставку на победителя".

- Проигравший мертв?

‘ Одна крыса жива. Куда ты дел деньги?

Рыков без всяких церемоний взял своего министра под руку и повел его по кругу, как на плацу.

- Моя краска попала Рыкову на спину.

‘В постели будет трудно, он должен быть умным и везучим. Вы считаете его достаточно везучим — достаточно умным?"

‘ Мне сказали, что да. У него хорошее лицо, сильное лицо.

‘ Но ты не можешь заглянуть в лицо. Так уж устроено в этом проклятом месте, никогда не заглядываешь за лицо человека, который имеет значение...

В переполненном зале британец и американец смотрели только на полковника Петра Рыкова. В течение последних четырех месяцев каждый по-своему, по своим собственным каналам пытался объяснить этого человека, разоблачить его характер и проанализировать влияние. Оба потерпели неудачу. Это были два ветерана, средних лет, с большим опытом; оба использовали доступные им ресурсы, чтобы утолить голод в Лэнгли и на перекрестке Воксхолл-Бридж в поисках достоверной информации о полковнике Петре Рыкове; оба признали свою неудачу.

"Этот парень, за которым охотятся немцы..."

Забавно. "Не вмешивайся, Брэд, в личное горе".

Посмеиваясь. ‘Хех, это правда, что маленькая дерзкая кошка поцарапала ему лицо?" Это довольно небританские манеры.

- Когда он поедет на вашу стоянку?

- На пару недель. Список гостей самый лучший. Они требуют профиль о Рыкове. У него безраздельное внимание.

Они наблюдали за полковником. Он всегда был на шаг позади своего министра, и они видели, как шевелятся его губы, словно шепча наставления. Он пробыл там тридцать пять минут, соблюдая элементарные приличия, прежде чем уйти, ускользнув со своим министром и женой обратно в ледяную темноту московской ночи.

Глава Четвертая

Это было позднее железнодорожное сообщение с последним паромом этого вечера.

Шквал взметнул воды гавани. Ветер, даже за высокими морскими стенами из плотно набитых скал, обладал достаточной силой, чтобы раскачивать прогулочные катера, буксиры и несколько рыбацких лодок на их причалах и раскачивать паром еще до того, как были отданы тросы.

Под наплывающими облаками он рассекал волны, взял прямой курс через Ла-Манш и направился к побережью Европы. Это была территория водителей дальнобойных грузовиков и немногих пассажиров, готовых пожертвовать комфортом и временем в интересах экономии.

Она стояла в одиночестве у передних поручней парома, настолько далеко, насколько это позволяли пассажиры.

Она не искала общества водителей грузовиков в их салоне или других пассажиров, которые столпились вокруг игрового стола, фруктовых автоматов и стойки кафетерия. Она осталась незамеченной и без присмотра. Ночной паром был для нее самым подходящим способом добраться из Британии на Континент, паспортная проверка была бы самой короткой. Брызги, когда нос парома нырнул в волны, забрызгали ее волосы и лицо, плечи и тело. Она чувствовала резкий запах этого напитка. Она прокричала свой гимн ночному ветру. Это была песня о расставании, ожидании и смерти.

И она не думала о них, о мужчинах, которые вторглись в ее уединение в последние часы, дни и недели. Если бы она это сделала ... Майор Перри Джонсон одиноко сидел в углу столовой, изолированный, рядом с тем местом на ковре, где высохло пятно от напитка. Он был человеком, чей капрал испортил прекрасное событие. Его избегали. Капитан Доусон и майор Донохью не вызвали его в коллегию адвокатов, и утром он снова попытается совершить невозможное и раскрыть схему картотеки Трейси Барнс. В тот день, в порыве агрессивной злобы, он сказал Бену Кристи, чтобы тот держал эту чертову собаку подальше от G / 9, а Кристи обозвал его ‘мстительным старым ублюдком’ и подал заявление о немедленном переводе. Он потягивал свой бокал, размышляя о том, что его мир рухнул ... Но она не подумала о нем.

Соленые морские брызги были у нее на губах и во рту .

Альберт Перкинс боролся со своей усталостью. Он сидел за простым столом в архиве военной разведки. Материал, слишком старый, чтобы его можно было перенести на компьютерный диск, представлял собой бумагу, извлеченную из картонной коробки, старые листы с напечатанными на машинке и написанными от руки заметками, которые были костями, а не плотью инцидента в прошлом, имевшего резонанс в настоящем и способного повлиять на будущее. Ему приносили кофе, свежую кружку каждые пятнадцать минут. Без этого он бы рухнул на стол.

Ветер и брызги растрепали волосы у нее на голове. Она не чувствовала холода, не дрожала ... Джош Мэнтл был один на открытой площадке второго этажа. Его ждала резкая записка от партнера, мистера Уилкинса. Где он был? Кто был его клиентом? Почему он не согласовал свое отсутствие с мистером Грейторексом? Он работал над делами, которые мистер Протеро должен был рассматривать в магистрате на следующее утро. Он вернулся к рутинной повседневной жизни. Он допоздна не вставал из—за стола - до рассвета он возвращался в свою роскошную квартиру недалеко от Лондон-роуд.

Она не пыталась вытереть воду с лица или уберечь волосы от порывистого ветра. Огни были впереди, мигая и перекатываясь в такт движению парома.

Она сошла с лодки. Она купила в единственном магазине, открытом посреди ночи на портовом терминале, большую подарочную коробку бельгийских конфет и попросила завернуть их в красивую бумагу. На спине у нее был рюкзак, и она отнесла свой подарок к ожидающему поезду. Она забилась в угол пустого вагона и, прежде чем поезд тронулся, умиротворенно заснула.

- Еще сто десять фунтов в кармане, но заработанных потом и кровью, а, Джош?

- Я был удивлен, мистер Протеро, что его выпустили под залог.

‘ Больная мать. Думаю, я приложил к этому слишком много усилий, как будто уже включилась сирена скорой помощи и ее везли в реанимацию. Говорю тебе, Джош, если моя Мириам когда-нибудь выйдет на скамью подсудимых, то такому юнцу, как этот, понадобится нечто большее, чем больная мать, чтобы уберечь его от тюремного заключения. Что ж, я смотрю на это отвратительное маленькое создание как на инвестицию в будущее, на грузовики юридической помощи по пятьдесят пять фунтов в час, куда бы оно ни направлялось.

Джош Мэнтл, снова в знакомом костюме, старой рубашке и более бедных ботинках, шел по коридору корта вместе со своим партнером.

— И привлечение этих мужланов для поддержания мира — хоть какая-то надежда - стало вторым триумфом человечества, а, Джош?

‘В сикхских и мусульманских общинах существует серьезная напряженность. Молодежь обязана отражать эту напряженность в своих домах".

‘ У тебя сочувствующий взгляд, Джош. Знаешь, мистер Грейторекс на прошлой неделе провел обзор доходов фирмы от юридической помощи по уголовным делам. Вы работаете у нас чуть больше года? Юридическая помощь приносит фирме больше двадцати процентов прибыли. Вы неплохо зарекомендовали себя в полицейских камерах, продвигая бизнес. Хех, Боже, тебе, должно быть, чертовски нужна хорошая чистка, когда ты возвращаешься вечером домой, от тех подонков, которых ты встречаешь. Я не жалуюсь... но очень сочувствую.

‘ До тех пор, пока вы не жалуетесь, мистер Протеро. ’ Большую часть вечеров он был на дежурстве или в полицейском участке в Слау, рядом с судом, чтобы добиваться освобождения под залог, присутствовать на допросах, брать показания у невнятных и враждебно настроенных молодых людей. - А как насчет сегодняшнего дня?

‘ Есть проблема, Джош. Разбитие бутылки, да? Это предварительное заключение, о том, чтобы выпустить его, не может быть и речи. Я бы предпочел думать, что это для сегодняшнего утра, вверх и вниз. Проблема в том, что днем я на поле для гольфа, благотворительная работа, благое дело. Присмотри за этим, ладно, Джош? Мы не оспариваем заключение под стражу. Я собираюсь сбежать. - Он был уже далеко, торопливо шел вверх по улице.

Она, должно быть, видела его с мистером Протеро и, должно быть, застенчиво ждала.

- Добрый день, миссис Барнс.

— Мне сказали, что ты будешь здесь - на своей работе, они сказали, что ты будешь.

- Чем я могу помочь, миссис Барнс?

- Это моя Трейси. .

Она тяжело дышала. Ему стало интересно, как далеко она зашла, чтобы прийти на корт. Под глазами у нее были мешки, как будто она плакала. Она казалась ему такой усталой и хрупкой.

‘ Подождите так, миссис Барнс. Пойдемте поищем, где можно присесть.

Он взял ее за руку, повел в пустой зал суда и усадил на полированную скамью, где могла сидеть публика во время заседания суда. Он увидел страх на ее лице. Он коснулся ее руки. - Итак, миссис Барнс, что насчет Трейси?

- Она ушла.

‘ Простите, миссис Барнс, куда она ушла? Он пытался сосредоточиться, а ее было трудно расслышать даже в тишине пустого зала суда. - Куда она ушла? - спросил я.

Из сумочки она достала маленький листок бумаги. Его скомкали, раздавили в кулаке и выбросили как мусор, затем тщательно разгладили. ‘ Боже упаси, я бы когда-нибудь шпионил за ней. Я рано лег спать. Я вернул ее — ты вернул ее. Полагаю, это было облегчение. Спал крепко. Я проснулся этим утром, чтобы идти на работу. Я приготовил свою обычную чашку чая и еще одну для нее. Ее там не было, ее кровать не убрана. Он лежал на полу, как будто его уронили.

Она протянула ему листок бумаги. Ему не нужно было быть клерком солиситора, или бывшим штаб-сержантом I корпуса, или бывшим капитаном Королевской военной полиции, чтобы зарегистрировать то, что было на бумаге. Там были аккуратно написанные колонки цифр. Он прочитал в них время прибытия и отправления. Над цифрами стояло единственное слово "Виктория", а под ними "Банхоф зоопарк".

- Что это значит, мистер Мэнтл?

Это означало, что она ударила его по зубам. Это означало, что она добралась на пароме из Виктории в Фолкстон или Дувр, затем на пароме, затем поездом через всю Европу до станции в Берлине, где пересаживались трансъевропейские поезда.

- Она уехала в Берлин.

-Почему?

- Это о том, что с ней случилось.

- Пожалуйста, мистер Мэнтл, потому что я боюсь за нее.

- Я действительно не вижу, что я могу сделать.

- Не думаю, что там что-то есть.

‘ Вы хотите, чтобы я нашел ее, привез домой. ... У меня сейчас очень много работы, миссис Барнс.

Она рылась в своей сумочке. Кошелек из потертой кожи был извлечен из нее. Ее пальцы, тонкие, высохшие, достали из кошелька пачку банкнот и развернули их. Она протянула их ему, чтобы он взял. Под кроватью, или в глубине ящика, или под запасными одеялами в шкафу должна была быть жестянка из-под печенья. Деньги были бы ее сбережениями. Несколько монет и лишняя банкнота откладывались бы каждую неделю и каждый месяц... Ее голос кричал ему с презрением: ‘Это было убийство. Убийство есть убийство. Или ты идешь на компромисс"... Она бы копила деньги много лет. Он накрыл ее руку своей и подтолкнул обратно к кошельку.

- Что не так с моими деньгами? - обвиняющим тоном спросила она. Они достаточно хороши, не так ли?

- В этом нет необходимости.

Трейси Барнс вышла из зоопарка Банхоф. Прошло семь лет с тех пор, как она была в Берлине в последний раз. За пределами участка были мужчины, принимавшие тяжелые наркотики, маленькие смуглые мужчины у стены участка, охраняемые своими собаками. Семь лет назад здесь были мужчины, принимавшие тяжелые наркотики. Сквозь шум уличного движения она услышала музыку. Ей всегда нравилась музыка на площади у разрушенной Николайкирхе. Она взяла завернутый подарок и ленивой походкой направилась к церкви, которая была взорвана более полувека назад и сохранилась как памятник разрушениям войны. Она наблюдала за оркестром. Возможно, они были из Перу или, возможно, из Коста-Рики.

Она была еще одним подростком, приехавшим в город истории. Ее никто не заметил. Она была маленькой, перегруженной своим рюкзаком и ничем не примечательной, просто еще одним ребенком, побывавшим в самом сердце, ядре, точке пересечения Европы.

Она смело шла на восток прекрасным сильным шагом, как будто ее не пугал этот город, как будто ее не пугала история Берлина. Мимо ярмарки развлечений, где она ее помнила. Через Тиргартен, деревья, оголенные зимой, и снег, припорошенный землей. Она подошла к Бранденбургской ярмарке. У больших ворот из серо-коричневого камня старая история была восстановлена, а новая история уничтожена. Она остановилась на углу тротуара и повернулась лицом к нему: машины теснились между колоннами, над которыми возвышалась колесница победы.

По обе стороны от ворот была пустота, там, где семь лет назад была Стена. Стена была ее жизнью. Через него она пронесла оборудование, неэкспонированные пленки и инструкции для Хэнси, и вернула оборудование, экспонированные пленки и отчеты, которые он сделал. Стена исчезла. На месте Стены были подъемные краны. Она никогда не видела столько в одном месте. Огромные, высокие краны на гусеничном ходу заменили Стену ... Она собиралась перейти широкую дорогу на зеленый свет, когда увидела кресты. Пятнадцать белых пластиковых крестов были привязаны к забору между тротуаром и Тиргартеном. Они стояли там семь лет назад, но были заметны и обращены к стене. Теперь они были привязаны к забору. Позади них был рекламный щит музея, и на них никто не обратил внимания. Молодые мужчины и женщины, погибшие на Стене, были забыты, память о них была сохранена в виде пластиковых крестов, приколотых в темноте к забору, их трудно было разглядеть.

Она перешла дорогу. Она прошла мимо пустоты, где собрались журавли, там, где раньше была Стена.

Она прошла мимо киосков, где румыны, поляки или турки продавали военные сувениры Советской Армии и Национальной вольнонаемной армии, фуражки и камуфляжную форму, бинокли и флаги, снаряжение людей, убивших тех, кого помнят по белым пластиковым крестам, которые убили ее Ханси.

Она дошла до маленького сада. Он находился на пересечении улиц Пренцлауэр и Саарбрюкер, в глубине Унтер-ден-Линден. Давным-давно она стояла на тротуаре рядом с садом, и Ханси отдала фотоаппарат незнакомцу. Они позировали. На одном снимке были мальчик и девочка. Одна фотография на память о нем. Много часов Трейси Барнс сидела на скамейке в саду на холодном ветру. Листья больше не были сметены, как ей помнилось. На камне грубой формы в саду был вырезан рельефный портрет Карла Либкнехта, революционера, замученного и убитого в Тиргартене в 1919 году, в такой же холодный день, как этот. Ханси рассказал ей о жизни и смерти Карла Либкнехта. Его лицо было испачкано птичьим пометом. Кто его помнил? Кто помнил Ганса Беккера? Дважды шел снежный дождь. Когда он прошел, она стряхнула замерзшие хлопья со своей груди и плеч.

Она ждала, когда на город опустятся сумерки, и воспоминания танцевали в ее голове.

- Приношу свои извинения за причиненные неудобства, но я дал слово.

- Надолго? - рявкнул Грейторекс.

‘ Я знаю, куда отправилась дочь. Одной ночи и одного дня будет достаточно.

‘ Кто платит? захныкал Уилкинс.

‘ Я так и сделаю. Я надеюсь, что позже смогу возместить расходы.

- Кто будет выполнять вашу работу? - спросил Протеро.

‘ Я буду работать допоздна сегодня вечером и рано утром завтра перед судом. Если бы я отправился завтра в конце дня, то был бы на ногах в начале послезавтрашнего дня и вернулся бы в тот же вечер. Я бы постарался вызвать минимальные помехи.

- Как я и надеялся, - сказал Грейторекс. Ваша покойная жена, возможно, была ценным клиентом нашей фирмы, но вы должны быть чертовски благодарны за то, что мы вытащили вас из сточной канавы. Это способ отплатить нам?"

После ее смерти, после того, как он потерял сознание и жил как бродяга, после того, как его доставили в полицейский участок и собирались предъявить обвинение в бродяжничестве, после того, как мистер Грейторекс увидел его и узнал, ему дали шанс. Ему было пятьдесят четыре года, и он работал клерком.

- Я не забыл вашей доброты.

Уилкинс сказал: ‘В этом деле, о котором вы нам рассказали, замешаны армейская разведка, немцы, наши сотрудники службы безопасности. Во что вы ввязываетесь? Это всегда была респектабельная, осторожная фирма, и сейчас мы не стремимся это менять. Вы создаете нам проблемы, которые нам придется расхлебывать?"

‘ Никаких проблем не будет. Я просто слетаю в Берлин и вернусь обратно через двадцать четыре часа.

- Ты же понимаешь, Мэнтл, - сказал Протеро, - что иногда ты слишком напрягаешь нашу терпимость? Мы решаем, с какими клиентами работает фирма, а не ты. Мы решаем, сколько времени и усилий мы посвящаем клиенту, а не вы. Вы клерк, а не партнер. Вы знали об этом до того, как отправились на эту прогулку в Берлин?

‘ Они так и не сказали нам, что с ним случилось. Они так и не привезли нам его тело.

‘ Я знаю, кто его убил. Я знаю имя этого человека.

Когда наступили сумерки и высокие фонари тускло осветили улицу, она вышла из сада и пошла по Саарбрюккерштрассе, мимо большой деревянной входной двери многоквартирного дома, мимо маленького магазина, заброшенного и забаррикадированного от скваттеров; она свернула за угол в конце улицы, у кафе с закопченными окнами. Она была на курсах и знала, что ей следует делать: она убедилась, что за ней нет слежки, что хвоста нет на месте. Она встала перед старой дверью и нажала кнопку звонка. Все было таким, каким она помнила его с давних пор.

- И ни тебе, ни мне не принесет пользы знать это имя.

- Ты можешь требовать справедливости.

Она ждала на тротуаре и смотрела на выщербленную каменную кладку квартала, куда более полувека назад упали осколки бомб, и видела сгнившую старую оконную фурнитуру в квартирах. Фасад изобилия, возможно, и достиг Унтер-ден-Линден, но деньги не просачивались так далеко, как на Саарбрюкерштрассе. Все было таким, каким она его помнила. Он потрясенно смотрел на нее широко раскрытыми глазами на бледном, усталом лице, опираясь на свою толстую палку, ту самую палку. Отец Хэнси Беккер цеплялся за нее.

‘ Их было сто тысяч, и еще больше тех, кто сообщал от их имени. Они не исчезли. Они здесь, гниль в древесине. Я пытался ... Когда пришло новое время, когда город объединили. Я ходил по правительственным учреждениям, днями простаивал в очередях, задавал вопросы. Где мой сын? Меня перетасовывали между городской полицией и федеральной полицией. Что случилось с моим сыном? Меня передавали между городским прокурором и федеральным прокурором. Они все еще здесь, они блокируют ответы, они разрушаются. Кто хочет видеть их наказанными? Я спрашиваю вас, скольких они убили? Сколько сотен? Скольких они уничтожили? Сколько тысяч? Тогда, я спрашиваю вас, сколько было судебных процессов? Сколько из них было доведено до суда? Шесть или семь человек из ста тысяч, условно говоря, находятся в тюрьме Моабит.

"Если есть доказательства..."

Комната была такой, какой она ее помнила. Ханси привел ее туда только после наступления темноты и быстро повел вверх по лестнице, чтобы соседи по кварталу не увидели ее, не смогли донести на нее, на него и на его родителей. Пока они разговаривали, радио всегда включалось громко. Старая плита в углу комнаты, старый запах газа, старый чайник, от которого шел пар. Старые стулья со старыми чехлами. Старый сервант из темного дерева. Старая фотография ... Лицо Хэнси, там, где линия улыбки пересекала его рот, было соединено скотчем, как будто фотографию разорвали на две части и уронили, может быть, растоптали, может быть, плюнули. Рядом с ним стоял стакан со старыми, выцветшими пластиковыми цветами.

‘ Ты будешь разочарована, моя дорогая, если придешь сюда, чтобы найти кого-то, кто интересуется прошлым. Поверь мне. Я не смог найти этого человека. Это сеть, это организация, они защищают себя. Дважды за пятьдесят лет я слышу оправдание выполнения приказов. И затем, дважды в своей жизни, я слышу о необходимости закрыть книгу прошлого. Охотились ли они раньше на гестаповцев? Будут ли они охотиться на сотрудников Штази сейчас? Я пытался... Но меня проигнорировали.

‘ Но улики нельзя игнорировать. Должны быть досье, и в досье будут имена очевидцев.

Мать, постаревшая и более изможденная, стояла у плиты. Она развернула шоколадки, но не съела ни одной; отец Ханси тоже. Она давно предупреждала своего сына, что встреча со студентом-англичанином представляет для него ненужную опасность. Трейси представила, какой травмой это стало бы для матери, если бы ее сын пропал, а дома был обыск. Они владели забаррикадированным магазинчиком на углу, продавали бытовые принадлежности, когда удавалось их достать, подержанную одежду, кисти и жидкую краску, если она была доступна. Магазин должен был быть закрыт, когда сотрудники Штази пришли в квартиру на Саарбрюкерштрассе. Хэнси сказал ей, что его мать и отец плыли по течению, поддерживали режим, высказывали тихую, умеренную критику его неудач, существовали бы внутри системы. Они были бы опозорены, подвергнуты остракизму после того, как "Штази" пришла бы на Саарбрюкерштрассе и была бы уничтожена. Вполне возможно, что его мать ненавидела ее, считала виноватой.

- Вам не разрешат приближаться к файлам.

- Это было убийство.

- Вам не разрешат приближаться к МФИ.

Мать сняла с плиты закипевший чайник. Голос у нее был пронзительный. ‘ Дочь Йоахима работает в Bundesbauftragte. Хильдегард работает с файлами..."

‘ Пожалуйста, попробуйте, доктор Краузе. Уверяю вас, это необходимо. Сам я служил в Вашингтоне. Я знаю. Для американцев важна суть послания, но решающее значение имеет его подача".

Это был главный конференц-зал комплекса в Кельне. Гольдштейн стоял у запертой двери. Зал мог бы вместить двести человек, но зал в Вашингтоне будет больше, и им сказали, что было отправлено 320 приглашений и что еще большему количеству было отказано. Он наблюдал.

‘Мой друг Петр Рыков, когда мы были вместе, когда мы были на озере, когда мы ловили рыбу, часто говорил мне, что источником жизненной силы Матери-России является Армия. КГБ для него было грязью, слово, которое он использовал, “грязь”, и только мне, своему другу, он осмелился бы довериться ... Но Армия была источником жизненной силы. Он говорил мне, своему другу, что со стороны политиков было преступлением допустить ослабление армии, когда жизненная сила вытекает из раны. "Только когда Армия станет сильной, - говорил он мне, - к Матушке России будут прислушиваться". Если западные державы нервничают из-за мощи российской армии, как всегда аргументировал он, тогда голос Матери-России будет уважаться ... Как же так?"

Он стоял на трибуне, прямой и собранный.

Рядом с ним был Рауб. ‘ Блестяще, доктор Краузе, впечатляет. Пожалуйста, продолжайте.

- Возможно, - пробормотал Гольдштейн, - они оставят тебя на первых полосах теленовостей. Боже, и мы будем скучать по тебе".

Грохот усиленного голоса: ‘Он презирает политиков, которых считает ответственными за слабость армии. Он будет работать до последнего вздоха, чтобы превратить эту слабость в силу..."

Старший официант наклонился, чтобы что-то незаметно сказать на ухо судье Апелляционного суда, и сделал едва заметный жест в сторону двери. Гости судьи в столовой Миддл Темпла, отделанной старым деревом, не заметили бы краткого движения его головы. Было бы неправильно, если бы их потревожили, и их разговоры за столом не прерывались. В дверях маячил мужчина, бледный, с горностаевым лицом, щеточкой усов, в черном пальто, перекинутом через руку. Судья достал из внутреннего кармана блокнот в кожаном переплете, написал: ‘Флегм, к тебе посетитель — не испорти хорошего вечера, Бики’, затем вырвал страницу, сложил ее для метрдотеля и ткнул указательным пальцем через стол.

Старший официант обошел стол и протянул записку Флемингу. На лбу у него появилась морщинка. Взгляд метнулся к дверному проему и нашел Перкинса. Флеминг очень вежливо извинился перед дамой справа от него, налоговым консультантом, у которой не было других тем для разговора, и вышел из-за стола.

Ему не нужно было подвергать сомнению важность того, что привело Альберта Перкинса в Миддл Темпл. Флеминг сказал бы, что ничто в трудовой жизни Перкинса не было связано с тривиальностью.

‘ Она исчезла, мистер Флеминг, как на ладони. Конечно, я потребовал от нее предъявить доказательства убийства и предупредил ее. Вызов и предупреждение сделали неизбежным то, что она уйдет — на самом деле она там".

‘ Как ты и сказал, Альберт, она согласится. Ты знаешь, куда она направится?

- Да, мистер Флеминг, кажется, я понял.

- Наши друзья и союзники, они были бы посвящены в ту же информацию?

‘ Сомневаюсь, мистер Флеминг. Росток занимался бы только вторжением и гибелью людей. Дальнейшими расследованиями занимались бы из Берлина. Я сомневаюсь, что гауптману сообщили бы подробности дальнейших действий. Насколько я понимаю, такого рода материалы давно исчезли из берлинских досье. Я не думаю, что у них была бы такая информация. Они, конечно, хотели бы ее получить, но не получили.’

Они зашептались в дверях.

- Но они, Альберт, друзья и союзники...

-Именно так.

‘ И, Альберт, есть моральный долг поделиться этим с дорогими друзьями и уважаемыми союзниками. .

‘ Когда делишься, мистер Флеминг, появляется возможность обмена. Флеминг тихо размышлял: "Все эти материалы по Ирану, которые они собрали.

Если бы мы поделились, Альберт, информацией об Иране в обмен на ее местонахождение, тогда мы бы отрезали ей колени?

- Может быть, а может, и нет.

— Если мы поделимся, если они ее поймают - ваш гауптман сказал на пленке, что разберется с этим сам, да? — каково было бы ее положение?"

— Сначала они предупредили бы ее - мое мнение. Если бы она продолжала идти вперед, они бы избили ее. Если она продолжит идти вперед, и они начнут считать, что им угрожает опасность, тогда они убьют ее. Если речь идет об их свободе или ее жизни, выбора нет.’

Флеминг посмотрел в глаза Перкинсу. Это были самые холодные глаза, которые он знал, глаза хорька, забравшегося в кроличью нору. - Альберт, если бы мы поделились с тобой, как подобает дорогим друзьям и уважаемым союзникам, с самого начала, разве мы осудили бы ее?

‘Не обязательно. Прямо сейчас она впереди, так что мы можем создать ей гандикап, но она все равно может победить ... Мы бы усложнили ей задачу победить, но это все равно возможно. Вам нужна моя оценка ее состояния, мистер Флеминг. Она действительно невероятна. Я избил ее, без сна, без еды, без тепла, я чуть не упал. Ни единого слова. Она ничего не сказала. Наш курс "Сопротивление допросам" проходят люди, которые не продержались бы рядом с ней и нескольких минут. Ее сосредоточенность, ее сила - они фантастичны. Но эта решимость заставит ее игнорировать предупреждения и смягчающие побои. Она будет добиваться своих показаний, она будет угрожать им. Ею движет любовь к агенту, который был убит. Она не отступит. Она победит или будет убита. Это только моя оценка.

- Смирись с этим, Альберт, поделись этим.

‘ Что может вас заинтересовать — ее личное дело, оно ничего не сообщает. Много отчетов о ее работе, но недостаточно о личности. Ее работу всегда высоко оценивают, но я ее не знаю. Человек заперт, его не видно. Вы можете прочитать файл, большинство файлов, и продвинуть человека, но не ее. Она очень успешно пряталась за своей работой. Уединенная

" ... Это делает ее намного интереснее, мистер Флеминг, вы не находите?

- Поделись этим.

- Очень сожалею, мистер Флеминг, что побеспокоил вас.

Флеминг побрел обратно к столу. Его слегка затошнило.

Гости стояли небольшими группками и разговаривали.

К нему подошел судья, хозяин дома. Они вместе учились в школе, затем в одном оксфордском колледже, вместе играли в регби за команду Richmond 4th XV, они были крестными родителями детей друг друга. Судья консультировал Службу по юридическим вопросам.

- С тобой все в порядке, Флегма?

- Я в порядке, Бики, но иногда я сам себе противен.

-Хочешь подставить плечо старому плаксе?

Они оказались в углу. Рука Флеминга, сжимавшая бокал с бренди, дрожала.

‘ Наши друзья и союзники, немцы, обижают нас на каждом шагу. Наш банк, наш город, наша еда, наше членство в ЕС, наша дипломатия, наши связи с Америкой — куда бы мы ни повернулись, они стремятся нас трахнуть. Теперь это разведка. Они ищут способ проникнуть внутрь, в своем обычном деликатном стиле, брыкаясь и неуклюже добиваясь влияния. Их возмущает, что, по крайней мере, там мы все еще наносим удары выше своего веса.

У них есть какое-то ужасное маленькое существо из старой восточногерманской тайной полиции, и они повсюду следят за ним, потому что он первоклассный источник информации о конкретном русском, в котором мы заинтересованы. Американцы тяжело дышат, потому что немецкий источник — мы не можем сравниться с ним — будет выставлен перед ними напоказ, что приведет к усилению немецкого влияния за наш счет. Я стремлюсь подорвать доверие к этому источнику, но из вторых рук. Я использую молодую женщину для выполнения своей работы, самую обычную молодую женщину, и я подвергаю ее опасности. Не могу облекать это в красивые слова, Бики. Чтобы поддерживать правильные отношения, я делюсь информацией с нашими друзьями и союзниками, которая будет иметь определенный эффект в виде угрозы жизни этой молодой женщины. Почему она будет выполнять работу, которую я хочу выполнить? Любовь, отношения между мальчиком и девочкой. Цель убила мальчика, которого любила. Никто не увидит, что я помогаю ей, по крайней мере, когда она действует вопреки планам друзей и союзников, поэтому я должен надеяться, что она достаточно изобретательна сама по себе, чтобы уничтожить нашу общую цель ".

- Ты хорошо провел вчерашнее путешествие, Юлиус? - любезно спросил Краузе.

Он снял пиджак, расстегнул воротник, ослабил галстук. Одежда была оплачена из средств BfV. Организация владела им, одевала его, кормила и обеспечивала крышу над головами его семьи. Гольдштейн налил виски. Рауб изучил сценарий и внес в него карандашом незначительные коррективы. Удобно развалившись в кресле, Краузе взял виски и улыбнулся Гольдштейну, как слуге.

"Самолет не разбился, так что путешествие можно охарактеризовать как приятное".

‘ Доктор Рауб сказал вчера, что вы были в Берлине. In Normannen Strasse? Как оно там?"

"Как и любой другой образец дерьмовой социалистической архитектуры, но все еще стоит".

- Полагаю, вы посетили архив.

- Я так и сделал.

- И я полагаю, вы искали доказательства моего преступного деяния, нарушающего права человека.

- Я так и сделал.

‘ И вы ничего не нашли... ничего. . ничего. Он выразительно стукнул стаканом по столу.

Он позвонил в третий раз. Эти ублюдки проверили, что он допоздна работает в офисе. Он держал палец на кнопке звонка до тех пор, пока не зажегся свет, пробившийся сквозь задернутые шторы на верхнем окне. Сначала Уилкинс, затем Грейторекс и Протеро позвонили ему по прямой линии с каким-то чертовски слабым вопросом об утре. Он услышал, как она спускается по лестнице. Сейчас они бы спали в своих домах на Джеррардс-Кросс, Биконсфилде и Чалфонтах.

Нервный голос: "Кто там?"

‘ Это Джош Мэнтл, - тихо позвал он. Мне нужно поговорить. Не впустите меня, пожалуйста?

Повернулся замок. Дверь с прибитой фанерной панелью открылась.

- Боюсь, мне нужна помощь, просто я не смог уйти раньше.

Она провела его на кухню. Кот спал в картонной коробке на полу. Она подошла к плите, включила газовую конфорку, поставила чайник. Он улыбнулся. - Совершенно верно, я мог бы убить за чашку чая.

Она стояла у газовой плиты, словно желая принять от нее тепло.

‘ Миссис Барнс, то, на что я согласился ... Поехать в Берлин, да. Вернуть Трейси, да ... Но я не стал раздумывать. Где мне ее найти? С чего мне начать поиски?"

Разочарование исказило ее лицо, морщинки прорезались тревожно. Он подумал, что она из тех людей, которым давали обещания, а потом нарушали их.

- У Трейси была записная книжка с адресами?

-Не здесь.

- У нее был какой-нибудь близкий друг в Корпусе, кому она могла бы довериться?

- Мне об этом не говорили.

- Есть ли письма от кого-нибудь из Корпуса?

- Не письма.

- Я не знаю, где искать.

‘ Писем не было. Много лет назад была рождественская открытка.

- От кого была открытка, миссис Барнс?

- От ее командира в Берлине. Он прислал ей открытку в первое Рождество после ее возвращения из Берлина.

- У вас нет этой карточки, миссис Барнс?..

Она вышла из кухни. Он забарабанил пальцами по столу, и кот уставился на него. Он подошел к шкафчику на стене и взял две кружки. Если он не знал, где искать, не было смысла ехать в Берлин. Засвистел чайник. Он репетировал, что скажет ей. Он не думал, что она будет жаловаться на его обещание: она выглядела так, словно прожила жизнь, полную разочарований. Интересно, где ее муж, отец Трейси. Умер или ушел? Он откажется от своего обещания и скажет этим ублюдкам, Грейторексу, Уилкинсу и Протеро, что все это было ошибкой. Он заварил чай. Они ухмылялись, делали вытянутые лица, говорили ему, что это к лучшему, что это не тот бизнес, за которым гонится фирма.

Она положила сверток перед ним. Рождественские открытки были скреплены старой резинкой. Все они были дешевыми, кроме одной: фазаны в снегу на дорогой бумаге. Поисковики Специального отдела упустили коллекцию рождественских открыток.

За Трейси и семью,

Со всеми сезонными пожеланиями,

Полковник. Гарри Кирби, старший сержант ... и Фрэнсис...

Хижина, Скул-Лейн, Саттон-Мандевилл, Уилтс.

Он отправил его всего один раз. Только в первый год после ее возвращения из Берлина, после того, как он ушел на пенсию. На следующий год ничего не отправил. Это что-нибудь хорошее?"

Да, он был бы должен ей визитную карточку. Она могла бы выиграть полковнику — ее "Солнечный луч" — его медаль.

‘ Меня это вполне устроит, миссис Барнс. Это дает мне самую хорошую отправную точку, на которую я мог надеяться.

Она держалась поодаль, а отец Ханси разговаривал с мужчиной, Иоахимом, — тихими голосами, как будто опасность все еще грозила им, — у двери квартиры.

Большинство лампочек в квартале погасло. Они проходили мимо пьяниц, молодых людей, и ее нога наткнулась на шприц. Лифт сломался, и они поднялись на одиннадцать лестничных пролетов. Она держалась сзади, не вмешивалась. Как будто она придала ему решимости, отец Ханси что-то прошептал мужчине по имени Иоахим и ткнул его в грудь набалдашником своей старой трости. Мужчина, Иоахим, заговорил, и страх осветил его лицо. Он отвернулся, захлопнул за ними дверь, и замок повернулся.

Когда они оказались в темноте снаружи, отец Ханси сказал: ‘Возможно, Трейси, теперь, когда ты увидела этот страх, ты мне действительно веришь. Их было сто тысяч, они не исчезли. Они здесь, вокруг вас, на улице с вами, рядом с вами. У них есть сеть, организация и власть — вот почему мой друг Иоахим все еще испытывает страх. Говорю тебе, Трейси, если ты будешь им угрожать, они схватят тебя пальцами и сломают, как сухую ветку. Это способ, который они знают, их старый способ. Две тысячи человек работают над администрированием файлов. На этой неделе она работает в ночную смену.

Их подхватил ветер. Они стояли на тротуаре возле туннеля, ведущего к подземке на Магдалененштрассе. Огромные многоэтажки перед ними пропускали ветер в леденящие душу коридоры. Она держала его за руку и вцепилась в потертый рукав его пальто. Они ждали у входа в старую штаб-квартиру Staatssicherheitsdienst. Перевалило за полночь. Кучка мужчин и женщин, кутающихся в тяжелые пальто, спешили к туннелю метро.

Женщина была плотно закутана в шарфы, на ней были шерстяная шапка и перчатки. Свет падал на тяжелые очки на ее лице.

‘ Мы с Иоахимом когда-то думали, что Ганс и Хильдегард будут вместе. Это было до того, как мы узнали о тебе, Трейси.

Трейси сказала: "Тогда скажи ей, что это по любви, и выкручивай ей руку до боли, пока она не закричит".

Он сел на свое сложенное пальто. Его окружала темнота. Его пальцы коснулись земли перед ногами. Он чувствовал крепкие коротенькие стебли нарциссов, которые посадил прошлым летом, и с благоговением прикоснулся к ним. Он приходил на могилу только ночью.

Что я хочу сказать, я был ягненком на заклание. Деньги стали последней каплей. Я имею в виду, что она, должно быть, достала деньги из своей сберегательной кассы, ничтожно мало, и она пытается отдать их мне. Нет, Либби, я не мог прийти и рассказать тебе об этом, о том, что взял ее деньги или о том, что повернулся к ней спиной. Ты бы устроила мне дебош. Я всегда так делаю, Либби, гадая, ответишь ли ты мне разухабистой шуткой или легким похлопыванием по руке, одобрением. Да, что ж, вам нужно знать о нашей Трейси, нашем капрале Трейси Барнс . , , Она противоположности, вы понимаете. Она милая и отвратительно грубая. Кислая, дерзкая и забавная. Она тебе нравится, ты ее ненавидишь. Она заставляет тебя чувствовать себя важным, она унижает тебя. Жесткая, как старый сапог, маленькая и уязвимая. Она абсолютно разумна, она сумасшедшая. Именно из-за того, что с ней случилось, чего она лишилась, она может быть такой отвратительной. Я не получу от нее никакой благодарности, но вы должны понять, что у меня больше нет возможности делать многие стоящие вещи, а ради нее стоит рискнуть. Я еду в Берлин, Либби, чтобы попытаться вернуть ее домой. Она поехала в Берлин, чтобы найти улики против человека, убившего ее мальчика, но этот человек находится под защитой.

Это похоже на то, что она засовывает руку в змеиную нору. Не волнуйся, я не собираюсь предпринимать ничего идиотского. Я еду в Берлин, чтобы найти ее и отвезти в аэропорт. Я собираюсь отвезти ее домой. Она дразнила меня, Либби, она спросила, иду ли я на компромисс

И кое-что еще, единственное, что у нас есть общего, у нее и у меня. Человека, которого мы любили, забрали у нас. Прежде чем ты спросишь, она совсем не красива, даже не очень, так что не бери в голову глупых идей. . Спокойной ночи, жди меня..."

Он вытер глаза, один раз, сильно. Неподалеку на дереве ухнула сова. Он взял свое пальто. Время, проведенное Джошем Мэнтлом на кладбище в одиночестве, было драгоценно для него. Он начал ощупью пробираться к стене, где была припаркована его машина.

Глава Пятая

В полутьме рассвета, в пятне красного солнца за деревьями, мужчина стоял на лужайке, а терьер тявкал и прыгал на него, пока он не бросил теннисный мяч. Серебристые волосы мужчины были растрепаны и спадали на затемненные стекла очков. Он был небрит, на нем были пижама, тапочки и халат. Джош Мэнтл наблюдал за происходящим от ворот на дороге на краю деревни. Собака погналась за мячом, поймала его в воздухе, когда он отскочил, и побежала обратно к мужчине. Джош узнал об этом из того, что наблюдал. Собака была близко к мужчине, и мужчина наклонился, но не мог взять мяч, пока собака не поднесла его прямо к его руке.

Джош достал из бумажника водительские права, подержал их на ладони и открыл ворота.

Он поднялся по узкой дорожке, посыпанной гравием. Звук его шагов насторожил мужчину, и собака с лаем бросилась к нему.

‘ Полковник Кирби? Извините, что беспокою вас так рано. Я Джош Мэнтл, СИБ Королевской военной полиции.

Он предъявил водительские права в качестве удостоверения личности.

‘Я бы не пришел, если бы это не было важно. Это правда, что в Берлине вы были командиром капрала Трейси Барнса?

Нахмуренная бровь, словно тень, скользнула по лбу мужчины, и Джош снова поднял водительские права.

-Вам лучше войти.

Его отвели в оранжерею. Кирби извинился, его жены не было, и в помещении был небольшой беспорядок.

Мужчина был один. Мэнтл знал, что сможет сыграть настоящего ублюдка. - Мы проводим расследование причастности капрала Трейси Барнса, Берлин, восемьдесят восьмой, вместе с оперативным агентом Хансом Беккером.

Прямо, бодро, властно, как будто он имел право знать. Мужчина, казалось, съежился.

‘ Это было очень давно. С историей покончено. Кого это волнует?

- Пожалуйста, просто ответьте на мои вопросы.

‘ Это ни к чему хорошему не приведет, нужно дать ему поспать. Кому нужно знать?

Но он заговорил ... и Джош позволил ему.

— Я буду называть ее Трейси - ты не возражаешь, если я буду так называть? — она была частью моей семьи. Ей только что исполнился двадцать один год, когда она приехала в Берлин, самая молодая в подразделении. Она была, де-факто, моим ПА. Всегда умная, всегда деловитая, хорошо печатала и стенографировала, по вечерам усердно изучала немецкий. Я не думаю, что она так уж хорошо училась в школе, но у нее была целеустремленность, которую мы хотели. Она тихо работала в углу и не перебивала. Я почти не замечала ее. Не было никаких парней, никаких истерик, никаких обид — с ней было приятно иметь дело. Если мне приходилось работать допоздна, она была там — начинал рано, то же самое, без проблем ... Сказать по правде, было много сержантов, которые пытались отделаться с ней, холостых и женатых, и у них не было времени помолиться. Я не жаловался, она была лучшим работником, который у меня когда-либо был в армии. Я сказал, что она была частью нашей семьи — раньше она помогала моей жене, когда мы устраивали званые обеды, и ей за это платили, она приходила и нянчилась с детьми, когда нас не было дома. Ей больше нечего было делать, и мы чувствовали, что оказываем ей услугу, но мы стали почти зависимыми от нее. У нее проблемы?

У меня был хороший старший сержант. Раньше мы ездили в Восточный Берлин один или два раза в неделю, как это разрешено Соглашением Четырех держав, и было важно воспользоваться этим доступом. Мы мало чему научились, и Штази всегда следовала за нами, но мы сделали это. Мы ходили по округе, опирались на дорожные мосты и наблюдали за военными колоннами, искали новые значки советских войск на пилотках - довольно обыденно, но это была работа I корпуса. Но однажды, в декабре восемьдесят седьмого, на Лейпцигштрассе сержанта сбили. "Хвост" был на другой стороне улицы, там довольно широкий. Его сбил молодой человек. На самом деле, он прошел еще сотню метров вверх по улице, прежде чем понял, что кто-то сунул ему в карман конверт. Он принес его обратно, подошел прямо ко мне и отдал мне. Это был первый контакт Ганса Беккера.

‘Большая часть нашей работы в Берлине заключалась в опросе тех, кто либо сбежал, молодежи, либо получил разрешение выйти, пожилых людей. Штази всегда пыталась внедрить своих людей в нашу систему, узнать о наших процедурах и скармливать нам дезинформацию. Я не отрицаю этого, в тот вечер мы были по-настоящему взволнованы. То, с чем мы обычно справлялись, было очень низкопробным — какие пропуска были необходимы для въезда в какую область Восточной Германии, где были выданы пропуска, какого они были цвета, кто их подписал. У этого был потенциал намного опередить шлак, и это не было похоже на растение. В письме говорилось, что встреча должна состояться на Александерплац, что названная песня должна прозвучать по радио вооруженных сил накануне вечером; песня была “The Londonderry Air”, довольно заунывная. Я потерял сон из—за этого - это было предложение старшего сержанта, — но мы послали Трейси. Она не знала, но я послал трех сержантов валлийской гвардии держать ее в поле зрения. Я думал, у нее есть способности — она была единственной из нас, кто не был похож на солдата. Я требовал чертовски многого от девочки того возраста, но она всегда казалась такой способной.

Мы назвали это операцией ‘Подиум". Она была Путешественницей. Чертовски трудно подобрать кодовое название. Присматривая за детьми, она часто читала им вслух, и моя старшая дочь любила Вальтера де ла Мара, особенно его “Путешественника”.

‘Она была свиньей в дерьме — прошу прощения, уткой в воде. Очень деловая, очень спокойная, восприняла это как должное. В первый раз, когда она перешла, у нас была поддержка, и я был внизу, у Стены. В последний раз, когда она просто выскользнула из Бригады, возможно, собиралась пройтись по магазинам. Она передала ему оборудование и материалы, она выучила наизусть мои инструкции относительно того, что нам нужно. Мы давали ему несколько недель, чтобы следовать инструкциям, затем крутили эту песню по радио, и они встречались снова на следующий день. Моя жена заметила это - от нее мало что можно скрыть. Моя жена сказала, что с этим “простым маленьким существом” что-то случилось. Моя жена сказала, что это была любовь. Трейси стала женщиной, уверенной в себе, более зрелой — в ней появилась другая сторона, более жесткая, резкая, довольно яростная шутница, а затем пугливая, вы понимаете, что я имею в виду. У нас был хороший маленький отдел, который занимался поддельными документами. Они проделали отличную работу, снабдив Трейси студенческим пропуском на Восток для посещения библиотеки Гумбольдта, и сделали все необходимое для того, чтобы однажды пригласить его познакомиться с нами. Вам достаточно было увидеть их вместе, чтобы понять, что это была любовь. Я должен был остановить это тогда, должен был прекратить наше участие. Нам запретили руководить агентами, считалось, что мы на это не способны. Должны были быть переданы гражданским лицам. Мы оформили его отчеты как материалы для подведения итогов — таким образом мы внедрили их в систему. Мы сорвали аплодисменты, я не собирался упускать это из виду. Я увидел их вместе и понял, что между ними была сильная эмоциональная связь, и я должен был покончить с этим.

Прибалтика была ключевой, критической зоной. Все предположения сводились к тому, что они нападут, если дело дойдет до войны, силами морского десанта. Мы бы попытались нанести контрудар, который означал бы уничтожение советской противовоздушной обороны там. В Вустроу, недалеко от Ростока, была сосредоточена крупная группировка ПВО. Ценный интеллект заключался в том, чтобы уметь считывать их контрмеры. Я отправил его в Вустроу с электроникой, чтобы считывать показания радара. Она передала это ему, и он ушел. Я растягивал его, возможно, слишком сильно. Он работал на сортировочных станциях железнодорожного узла Лихтенберг в Берлине и мог рассказать нам, какие танки перемещались, какие подразделения шли на Запад через сортировочную станцию, но это было на другом уровне. В тот день я был в отъезде — на конференции или что-то в этом роде.

Ровно год прошел с тех пор, как он ударил моего старшего сержанта. Вполне обычное утро. Я пришел рано. Трейси уже сидела за своим столом. Я спросил ее, хорошо ли прошло вчерашнее рандеву, она сказала, что это было обычным делом. Первые сообщения поступили примерно во время обеда. Наши разведчики в Любеке перехватили интенсивный советский радиообмен с базы Вустроу, свидетельствующий об охоте на человека. Затем мы получили сообщения из Дании. Один из их паромов, находившийся в море, видел вспышки над районом Вустроу ... Я знал, что что-то пошло не так. Я рассказал ей об этом в своем кабинете, наедине, спросил, не хочет ли она прервать работу и вернуться в свою каюту. Я подумал, что это справедливо. Она осталась на месте, продолжила свою работу. Она была очень сильной. Должно быть, неопределенность была для нее ужасной. В следующем месяце и еще через месяц эту песню крутили по радио. Я не посылал ее, я поехал сам. Он не появился. Что было важно, место встречи не находилось под особым наблюдением Штази. Это подсказало мне, что он не был схвачен и ничего не говорил. Предполагалось, что он мертв, утонул или убит. Я подтолкнул его вперед, я был ответственен. Ты думаешь, я этого не знаю? Думаешь, мне легко нести это бремя? Я прожил пять лет в Берлине, и за это время он был единственным стоящим источником, который у меня был. Остальное было чепухой, детскими играми. Это было реально, и это стоило молодому человеку, молодому человеку Трейси, жизни. Ради Бога, какая польза копаться в прошлом?

- Где он жил? - спросил я.

‘ У его родителей на Саарбрюкерштрассе. Старший сержант проверил, чтобы убедиться, что нас не надули. Квартира девять, третий этаж, номер двенадцать по Саарбрюкерштрассе ... Она милая девушка, очень добрая, очень нежная, мои дети боготворили ее. Кому помогает раскрытие грязной стороны истории?"

Джош вышел из дома и направился к своей машине.

Она лежала в постели.

Она была такой, какой она ее помнила. Она была узкой, сделанной из тяжелого дерева. Она лежала обнаженная под старыми одеялами и слышала, как его мать двигается за тонкой деревянной перегородкой. Однажды, давным-давно, когда Ханси лежал в постели, из двух других комнат квартиры не доносилось ни звука, магазин был закрыт, а его мать и отец уехали в дом его дяди в Эрфурте. Ее кожа согревалась от шероховатости простыней и веса одеял. Она любила Хэнси в темноте переулков, в тени глубоких дверных проемов, но однажды, когда его матери и отца не было дома, он привел ее в эту квартиру. Ползал по ней, взбирался на нее, любил ее. Она протянула руки, как будто тянулась к нему, как она тянулась к нему. Она удерживала пустоту, сжимала ее, снова пыталась найти любовь. Она принесла презервативы из туалета (женского) в "Бригаде"

Она думала, что придала ему смелости. Они вышли порознь еще до рассвета, прошли по Саарбрюкерштрассе в разные стороны и встретились у машины Trabant. Они поехали на машине в Росток...

Она вспомнила маленький сундучок. После того, как они занялись любовью в его постели, он достал темную одежду из ящиков комода, потому что она сказала ему, что на этот вечер ему следует надеть темно-коричневые, черные и ярко-серые цвета, и когда он одевался, она, голая, встала с кровати и полезла в свою сумку, в которой лежало электронное контрольное оборудование, чтобы проверить, есть ли у нее камуфляжный крем для его лица и рук на ночь.

Она вспомнила халат, висевший с обратной стороны двери, а из-под него на том же крючке торчали его плавательные очки для соревнований . У него были проблемы с ногой, с правой ногой, и ему нужна была специальная обувь. Бегать он мог лишь с трудом, был достаточно инвалидом, чтобы избежать военной службы, но он умел достаточно хорошо плавать, чтобы верить, что сможет пересечь широкие воды Зальцхаффа.

Он был единственным парнем, в чью постель она легла обнаженной. Она легла и потянулась к нему, чтобы обнять его, ощутить сладкий запах его пота, почувствовать его, но ее пальцы ничего не нащупали.

Утром он выступал на корте, сидел рядом с мистером Протеро и передавал ему соответствующие документы, как заряжающий на стрельбе. Он был необходим, но неравноценен.

Он думал, что "Санрей", оставшись один в своем саду, рухнул бы под тяжестью ответственности, которая принесла ему медаль.

Ранним вечером, когда партнеры облачились в пальто и заперли двери своих офисов, он убрал со своего стола.

- Спокойной ночи, мистер Грейторекс, увидимся послезавтра первым делом.

* * *

-Зачем ты это делаешь?

Она приехала на метро. Наверху ступенек туннеля ее встретила женщина, Хильдегард. Некоторое замешательство. Женщина отвела взгляд, посмотрела на занесенный снегом тротуар, на яркие огни и плоские крыши многоэтажек.

Она сказала: ‘Вы познакомились с моим отцом. Вам, незнакомцу, он показался бы таким же, как любой другой пожилой мужчина. Вы пришли в наш дом, и вам, незнакомцу, он показался бы таким же, как любой другой дом. Он был поэтом. Он пытался писать сатирические стихи, целью его сатиры был режим. Возможно, он был недостаточно умен. Он не практиковал самоцензуру со знанием дела. Писатели встретились и обсудили свою работу в уединении своих домов. Все они были друзьями, и он не верил, что его могут предать внутри круга. Мой отец пожаловался своим друзьям внутри круга на лишение его права на публикацию. Вы понимаете, это не сердитая жалоба, а просто ворчание. Он был схвачен Штази, доставлен сюда, допрошен, ему предъявили обвинение в “поведении, враждебном государству и характерном для классовой борьбы”. Вы понимаете это? Его отправили в тюрьму в Котбусе на два года. Когда он вышел, для него было невозможно найти другую работу, кроме как дорожным рабочим, а он был учителем, интеллектуалом. Мою маму уволили с работы в министерстве. Она устроилась на работу в больницу - стоять по десять часов в день в лифте и нажимать кнопки, чтобы лифт поднимался или опускался. У меня не было возможности поступить в университет. Стена рухнула. Нам обещали новый рассвет. Мой отец был на аллее Ленина. Он сказал мне, что в тот день шел дождь. Мимо него проехала машина, и вода попала ему на ноги, большой BMW. Им управлял человек, который его допрашивал. Мой отец - неудачник, сейчас он в гетто неудачников. Он слишком стар, чтобы вернуться к преподаванию, слишком стар, чтобы работать разнорабочим на дороге, а человек, который его уничтожил, сидит за рулем теплого автомобиля BMW".

- Зачем ты это делаешь? - спросила Трейси.

Женщина посмотрела на Трейси Барнс сквозь очки с толстыми стеклами, и ее глаза были искажены стеклами. "Потому что я любила его, потому что мы вместе работали на железнодорожной станции, потому что он дарил мне свет и смех, потому что его отец говорит, что они убили его, потому что вы пришли, чтобы найти доказательства".

Женщина подарила Трейси очки в узкой стальной оправе и шарф, который она могла повязать поверх волос. Ей вручили удостоверение личности в пластиковой оболочке, и она увидела, что на карточке была фотография женщины с темными волосами и в узких очках в стальной оправе.

В тени стоял полицейский, дрожа и притопывая ногами, и женщина весело окликнула его. Это был современный крепостной комплекс, огромные здания вокруг широкого центрального открытого пространства. Они спустились по пандусу к стальной двери, хорошо освещенной и прикрытой камерой наблюдения, а окна рядом с дверью были защищены металлическими решетками. Женщина позвонила в звонок и показала свою карточку перед камерой, и Трейси повторила ее действия. Она запомнила имя в удостоверении личности. Внутри за столом, за зеркальным стеклом, сидели два охранника. Она сделала то же, что и та женщина, и показала карточку, нацарапав имя, подпись, время, как это сделала та женщина. Женщина отошла от нее к другому концу стола и оживленно разговаривала с охранниками, отвлекая их, затем быстро направилась к внутренней двери из листовой стали. Трейси последовала за ней. Дверь была открыта со стороны письменного стола.

В коридоре за ними закрылась дверь.

‘ У нас есть шесть часов, ’ отрывисто сказала женщина. "Может быть, там сто миллионов листов бумаги, может быть, десять миллионов карточек".

Они спустились по узкой бетонной лестнице, плохо освещенной.

‘ Может быть, там миллион фотографий — я не знаю, сколько километров аудиокассеты. Все было подшито. Поверьте мне, они хранили запахи своих жертв во многих тысячах запечатанных стеклянных банок, они крали их носки и нижнее белье и складывали их в банки, чтобы позже, если собакам придется искать этих людей, у них остались их запахи. Прежде всего, это газета. Сегодняшней диктатуре не нужно стрелять в людей, травить их газом или вешать. У них на руках не кровь, а чернила.

Они были на нижнем этаже. Впереди была дверь из усиленной стали с дополнительными засовами, открывавшаяся с помощью рычага.

- У вас должны быть имена, даты и места. Это у вас есть? Если у вас их нет, тогда мы поищем монету на дне океана.

- Гауптман Дитер Краузе, контрразведчик из Ростока, убил Ганса Беккера в Рерике, недалеко от советской базы в Вустроу, вечером двадцать первого ноября тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года, - сказал Трейси.

Женщина повернула рычаг вниз. Пещера простиралась настолько далеко, насколько Трейси могла видеть. Насколько она могла видеть, были металлические стеллажи, на которых были сложены папки. Картонные обложки для папок, аккуратно перевязанные бечевкой, перетянутые резинкой, насколько она могла видеть. Стеллажи тянулись от пола до потолка, и их спустили на два лестничных пролета.

‘ Два дня назад здесь был человек из Управления государственной защиты. Его звали Дитер Краузе из Ростока. Он искал доказательства преступного акта против прав человека. Он не знал о Гансе. У него было имя советского офицера. У него не было местонахождения Рерика. У него был офицер, дислоцированный в Вустроу. У него не было даты. Он шел в тумане

Отсутствовала часть файла Краузе, а часть файла Вустроу была удалена. Он не нашел того, что искал. Он пробыл здесь целый день с тремя помощниками. Я должен сказать вам, что...

- Сколько у нас времени?

- У нас на несколько минут меньше, чем в шести часах, и только один шанс.

Последние рейсы вылетали из Хитроу. Джош Мэнтл поспешил на регистрацию. Рейс на Берлин закрывался. Он был в очереди, когда услышал голос позади себя: "Привет, Мэнтл, каттингитфайн..."

Он обернулся.

‘... но я не ожидал увидеть тебя здесь. Я бы подумал — с твоим послужным списком — ты бы понял, что это тяжелая работа, и отступил, как делал раньше.

- Что ты знаешь обо мне?

‘ Почти во всем. Перкинс улыбался.

- Я никогда не видел тебя до ворот Темплера.

‘ Целая толпа людей никогда не оглядывалась достаточно пристально, никогда не видела меня. Плохо дело, Белиз, если бы я думал, что такой парень, как ты, проявил бы чуть больше мужества.

-Кто вы такой? - спросил я

‘ Государственный служащий, мужчина и мальчик. Я хожу по улицам с лопатой, чтобы симпатичные люди не испачкали обувь дерьмом. В Белизе ты был куском дерьма, с которым я разобрался. Похоже, так и не нашел времени представиться ... Лучше немного пошевеливайся, если хочешь попасть в Берлин сегодня вечером. Это Берлин, не так ли? Гоняемся за маленьким капралом, не так ли?"

- Куда ты идешь? - спросил я.

‘ Как будто тебе нужно знать. Кельн. Отправляемся повидаться с нашими добрыми друзьями и уважаемыми союзниками.

Очередь двинулась вперед.

‘ О ней? О мисс Барнс?

‘ Она включена в мою сегодняшнюю программу действий. Ты сегодня очень проницателен, Мэнтл.

‘ Рассылать подлые сообщения, увеличивать шансы. Это работа для гордого человека.

Улыбка превратилась в оскал. - Насколько я помню, в старые времена ты был сообразительным, когда умел отступать.

‘ Ты начинаешь казаться мне фурункулом в заднице. Чертовски неприятно, но я могу не обращать на это внимания. Если с ней что-нибудь случится, прежде чем я доберусь до нее через ваши руки, я..."

Улыбка, которая раньше была оскалом, превратилась в насмешку. - Немного староват для нее, не так ли?

Девушка на регистрации протянула руку за билетом Мэнтла. Он передал его через стойку. Он снова развернулся.

-...Я вонзу зубы тебе в шею сзади.

Улыбка, оскал, насмешка исчезли. ‘ Мой совет, Мантл. Тебе не следует ехать в Росток с фурункулом на заднице. Очень больно, если бы тебя пнули под зад — а в Ростоке тебя пнут сильно.’

‘ Росток здесь ни при чем, так что пошел ты. Я еду в Берлин, чтобы привезти ее домой.

‘ Конечно ... Да, кстати, меня зовут Перкинс, Альберт Перкинс, я разгребаю дерьмо на правительство Ее Величества. Не забудь название и удачного полета.

Ему выдали билет, посадочный талон. Когда он отошел от прилавка с дорожной сумкой на плече, Перкинса уже не было.

Он направился к выходу.

Они оба уехали в Белиз. Капитан Эварт-Харрис и сержант Мэнтл, присутствие Разведывательного корпуса. Предполагалось, что они знают свою работу, должны были предсказать, собираются ли гватемальские военные вторгнуться. Офицер знал школьный испанский, а Мантия была в разговорнике. ПросматриваюкнигиJane’s Fightingбоевых действиях Джейн, чтобы узнать о силе гватемальской армии, ее элитных подразделениях, ее снаряжении. Бригадир со своими артиллеристами и пехотой, требующий ответа, и капитан группы со своим отрядом "Харриер". Идут ли гватемальцы? Придут ли они с танками? Будут ли они зондировать с помощью разведывательных подразделений? Кто, черт возьми, знал больше, чем все о чертовой гватемальской армии? Каждое утро на совещании у бригадного генерала давление росло. Ответы, где ответы? За пределами Белиз-Сити простиралась куча джунглей; в куче джунглей была линия картографа; за линией были еще джунгли и территория Гватемалы. Он не знал, и Эварт-Харрис не знал, что было у гватемальских военных под тройным пологом джунглей. Патруль на линии картографа доставил парня. Патруль контактировал с тремя бойцами батальона "Кайбил", сил специального назначения. Патруль убил двоих из трех. У него был выживший, аккуратно связанный и с завязанными глазами, для допроса. Допрос был работой I корпуса. Полет на вертолете с аэродрома королевских ВВС в джунгли. Заключенный находился в дровяном сарае, свидетелей, кроме патруля, не было. Заключенный был просто ‘Гуатом’, и бригадир требовал ответов ... Эварт-Харрис заключил пари с Мэнтлом на сто американских долларов, которые будут выплачены тому, кто из них первым сломает Гуата ... Как будто он был футбольным мячом, грушей для битья, над которым работали в трехчасовую смену. Три часа были пределом для каждого из них из-за проклятых москитов и проклятой жары. Приступая к каждой смене с приливом адреналина при мысли об американской стодолларовой купюре, выходя на улицу с уверенностью, что Эварт-Харрис выиграет в этой сессии. Пацану не затыкали рот, потому что они должны были услышать ответ, когда ломали его. Господи, пацан кричал. Выхожу из дровяного сарая и вижу презрение со стороны бойцов, которые держали линию обороны по периметру. Охвачен безумием, потому что это была всего лишь игра, а парень был всего лишь придурком. На третий день ребенок умер. Он перестал кричать и умер во время сеанса Эварта-Харриса, и пари было аннулировано.

Он спустился по пирсу к самолету.

Один из патрульных отправился в батальон падре. Было проведено внутреннее расследование. Если бы все закончилось военным трибуналом, убийством гуата, то это стало бы достоянием общественности, и гватемальское правительство и военные устроили бы настоящий день пропаганды. Как офицер, Эварт-Харрис мог бы исчезнуть из поля зрения, если бы его сержант дал показания против него. Но сержант промолчал, как будто это должно было остаться в семье, отказался давать показания против своего офицера. Сделка заключена. Он был переведен из I корпуса в Отдел специальных расследований Королевской военной полиции, и в его послужном списке не было ни одной грязной записи. лейн Юарт-Харрис, имевший рекомендации из тетради, перешел к гражданской жизни.

Он не встал, чтобы его засчитали, он ушел, он не кричал из угла штрафной ... Это была часть истории Джоша, день, когда он пошел на компромисс.

Джош Мэнтл вылетел в Берлин.

Под стук кондиционера Трейси сидела, скрестив ноги, на полу между стеллажами. Развязываю шнурок, расстегиваю резинку, просматриваю отчеты, поданные в ноябре 1988 года гауптманом Дитером Краузе. Снова завязываю шнурок, возвращаю папки женщине. Репортажи об активистах экологических кампаний, о трех спортсменах из Ростока, отобранных для поездки на тренировку в теплую погоду на Кубу, о семье утонувшего беглеца из Ростока, выброшенной на берег Балтийского моря, об антисоциальном поведении на естественнонаучном факультете в Ростоке. В МФО нет отчета за 21, 22 и 23 ноября, единственные даты в месяце, когда занятой ублюдок не подавал отчеты. Она вцепилась в газету, и отчаяние росло по мере того, как тянулись ночные часы.

Он был трейдером. Для Альберта Перкинса любая торговля была приемлемой. Когда он пришел в торговый киоск, Альберт Перкинс был невозмутим. Среди уличных торговцев Альберт Перкинс, качественно владевший немецким языком, говорил только по-английски.

‘ Она в Германии, ищет доказательства. Мы, конечно, как друг и союзник не будем помогать ей добывать эти доказательства. Мы знаем, куда она могла направиться. Мы знаем, с чего она начала. Мы считаем, что вам не хватает этой информации. Мы также считаем, что если она найдет эти улики до того, как ваша призовая свинья поступит на рынок, до того, как гауптман Краузе отправится в Вашингтон, у вас не будет иного выбора, кроме как перерезать ему горло и повесить за мясорубку, предъявить ему обвинение, признать виновным и помахать ему на прощание..."

Между ними витал сигаретный дым высокопоставленного чиновника. Они были одни, два удобных кресла были заняты. На низком столике между ними в графине стояло виски, нетронутое. Ни один из мужчин, торгуя, не стал бы рисковать алкоголем, не дал бы преимущества.

То, что мы готовы предоставить вам эту информацию, где вы могли бы ее найти, должно быть воспринято вами как знак уважения с нашей стороны к другу и союзнику. Дружба, союзы процветают на взаимном уважении, и мы были бы благодарны за взаимность — извините, мы обмениваемся. .

В его голосе звучала приятная, шелковистая рассудительность. Высокопоставленный чиновник сильно затянулся сигаретой. Ночной воздух врывался в окно, открытое по настоянию Перкинса.

‘ Маленький вопрос, который мы просим взамен ... Иранский материал, ваше досье на Ми Фаллахиан. По последним данным, которые я видел, у вас есть доходы в размере двух и четырех десятых миллиарда американских долларов от поставок оборудования в Иран. Мне нужны названия вовлеченных немецких компаний и их британских партнеров ... Мне нужны подробности обо всех коммерческих сделках немецких компаний по поставке в Иран оборудования, которое может быть использовано в производстве атомного, химического и биологического оружия. Мне нужны файлы наблюдения за всеми сотрудниками иранской дипломатической миссии в Бонне, которые посещали Великобританию за последние два года.

Высокопоставленный чиновник напрягся. Он затушил сигарету и тем же движением потянулся за другой, прикуривая.

- Вы действительно принимали Али Фаллахиана в этом офисе? Вам не хотелось помыть руки после того, как на его кулаках было много крови? Должно быть, это было веселое маленькое мероприятие - развлекать министра информации и безопасности. Вы обсуждали зверство Локерби? Я полагаю, что обсуждали. Я полагаю, он поблагодарил вас, как друга и союзника, за то, что вы отказали нам в доступе к тем бандитам, которым платит иранская зарплата, которые организовали передачу бомбы во Франкфурте на телеканале Pan-Am 103. Отпусти их сейчас, не так ли, убрал за пределы досягаемости? Я сказал тебе, чего хочу я, я знаю, чего хочешь ты. Мы поменяемся?"

Высокопоставленный чиновник сделал паузу. Он сложил руки вместе, прикрывая рот и нос, словно в молитве. Перкинс предполагал, что он поедет в Вашингтон на спине гауптмана Краузе, воспользуется возможностью съездить в Лэнгли, встретиться с руководителями Совета национальной безопасности, будет препровожден в большие офисы Пентагона. Еще одна сигарета, выкуренная наполовину, была выброшена. Отмена была бы горькой пилюлей, потребовалось бы нечто большее, чем молитва, чтобы проглотить ее.

Высокопоставленный чиновник подошел к своему столу, позвонил по телефону и тихо заговорил. Перкинс услышал, как кто-то произнес имя Ми Фаллахиан. Он вернулся к своему креслу и потянулся, чтобы налить виски. Они оба выпили поровну. Сделка была согласована.

Они обменивались любезностями в течение пятнадцати минут.

Молодая женщина принесла бумаги, только что перенесенные с компьютера на принтер. Высокопоставленный чиновник передал их Перкинсу. Он просмотрел их. Он был удовлетворен и положил их в свой портфель. Старший чиновник, стоявший в дверях, жестом пригласил Краузе присоединиться к ним.

За эти несколько дней Перкинсу показалось, что царапины хорошо зажили. Хранители стояли спиной к стене. Хранитель-еврей заинтересовал его. Он станет символом политической корректности. Он улыбнулся Краузе и впервые заговорил по-немецки. ‘Очень рад отметить ваше быстрое выздоровление, гауптман. На вас напала капрал Трейси Барнс. Вам не понадобится ее фотография, я уверен, вы ее хорошо помните. Она утверждала, что вы, гауптман, хладнокровно убили британского агента по имени Ханс Беккер в Вустроу двадцать первого ноября тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Капрал Барнс была подружкой Беккера. Я допрашивал ее несколько раз. Я подчеркнул ей, что если она предоставит мне доказательства вашего преступного деяния, то я использую все немалое влияние Секретной разведывательной службы, чтобы привлечь вас к ответственности. По моей оценке, она приехала в Германию, чтобы найти эти доказательства. Я понятия не имею, знает ли она, где искать, или нет, но уверяю вас, что она весьма примечательная и упрямая молодая женщина. Я бы не хотел, чтобы она пострадала, гауптман, я бы воспринял это плохо. По моему мнению, она начнет поиски улик против вас в доме родителей Ханса Беккера. Если вы хотите найти ее, то вам следует начать в Берлине, в квартире девять, третий этаж, номер двенадцать, Саарбрюкерштрассе..."

Они не нашли файлов ни на Краузе, ни на базу Вустроу, ни на Рерика за 21, 22 и 23 ноября. Файлы за эти даты 1988 года отсутствовали. Бумага запрыгала у нее перед глазами, казалось, она обманывает ее.

‘ Мы искали, мы должны принять это. Их здесь нет.

Трейси готова была закричать от отчаяния. Они работали в нижнем подвале, затем в среднем, затем в верхнем.

Женщина бубнила: ‘Если бы вы не вовлекли его, не завербовали, если бы вы не заманили его в ловушку, тогда он был бы жив. Ты пришел..."

Трейси сидела на полу верхнего подвала, окруженная папками Вустроу, с холодным озорством в глазах. ‘Вы должны знать, что он никогда не упоминал вас, он никогда не называл вашего имени. Когда он был со мной, я сомневаюсь, что он помнил ваше имя. Он сделал свое заявление, многие этого не сделали. А ты?

Женщина поникла. Трейси сказала, что им следует заглянуть в файлы на две недели вперед, в середину декабря 1988 года. Женщина тихо передавала новые папки, которые нужно было развязать. Наступала ночь.

Такси высадило его у отеля на Унтер-ден-Линден. Он прошел прямо через фойе, нашел пожарную дверь, отодвинул засов и вышел.

Давно миновала полночь, а Джош медленно шел по большой улице. Он сверился со своей картой. На пустой дороге ему было бы легко заметить задержавшуюся машину или пешего наблюдения. Он стоял в конце Саарбрюкерштрассе. Он увидел здание. Фасад, освещенный приглушенным светом, был изуродован бомбами или артиллерией. Это он запомнил. О прошлом нужно знать: было правильно извлекать уроки из прошлого. Окна третьего этажа были затемнены.

Он считал неправильным будить их.

Он устроился на тротуаре рядом со ступенькой здания. Шел легкий снежок. Он прижался спиной к стене, чтобы защититься от ветра. После смерти Либби, после того, как он стал заброшенным, накачался наркотиками и напился, он научился спать на тротуарах. Он съежился в тени у крыльца и стал ждать утра.

В горле пересохло от кондиционера, глаза болели и слезились. Напечатанные строчки на бумаге были размытыми, сливались. Женщина встала рядом с ней и наклонилась, чтобы поднять последние папки и поставить их обратно на стеллажи.

- Что мы можем сделать? - спросил я.

Трейси присела на корточки на холодный бетон нижнего этажа подвала. Ее голова была опущена.

Тихий голос: "Сколько у нас времени?"

‘ Ранняя смена заступает в пять. До этого мы должны уйти. У нас есть сорок одна минута. Какой смысл тратить сорок одну минуту, если мы не знаем, где искать?

Она пыталась перезвонить ему, вспоминая широкую улыбку на его лице, когда он занимался с ней любовью, и боль на его лице, когда они стаскивали его с траулера. Она сидела очень тихо. Она смотрела на грубый бетонный пол и на папки, расставленные на стеллажах, насколько хватало глаз. Никому не было до этого дела, как никому нет дела и сейчас.

‘ В Рерике, если бы он сбежал, если бы за ним охотились, если бы люди видели его. .

-Если бы люди увидели его, они бы промолчали.

Упрямо. Цепляюсь за широкую улыбку, такая усталая, и боль. "Если бы Штази знала, что люди видели его..."

- Их молчания можно было добиться путем запугивания.

- Что бы сделали со свидетелями?

- Угрожали, а затем покинули свое сообщество.

- Через сколько времени после этого? - прошипела Трейси.

"Три недели была бюрократия, четыре недели после того, как они были уничтожены, пять недель ... Если бы были свидетели, они бы выслали их из Рерика".

Трейси вскочила на ноги. Они побежали между стеллажами с папками к лестнице, ведущей на средний цокольный этаж.

Он напоил парня и развалился на стуле в глубине бара отеля, в тени. Он сделал знак официанту. Еще водки, двойной, со льдом и тоником для еврейского мальчика, который отвез его в отель, еще минеральной воды со льдом для него самого. Мальчик, Гольдштейн, думал, что он пьет водку, не уступал ему. Перкинс всегда был терпелив, когда был трезв и слушал пьяного, который его интересовал.

‘ Я присоединился, потому что хотел противостоять новым нацистам. Ты живешь как еврей в этой стране, ты хочешь быть немцем, а не евреем, это невозможно ... Они невротично относятся к прошлому, к тому, что прошлое может вернуться снова ... Они пытаются стереть из памяти двенадцать лет нацистского правления. Спросите любого старика, что он делал с тысяча девятьсот тридцать третьего по тысяча девятьсот сорок пятый год, и он не ответит. . Они сами себе не доверяют, они подвергают цензуре книги и фильмы, им нужно запретить Майн Кампф. Они забирают власть у нас, в Управлении государственной защиты, из-за страха, что старое злоупотребление судебным процессом повторится ... И все же они взывают к власти, регулированию, как это было у них раньше — никакой газонокосилки днем, никаких орущих детей, которых вызывают в суд за то, что они поздно ночью приняли душ, что беспокоит соседей, не могут помыть машину в воскресенье, не могут притронуться к овощам на общественном рынке. Ты знаешь, где познакомились мои родители? In Auschwitz. Им обоим было по шесть лет. Они выжили. Их родители, мои бабушка и дедушка, - нет. Моего отца показывают по телевизору каждую годовщину Холокоста. Они хотят пострадать, послушать, как он говорит. Мой отец каждый год говорит одно и то же для телевидения. “Наши родители просто перелезли через забор, чтобы их застрелили ... У меня никогда не было детства, я так и не научился играть

" " " В шесть лет я был тверд, как гранитный камень”. Они очистили свою совесть, потому что смотрели и слушали телевизор, и они могут забыть ... У моего отца есть приглашения поехать на ужин в такую даль, как Ганновер, потому что хозяйке приятно видеть за своим столом еврея из лагерей. Я считал своим долгом показать, что я не попугай в клетке, что я немец. Я думал, что мог бы стать хорошим немцем, если бы работал против новых нацистов".

Мальчик отхлебнул из своего стакана. Перкинс отхлебнул минеральной воды и подсказал: ‘Но есть два цвета фашизма. Есть черное у нацистов, есть красное у коммунистов. Черный или красный фашизм, есть разница?"

‘ Знаешь, Перкинс, был один американский писатель, в тысяча девятьсот сорок пятом году, он бродил по Германии, но так и не смог найти нациста, нацисты всегда были в соседнем городе. Люди, которых она встречала, рассказывали ей, как они страдали. Насколько она слышала, в Германии никогда не было нацистов. Сегодня вы встретите маленького старичка — скажет ли он вам, что стоял на сторожевой вышке, охраняя лагеря? Скажет ли он вам, что запрягал грузовики со скотом, отправлявшиеся в лагеря? Кто-то это сделал, и теперь они маленькие старички и отрицают это ... Это хорошо, Перкинс, красный и черный фашизм - одно и то же. Вы едете на Восток, вы видите толпы у общежитий с бензиновыми бомбами, где находятся румыны, поляки, вьетнамцы, старые фашисты и новые фашисты, одна и та же ненависть, просто новые евреи, которых они ненавидят. Попробуй найти на Востоке осведомителя дерьмовой Штази. Лучше, попробуй найти офицера дерьмовой штази. Как будто их не существовало. .

Перкинс снова толкнул его локтем. - Ты бы узнал офицера дерьмовой Штази, ты рядом с одним из них.

- Молодая женщина...

- Не беспокойся о ней.

- То, что ты с ней сделал...

Перкинс успокаивающе сказал: ‘С ней все в порядке, она может сама о себе позаботиться. Насчет этого дерьмового офицера Штази..."

Альберт Перкинс поменялся. Семь двойных бокалов водки Джулиусу Гольдштейну за тарелку отбросов из ifie гауптмана Дитера Краузе. Чертовски удачный обмен.

‘Я был с этим дерьмом, присматривал за ним на суде, маленькой “серой мышкой” из министерства иностранных дел. Она была жалкой..."

Третья неделя декабря - ничего. Папки были свалены в кучу у ног Трейси, их разрывали, за них хватались. Вторая неделя декабря - ничего. Она отодвинула от себя папки и схватила еще.

Женщина взглянула на часы, пожала плечами, передала билеты на третью неделю декабря, а остальные расставила обратно на полки. И снова взгляд на часы. Трейси разбрасывала страницы файла, читая, отбрасывая, перечитывая.

Кто с кем спал. Кого обвинили в негативном отношении к социализму. Кого должны были изъять из общества...

Женщина наклонилась, чтобы поднять Трейси. Ее палец постучал по циферблату часов.

Трейси взвизгнула.

Она прочитала имена. Brandt, Gerber, Schwarz, Muller.

Ее визг эхом разнесся между стеллажами с файлами. Брандт, Йорг (школьный учитель).

В приказе-инструкции было четыре страницы. Четвертая страница пропущена. Гербер, Хайнц (мэрия, отдел утилизации мусора).

Три страницы взяты из файла, одна страница осталась незамеченной.

Шварц, Артур (старший инженер железных дорог, Бад-Доберан).

Одна страница, оставленная в ifie гребаными ублюдками. Мюллер, Вилли (палубный матрос траулера).

Трейси держала лист бумаги над головой. Она прыгала, скакала, танцевала. Через двадцать семь дней после убийства Ганса Беккера четверо мужчин были насильно изгнаны из маленькой общины Рерик. Она схватила бумагу. Она засунула его под свитер и прижала к груди. Вместе они прибрали пол, сложили последнюю папку так, как нашли, за исключением одного листа бумаги. Они взбежали по бетонным ступеням.

Они предъявили свои карточки и нацарапали свои инициалы в списке выезжающих.

Между высокими зданиями забрезжил первый проблеск света. Они миновали раннюю смену, приезжая на машинах, на скутерах и велосипедах, пешком.

Женщина задыхалась: ‘Вы не это имели в виду? Он так и не запомнил моего имени?"

- Ты хочешь знать правду?

- Я должен знать правду.

Трейси посмотрела ей в глаза, на слезы. Она искренне сказала в глаза женщины: ‘Конечно, он любил тебя. Если бы он был жив, он женился бы на тебе. Мы были всего лишь партнером в шпионской операции, ничего физического и ничего эмоционального. Он прожил бы свою жизнь с тобой..."

- Это правда? Женщина обняла Трейси, прижала к себе. - Могу я посмотреть тебе в лицо и солгать?

Она сбежала по ступенькам туннеля к станции подземки.

На стойке зазвонил телефон. Владелец кафе поднял трубку.

- Да. ... Да, я могу установить такой контакт. Ваше имя?

Он вытер кончик карандаша о язык. Он написал имя, которое ему дали.

‘ Да, у меня есть это. Краузе, Дитер, Гауптман из Ростока Безирксвервальтунгена... С теми, с кем вы хотите связаться, назовите их имена. Все в Ростоке, да, в ноябре тысяча девятьсот восемьдесят восьмого. Пожалуйста, имена...

Он записал имена, которые были ему даны.

‘ Вам следует позвонить еще раз. Одного часа будет достаточно.

Владелец повесил трубку. Его кафе было местом встречи ранним утром для разочарованных, неуверенных в себе и ранимых стариков. Они спускались по ступенькам из многоэтажек Марцана в его кафе каждый день в одно и то же время, как когда-то ходили на Норманненштрассе. На них были одинаковые куртки из искусственной кожи. Они были ветеранами Staatssicherheitsdienst, слишком пожилыми и травмированными, чтобы найти новую работу. Государство, которое они защищали, исчезло. Они были мечом и щитом государства, и их предали. Каждое утро они собирались в кафе, чтобы выпить кофе, купить литр молока и положить его в пластиковый пакет, поговорить, почитать дневной выпуск " Новой Германии", пожаловаться, помечтать. Сын владельца лавировал между ними с листком бумаги в руке. Кафе было точкой отсечения для того, что они знали как сеть инсайдеров. Бывшие члены организации общались в неформальной обстановке — лучше, как гласил серый юмор, тусоваться вместе, чем порознь.

В Марзане было шестьдесят тысяч квартир; там проживало сто шестьдесят тысяч человек. В одной квартире у мужчины был компьютер, который мог вызвать имена, адреса и номера телефонов бывших сотрудников Государственной полиции. Сын владельца вернется в кафе с номерами телефонов в течение часа.

* * *

Он услышал ее голос, песню. Он моргнул, просыпаясь. Он стер снег с лица и лед с бровей. Он увидел ее.

Холод пробрал его мышцы, кости, горло. Он изо всех сил пытался подняться с того места, где спал, прислонившись к ступеньке. Она танцевала, подпрыгивая, как счастливый ребенок.

Он, пошатываясь, поднялся на ноги. Прислонился к стене рядом с дверью. Она остановилась и уставилась на него.

Глава Шестая

Какого черта?..

Джош попытался улыбнуться. Он был разбит, продрогший, небритый. Он оттолкнулся от стены и покачнулся.

- Какого черта ты здесь делаешь?

Это должна была быть длинная речь, насыщенная мудростью пожилого человека, мировым опытом, знаниями, накопленными за всю жизнь. Он потянулся, пытаясь выпрямиться. Он знал, что должен предельно ясно продемонстрировать свою власть. Он стряхнул снег со своего пальто.

- Я не хотел их будить, - слабым голосом прохрипел он.

‘ Это не ответ. Почему ты здесь?

- Я пришел, чтобы забрать тебя домой, - тихо сказал он.

В ее глазах блеснул озорной огонек. Она стояла, уперев руки в бока. - Кто купил твой билет?

‘ Твоя мать хотела, чтобы тебя отвезли домой. Я заплатил за билет.

Она рассмеялась ему в лицо. ‘ Не повезло. Не повезло, мистер Мэнтл, потому что вы потратили свои деньги впустую.

- Теперь ты меня слышишь...

Большая речь была недосягаема. Он мог бы произнести эту речь, если бы она стояла перед ним с раскаянием, если бы на ее лице было написано облегчение оттого, что он пришел как избавитель. Но смех заиграл на ее лице, на ее губах и в ее глазах. Она посмеялась над его попыткой произнести громкие слова. Она подошла к нему вплотную и рукой в перчатке смахнула мокрый снег с его подбородка и лба.

выслушайте меня, молодая женщина. Он попытался говорить строгим тоном, которым разговаривал бы с угрюмым ребенком, уличенным в хулиганстве. "Тебе следует вернуться в дом, взять свою сумку, пять минут, я жду здесь..."

Ее пальцы вцепились ему в щеку и сильно ущипнули.

‘...Я жду тебя здесь. Пять минут, и мы отправляемся в аэропорт. Ты летишь домой, со мной, первым рейсом".

- Вы были офицером...

- Первым рейсом обратно к твоей матери.

- Сразу видно, что вы были офицером.

- Туда, где твое место.

- Офицеры всегда кричат, когда говорят о всяких глупостях.

Гнев захлестнул его. Он оттолкнул ее руку. ‘ Послушай меня. Ты груб, ты дерзок. Научитесь быть благодарными, когда люди делают все возможное, чтобы помочь вам. То, что вы пытаетесь сделать, выходит за рамки возможностей одного человека, действующего без ресурсов. Присоединяйся к реальному миру".

— Конечно, я способен - я обучен.

‘ Ты была всего лишь машинисткой, клерком. Ты не оснащена...

- Я запомнил имена.

-Какие имена?

‘ Я не мог просто пойти туда, в Росток и Рерик, слоняться без дела, стучать в двери. Ни один мудак тогда не стал бы со мной разговаривать. Я должен был знать имена.

Он почувствовал себя старым, а ее смех загипнотизировал его. Улыбка заиграла на ее губах. Она сняла перчатки и расстегнула пальто. На ее губах все еще играла насмешливая улыбка. Она запустила руку под свитер, задрала его. Он увидел ее пупок, узкую талию и белую кожу. Она сунула руку под свитер, и на мгновение он увидел материал ее лифчика, вспышку. Она дразнила его. Она держала листок бумаги.

‘ Было четверо очевидцев, у меня есть их имена. Они думали, что удалили файл, но у них не хватало одного листа бумаги. Я был в архиве. Неплохо для клерка.

Джош Мэнтл прислонился спиной к стене. Тележка с мусором завернула за угол на Саарбрюкерштрассе. Его охватил черный мрак неизбежности. Он почувствовал, как всасывающая сила увлекает его к глубоким потокам и огню. Тележка медленно проехала по улице, разбрызгивая воду по тротуару, вращающиеся щетки прочищали сточную канаву. Она помахала газетой у него перед носом.

- Ты должна позволить мне отвезти тебя домой, - слабым голосом сказал он.

‘ Иди сам, - сказала она. Она аккуратно сложила листок и сунула его во внутренний карман куртки.

‘Итак, ты произносишь чертову речь’, - сказал он. ‘Речь такова: я буду стоять перед тобой, позади тебя, справа от тебя, слева от тебя. Когда они придут за тобой, а они придут, им сначала придется расплющить меня. Не жди повторения речи.

Мимо них проехала тележка. Вода растекалась по тротуару, заливая ей ноги. Она стояла на своем, и вода стекала с нее.

- Мне не нужно, чтобы ты держал меня за руку и волочился за моей юбкой, - спокойно сказала она. Хочешь кончить, доставь себе удовольствие. Ты мне не нужен.

- Где он? - спросил я.

Гольдштейн провел ладонью по лбу, словно пытаясь прогнать пульсирующую боль. - Он сказал, что ждет ответа на телефонный звонок.

- Он думает, что самолет его ждет? - рявкнулРауб.

‘ Он знает время вылета, потому что я сказал ему это время. Он сказал, что ждет телефонного звонка, а потом ему нужно сделать несколько звонков.

Рауб завел двигатель, и в морозный рассветный воздух вырвался клуб дыма. - Кому?

Боль пронзила его мозг. Он знал, что проговорил до раннего утра, но не мог вспомнить, о чем он говорил. Он помнил, как, пошатываясь, поднялся на ноги, и помнил осознание того, что англичанин был трезв как стеклышко. Но он не мог вспомнить, что тот сказал. Гольдштейн зарычал: ‘Доктор Рауб, я не знаю, потому что не спрашивал. Я просто слежу за этим дерьмом, потому что за это мне платят. Он пользовался своим мобильным телефоном, цифровым, поэтому я не могу проверить его звонки.

Когда Краузе пришел, он не извинился. Гольдштейн выбрался на рассветный воздух, чтобы открыть ему дверь, потому что ему за это заплатили. Краузе устроился на заднем сиденье машины.

‘ Я не могу назвать вам, фройляйн, имен вовлеченных лиц, равно как и тактику, которую они будут использовать. Что я вам скажу, фройляйн, эти личности и их тактика направлены на одну цель. Цель - гауптман Дитер Краузе.

Власти разрешили ей носить ее собственную одежду. Альберт Перкинс считал ее старше себя на четыре или пять лет. Трудно было точно определить ее возраст, потому что цвет ее лица был размыто-бледным после тринадцати месяцев пребывания в клетках. Она невозмутимо сидела перед ним в простой серо-зеленой блузке, простой серо-голубой юбке и простых серых носках до щиколоток, заправленных в парусиновые сандалии.

‘ Что вам следует знать, фройляйн, так это то, что я ищу конкретную информацию, которая причинит вред гауптману Дитеру Краузе. Возможно, вы нанесете ему вред не по вашей вине. Возможно, вы назовете мне другое имя. Я хочу, чтобы вы поверили, фройляйн, что в этом вопросе я пройду долгий путь".

Она была серой мышкой. Их всегда называли ‘серыми мышками’. Она была секретарем в министерстве иностранных дел в Бонне. В 1978 году она была бы такой же невзрачной и физически неинтересной, как и сегодня. Серые мышки побывали в министерстве иностранных дел, министерстве обороны и канцелярии канцлера в Бонне, в офисах НАТО и в Верховном штабе Союзных держав в Европе, в Париже и Вашингтоне и, черт возьми, конечно же, в Лондоне. Это были старые девы, некрасивые, неинтересные женщины, боявшиеся прожить свою жизнь в одиночестве. Это были женщины, которые верили, что любовь прошла мимо них. Серых мышек разыскали офицеры разведки.

‘ Вас бы предупредили, фройляйн, об опасностях общения с восточногерманцами. Но он ведь пришел не в этой одежде, не так ли? Моложе тебя, симпатичный, льстивый и внимательный. Кем он был? Академик, импорт-экспорт? Не имеет значения . . . Он сказал тебе, что это была любовь. И после того, как он рассказал о любви, он попросил эти маленькие кусочки несвязанной информации?

Переспав с вами, фройляйн, он продвинул бы свою карьеру, его бы повысили. Я собираюсь похоронить его, но мне нужна помощь.

Все эти годы, после того как рухнула Стена, маленькая серая мышка сидела бы за своим столом в министерстве иностранных дел и гадала, как и все они, как долго будет храниться тайна. Уехал ли ifie в Москву? Было ли это досье продано американцам за твердую валюту? Оставалось ли досье в архиве для возможного и неизбежного открытия исследователями? Боже, и маленькая серая мышка, должно быть, вспотела, вспотела в своем сердце, в своих мыслях и внизу, между ног. Шесть лет пота в ожидании, когда BfV ляжет к ней на стол.

‘ Не так ли, фройляйн, в прошлом году он появился в Кельне и предложил себя в качестве источника? Сначала он должен был доказать, что ему доверяют. Рассказал им все о вас. Закрытый суд в той части, когда он давал показания против вас, да, фройляйн? После того, как он дал показания, его новые друзья угостили бы его чертовски вкусной едой, а тебе дали десять лет. Ты был предателем, он просто выполнял условия своей должностной инструкции. Ты предала свою страну, он трахнул тебя и говорил о любви, и все это было частью хорошего рабочего дня. Жизнь несправедлива, фройляйн, и я даю вам шанс сделать ее более справедливой.

Она заговорила тихо.

Альберт Перкинс слышал, что коррупция в новой великой Германии распространилась шире, чем когда-либо прежде. Он сунул тысячу американских долларов в ладонь заместителя начальника тюрьмы, о чем позаботился сотрудник посольства, после того как мальчик, Гольдштейн, наконец сболтнул необходимое и был выдворен ночью.

Она рассказала об агенте, которому ее передали после того, как Дитер Краузе вернулся в Берлин, пьяный, в ее постели, хвастаясь своим следующим назначением в кабинете министра на Норманненштрассе. Она рассказала о втором агенте, который сказал ей, что Дитер Краузе слишком умен для своего же блага, слишком высокомерен и его отправляют в Росток, чтобы надрать ему пятки и почесать задницу.

Он напишет отчет о новой коррупции, что-нибудь для дождливого зимнего дня на перекрестке Воксхолл-Бридж ... После того, как он оставил ее, после того, как за ней закрылась дверь камеры, пока его вели по коридору, Альберт Перкинс сделал пометку в своем блокноте, чтобы сотрудник посольства прислал ей коробку шоколадных конфет.

В нем был холод. Он лежал, сгорбившись, подтянув колени, а голоса раздавались над ним.

Он был на кладбище, в самый ужасный день и самую ужасную ночь, день холодного дождя и ночь сильного мокрого снега. Много раз за многие месяцы он проходил мимо кладбища. Однажды вечером он набрался смелости и пошел на кладбище, сел на мокрую землю в темноте, он спал ... Он сказал Либби, настоял на этом, что его нельзя упоминать в ее завещании, потребовал этого от нее. Он женился на ней не из-за ее богатства, он женился на ней по любви. После болезни и лечения, смерти и похорон он прошел мимо кладбища, затем отправился на поиски изгороди или сарая для ночлега ... Над ним раздавались голоса: ‘Позор, офицер, здоровый мужчина должен работать — нельзя, чтобы такой мусор, офицер, спал на кладбище, в месте, куда люди приходят в горе. Уберите его отсюда, офицер, уберите это грязное существо. Отвратительно, офицер, когда взрослый мужчина теряет чувство гордости, опускается так низко. Полицейский поднял его. Женщины с презрением смотрели на него, когда его вели к машине, а рука полицейского крепко сжимала мокрый рукав его пальто. Его отвезли в полицейский участок, он предстал перед сержантом охраны и ему зачитали обвинение в бродяжничестве, а старший партнер пересек вестибюль вместе со старшим инспектором и узнал его.

‘ Здесь четыре имени. Штази выселила четверых мужчин из деревни Рерик. Хильдегард объяснила это. Они бы опознали очевидцев, они бы уничтожили их, а затем выселили. Хильдегард сказала, что именно так они поступали с людьми. У меня есть эти имена. Имена - это все. Я добираюсь до этих людей, получаю показания под присягой, аффидевиты, у меня есть доказательства.

Он сидел в широком кресле из старой потертой кожи, укрытый одеялом. Его движение насторожило ее.

‘ Ты проспал три часа, ’ пренебрежительно сказала она. ‘ Ты храпел, и от тебя пахнет. Это родители Ханси.

Она сидела за столом, поглощая поочередно хлеб на тарелке и хлопья в миске. Он попытался улыбнуться пожилой паре, но ему показалось, что их лица такие же старые и потертые, как кожа кресла. Когда он вошел, в комнате было темно: они все еще спали.

- Я сказала им, что ты пришел за мной, присосался ко мне, - сказала Трейси с набитым ртом. Я сказал им, что еще не придумал, как потерять тебя, но буду работать над этим.

Джош сполз со стула. Он встал, потянулся. Мать указала на еду, и он покачал головой. Она попробовала кофейник, и он кивнул.

Трейси скучающе продолжила: ‘Они не могут игнорировать показания под присягой, письменные показания под присягой. Каким бы важным ни был этот ублюдок, они должны отреагировать на улики.

Он помассировал суставы коленей и бедер и подумал, сколько раз она это говорила.

Она не убедила старика, отца Ганса Беккера: ‘Ты не понимаешь, должна быть воля. В новой Германии нет желания расследовать старые преступления".

Родители потеряли сына, стали жертвами прошлого. Он оглядел скромную, скудно обставленную комнату и не увидел ничего, что принесло бы им настоящее, они все еще были жертвами. Он задался вопросом, какую пользу им принесло бы, если бы они могли пойти в суд и увидеть, как бывшего офицера Штази судят, признают виновным и отстраняют от должности. В дерьмовом мире, где тогда не было воли, старые жертвы с течением времени становились новыми жертвами.

Он наблюдал за матерью. Ему показалось, что она хотела бы зажать Трейси Барнс рот своей старой рукой. Она была в их прошлых жизнях, причиняла страдания, уходила и возвращалась.

"Они не могут помешать судебному процессу, они не могут заблокировать доказательства".

Он стоял у окна. Раму нужно было покрасить. Он увидел, как машина свернула на Саарбрюкерштрассе, большая шикарная машина черного цвета, и она поползла вверх по улице, как будто водитель и двое его пассажиров сверяли номера на дверях. Машина остановилась на улице, напротив окна, у которого он стоял.

- Подожди. - Краузе выскочил из машины и захлопнул за собой дверцу.

Рауб смотрел вперед через ветровое стекло. Он презирал Восток. Все на Востоке прогнило. Прошло полвека после битвы за Берлин, а каменная кладка на Саарбрюккерштрассе все еще сохранила следы от осколков бомб и артиллерийских осколков. Возможно, следует сравнять с землей весь восток города. Может быть, было бы лучше, если бы Стена осталась на месте. Может быть...

- Что он делает? - спросил я.

Рауб обернулся. Он посмотрел мимо Гольдштейна. Краузе, сокровище, тот, кого они избили, чтобы угодить, ублюдок, перешел улицу и стоял у двери квартала, проверяя имена, написанные на колокольчиках.

- Он делает то, в чем является экспертом ... предупреждает, угрожает, запугивает, выявляет.

‘ Тогда мы замешаны. Если мы замешаны, то несем ответственность.

-Только сегодня, не после сегодняшнего.

Жизнь Эрнста Рауба была хорошо спланирована. Не было никакой возможности вмешаться в процесс, ставящий под угрозу неуклонное продвижение по службе, которое было так дорого для него. Он понимал, поскольку был выходцем из полицейской семьи, разницу между законностью и противозаконностью, между вовлеченностью и чистотой рук. Его дед из-за своего участия потерпел неудачу — полицейский в Мюнхене в годы нацизма, запятнанный связями, так и не получивший повышения после 1945 года. Его отец был уничтожен из—за причастности к этому - полицейский в Мюнхене из группы стрелков, назначенный для участия в перестрелке с палестинцами на авиабазе Фюрстенфельдбрюк, когда они потеряли израильтян, и так и не получил повышения после 1972 года. Рауб порвал с семьей, поступил в университет, присоединился к BfV, ушел из своей семьи, потому что для него они олицетворяли позор и неудачу.

‘ Здесь он ничего не сможет сделать. И мы не несем никакой ответственности, мы не вовлечены, когда он отправится в Росток...

Сквозь запотевшее окно он увидел, как Краузе нажал пальцем на кнопку звонка.

Звон колокольчика заставил ее замолчать. Старик посмотрел на старуху.

Джош щелкнул пальцами, привлекая ее внимание. Она посмотрела на него, заметила напряженные черты на его лице. Она подошла к окну. Он указал на машину, на двух мужчин впереди и на мужчину, стоявшего на тротуаре. Она бы увидела его лицо, тщательно подстриженную бороду и, возможно, линии шрамов на лице.

В комнате непрерывно звонил звонок.

- Это Дитер Краузе, - отстраненно произнесла она.

Джош обыскал комнату. Не было ни пожарной лестницы с запасным выходом, ни люка доступа с потолка в крыше. Из кухни выходило окно — Бог знает куда. Так трудно было сообразить... Над ним взвыл звонок.

Он схватил свою сумку и перекинул ремешок через голову. Он побежал на кухню. Она поняла его намек. Он рывком открывал окно. Она набрасывала на плечи лямки рюкзака. От ветра вздулась внешняя стена в задней части квартала. Он посмотрел вниз, на закрытый двор с мусорными баками, веревками для сушки белья, тремя этажами ниже. Узкая каменная площадка под окном тянулась по всей длине задней части квартала. Он сделал глубокий вдох. Она была позади него, близко к нему. Ширина каменной платформы равнялась длине его ботинка. Он посмотрел ей в глаза и увидел страх и кровожадную решимость. Давным-давно, слишком много лет назад, он прошел курс по скалолазанию, веревкам, инструкторам и полному страховочному снаряжению. ‘Никогда не смотри вниз, старина кокер", - сказал инструктор. Он вскинул голову так, что больше не видел мусорных баков во дворе и бельевых веревок. На мгновение Джош Мэнтл заколебался, затем высунул ноги в окно. Стена против него была из грубого камня с пятнами цемента, которые, должно быть, использовались для ремонта старых повреждений, нанесенных бомбами и артиллерией. За его спиной зазвонил колокол, и ветер завыл у него за спиной. Он отошел от окна.

‘ Скажи им, чтобы не открывали дверь, скажи, что нам нужно время. Время для нас важно. Не смотри вниз.

Она последовала за ним через окно. Он потянулся, чтобы взять ее за руку, и она сжала ее так крепко, что он выругался. Он почувствовал, как ее пальцы, одеревеневшие, освободили его. Он отошел от кухонного окна и встал лицом к стене. Раскинув руки, он пытался найти опору у стены, сохранить равновесие. Он пополз боком по платформе. Он услышал у себя за спиной ее прерывистое дыхание.

Он почувствовал порыв ветра, потому что забыл свое пальто, как она забыла свой анорак, и он вспомнил, что она положила в его карман.

Перед ним была водосточная труба, его цель.

Он увидел, где с нее облупилась краска и где открутились шурупы, крепившие ее к стене. Через несколько лет водосточная труба была бы перекрыта, и дождь стекал бы по каменной кладке стены рядом с ней. Он увидел, что раствор между камнями, рядом с трубой, потрескался или вывалился, и еще больше коррозии от грязи под дождем. Пути назад не было. Труба была в нескольких дюймах от его пальцев. Они задели облупившуюся краску. Еще шаг. Налетел порыв ветра. Он покачнулся. Одна рука на каменной стене, ищущая каждую щель и каждый выступ, другая рука касается водосточной трубы. Он почувствовал скольжение под ногой.

Камень ударился о бетон двора внизу и от удара раскололся на части.

Он оглянулся. Один камень вылетел. Как щель в зубах. Он хотел поговорить с ней, помочь ей, придать ей сил, но голос застрял у него в горле. Она должна преодолеть пропасть. Он был предан ей. Он дал ей свое кровавое обещание. Одной рукой он держался за водосточную трубу, а другой схватил ее за запястье. Он помог ей удержаться на каменной платформе. Он поднес ее запястье к водосточной трубе, положил на нее ее пальцы. В ее глазах был ужас. Он поднял голову. Водосточная труба проходила над окном этажом выше, затем над водосточным желобом, затем над покатой черепичной крышей.

- Ты можешь это сделать? - прохрипел он.

‘ У тебя есть все идеи. Есть альтернативы?

- Я не знаю, насколько надежна водосточная труба.

- Что ж, иди первым, а потом мы, черт возьми, выясним.

Она ненавидит его, подумал он, потому что он заставил ее показать свой страх. Он думал, что ненавидит ее за то, что она не позволила ему помочь ей победить страх.

Он полагался на шурупы, которыми водосточная труба крепилась к стене, и карабкался вверх. Его ботинки находили мельчайшие вмятины в камне. Пальцы болели так, что их можно было сломать. Он лежал на плитках, и его ботинки зацепились за старый водосток. Его дыхание вырывалось резкими хрипами. На плитках, в водосточном желобе были лишайники и мох.

- Мне, черт возьми, оставаться здесь, внизу? Ты что, там, наверху, спишь после обеда?

Он был старым, глупым, облажавшимся — таким и должен был быть, чтобы посвятить себя ей. Он уперся коленом и бедром в канаву. Одной рукой просунуть в щель разбитую плитку и попытаться найти надежную опору, другой рукой дотянуться до нее. Он почувствовал ее пальцы в своих и потянул. Он перекинул ее через водосток на кафельную плитку.

Они поползли по ним. Лишайник и мох помогали им держаться. Раздавались звуки громкой, хриплой музыки.

Двигался медленно, останавливался, оценивая, где сцепление было лучшим, где плитка была влажной, ненадежной. Он указал на конец крыши, на верхушку ржавой прямой лестницы.

Они были над окном, из которого доносилась музыка. Он услышал позади себя треск ломающейся плитки и обернулся. В ее лице было что-то маниакальное. Она стояла, покачиваясь в такт музыке, покачивая бедрами. Она преодолела барьер страха. Она насмехалась над ним. Ее бедра двигались так, словно она была танцовщицей стриптиз-шоу.

Он спустился по лестнице, не остановившись, чтобы помочь ей. Лестница вела на плоскую крышу. Еще одна лестница в дальнем конце. Он слышал, как она идет за ним, но не повернулся к ней лицом. Вторая лестница, в хорошем состоянии, спускалась во двор авторемонтного предприятия. Он быстрым шагом направился к открытым воротам, через кладбище трабантов и Вартбургов со снятыми колесами, поднятыми капотами, вырванными внутренностями, мимо механиков. Его грудь тяжело вздымалась. Она побежала за ним, чтобы поймать его. Они стояли на тротуаре.

- Ты совершил ошибку, серьезную ошибку, - мрачно, как будто это причиняло боль, сказал Джош.

Она поймала его взгляд и сверкнула им. ‘ Правда? Какую ошибку я совершила?

-Он вломится туда.

- Значит, он вламывается внутрь.

- Ты забыла свое пальто.

- Поэтому я покупаю другое пальто.

‘ Ты оставила ему свое пальто, а я оставила свое. Но в твоем пальто были имена, твои драгоценные свидетели. Ваше пальто говорит ему, что вы были там, имена говорят ему, куда вы направляетесь.

‘ Правда? Смех заискрился в ее глазах.

- Это была твоя ошибка.

‘ Правда? Ее плечи слегка затряслись от смеха.

- Это чертовски серьезно.

Она взяла его за руку. Она посмотрела ему в лицо. Она прижала его руку к своей груди. Она провела языком по губам. Она прижала его руку к теплу и мягкости своей груди. Она крепче сжала ее, чувствуя мягкость и теплоту, и он почувствовал сложенную бумагу.

‘ Положил его туда, когда ты спал. Тебе нужно было выспаться, не так ли? Мне не нужно было спать.

-Молодец, ты молодец.

— Ты неплохо справился - для антиквара.

Они побежали в сторону Пренцлауэра, к лабиринту улиц и укрытию в многоэтажках между Молльштрассе и аллее Карла Марца.

- Когда мы поедем в Росток? У нас будет машина? Машина самая быстрая. Мы сейчас едем в Росток?

‘ Заткнись, может? Джош тяжело дышал. - Закрой свой чертов ротик, чтобы я мог подумать.

Они бежали, чтобы убраться подальше от Саарбрюкерштрассе, пока не выбились из сил.

Они наблюдали, как он позвонил в колокольчик, вернулся, поднял голову, снова подошел к звонку и держал на нем палец. Они наблюдали за ним, когда он отошел от входной двери, занес ногу и ударил по двери подошвой ботинка. Рауб ахнул. Дверь распахнулась. Гольдштейн думал, что дверь в доме его деда была бы взломана.

Они молча сидели в машине и ждали.

Двигатель заработал, отопитель обдал их теплым воздухом.

Он вернулся в дверь. Его лицо было пепельного цвета.

Он подошел к машине, открыл заднюю дверцу и полез внутрь за своим портфелем. Они увидели кровь на костяшках его пальцев.

- Вы, доктор Краузе, не совершали незаконных действий? - выпалил Рауб.

- Вы не нашли ее, доктор Краузе, или вы упустили ее? - хрипло прошептал Гольдштейн.

"Незаконные действия в нашей компании строго запрещены".

- Она бежит впереди вас, в Росток?

Лицо было решительным, свирепым. Он взял портфель, захлопнул за собой дверь. Он ушел. Они смотрели в зеркало. Он шел к перекрестку Саарбрюкерштрассе и Пренцлауэр, прижимая к уху мобильный телефон.

Они выбежали из машины и поднялись на три лестничных пролета. Дверь была открыта, перекошенная, потому что одна петля была сорвана, а на полу валялся сломанный стул, как будто им забаррикадировали дверь. Еда на столе была разбросана. На ковре в центре комнаты были брошены два пальто, мужское и женское, и все карманы каждого из них были вывернуты. На полу валялась фотография и обломки рамки. Фотография была разорвана на множество кусочков. Они неподвижно стояли в центре комнаты. Вокруг них царила такая же тишина. Дальняя дверь была открыта. На кухне было открыто окно. Гольдштейн понял и высунулся наружу. Он находился высоко над бетонным двором, над бельевыми веревками, и увидел разбитый камень. Он посмотрел вдоль узкой площадки под окном и увидел пустоту, из которой упал камень. Он бы этого не сделал, не смог бы пройти по каменной платформе. Он уставился вниз. Его тело сотрясала дрожь. Там было мужское пальто, она была не одна. Если она прошла по той каменной платформе , то , должно быть , у нее в носу пахло уликами .

‘ Иди к машине. Позвони в "скорую".

Они были за дверью. Их последним убежищем было пространство между дверью и холодильником. Рауб склонился над ними. Они держали друг друга, их руки были вместе. По их лицам текла кровь.

Гольдштейн побежал к лестнице и телефону. Рауб последовал за ним с двумя пальто, которые лежали на ковре. Он не назвал своего имени в "Скорой помощи" Контроля.

Они уехали.

Гольдштейн понимал, что они должны уйти до приезда скорой помощи, что они не должны быть вовлечены в незаконные действия.

Альберт Перкинс снял телефонную трубку, по защищенной линии, с Лондоном. Он сел за стол начальника станции, воспользовавшись креслом мужчины. Он мог быть свиньей, когда хотел. Чего все начальники станций, размещенных за границей, терпеть не могли, так это присутствия человека с Воксхолл-Бридж-Кросс, который разбил лагерь на их территории и использовал ее как свою собственную. За столом начальника участка Альберт Перкинс порылся в ящике и нашел рулон клейкой ленты. Он запечатал два конверта, в одном из которых были иранские материалы, а в другом - его отчет о ходе расследования дела Трейси Барнс / Джошуа Ф. Мэнтла. По опыту Альберта Перкинса, руководители станций были выпускниками независимых школ и хороших колледжей Оксфордского и Кембриджского университетов. Они пришли по хорошо смазанным следам, благодаря связям и рекомендациям, к работе в Секретной разведывательной службе. Они возненавидели бы его как вульгарного коротышку, бывшего разносчика чая, а когда-то служащего библиотеки, окончившего вечернюю школу, без родословной ... Но вульгарный коротышка проделал свой неожиданный путь вверх по служебной лестнице и теперь был заместителем начальника отдела в Лондоне и, со сносным удовлетворением, получил звание для иностранных сотрудников, и им никогда не позволят забыть об этом.

Он улыбнулся с видом превосходства. ‘ Просто отправь их в Лондон, пожалуйста, с первым попавшимся курьером. Тот молодой человек, который только что из детского сада, понадобится мне в Берлине. Возможно, несколько дней ему придется сидеть сложа руки, но я доставлю его туда. О, да, и мне нужно как можно скорее вылететь в Берлин, а также взять напрокат машину на другом конце. Вы не забудете те шоколадные конфеты, о которых я упоминал, они не слишком дорогие. Кстати, не беспокойся о своем досье по Ирану, пополняй его, все здесь. Хороший парень.

Они находились в звукоизолированном бункере на втором этаже посольства в Бонне. Предполагалось, что обшитые сталью стены помещения будут отражать прослушивающее оборудование, которое предположительно использовалось BfV. Всегда было правильно предполагать, что уважаемые союзники используют свою самую современную электронику для подслушивания разговоров ценных друзей. Старый Троцкий знал правду об этом, говорил, что за союзником нужно следить, как за врагом. Начальник станции, покраснев, выполнил приказание, вышел во внешнюю контору, чтобы дать указание управляющему станцией организовать доставку курьера, подтвердить перелет и взять напрокат машину, а также сказать юному Роджерсу, который был "прямо из детского сада", отличником первой степени по древней истории и вторым сыном бригадного генерала, что он отправляется в Берлин на неограниченный срок. Альберт Перкинс допил принесенный ему кофе. Он неторопливо направился к двери.

"Что ты собираешься делать — я очень усердно работал над установлением хороших отношений здесь, ты собираешься их разрушить?"

Он улыбнулся начальнику участка. "К тому времени, как я закончу здесь, ваши немецкие друзья, мои немецкие союзники, будут плевать на землю, по которой я ходил".

Спросил с явной неприязнью: "Я посвящен ... мне можно сказать, как долго вы пробудете в Берлине?"

Берлин - это просто транзит. Он находится в Ростоке. Я буду там.

Дитер Краузе вел машину быстро. Он свернул на автобан 55.

Он ездил на своей собственной машине, BMW 7-й серии, которую они ему подарили. Прошло шесть дней с тех пор, как он вылетел из Темпельхофа в Лондон, а через семь дней у него был забронирован билет на рейс в Вашингтон. На автобане не было ограничений скорости, и он ехал быстрее 160 километров в час, выезжая на внешнюю полосу. За эти шесть дней его мир раскололся; в течение следующих семи трещина могла обостриться до предела.

Он направился на север. Автобан проедет мимо городов Ораниенбург и Нойруппин, обогнет Виттсток, проедет мимо Плауэр-Зее и Инсель-Зее, где он рыбачил с Петром Рыковым. Он обойдет Густроу, где их семьи разбивали лагерь на выходные, и Лааге. Он возвращался домой, собирался столкнуться с кризисом в своем мире, возвращался в Росток.

Они позвонили ему, пока он вел машину, на мобильный, как он и сказал.

На сиденье рядом с ним лежал маленький клочок бумаги с именами.

К северу от Нойруппина зазвонил мобильный — Клаус Хоффманн, тридцати шести лет, в прошлом лейтенант.

Клаус Хоффманн не жаловался на "воссоединение’. Объединение двух Германий было благосклонно к нему. Он прослужил двенадцать лет в МВС, свободно говорил по-русски, по-английски и по-чешски. Он назвал бы себя прагматиком. Старая жизнь давала возможности, новая жизнь предлагала дополнительные возможности. Он продавал недвижимость, выступая брокером для западных компаний и международных корпораций, которые хотели обосноваться на Востоке. Он понял старую систему и использовал ее, он освоил новую систему и заставил ее работать на себя. У него были льняноволосые, спортивные волосы, он загорел после своего последнего визита на курорты Туниса. Он мог бы предложить компаниям и корпорациям подробные знания о необходимых процедурах, позволяющих преодолеть бюрократию в вопросе планирования заявок и в бизнесе получения грантовой помощи федерального правительства. Он колебался в своем бизнесе, приближаясь к черте, очерченной законом, переступал ее, снова переступал и снова переступал. Он был знаком со столькими официальными лицами: он мог представить тех, кому можно было сунуть маленький коричневый конверт, и он мог пригрозить тем, кто рассыплется в прах от перспективы увидеть грязь. С помощью подкупа, шантажа он получил доступ к тем, чьи подписи были необходимы для утверждения разрешения на застройку и выделения средств. Его хорошо обучили в MFS. У него был прекрасный дом в берлинском районе Вандлиц, который когда-то занимал старший специалист по планированию экономики. Прежняя жена ушла, он был сторонником свергнутого режима, и у него появилась новая жена. У него был "Мерседес", инвестиции на зарубежных рынках и в более безопасные немецкие компании ... То, что он построил, оказалось под угрозой. Ночью 21 февраля 1988 года, по пути из Магдебурга в Росток, работая допоздна, гауптман Дитер Краузе вызвал его в гадюшник на побережье. Парень, шпион, был на земле: он ударил парня, шпиона, по голове, он помог оттащить тело обратно на траулер и помог взвесить его. Он рисковал потерять "хорошую жизнь". Он подтвердил по телефону в машине, что едет в Росток.

Рядом с Виттштоком, наконец, позвонил Йозеф Зиль, который до этого имел звание унтер-лейтенанта. rang at last.

Йозеф Сихи по телефону пожаловался, что ему было нелегко отпроситься с работы, ему пришлось умолять своего начальника. Он всегда жаловался. Он остановился на заправочной станции и воспользовался телефоном-автоматом, чтобы подтвердить, что едет в Росток.

За пределами Insel See звонок поступил от Ульфа Фишера, который никогда не получал повышения, кроме Фейдвебеля.

Ульф Фишер, ожидавший пассажира на Ланге штрассе, позвонил гауптману Дитеру Краузе из своего такси. Это было хорошее место для ожидания, рядом с отелем Radisson, который был лучшим в Ростоке, и недалеко от магазинов на Кропелинерштрассе. Хорошее место для ожидания, но ожидание было долгим, в почти пустом отеле и магазинах можно было купить мало билетов. Он позвонил из такси и сказал, что будет на месте встречи.

К югу от Лааге наконец позвонил Гюнтер Петерс, когда-то младший и незамеченный Фейдвебель, .

Гюнтер Питерс позвонил из своей машины, как обычно, без излишеств. Он надеялся прибыть на место встречи вовремя, но он ехал из Лейпцига, а по радио сообщили, что недалеко от Потсдама будут проводиться дорожные работы. Он жил на сиденье своего обычного и непритязательного автомобиля "Вольво". В нем было как минимум десять килограммов лишнего веса, сейчас ему было тридцать восемь, и он был бледен как полотно. Он не бегал, когда мог ходить. По телефону он сказал, во сколько надеется добраться до Ростока.

Дитер Краузе продолжал вести большую машину по направлению к городу, который был его домом. Все они были уязвимы. Каждый из них был так же уязвим и подвергался риску, как и он сам. Поскольку они были уязвимы и подвергались риску, все они должны были прибыть в тот же день на место встречи в Ростоке, как приказал их Hauptman .

-Почему?

Они стояли у старой стены, испещренной уродливыми каракулями граффити и брызгами краски technicolor. Для каракулей и распылителей был оставлен небольшой участок.

- Потому что я так сказал.

Они шли больше часа. Он ни разу не обернулся к ней, как будто знал, что она последует за ним.

- Зачем мы здесь? - спросил я.

- Потому что я так сказал.

Через дорогу от участка стены, узких бетонных плит, увенчанных тяжелой резиновой луной, гладкой и слишком большого диаметра, чтобы через нее можно было дотянуться, было маленькое круглое окно с утопленной металлической решеткой, вделанное в фасад старого здания. К нему были прикреплены белые и золотые лилии. Он прочел имя и даты, высеченные на камне над окном: Харро Шульце-Бойзен, 2.9.1909—22.12.1942. Он стоял перед цветами и смотрел на них.

- Зачем мы здесь? - спросил я.

- Мы здесь для того, чтобы знать, зачем едем в Росток.

Она фыркнула. ‘ Это просто смешно. Думаешь, я не знаю почему?

- Должна же быть причина для того, чтобы пойти туда, - сказал он, глядя на мемориал. Когда я объясню тебе причину, мы отправимся в Росток.

Глава Седьмая

Итак, кем же он был?

Харро Шульце-Бойзен был участником Rote Kappelle, Красного оркестра. Коммунисты были против нацистов, поэтому они все стали коммунистами. Они шпионили в пользу коммунистов, ради идеологии. Когда они были арестованы гестапо, их привезли сюда. Сюда привезли Шуйзе-Бойзена.

-Это уже история.

Они находились под "защитой”. В конце было “особое обращение", несколько дней подряд продолжались пытки. Наконец, казнь.

- Какое мне до этого дело?

Она стояла рядом с ним, маленькая и скучающая от игры. Он повернулся лицом к открытому пространству, достаточно большому для трех-четырех футбольных полей. В центре площадки возвышался холмик, окруженный редкими пучками желтой травы на ковре из замерзшего снега. На дальней стороне холма росли березы, изможденные зимой.

‘ Что ты слышишь, Трейси? Извини, позволь мне повторить. Чего ты не слышишь?

- Это чертовски глупый вопрос.

Слышен шум уличного движения. Мы в центре города, конечно, слышен шум уличного движения. Птиц нет. Приближается весна, птицы гнездятся. Здесь большая территория, здесь должны быть птицы, но здесь их нет. Вы не слышите пения птиц. Она называлась Принц Альбрехтштрассе. Там находился главный офис гестапо в Берлине. Здесь работали Гиммлер, Гейдрих и Эйхман. Именно туда они приводили людей, которые вставали, которые кричали, которые не шли на компромиссы. Это когда ты чувствуешь историю этой страны, когда ты не слышишь пения птиц".

Это место притягивало его. Он хотел разделить это ощущение. Джош нежно взял ее за руку и развернул к себе. Она хмурилась, как будто устала и замерзла, как будто ей было все равно.

Они повернулись лицом к стене. Под ней, наполовину раскопанный, был вход, достаточно широкий, чтобы проехать одной машине или грузовику. По обе стороны от входа располагались задние и боковые стены небольших отсеков.

- Их загнали через этот вход. Они бы потели от страха в кузовах грузовиков и валялись в дерьме, моче и блевотине. Маленькие комнаты были камерами предварительного заключения. Людей из этих камер отводили в главное здание, на верхние этажи, для пыток. Их возвращали в камеры. Они бы сидели там, на каменном полу, и молились, плакали бы об освобождении от смерти. Они оказались там не случайно, Трейси. Они выбрали быть там. Они приняли решение встать и кричать, а не идти на компромисс. Это были обычные люди, из профсоюзов, с государственной службы, из рядов младших офицеров, из Церкви. На каждого мужчину или женщину в этих камерах приходилось девятьсот девяносто девять мужчин и женщин, которые не вставали, не кричали, которые пошли на компромисс. Если бы ты была в толпе, Трейси, если бы твои мать и отец были в девятьсот девяносто девятом, ты бы хотела, чтобы это снесли? Ты бы захотела? Ты бы хотела, чтобы убрали бульдозеры. Ты хочешь, чтобы это было прикрыто. Ты хочешь, чтобы это было спрятано. Посмотри вверх, черт бы тебя побрал, посмотри на стену.

Он прижал кулак к ее подбородку. Он поднял ее голову так, что ей пришлось смотреть поверх тюремного блока на стену.

‘ Точно так же, как это место убивало людей, то же самое делала и Стена. За Стеной, опять же, как показывает история, были те, у кого было непреодолимое желание встать и закричать, кто не шел на компромисс. За этой Стеной было больше камер, больше следователей, больше палачей, больше палачей, работающих по ночам во дворах. И снова один из тысячи встал, закричал, не пошел на компромисс. Девятьсот девяносто девять не хотят знать, не хотят напоминать, не хотят выставлять позор напоказ. Они хотят, чтобы историю похоронили, замазали. Посмотри на стену. Это место, где отморозки нацарапывают бессмысленные сообщения. Разве это не должен быть мемориал? Посмотрите на щепки, где отрублены кусочки для продажи туристам, как будто это чертов лунный камень, но дешевле. По обе стороны этой Стены есть места, где птицы не поют.

Он отпустил ее подбородок. Он подошел к грубым ступеням, вырубленным в склоне холма.

Наверху была смотровая площадка. Он облокотился на перила из потрескавшегося дерева. Она была рядом с ним и молчала.

‘То, на чем мы стоим, было обломками после бомбежки, страшной в феврале тысяча девятьсот сорок пятого. Заключенные все еще содержались здесь в последние дни, когда не было ни воды, ни электричества, но пытки и убийства продолжались. Потом все закончилось. Было ли раскаяние? Они замели обломки, сделали это место невидимым, спрятали его с глаз долой. Я добираюсь до цели, Трейси. Они не хотели, чтобы изучали прошлое. Это место было застроено зданиями. Сколько мужчин и женщин работали здесь, подписывали бумаги, распределяли камеры, организовывали смены следователей, подписывали квитанции на пули и веревки? Сколько? Завещания не было. Мужчины и женщины, которые здесь работали, вышли на свободу. История была стерта с лица земли. Десятки тысяч тех, кто пошел на компромисс, не хотели, чтобы история была раскрыта. Не было воли ни тогда, ни сейчас.

Он крепко вцепился в поручень. Он задавался вопросом, добрался ли он до нее. Он окинул взглядом мертвое пространство, мертвую траву, мертвые деревья и мертвую стену.

Им не нужно было стоять, кричать, не идти на компромиссы, людям, которых привели сюда. У них было такое мужество. Их привели сюда из-за того, во что они верили. Каждый из них, он, она, не мог пойти по дороге девятьсот девяносто девятого. Их стоит запомнить. Я глупый или сентиментальный? Они были обычными людьми. Они были немцами во времена нацизма, они были немцами во времена Штази. Они были такими же обычными людьми, как те, что были в Сребренице, в лагерях палестинских беженцев, курдами. Они требуют, чтобы их помнили с честью. Вот почему мы едем в Росток, чтобы история не была уничтожена бульдозером. Ханс Беккер был обычным человеком, и его следует помнить".

- Ты закончил? - спросил я

- Ты не хочешь поговорить о том, что я сказал?

- Это чертовски убогое место, и я хочу убраться отсюда к чертовой матери.

Казалось, она задрожала. Он не знал, добрался ли он до нее, или это просто ветер подхватил ее через мертвое пространство.

-Пойдем.

- Теперь это Росток?

- Мы отправляемся в Росток поздно вечером.

- Куда мы теперь направляемся?

‘ У меня есть для тебя имя. Это мужское имя, но тебе оно подойдет в самый раз.

Он разозлил ее, и она сверкнула на него глазами. ‘Мне холодно, я устала, мой рюкзак весит чертову тонну. Ты мне не нужен.

‘ Я нужен тебе, Трейси. Возможно, ты слишком глупа, чтобы понять это. Я нужен тебе. Я привел тебя сюда, чтобы ты смог вбить в свой тупой маленький мозг важность того, что ты делаешь, и противодействие, с которым ты столкнешься.

Рядом с ним она казалась крошечной. Он мог бы снять с нее лямки рюкзака. Он мог бы отнести ее ей, но будь он проклят, если предложит это. Они будут ждать его возвращения вечером, а утром в офисе, и бумаги будут лежать стопкой на его столе. Он не знал, когда это закончится, но думал, что будет трудно еще до того, как это произойдет. Без истории она не могла представить, насколько тяжело это будет.

-Что это за гребаный разговор об имени?

- Мы идем в зоопарк. Там ты найдешь свое имя.

Менеджер вспомнил его — приятный момент для Альберта Перкинса - и бурно поприветствовал.

‘ Доктор Перкинс, как превосходно. В обычную палату, конечно?

— Мистер Перкинс, я не врач.

‘ Все в Германии, герр Перкинс, врачи, или они турки, подметающие улицы. Управляющий понизил голос, изображая заговорщическую ухмылку. — Или это осси, новый брат с Востока, а у вас есть коллега.

- Я привез с собой доктора Роджерса. Он пробудет здесь несколько дней. Для меня это всего лишь одна ночь.

Он оглядел небольшую приемную. Безупречно выкрашенную и чистую. Отель был непритязательным, тихим, сдержанным. Прошло три года с тех пор, как он останавливался здесь в последний раз. Это было на улице Савиньи-Плац, в самом сердце района старых кафе Западного Берлина. В отеле на Савиньи-Плац в прежние времена ему удавалось сохранять анонимность, которая была ценна в его работе, и в недорогих ресторанах, которые не требовали от него суточных на расходы. Он думал, что мальчик из детского сада, Роджерс, ожидал бы остановиться в "Холидей Инн" или "Хайятте", ожидал бы носильщиков и современный номер со стереотипным дизайном. Здесь он этого не получит. Перкинс поднялся по лестнице на второй этаж, в свою обычную комнату с видом на двор, автостоянку и заднюю часть следующего квартала. Роджерс последовал за ним.

- Какой у нас план, мистер Перкинс? - спросил он.

‘ Я распаковываю вещи, делаю несколько телефонных звонков, мы забираем машину напрокат. Мы едем в гости.

- Просто, мистер Перкинс, я не совсем понимаю, о чем идет речь.

Перкинс резко подошел к двери, закрыл ее. Он задернул шторы на окне и включил прикроватный радиоприемник, прежде чем достать из портфеля тонкую папку. Он небрежно швырнул его молодому человеку.

Перкинс набрал номер из своего личного справочника, номер давних времен. Он пробормотал в трубку, перекрикивая музыку из радио.

‘ Мистер Перкинс, я что, идиот? Я понимаю позицию капрала Барнса. Я понимаю, почему мы нацелились на Краузе. Чего я не понимаю, так это причины, по которой Мантл ввязался в это дело.

- Досье у тебя.

- Это мне не помогает, мистер Перкинс, не объясняет, зачем он сунул свой нос не в свое дело.

— Прочтите файл - прочтите его мне.

Жизнь Джошуа Фредерика Мэнтла, известного Альберту Перкинсу, представляла собой один лист бумаги. У мальчика из детского сада, Роджерса, был хороший голос, хорошо поставленный, тихий на фоне музыки.

Родился: 27 марта 1942 года. Родители: Фредерик Мэнтл и Эмили Мэнтл (урожденная Уилсон). ФМ служил в королевских инженерных войсках, награжден военной медалью в Северной Африке, дважды повышался в звании до сержанта и дважды понижался в должности за постоянное злоупотребление алкоголем. После войны служил в Каттерике, Плимуте, Койчестере, Палестине и Малайе. ЭМ застрелен CCT (китайским коммунистическим террористом) в Пенанге в 1953 году.

Перкинс сказал: ‘Ifie всегда рассказывает историю, редко когда нет. Его отец был пьяницей, карьеру которому спас один дурацкий момент с базукой. Ребенок мало общался со своим отцом, его мать была всем. Ее застрелили на уличном рынке в Пенанге. В ночь, когда она была убита, его отца не было в казарме, чтобы утешить своего сына, он был взбешен и вместе со своими товарищами разгромил китайский квартал. В возрасте одиннадцати лет это был бы конец его детства.

Образование: Армейские школы, Армейский колледж подмастерьев (Чепстоу).

Родственников, на которых его можно было бы свалить, не было, поэтому его возили по назначениям отца. Одна школа за другой, никакого постоянства и стабильности. Одинокий и замкнутый подросток. Думал бы, что его не любят, был бы чертовски уверен, что он нежеланный. Поступил в колледж для подмастерьев, как только стал достаточно взрослым, чтобы его туда приняли. Его отец уволился из армии в тысяча девятьсот шестидесятом и отправился в Южную Африку, сопровождаемый своей последней женщиной. Мэнтл сказал мужчине, с которым я разговаривал, что больше о нем ничего не слышал. В последний раз, когда он видел своего отца в пабе в Чепстоу, старый хрыч был пьян и болтал о строительстве понтонных мостов под огнем, через овраги, перед танками в пустыне. Правда в том, что его отец копал выгребные ямы и подключал полевые душевые кабины, но у него был всего один великолепный момент с базукой. Армия, его собственная служба, была единственным горизонтом, который открывался перед ним в молодости.

Карьера в армии: Поступил в I корпус в качестве клерка в 1961 году. Служил в

Темплер, Эшфорд. Аден, 1966/1967. Оснабрюк (Германия)

1972/1975. Старший сержант 1981. Белиз 1982. Переведен из I

Корпус.

Он начал с самого низа. Не особенно проницательный, но целеустремленный. Он был довольно типичным. К тому времени, как он отправился в Аден, он получил звание капрала и базировался в тюрьме Мансура, где содержались партизаны ФЛОСИ и НФО. Устроил бы небольшую трепку местным жителям на допросах, смог бы оправдать это. Затем в казармы Квебека в Оснабрюке. Вместе с остальными он листал бумагу, напрасно тратя время, анализируя советский боевой порядок. Как мне сказали, довольно застенчивый человек, который делал своей работой все. Я не думаю, что в его жизни было что-то, кроме работы. Все, что у него было, поместилось в чемодан под кроватью. Он поехал в Белиз с офицером ... Заключенный, которого допрашивали, умер. Солдат сообщил о смерти падре из своего подразделения. Было проведено расследование. Меня послали минимизировать последствия. Если бы Мэнтл сделал заявление с обвинением своего офицера, который замучил заключенного до смерти, то офицер ушел, и мы оказались по колено в пропагандистском дерьме. Он этого не сделал, он был благоразумен, держал рот на замке ... Честно говоря, в то время я думал, что у него не было бутылки. С тех пор он сожалеет об этом акте компромисса. Мы откупились от него переводом и комиссионными. Он покинул I корпус изменившимся человеком.

Поступил на службу в СИБ Королевской военной полиции. Принят на службу в 1984 году в звании

Капитан. Служил в штабе RMP Хаунслоу и гарнизоне Тидворта.

Уволился из армии в 1989 году.

‘ Он перешел в Отдел специальных расследований. Он преследовал патрульных за мелкие кражи, за то, что они были пьяными хамами субботними вечерами, за кражу снаряжения со складов. Они произвели его в офицеры. Он был бы помешанным в столовой, слишком стар для своего младшего звания, никогда не работает. Я видел его в лагере Тидворт ... Мне сказали, что он был очень холодным и ожесточенным, плохая компания. На самом деле, его подвергли остракизму, игнорировали, как будто его не существовало. Месяцем ранее произошел небольшой скандал: на популярного майора указали пальцем за то, что он прикарманил очень небольшую сумму денег. Мэнтл действовал по правилам, и задействованный полк считал, что это должно было решаться внутри компании. Мэнтл обратился в суд. Он обрел то ужасное, кровавое чувство долга, которое поражает ожесточенных людей, все было настроено против него. Когда в конце холодной войны началось сокращение штатов, он был первым в списке.

Гражданская профессия: социальный работник в 1990/1994 годах. Безработный в 199411996 годах. Клерк солиситора, квалификация судебного исполнителя, 1996 год...

- Он вышел. Он был бы потерянным человеком. Он подумал бы, что Армия отвергла его, и был бы прав. Он работал с малолетними правонарушителями, угонщиками автомобилей, малолетними подростками, но для него система ставила их в невыгодное положение. Мне о нем рассказала офицер полиции в долине Темзы. Тогда он был женат на очень богатой женщине. Она умерла. Не жди, что я наберу очки. Он бы сдался. Он слетел с катушек, покатился под откос, жил тяжело ... Его вытащили из сточной канавы адвокаты, которые вели дела его покойной жены. Внешне он, должно быть, взял себя в руки. В глубине души он будет обвинять мир, каждый символ власти в том, что с ним случилось".

Статус: Женат на Элизабет (Либби) Harris (née Thompson), divorcée, 1994. Детей нет. Умер в 1996 году.

‘ Не повезло. До женитьбы он казался одним из тех мужчин, у которых просто не получается ладить с женщинами. Раньше у него не было подружек. Один рывок, и снова неудача. Ему некого любить, и некому любить его. Сейчас, в его возрасте, он никому не нужен. В качестве замены он присоединится к любому делу и к любому несчастью, которое случится по пути..."

Город был воротами в мир. Но ворота Ростока теперь прогнили и пришли в упадок. Во времена средневековья, под такими же серо-черными тучами поздней зимы, Росток был торговыми воротами в Прибалтику, но Ганзейский союз распался, несмотря на войну, и был восстановлен. Он снова был уничтожен серо-оранжевыми языками пламени пожара трехсотлетней давности.

Огромные церкви, университет и деревянные дома торговцев снова выросли в Ростоке, а затем рухнули, утраченные, под обстрелами бомбардировщиков, прилетевших из Британии, чтобы нацелиться на верфи и загоны для подводных лодок у серо-голубого моря.

Пришла Советская Армия. На хвосте у Советов были Партия, немецкие коммунисты, Штази и колонны грузовиков, доставлявших серый тусклый бетон для восстановления верфей. Росток снова стал воротами.

Все рухнуло снова, так же уверенно, как если бы бомбардировщики вернулись в город, присыпанный серо-белым снегом. Бюрократы и бизнесмены приехали из Бонна вслед за "воссоединением’, из Киля, Гамбурга и Бремена. Они говорили о ‘самоопределяющемся демократическом обновлении’, и на каждые десять рабочих мест на верфях они брали девять человек и выбрасывали их на свалку безработицы. В сером, уставшем и страдающем городе снова рухнула хрупкая надежда, как это было на протяжении всей истории.

Каждое утро поздней зимы серо-коричневый туман опускался на реку Уорноу, отделявшую старый Росток от нового. Город, жители Ростока, снова пострадали, угрюмые и враждебно относящиеся к бедствиям, принесенным чужаками, как это было на протяжении всей истории.

Под облаками, у моря, в тумане, припорошенный снегом, город боролся за выживание.

Город, Росток, его жители будут сражаться за то немногое, что у них есть. Каждый сам за себя в серых холодных джунглях. Это было плохое место для незнакомцев, которые приходили, чтобы задушить то немногое, что еще оставалось, как это было всегда.

Она услышала, как повернулся ключ в замке. Его не было неделю. Он не позвонил ей.

Она сидела в удобном кресле, новенькая, смотрела телевизор, новенькая, и сунула ноги в туфли, новенькие. Программа по телевизору была игровым шоу, новым, привезенным из Америки. Она выключила программу пультом дистанционного управления, новым ... Все вокруг Евы Краузе было новым. Дом на отремонтированной террасе рядом с Петрикирхе был для нее новым.

В своей щедрости они позволили ей выбрать новую одежду и выделили деньги, но все остальное вокруг нее выбирали они, мужчина из Мюнхена и маленькое еврейское дерьмо, как будто Дитер и Ева Краузе были не постоянными, а только испытательными. Если Дитеру не удавалось то, чего они от него хотели, приезжал фургон для вывоза мусора и забирал все, что было нового, и предоставлял это следующему манипулируемому мужчине и его семье, а дом закрывался для них, менялись замки.

Ева Краузе встала. Она разгладила платье и поправила укладку волос. Она привела в порядок журналы.

Он вошел в гостиную. Они были женаты пятнадцать лет, свадьба состоялась через неделю после того, как она прошла проверку, после того, как ему сказали, что она подходит. Она пристально посмотрела ему в лицо. Ему сказали, что, будучи штатным сотрудником Freier Deutscher Gewerkschaftsbund на верфи, она была приемлема в качестве жены офицера Штази. Он пересек комнату. Она увидела усталость и шрамы. Он наклонился, чтобы поцеловать ее, и густая подстриженная борода коснулась ее подбородка.

Она отвернула лицо так, что его губы, рядом с неровными шрамами, коснулись ее щеки, а не рта. Они были равны, она в профсоюзном офисе на верфи, он в штаб-квартире Staatssicherheitsdienst на Август-Бебельштрассе; теперь они не были равны, потому что на кастрированной верфи не было работы для профсоюзного деятеля. У нее были только деньги, которые он давал ей, которые они давали ему. Шрамы были живыми, сердито затягивающимися, грубыми, темно-красными. Теперь, когда у нее больше не было важного положения, у нее было время сделать маникюр. Она понимала шрамы от царапин на его лице, по обе стороны рта. Раньше ее ногти были коротко подстрижены: теперь у нее было время отрастить их, придать им форму.

- Удачная поездка, удачное путешествие?

Он не будет пытаться поцеловать ее снова. Он посмотрел ей в глаза.

- Тебе оказали радушный прием, ты встретил новых друзей?

Его глаза, казалось, тосковали по ней, желая не любви, а утешения. ‘ Та, которая приняла тебя радушно, почему она расцарапала тебе лицо, Дитер? Это было частью развлечения для почетного гостя? Но ты не понравился молодой женщине, Дитер?

Он отвернулся от нее. Он оперся ладонями о стену рядом с картиной маслом, изображающей обнаженных купальщиц на пляже острова Рюген. Они будут отмечать чистую краску.

Она больше не насмехалась. Она выплюнула обвинение: ‘Это та жизнь, когда ты идешь с ними? Они находят тебя шлюхой? Ты была слишком неуклюжей для этой сучки?" Ты пришел слишком рано ради нее? Ты не мог бы сделать это для нее? У еврея есть шлюха? У Рауба есть? Или это только доктора Краузе должно забавлять, когда он заводит разговор о Петре Рыкове, своем друге? Что будет, когда вы вернетесь из Америки? Ты будешь более заметен?"

Он поднял голову. Он крикнул в потолок: "Ты не понимаешь".

- Я так понимаю, что какая-то шлюха, сучка, расцарапала тебе лицо.

Вы доплатили за это? Они доплатили? Есть ли у нас, от

Англия, подарки в качестве компенсации за время, проведенное со шлюхой?

Что, Дитер, благодаря их щедрости, ты принес нам?

‘ Не было никакой шлюхи. Я ничего тебе не принес.

‘ Ничего? Ни барахла из дьюти фри, ни безделушек из аэропорта, ничего? Ты мог не ходить по магазинам, потому что был слишком занят шлюхами? Ты обещал Кристине ...,

— Если ты позволишь мне сказать тебе...

‘— пообещал Кристине новую ракетку. На сегодняшний вечер — турнир начинается сегодня вечером. Ты обещала.

Он взял ее за плечо и силой усадил на стул. Она была сильной. Он толкнул ее на землю и рассказал о том, как это было, о молодой женщине-солдате и о том, какие у нее острые ногти. Она крепко держала его за руку.

-Почему?

- Из-за того, что случилось давным-давно.

Ева Краузе слушала. В квартире на Аугустенштрассе, позади штаб-квартиры на Аугуст-Бебельштрассе, они никогда не говорили о его работе. Не было принято, чтобы офицер Штази рассказывал своей жене о том, как прошел его день, о его проблемах, его успехах. Но теперь он рассказал ей, что давным-давно в Рерике был убит шпион и что женщина-солдат напала на него из-за убитого шпиона. ‘Теперь люди пришли искать доказательства. Прошу прощения, мне нужно выйти.

‘ Где? Какие доказательства? Куда вы ходите? Совпадение Кристины

Кто эти люди? Что там можно найти?"

Он разжал ее руку и ушел. Ей показалось, что ее окутала тьма. Она услышала кашель двигателя большой машины, отъезжавшей от дома, который был выделен для них.

Она сидела в полумраке комнаты. В поисках чего-нибудь, за что можно было бы уцепиться, она думала о Петре Рыкове.

Министр говорил по телефону.

‘ Не перебивай меня. Не угрожай мне. У меня есть факты. В моем штабе полковник Рыков. Полковник Рыков сообщил мне, что головорезы, подчиняющиеся вам, арестовали майора Иванова, который служит в Печенгском гарнизоне Санкт-Петербургского военного округа. Полковник Рыков проинформировал меня, которому я полностью и абсолютной доверяю, что майор Иванов был вытащен из своей машины сегодня утром вашими головорезами-преступниками в связи с сфальсифицированным обвинением в клевете. Вы услышите, что я должен сказать.

Министр разговаривал с генералом, возглавлявшим Управление Z Федеральной службы контрразведки. До ‘реконструкции’ генерал возглавлял Второе главное управление КГБ. Петр Рыков хорошо отрепетировал своего министра: ему не нужно было подсказывать.

‘Предполагаемая клевета была получена в результате незаконного использования телефонного перехвата на домашней линии майора Иванова. Послушай меня, ублюдок, никогда больше не отдавай приказа о телефонном перехвате находящегося на службе армейского офицера. Вы утверждаете, что в разговоре со своим отцом майор Иванов, который является героем Афганистана и который не сидел дома, как дерьмо, которым являются ваши головорезы, который с отличием служил своей стране в бою, назвал президента штата "той жирной пиздой, которая находится в кармане пальто мафии’. Выслушайте меня. В течение часа майор Иванов должен быть возвращен в свой гарнизонный лагерь в Печенге свободным человеком. Я считаю ваших людей глупыми и к тому же трусами. Если в течение одного часа майор Иванов не будет возвращен в свой лагерь, то он будет изъят из-под вашей опеки подразделением команды "Зенит". Я обещаю вам — я выполняю обещания — такие действия спецназа неизбежно приведут к тому, что вашим головорезам в Печенге потребуется внимание медсестер или гробовщика.

Майор был хорошим и ценимым другом Петра Рыкова, исполнял обязанности заместителя командира его парашютно-десантной роты в Герате. И майор сказал правду своему отцу: мафия владеет политиками; без политиков Мафия может быть раздавлена кулаком военных. Федеральная служба контрразведки была инструментом политиков, подручным мафии. Политики, Федеральная служба контрразведки, мафия - все они были раковыми опухолями коррупции, разъедавшими мощь Матушки-России.

‘ Майор Иванов по возвращении в казарму должен подтвердить полковнику Рыкову по телефону, что он свободен. Через час.

Министр положил трубку.

- Все было так, как вы хотели?

‘ Лучше, чем я хотел. Ходят слухи, шепчутся, слухи распространяются. Через три дня, возможно, через неделю, в каждом лагере, гарнизоне и на базе будет известно, что вы дали отпор этим ублюдкам. Вы заслужите безоговорочную преданность офицерского корпуса. Это важно для будущего".

- И заслужил вражду.

- У тебя есть сила.

Министр положил руку на плечо Петра Рыкова и крепко сжал его. ‘ У меня есть сила противостоять врагам. А у вас? Будь осторожен

" . Будь осторожен с этой враждой".

Он не думал, что нашел ее на мертвом пространстве старой Принц-Альбрехтштрассе, и был сбит с толку. Для Джоша Мэнтла было невозможно, чтобы человек не был тронут представлением о страхе, храбрости, изоляции, мужестве и безнадежности тех, кого привели туда. Он проводил ее до входа во внутренний двор старого здания военного министерства, где был казнен Клаус фон Штауффенберг, участник заговора против фюрера в 44 году, и ничего не сказал об этом месте и истории. После того, как он выплеснул свои эмоции, он не мог снова столкнуться с осознанием того, что не может достучаться до нее.

Он не мог достучаться до нее, потому что не понимал ее.

Они шли. Они шли по широким тротуарам Курфюрстендамм. Просто еще один европейский город, где история больше не требовалась, где историю снесли бульдозером. Они были среди огромных блоков из стекла и стали, среди роскошных отелей. Прошлое было осквернено, поэтому от прошлого отказались. Возможно, он был пойман в ловушку историей, невротичен в своей приверженности прошлому, возможно, ему следовало отправиться домой одному, вылетев накануне срочным рейсом, чтобы утром заняться бумагами на своем столе. Но он был пойман в ловушку историей, ею самой.

За рулем сидел Перкинс. Что ему нравилось в мальчике, только что вышедшем из детского сада, Роджерсе, так это то, что он не разговаривал. Он не любил говорить ради этого. Тишина в машине помогла ему погрузиться в ностальгию. Он знал Берлин так близко, как свои пять пальцев, морщины на лице, как волоски подстриженных усов. Это был его город по обе стороны Стены. У него был адрес. Он думал, что сохранил хорошее время. Нахлынула ностальгия, как по ушедшим хорошим дням ... Шпиттельмаркт был опустошен, целые кварталы разрушены. Бульдозеры и грузовики разбрасывают щебень, как будто это снова был его образ 1945 года. Осталось несколько изолированных зданий, темных и закопченных, словно выпавшие зубы в старом рту, ожидающих сноса. Он прищурился в полумраке, чтобы разглядеть номер нужного ему квартала. Он остановился. Воздух был насыщен пылью от грузовиков и свайных молотков.

Ты будешь ждать меня. Пока ждешь, узнай мне расписание последних поездов сегодня вечером из Берлина / Лихтенберга в Росток.

Он заплатил за два билета.

Свет падал, отбрасывая большие тени на дальние деревья Тиргартена.

Он сделал из нее ребенка.

Когда она насмехалась, она была отвратительной. Счастливая, молодая, беззаботная, для Джоша Мэнтла она была очаровательной. Он отдал ей книгу, позволив пролистать ее в поисках карты. Ему стало интересно, когда она в последний раз была в зоопарке. Она скорчила гримасу, глядя в немигающие янтарные глаза коричневой рыболовной совы. Она стояла и с благоговением смотрела на громаду американского черного медведя. Она смотрела и визжала, когда сторож, на последней кормежке дня, бросил рыбу прыгающим морским львам и был обдан каскадом брызг. Она схватила его за руку, чтобы указать ему, где спал ягуар. Как будто не задумываясь, естественно, она взяла его за руку и сжала ее, взволнованная, когда увидела панду. Это был конец дня. Учителя выстраивали колонны школьников с крокодилами, зоопарк пустел. Она торопила его, казалось, испугавшись, что его закроют до того, как она все увидит. Он размышлял о ее детстве.

Она повернулась к нему и хихикнула, как ребенок. - Но ты мне не сказал

— у кого из них есть имя, которое вы хотите мне назвать?

Раздался гудок. Зоопарк закрывался. Он сверился с картой, которую дал ей. Он шагнул вперед.

- Ты когда-нибудь видел их по-настоящему, этих животных?

‘ Однажды. Его бдительность ослабла.

-Где? -спросиля

- Это не имеет значения.

- Африка, Индия, Америка, где?

- Это не важно.

Опухоль, диагноз специалиста, отпуск, первое неудачное лечение. Недельный отпуск с Либби в танзанийском охотничьем парке в Серенгети, зажатый между диагностикой и лечением.

Он избавил Трейси от волнения, как будто она поняла, что он не доверяет ей откровенности. Он мог бы так жестоко пнуть себя за то, что потерял бдительность, за то, что нарушил ее ощущение детского счастья.

Она больше не держала его за руку и не дулась рядом с ним.

Он отвел ее в "Дом гиппопотама". Смотрительница посмотрела на них так, словно они были слишком поздно. От жары в доме со стеклянными стенами они вспотели. Существа были в широкой луже .... Рядом с бассейном в кадках стояли растения с обмякшими листьями, чтобы создать обманчивое впечатление об африканской воде, где он был с Либби до начала лечения, и когда они поняли, что времени мало, заняли время взаймы.

- Тебе лучше сказать мне, - попросила она. - Как меня зовут, черт возьми?

Прошло десять лет с тех пор, как он в последний раз был в зоопарке. Он предположил, что гиппопотам мертв и его увековечили.

‘ Прости, я тогда был женат. Мы с женой ездили в Африку, всего один раз. Прости, что я был груб с тобой. Воспоминания причиняют боль . .

- Не обращайте на меня внимания, - кисло сказала она. Я всего лишь чертов клерк.

Он указал на зуб. Он находился в шкафчике на стене. Огромный изогнутый зуб - вот и все, что напоминало об этом животном.

Он слабо улыбнулся. ‘ Еще история, Трейси. Не перебивай меня, я не в настроении. Я хотел найти для тебя хорошее место, пока мы не потеряем время. История. Зоопарк был одним из последних полей битвы за Берлин в тысяча девятьсот сорок пятом году. Это был последний рубеж защиты бункера, где находился Гитлер. Там были молодые парни в окопах, дети, сражавшиеся до тех пор, пока у них не закончились боеприпасы. Были и бомбежки, но настоящие убийства происходили в ближнем бою. Когда началась битва, существ было пять тысяч, и девяносто одно все еще было живо, когда прорвалась последняя линия. Там был большой гиппопотам, чудовищно большой — он весил несколько тонн. Когда стрельба прекратилась и дым рассеялся, он вынырнул на поверхность своего водоема. Все время боя он находился на дне, в грязи. Он был истощен, исхудал, если вы можете себе это представить. Его звали Кнаучке. Он умел выживать. Он оставался внизу, в грязи, под водой, в то время как наверху царили дерьмо и хаос. Он стал знаменитым, символом духа изолированного Берлина. Он дождался подходящего момента, хорошего момента, а потом поднялся из грязи..."

Она скорчила гримасу, изображающую гротеск. ‘I’m Knautschke?’

-Верно.

‘ Я большой отвратительный ублюдок с зубом в фут длиной, воняющий дерьмом и грязью, с такой пастью, в которую ты готов въехать автобусом? Есть еще какая-нибудь история?

-Нет.

- Мы можем сейчас поехать в Росток?

-Да.

Маленький сморщенный человечек с вонючей кошкой на коленях в неубранной комнате столкнулся лицом к лицу с Альбертом Перкинсом.

‘ Тысяча американских долларов, да? Вы должны понимать, доктор Перкинс, что для таких людей, как я, настали тяжелые времена. Я эксперт по вопросам безопасности, по сбору и анализу информации, по управлению любой крупной корпорацией — я не могу найти работу, доктор Перкинс. Вы могли бы себе представить, что человек с моими навыками не столкнулся бы с проблемой бедности. Многие из моих выдающихся коллег не сталкивались с такой проблемой, как я, но они действовали не из личного кабинета министра. Я думаю, что я на несколько лет старше вас, доктор Перкинс, но я нахожусь на кладбище жизни. Вы часто слышите разговоры о жертвах старого режима. Я сам жертва. Вы согласны, тысяча американских долларов? Благодарю вас, доктор Перкинс. Я верю, что вы очень отзывчивый и понимающий джентльмен. Наличными, да?

‘Hauptman Dieter Krause? Правильно, что вы должны знать, почему я говорю о нем, не только потому, что вы платите мне тысячу американских долларов наличными, но и потому, что я откровенно говорю о нем. У меня не было никаких чувств к этой женщине, она была ублюдком, она была информацией, это было механикой, это был хороший источник. Но, поверьте мне, я отказался от предложения поехать в Бонн и дать показания против нее. Они пришли сюда, высокомерные свиньи из BfV, просить, чтобы я поехал в Бонн в качестве государственного свидетеля. Я отказал им. У меня есть своя гордость. Моя гордость подсказывала мне, что благодаря опыту мы разрушили систему безопасности западного правительства. Для нас они были ослами, мусором, которым совершенно не хватало воображения, необходимого офицерам разведки. Они хотели, чтобы я помог им убрать мусор, а я отказался. Краузе предложил себя, назвал имя женщины, отправил ее в тюрьму, чтобы снискать расположение. Убийство произошло двадцать первого ноября тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года, доктор Перкинс. У меня очень четкая память на даты, места и ситуации.

‘Я был личным помощником министра, я находился в его кабинете в доме 1 на Норманненштрассе. Отчет был получен Мильке, когда он прибыл к себе на стол на следующее утро. Шпион перехвачен и убит, и возможности допросить шпиона не было. Краузе вызвали в Берлин. Он приехал днем. Он был высокомерным ублюдком, но не тогда, когда я встретил его в коридоре перед кабинетом министра. Я могу представить его. Я провел его через приемную к Эриху Мильке и подумал, что у него может лопнуть мочевой пузырь о ковер.

Старик увидел его и сказал, что он достаточно глуп, чтобы, убив шпиона перед допросом, засунуть его член себе в задницу. Он съежился перед столом Мильке, и я подумал, что он сейчас заплачет ... Вам, наверное, захочется знать, что с ним было четверо мужчин, когда он убивал шпиона. Это были лейтенант Хоффман, унтер-лейтенант Зиль, фельдфебель Фишер и фельдфебель Петерс ... Он рассказал свою историю, и Мильке уволил его, и я подумал, что он может сбежать из кабинета старика. Он был подозрительным старым козлом, Мильке, и требовал побольше узнать о Краузе. Убил ли он шпиона из-за некомпетентности или убил его до того, как его смогли допросить? Так уж устроен был ум старого Мильке. Он заставил меня изучить досье на Краузе. Был определенный аспект файла, которого сейчас нет, я уверен — Краузе был здесь в последние часы, в Берлине, со многими другими, делающими ту же работу, очищающими свои файлы, — и ifie разбирался с IM Краузе. Я направляю вас к некоей чиновнице Митарбайтер, которая занимала должность в университете в Ростоке. Он доложил Краузе о своих академических коллегах. Другому офицеру он доложил о жене гауптмана Краузе, ему дали для этой работы другое кодовое имя, и Краузе не знал об этом файле. Я вижу, вы улыбаетесь, доктор Перкинс. Мы были очень внимательны. Мы были лучшими . . . Я напишу вам название этой торговой марки. Он все еще будет там, он не может покинуть город. Если вы хотите развлечься за счет гауптмана Краузе, а я думаю, что это вас позабавило бы больше всего, тогда вам следует встретиться с этим человеком и услышать о жене Краузе, когда вы поедете в Росток.

Тонкие руки схватили банкноты, пальцы перебрали их и пересчитали. Ему дали ручку, уже был выписан чек на тысячу американских долларов наличными, и он расписался в получении.

Джош купил ей еду - бургер навынос и картошку фри. Трейси заплатила за такси, дрожа от холода, на тротуаре перед вокзалом.

Когда она ела еду на улице в старой западной части города, когда они махали такси, когда такси высадило их на Берлин-Лихтенберг, Джош убедился, что за ними никто не следит.

Они встали в очередь к кассе.

Он припарковал машину на боковой улице, в двухстах метрах от станции. Он щелкнул пальцами, приглашая Роджерса идти рядом с ним.

‘ Всего лишь несколько вещей, которые тебе следует взять с собой, молодой человек. Это не самая Лучшая игра. Не надейтесь провести свою жизнь, ползая по долине Бекаа или обнимаясь с йеменскими соплеменниками. Взяточничеством занимаются идиоты, а не мы. Мы отправляем их через проволоку, через границы и через мины. Мы не впадаем в сентиментальность, мы не вмешиваемся. Мы просто хорошенько подтолкнем идиотов и отправим их восвояси. Мы используем их без разбора против друзей и врагов, если вы понимаете разницу. Если они хотят заплатить, мы платим им, если они хотят лести, мы льстим им, если они хотят пинка, мы пинаем их. Они идиоты и рабочие лошадки, и мы используем их, чтобы немного приблизиться, обычно на незначительный шаг, к успешному завершению политики. Что вы должны помнить, молодой человек, великая Германия - самая стабильная, богатая, утонченная, политически демократическая страна в Европе, но это только поверхностный спектр. Внизу, куда отправляются идиоты, для них так же опасно, как в Бейруте в старые времена. Сегодня вечером эти идиоты садятся на поезд в страну-ловушку для людей. Мы не оплакиваем их, если они проигрывают, мы уходим. Если они проигрывают, мы начинаем сначала, ищем других идиотов. Я не просил их вступать в страну ловушек для людей, это их решение, но я, черт возьми, уверен, что воспользуюсь этим решением. Так оно и есть, и никогда об этом не забывай.

Молодой человек, мальчик из детского сада, молча шел рядом с ним, опустив голову и задумавшись.

В намерения Перкинса входило потрясти его первоклассными почестями по древней истории. Он бы перекладывал бумагу и стучал по клавиатуре компьютера на перекрестке Воксхолл-Бридж и верил в романтику своей работы. В Бонне, впервые отправившись за границу, он отсканировал бы документы и познакомился с низкопробными источниками, а также поверил бы в этичность своей работы. В ярко освещенном холле вокзала Берлин-Лихтенберг мальчику из детского сада пришло время увидеть вблизи идиотов, которые отправились в страну-ловушку для мужчин.

Он пошел вперед, молодой человек рядом с ним. Он увидел их. Они стояли в короткой очереди к кассе.

‘ Добрый вечер, Трейси, добрый вечер, Мэнтл. Так и думал, что найду тебя здесь.

Глава Восьмая

Он развернулся. Быстрое движение поворота отбросило Джоша Мэнтла на женщину, стоявшую позади него, тесно прижавшись к нему в очереди. Он был далеко, его мысли были в последние мгновения перед тем, как голос проник в его сознание, в офисе на хай-стрит Слау - утро, партнеры, его стол пуст, бумаги для сегодняшних выступлений в суде не разложены аккуратно. Ему потребовалось время, секунды две или три, чтобы определить, откуда доносится голос.

- Я так и думал, что ты будешь здесь. Очевидным способом было бы нанять машину десять часов назад и отправиться прямо туда или сесть на первый поезд. Хорошая мысль, Мантл, и то, чего я ожидал.

Старую железнодорожную станцию привели в порядок. Пол был натерт до блеска, цветы в горшках, новые прилавки и компьютеры для выдачи билетов, киоски быстрого питания, киоски с газетами и журналами. Прогресс добрался и до железнодорожного вокзала Берлин/Лихтенберг, так что лоск прикрыл прошлое и стертую историю.

‘Всегда лучше составлять свою собственную повестку дня, а не позволять оппозиции устанавливать ее за тебя. Разумное мышление ..."

Перкинс стоял совсем близко от него.

Он смотрел прямо на Перкинса. Он сосредоточился. Бледное, осунувшееся лицо, тонкие усики, вечерняя щетина, начинающая седеть на щеках, наполовину натянутая холодная улыбка и глаза, которые казались яркими из-за отражения огней стриптиза. За спиной Перкинса стоял молодой человек, но держался поодаль, как будто не был добровольным участником игры. Он испытывал отвращение к Альберту Перкинсу. В очереди, за его спиной, Трейси обернулась бы, наблюдала бы за ним, осуждала его.

‘ Ты назвал их “добрыми друзьями и уважаемыми союзниками” и сказал, чтобы они нашли меня. Ты, блядь, чуть не убил нас. Ты отвратителен.

‘ Держись, Мэнтл. Не стоит заводиться, сохраняй спокойствие. Скажи ему, Трейси, что никогда не должна терять спокойствия ... На самом деле, я не с зайцем и не с гончими. Внес свою лепту на рыночной площади, весьма удовлетворительно. Я здесь, чтобы понаблюдать за погоней.

- Отстань от меня.

Очередь продвинулась на шаг вперед.

Перкинс сказал: ‘Я предупреждал тебя один раз, но я предупреждаю тебя снова, в последний раз. Ты поедешь в Росток и расстроишь людей. Для этих людей на карту поставлено многое. Для гауптмана Краузе — кстати, Трейси, его шрамы довольно хорошо затягиваются — на карту поставлено его будущее. Он спасается от холода, будущее выглядит комфортным, в его кошельке нет недостатка в федеральных деньгах. Не думайте, что он отдаст это без боя и проведет десять лет в тюрьме Моабит. Его бывшие подчиненные — они будут паразитами — тоже построят новую жизнь, и если Краузе отправится в тюрьму Моабит, то и они отправятся с ним, как соучастники убийства, и им это не понравится. Есть BfV, мои уважаемые коллеги, которые считают, что гауптман Краузе - их пригласительный билет для оценки разведывательной деятельности высшего звена, и они скажут вам, что слишком много лет мы и янки относились к ним как к кухонному персоналу. Им не понравится, что его уничтожат. Они закроют глаза и повернутся спиной к мелким противозаконным действиям. Там, в Ростоке, станет совсем плохо.

Очередь продвинулась еще на шаг. Джош не повернулся к ней лицом, он не стал смотреть, как ядовитый тон Альберта Перкинса подействовал на Трейси Барнс.

Перкинс сказал: ‘Ты должен знать, человек, перед которым я отчитываюсь, спросил меня, что было бы, если бы ты, Трейси, была настолько глупа, чтобы поехать в Росток. Только мое мнение, я сказал ему, что сначала они предупредят вас, очень четко, без недоразумений, и если вы будете упорствовать, они побьют вас — это быстрая поездка в больницу для пострадавших — и если вы все еще будете продолжать угрожать им, и это их свобода или ваша жизнь, они убьют вас. Я надеюсь, вы слушаете радио, вам всегда следует это делать, когда вы за границей, оно держит вас на связи. В нем всего две или три строчки. Пожилая пара избита в своем доме на Саарбрюкерштрассе, неизвестный нападавший, неизвестный мотив. Это будет предупреждением. После предупреждения они перейдут к более жестким действиям, а затем убьют. Ты отправляешься в Росток и остаешься один.

Ее голос за его спиной звучал четко и буднично.

- Два человека, взрослые, в один конец, в Росток.

Он увидел, как медленная улыбка, такая чертовски холодная, появилась на губах Перкинса.

Он повернулся к Трейси. Она выгребала банкноты из сумочки, а компьютер выплевывал распечатанный билет. Ее лицо было совершенно бесстрастным. Он не знал, то ли Перкинс напугал ее, то ли она даже не потрудилась выслушать.

Ближе к вечеру Дитер Краузе сидел в своей машине и наблюдал за скользкой дорогой. Это было в Ростоке Sud, самом прямом повороте с автобана в город. Конечно, они могли бы сойти на проселочной дороге Даммерсторф-Вальдек вверх по автобану, или они могли бы проехать до поворота на Росток Ост , но это было лучшее место для него, чтобы подождать. В машине у него был включен обогреватель. В перерывах между сигаретами он брал полоску жвачки и непрерывно жевал, а каждые несколько минут рукавом протирал ветровое стекло машины. Он поискал глазами арендованную машину — "Форд", "Опель" или "Ауди". Над проселочной дорогой горели огни, достаточно яркие для оранжевого дня. Он узнал бы ее, но у него не было ни лица, ни телосложения, ни черт для мужчины, путешествующего с ней. Он узнал бы ее, если бы увидел, ее лицо было совсем близко от него. Он мог вспомнить каждую косточку и каждый мускул ее лица. Он смотрел, как машины тормозят, сворачивают и замедляют ход, съезжая с автобана на проселочную дорогу. Когда он возглавлял секцию на втором этаже на Август-Бебельштрассе, когда его мишенью были дерьмовые защитники окружающей среды или дерьмовые религиозные деятели, тогда у него были бы полномочия вызвать двадцать человек для проведения операции наблюдения такого приоритета. Он был дисциплинирован. Он изучал каждую машину на предмет берлинских номеров и каждую женщину в этих машинах. Он искал золото ее волос, маленькое личико и яркие глаза. Сигарета, последняя, была потушена, и он снова взял жвачку с приборной панели рядом с радиоприемником, куда втыкал ее каждый раз, когда курил.

В квартире на Саарбрюкерштрассе, когда старики нашли свое последнее убежище за кухонной дверью, когда он избил их в отчаянии, ветер и холод ворвались в открытое окно. Он видел каменную платформу и расстояние между окном и водосточной трубой, и он посмотрел вниз, на бетон двора. Если она прошла по той платформе к водосточной трубе, так высоко над бетоном, значит, у нее был стояк. Если у нее был стояк, то, несомненно, она доберется до Ростока. Фары каждой машины, каждого грузовика били ему в лицо, затуманивая зрение, пока он искал ее.

- Что меня смущает, мистер Перкинс, так это то, что вы предупредили его и указали на опасность курса, которым он следовал.

- Что вас смущает, молодой человек?

- Честно говоря, мистер Перкинс, я не вижу, что еще вы могли бы сделать, чтобы убедить его собрать вещи и уехать домой.

- Неужели ты настолько наивен?

"Цель политики, мистер Перкинс, достигнута, если он уйдет, но вы говорили ему уволиться, уйти".

Такова природа зверя. Зверь озлоблен, противен, враждебен. Вы говорите зверю возвращаться, и он пойдет вперед, говорите ему идти направо, и он пойдет налево, говорите ему, что цвет черный, и он скажет, что он белый. Скажи ему, чтобы не уходил..."

- Значит, ты манипулируешь им?

‘ Совершенно верно. Всегда можно заставить идиота танцевать, как марионетку. Часть работы - дергать за ниточки, ты это поймешь

Он предсказуем. Но ты ошибаешься, сосредотачиваясь на старине Мэнтле. Интересна молодая женщина.

- Она реальна, эта опасность?

‘О да, очень реальный. Столь же реальным, сколь минимальным будет энтузиазм наших друзей и союзников принять доказательства, если они не будут представлены cordon bleu. Что они предприняли в связи с преступлениями Штази? Послушайте, Эрих Мильке был министром государственной безопасности более сорока лет, ответственным за психологическое разрушение тысяч жизней, ответственным за унесение сотен жизней, и его приговорили к шести годам тюремного заключения за убийство двух полицейских на антинацистской демонстрации в тысяча девятьсот тридцать первом году, можете мне поверить. Ничто, для их удобства, в его бытность главой этой презренной организации не считалось преступным, поэтому они откатились на шестьдесят шесть лет назад, превратившись в фарс. Ханс Модроу был последним премьер-министром-коммунистом, много лет заседал на заседаниях Политбюро, которые узаконили репрессии, и его единственным преступлением была фальсификация результатов голосования с условным приговором. Майор Штази сообщил террористической группе Карлоса о бомбе, взорванной в Maison de France в Западном Берлине, трех смертях, три человека были убиты непосредственно в результате, и к настоящему времени он получил шесть лет тюрьмы. Сотня жертв была застрелена при попытке перелезть через Стену, два пограничника получили приличные сроки за стрельбу в упор по безоружным подросткам, девять приговоров условно, чтобы они вышли на свободу, тринадцать оправданы. Были безнаказанные убийства, группы убийц, бродившие за границей и остававшиеся безнаказанными, массовые кражи денег, отправляемых родственникам, живущим на Востоке, остававшиеся безнаказанными, пытки в камерах Штази, остававшиеся безнаказанными. Они не хотят знать, кто виноват, они хотят, чтобы об этом забыли. Если она неловкая и угрожает, это становится опасным.

Он оставил мальчика из детского сада у входной двери отеля. Он не увидит его утром, уйдет рано. Ему хотелось прогуляться по площади Савиньи, побыть одному, посидеть поздно вечером в кафе и послушать разговоры вокруг, как он ходил и сидел давным-давно, когда Берлин принадлежал ему.

В своем такси с выключенным сигналом "Бесплатно" Ульф Фишер наблюдал за передним двором Ростока Главного вокзала.

Дважды пассажиры из поездов ругались на него за то, что он их не брал. Это была тяжелая жизнь - водить такси в Ростоке, и было больно отказываться от денег. Это было не его собственное такси, и когда он платил за его прокат, и за радио, и за топливо, и за страховку, к концу каждой недели оставалось совсем немного. Тем не менее, он был теплым человеком, не слишком умным, но жизнерадостным. Раз или два в месяц он профессионально плакал. Этика семьи в новой Германии рухнула - правили деньги, старики умирали в одиночестве. Им, пожилым и одиноким мертвецам, нужно было небольшое проявление любви на их похоронах. Он произносил речь на похоронах таких людей, хорошо отзывался о них, когда этого не делал никто другой. Это принесло в его жизнь немного больше денег — как и заработок его жены, которая пять вечеров в неделю чистила поезда на вокзале , — но слишком мало, чтобы вместить любовь их двух сыновей. Его мальчики были неподвластны его контролю, лишены дисциплины, были влюблены в американскую культуру. Своим неторопливым способом, которому он научился за двадцать семь лет службы в MFS, он пытался влиться в новую жизнь, но он плакал в ту ночь, когда толпа ворвалась в здание казарм Ростока.

Он был водителем гауптмана Дитера Краузе. В ночь на 21 ноября 1988 года он на панической скорости повез гауптмана в Рерик. Он был водителем и доверенным лицом Дитер Краузе, он сделал покупки для Евы Краузе, когда ее работа на верфи не позволяло ей раз и когда Хауптман был привязан к своему столу, он был как дядя, маленький ребенок, Кристина. В ту ночь его ботинок стоял поперек горла парнишке, шпиону, чтобы успокоить голову и облегчить удар гауптману. В последний раз он видел гауптмана Краузе в Ростоке девять месяцев назад, и гауптман прошел мимо него и, казалось, не узнал, но на это должна была быть какая-то причина.

Он находился на станции с полудня и весь вечер. Он знал время прибытия поездов из Берлина / Лихтенберга, и когда прибывал каждый поезд, он выходил из такси и подходил к ступенькам, ведущим в туннель с платформы, чтобы видеть лица проходящих мимо него. Ему дали хорошее описание лица, за которым он наблюдал. Гауптман Краузе всегда был внимателен к деталям. С ней должен был быть мужчина, и гауптман Краузе сказал ему, что этот мужчина будет около 1,85 метра ростом и, возможно, весить около 90 килограммов. Гауптман нашел пальто мужчины и на основании этого сделал свои выводы. Он был сделан в Англии. Позже, после того, как прибудет последний поезд, если молодой женщины и мужчины не будет в поезде, он отправится на встречу, назначенную гауптманом назначил. Он все еще не понимал, почему Hauptman прошел мимо него несколько месяцев назад на Ланге штрассе.

Раздался стук в пассажирское окно.

Он увидел худое, несчастное лицо унтер-лейтенанта Сихи. Он отпер дверь, пропуская унтер-лейтенанта , чтобы тот присоединился к нему. В те дни было необходимо запирать двери такси, когда оно было припарковано у тротуара, из-за буйства новых ублюдочных недисциплинированных скинхедов города. Они официально пожали друг другу руки. В такси старший лейтенант ел пластиковой вилкой сосиску с перцем с маленького полистиролового подноса. У Ульфа Фишера, фейдвебеля, не было возможности сказать Unterleutnant, , что он не разрешал есть еду в своем такси. Следующий поезд из Берлина прибудет через шесть минут, а через два часа прибудет последний поезд этой ночи.

Она спала.

Поезд с грохотом катил в темноте на север. Они были одни в купе. Впереди, в других купе, сидели скауты со своими взрослыми, распевая мелодичные песни высокими голосами. Позади них купе занимали унылые пожилые люди, их маленькие дешевые чемоданы стояли на полу у их ног. Он поднял жалюзи на окне, и когда поезд замедлил ход, свет из вагона упал на заснеженную землю рядом с рельсами.

Она спала, такая умиротворенная, такая нежная, сбросив туфли, положив ноги на сиденье и всем весом прижавшись к стенке вагона.

Свет показал ему замерзший лед на краю озер рядом с железнодорожным полотном, а однажды он поймал взгляд оленя, испуганного приближением поезда. Они проехали по маленьким городкам и деревням, где были развешаны светящиеся рекламные щиты новых автомобилей, новых супермаркетов и новых безалкогольных напитков из Америки. Они проехали мимо старых казарм Советской Армии, свет и тень от поезда скользили по разрушенным зданиям, где когда-то обслуживались большие танки. Смотреть на казармы было в натуре Мэнтла. В те дни, когда он служил в Германии, дни, которые миновали двадцать лет назад, ему несколько раз поручали доехать на британском военном поезде из Хельмштедта в Берлин. Каждый раз, когда он запускался, почти каждый день недели на нем ездил сержант I корпуса. С Запада, через советскую зону, в Западный Берлин. Час в Западном Берлине, затем обратно на поезде через советскую зону, через Потсдам, Бранденберг, Гентин и Магдебург, всматриваясь через стены и деревья в советские лагеря, танки, артиллерию, пытаясь разглядеть значки на пилотках, которые говорили бы о прибытии нового подразделения. Жалкая мелочь. Теперь он оценивал работу I корпуса, выискивающего информацию о военном противнике, скрытом за огромным забором из проволоки, мин и сторожевых вышек, как жалкую.

Она спала без забот.

Поезд катил по рельсам. В эту сторону проехали грузовики для перевозки скота. Они проехали мимо городка Фюрстенберг, зажатого между озерами, окруженного сосновыми лесами. Двигаясь медленнее, запряженные паром, подъехали грузовики для перевозки скота с закрытыми дверями. Были бы тогда молодые люди на затемненной платформе в Фюрстенберге, ожидавшие поезда на север или поезда в Берлин, которые видели, как мимо с шумом проносились грузовики для перевозки скота, чувствовали запах тел и слышали крики? Были бы сейчас на ярко освещенной платформе в Фюрстенберге пожилые люди, ожидающие поезда на Росток или поезда на юг, которые помнили бы грохот грузовиков для перевозки скота, запах и крики? Проезжая мимо Фюрстенберга, когда поезд набирал скорость, он увидел, как маленькая узкая железнодорожная ветка исчезает в паутине леса. По железнодорожной ветке шли грузовики для перевозки скота в Равенсбрюк.

Она спала рядом с ним, как будто его история не имела для нее значения. Он позволил ей поспать.

К западу от города, из района Рейтерсхаген, узкая неосвещенная дорога пересекала открытую местность и вела к березовой роще. Клаус Хоффманн нашел яму и вырыл ее семь лет и четыре месяца назад. В темноте, руководствуясь только фонариком-карандашом с небольшим лучом, он оступился и побрел прочь от своей машины к темным очертаниям деревьев. Он носил с собой лопату с короткой ручкой, которую каждую зиму хранил в багажнике своей машины в качестве меры предосторожности, чтобы не застрять в метели. Он помнил дорогу и линию деревьев впереди. В ту ночь он не поленился выкопать яму. Тропинка петляла рядом с канавой. Он должен был оставаться на тропинке, пока не достигнет линии деревьев, затем вернуться назад на двенадцать длинных шагов, на дюжину метров.

Стоя на этом месте, поставив ноги по обе стороны от царапины, он должен поискать лучом фонарика сломанное дерево по ту сторону дренажной канавы. Направление, которое он должен был найти, находилось в восемнадцати шагах от отметки по направлению к сломанному дереву. На канаве был лед. Он попытался перепрыгнуть через нее, но одной ноги не хватило, и лед подался, треснув под ним, как пистолетный выстрел. Замерзшая вода из канавы доходила ему до колена, пропитывая штанину и носок, заливая ботинок. Клаус Хоффманн выругался. Он подтянулся, приподнялся всем телом, цепляясь за листья травы, и выбрался на берег канавы. Он произвел измерение. В ботинке хлюпнуло.

В ночь, более семи лет назад, когда толпа ворвалась в здание на Август-Бебельштрассе, он пришел, определил место и вырыл яму. Он тяжело дышал. Он вонзил лезвие своей лопаты в землю. Он копал, но не смог найти мусорное ведро. Он сделал еще шаг по той же линии, копнул снова и снова потерпел неудачу. Он копнул в третий раз, его нога замерзла и промокла. Лезвие лопаты ударилось о пластиковую крышку мусорного бака. Примерно через час после того, как Хоффманн вышел из машины, он поднял крышку мусорного ведра. Пистолеты и папки были завернуты в промасленную бумагу и упакованы в запечатанные пластиковые пакеты. Завернутыми от сырости были три автомата Калашникова, магазины и патроны в небольших пластиковых пакетах, завязанных узлом на горловине, ручные гранаты и газовые баллончики, четыре пистолета и еще патроны, а также две хозяйственные сумки, в которых хранились папки. Он взял пистолеты Махарова и патроны. Он поискал имена в файлах, как ему было сказано, и выбрал те, которые требовались. Он закрыл мусорное ведро, снова накрыл его крышкой и топнул онемевшей от холода ногой по земле. Он сорвал траву, пожелтевшую в луче его фонарика, и разбросал ее по шраму на земле.

Она пошевелилась. Она не открыла глаза. Она качнулась, такая непринужденная, все еще спящая, от стены купе. На мгновение ее тело, ее голова выпрямились, затем она обмякла, положив голову ему на плечо, а тело - на его руку.

Он не мог пошевелиться. Если бы он пошевелился, то разбудил бы ее. Он подумал, что будить ее было бы преступлением.

Ее короткие волосы разметались по его ключице. Она продолжала спать, а поезд набирал скорость, и ее голова на его плече покачивалась. Джош Мэнтл испытывал к ней огромную нежность. Он мог бы разбудить ее, поблагодарить, потому что, прижавшись к нему во сне, он думал, что она продемонстрировала свое доверие ... Возвращаясь от специалиста после постановки диагноза, когда он вел машину, Либби положила голову ему на плечо и закрыла глаза, и это тоже был жест доверия. Его рука онемела, но он не осмеливался пошевелить ею, чтобы не потревожить ее сон. Она дышала ровно. В ее дыхании не было ни паники, ни кошмара. Он увидел чистоту ее лица, прозрачную кожу. Он почувствовал запах соуса чили. Он не мог представить, как будет жить дальше, если бросит ее. Он был достаточно взрослым, чтобы годиться ей в отцы. Он чувствовал себя так, словно от него требовали, чтобы он защищал ее.

Она спала. У него болела рука. Ее голова лежала у него на плече.

Быстро съезжая с автобана на проселочную дорогу, Гюнтер Петерс увидел припаркованную машину. Он включил фары. Фары осветили лицо Haupt man, которого он не видел с момента падения режима. Он припарковал свой маленький "Вольво" позади "БМВ". Ему дали описание, рост, вес, телосложение и цвет волос, объяснили, на что ему следует обратить внимание, и сообщили, в какое время он должен покинуть проселочную дорогу и прибыть на место встречи.

The Хан птман исчез, уехав в ночь. Питерс притаился в своей машине, наблюдал и ждал.

Был армянин, который взял деньги вперед за поставку запасных частей для двигателей автомобилей Mercedes, но не доставил их, и теперь тело армянина находилось глубоко в засыпанном землей месте, куда были свалены обломки от восстановления Лейпцига. Был бизнесмен из Штутгарта, который утверждал, что у него есть подходящий контакт на Украине для поставок пехотного оружия, минометов, пулеметов и колесных 105-мм гаубиц, и было подозрение, что он сотрудничал с BfV; он погрузился с грузом в реку Рейн в Бингене, к западу от Висбадена. Армянин перед смертью, без ногтей и дрожащей от боли рукой, написал номер счета в цюрихском банке и доверенность на его перевод. Бизнесмен, прежде чем уйти живым, с кляпом во рту, в реку, отрывисто выдыхая, изложил ограниченную информацию, которую он передал агентству.

Он смотрел, как машины проезжают мимо него по скользкой дороге. Он считал гауптмана дураком, убившим парня, шпиона, перед допросом. Теперь история той ночи была перепутана снова, мусор остался на пляже, камни перевернуты плугом. Если ему угрожали, он убивал.

Он высматривал лицо молодой женщины, которую описал ему гауптман Краузе, - дурочки.

Он взглянул на часы.

Ощущение его руки, в которой она спала, исчезло. Ее голова согревала его плечо.

Он испытывал почти страх, потому что она спала рядом с ним, как будто доверяла ему, и все же впереди у него было заслужить это доверие.

Он опустился на сиденье рядом с ней.

- Ты опоздал.

- Я пришел, когда смог.

- Ты пропустил большую часть игры.

- Я приехал, как только это было возможно.

"Если она выиграет эту игру, у нее будет матч".

Она сидела высоко на трибуне рядом со своим мужем. Если Кристина доживет до финала турнира under fifteens of MecklenburgVorporren и победит, она отправится на общегерманский чемпионат среди юниоров до пятнадцати лет в Мюнхен. Тренер сказал, что у Кристины есть способности. Клуб, в котором работал тренер, зарабатывал тысячу немецких марок в год. Время тренера оценивалось в семьдесят пять немецких марок в час. Когда они оплатили членство, вход и потраченное им время, Эрнст Рауб выписал чек. Без чека от Рауб ее дочь не участвовала бы в чемпионате Мекленберг-Вольпомера для юношей младше пятнадцати лет. Она обслуживала матч первого раунда чемпионата.

-Проблема в том, что она все еще существует?

- Я не знаю.

- Эта женщина, она приехала в Росток?

- Я не знаю.

- Что тебе известно?

- Речь идет о сборе доказательств.

‘ Вы сказали мне, что все файлы были уничтожены. Какие доказательства?

‘ Были свидетели, вот в чем проблема. МФО были уничтожены, я не знаю, сможет ли она найти свидетелей.

- Что ты собираешься делать?

- Я должен покончить с этой проблемой до того, как отправлюсь в Америку.

Их голоса перешли в шепот. Они смотрели на свою дочь внизу. Они аплодировали выигранному очку. Ева услышала спокойную, холодную уверенность в голосе своего мужа.

- Если ты не можешь?..

- Что "Немогу"?

- Если вы не сможете покончить с этой проблемой до того, как отправитесь в Америку? ..

- Если я не смогу закончить с проблемой, если она найдет свидетелей, если свидетели поговорят с ней, тогда меня назовут...

-Тогда?

‘Я арестован. Меня судят, я осужден. Я бы сел в тюрьму".

- Ты будешь сражаться?

Прошлое цеплялось за нее. Прошлым был Петр Рыков. И прошлым был также ее муж, возвращающийся ночью домой с влажным запахом соли на одежде и песком на ботинках и раздевающийся в тишине. Прошлое было бедностью, скукой, когда она была безработной, потому что FDGB закрылось за ненадобностью, а он четыре года пытался найти работу. В прошлом он увидел в газете фотографию русского генерала, а за спиной генерала стоял Петр Рыков, и поехал в Кельн, чтобы предложить себя, и вернулся с Раубом и молодым евреем, и переехал в новый отремонтированный дом в Альтштадте недалеко от Петрикирхе, и получил новую одежду и новую мебель. Прошлое было призраками. ... Удар сверху, победа, их дочь, торжествующая, прыгающая по корту с поднятыми руками и ракеткой ... Все это осталось в прошлом, если бы молодая женщина приехала в Росток, поискала и нашла свидетелей.

‘ Ты спрашиваешь меня, буду ли я драться. Да, я буду драться.

Он встал с места рядом с ней.

Поезд замедлил ход. Он прервал сон. Они проехали Майчин и миновали Тетеров. Он убрал руку из-за ее спины. Поезд затормозил. Ее глаза открылись, моргнули и остались открытыми. Ее лицо было совсем близко к его лицу. Она не отодвинулась от него.

- Как долго я там нахожусь?

- Чуть меньше часа.

- Тебе понравилось, не так ли?

- Я не хотел тебя будить, - тихо сказал Джош.

‘ Кайфанул? Потрогал меня, да?

Он думал, что доверие прекрасно и драгоценно, а сам он стар и глуп. Он вскочил с сиденья. Он снял ее рюкзак и свою собственную сумку с верхней полки. Ему не хотелось смотреть на нее. Он не знал, какая из нее настоящая. Поезд замедлял ход, полз. Он не знал, что в ней было главным, когда она спала и была прекрасна, когда насмехалась и была уродлива. Доверяли ли ему, был ли он удобством? За окном проплывали маленькие домики.

- Это и есть Росток? - спросил я.

- Это Лааге, примерно в пятнадцати милях от Ростока.

- Зачем ты меня разбудил?

Он почувствовал гнев и перенес тяжесть рюкзака ей на ноги.

"Делайте очевидное, и вы получите травму". Очевидные способы добраться до Ростока - по автобану или через железнодорожную станцию. Это последняя остановка перед Ростоком, так что мы выходим.

‘ Не стоит быть таким чертовски сварливым. Я просто спросил.

Поезд остановился.

Она отстранилась от него, взвалила рюкзак на плечи и уклонилась от его помощи. Они пошли по коридору мимо скаутов, теперь тихих и спящих.

Они вышли с пустой станции и стали ждать на другой стороне дороги у заброшенного навеса автобуса до Ростока.

* * *

Он, подъехав к автозаправочной станции, где стоял копировальный аппарат и воспроизводит файл, десяток страниц с учетом его Гофмана, доклады Ан Inoffizielle сотрудник, кодовое имя Вильгельм, о общины, в которой он работал. Из телефона-автомата он позвонил по справочнику телефонных номеров, а затем набрал номер ТМ под кодовым названием Wilhelm. Он притворился, что пытается связаться с другим человеком с предложением установить окна с двойным остеклением, проверил адрес и извинился за беспокойство.

Он въехал в небольшое поселение, дороги которого в это ночное время были свободны.

В море, за затемненным полуостровом, бушевал шторм, и ветер налетел на Зальцхафф, поднимая брызги над сваями пирсов, к которым были пришвартованы траулеры. Ifie перевернула бы сознание человека, уничтожила бы человека, который много лет назад был офицером-митарбайтером Государственной службы. Там, где сейчас жил этот человек, был прекрасный вид на берег и море.

Он положил скопированный файл в конверт, плотно заклеил его и написал на нем имя человека. Писать сообщение не было необходимости. Он вышел из машины и направился к двери маленького домика, рядом с которым стоял ящик для почты и рекламных проспектов. Человек, живший на пенсии в маленьком домике недалеко от моря в Рерике, знал имена всех свидетелей. У этого человека были бы друзья, его бы уважали, его бы уничтожили, если бы стало известно, что он числился митарбайтером Государственной полиции, если бы стало известно, что он донес на тех, кто дружил с ним и уважал его.

Дитер Краузе направил свою машину подальше от моря и от ударов прибоя о галечный берег.

Они вышли с автобусной станции.

В воздухе витал аромат моря. Он выбирал боковые улицы и закоулки, где было мало света, где они могли укрыться в тени. Она пробормотала свою чертову песню . Чертова песня, которую крутили по радио, принадлежала ей и ее мальчику. Он не был частью этой чертовой песни. Это все было ради любви, ее любви и любви мальчика. Он не был включен в эту любовь. .

* * *

Последний ночной поезд прибыл в Росток.

Пассажиры высыпали на платформу.

Двое мужчин ждали наверху туннеля, стоя на платформе, вглядываясь в каждое полусонное лицо, буравя глазами каждую молодую женщину, которая спешила со своими сумками от платформы к туннелю.

Они подождали, пока платформа опустеет, бросили сигареты и отвернулись.

Это был старый дом высотой в три этажа. Фасады домов по обе стороны были тщательно вымыты, но дом с вывеской пансионата , на которой была надпись, был покрыт старой грязью. Он подождал у двери. Она отступила. Сквозь стекло он увидел мужчину за письменным столом, читающего, с прилизанными к маслу волосами, в пальто, а за спиной мужчины виднелся ряд ключей, висевших перед стойкой для писем. Она добралась до него.

"Золотая медаль за выбор предметов роскоши".

- В Ростоке есть "Рэдиссон" и "Рамада", а на железнодорожном вокзале есть новый отель, и они ожидают, что мы поедем именно туда.

‘ Не будь таким колючим, черт возьми. Она усмехнулась.

Он толкнул стеклянную дверь. Мужчина поднял глаза от журнала. Стойка администратора была потертой, без прикрас, пахло капустой и вареной колбасой. Мужчина поежился в своем пальто. Вокруг подставки для писем, где лежали ключи, обои были мятыми, выцветшими. Мужчина изобразил на них улыбку.

Это было очевидно по ключам, неровно свисавшим с гвоздей, но он спросил, есть ли у мужчины свободное жилье.

Мужчина ухмыльнулся. - Одна комната или две?

Она громко рассмеялась у него за спиной.

- Две комнаты, - сказал Джош.

Рука мужчины с перепачканными никотином пальцами порхала над клавишами. Он взял два ключа.

Мужчина подмигнул. — Две смежные комнаты.

Она снова рассмеялась.

Мужчина попросил предъявить документы. Джош достал из кармана бумажник и положил банкноту в сто динаров на ладонь мужчины, которая не шевельнулась. Еще одна банкнота. Рука осторожно скользнула к заднему карману брюк мужчины. Он отдал Джошу ключи, указал на лестницу, снова взял свой журнал.

Они поднялись по лестнице, ступая по потертому ковру. Запах капусты и колбасы сменился затхлым запахом сырости. На лестнице было холоднее, чем у стойки администратора. Они стояли в коридоре на втором этаже при слабом освещении, и он дал ей второй ключ.

- Он выключен и работает по утрам, мистер Мэнтл?

Мы никуда не бежим в любое время. Мы планируем. Мы действуем медленно. Шаг за шагом, чтобы не было сюрпризов. Мне нужно все хорошенько обдумать.

-Спокойной ночи, мистер Мэнтл.

Ему нужно было выспаться, а утром ему нужно было подумать ... А утром ему нужно было сказать ей, что он Джош, а не мистер Мэнтл. Так чертовски устал...

- Спокойной ночи, Трейси.

Он первым добрался до кафе. Краузе занял место в нише, откуда ему была видна дверь. Они пришли с Аугустенштрассе. Он стоял, как положено, за каждого из них: за водителя такси, приехавшего с охранником на стройплощадке, за преступника, застройщика. Женщина, которая сейчас владела кафе, когда-то руководила столовой в здании на Август-Бебельштрассе, когда-то она бегала выполнять приказы гауптмана Краузе и лейтенанта Хоффмана, даже Сихи, Фишера и Петерса. Она закрыла кафе, выгнав посетителей. Она поставила пиво на стол и ушла на кухню.

Хоффманн сказал: ‘Я могу отсутствовать два дня. У меня слишком много работы, чтобы отсутствовать дольше".

‘ Я строю новую жизнь. Фишер пожал плечами. "Через три года я надеюсь обзавестись собственным такси, но мне нужно работать".

Послезавтра у Питерса была встреча в Варшаве.

Зиль скулил, что если он не вернется к завтрашнему вечеру, то потеряет работу, а гауптман , как трудно было найти работу в Берлине?,,,,,,

Краузе подумал, не проходили ли они мимо старого здания, прежде чем зайти в кафе, и не искали ли они затемненные окна над Август-Бебельштрассе, которые когда-то принадлежали им, вспоминая, как они с гордостью, безымянные, прошли через большую дверь. Ему стало интересно, смотрели ли они вниз на окна вровень с тротуаром, за которыми раньше располагались комнаты для допросов.

Могу ли я рассказать вам, друзья мои, о реальности? Вы остаетесь, мы все остаемся, пока дело не будет завершено, пока с проблемой не будет покончено. У нас есть одна неделя. Необходимо, чтобы это было закончено в течение одной недели. Если вы не останетесь, вы ничего не будете делать из камеры в тюрьме Моабит ... Это, друзья мои, реальность".

‘ Из-за одной девушки, рост метр шестьдесят, вес шестьдесят килограммов. Не стоит забывать о рыжеватых волосах. Это всего лишь одна девушка. Ее легко узнать. Попросите ее поднять руки, посмотреть на свои ногти, поскрести под ногтями, чтобы почистить кожу гауптмана Краузе’. Питерс вызвал их смех.

‘ Это забавно? Это большая шутка? Это смешно? Мы вместе, как были вместе при Рерике.

Хоффманн колебался. - Я его не убивал.

Зиль покраснел. - Ты убил его, а мы всего лишь выполняли твой приказ.

‘ Итак, позволь мне рассказать тебе больше о реальности. За парнем, шпионом, гнались. Кто гнался за ним? Его поймали и зарубили. Кто поймал его? На земле его били ногами. Кто его бил? Его удерживали на земле, наступив ботинком поперек горла. На ком был ботинок? Его отвели обратно на лодку. Кто его тащил? Он был утяжелен, его опустили в воду. Кто поднял его за борт лодки? В реальности это было бы обычным обвинением. Это было бы обвинение в заговоре с целью убийства. Мы были вместе в Рерике. Если мы потерпим неудачу, мы вместе окажемся в тюрьме в Моабите. Теперь ты веришь?"

Фишер сказал: ‘Мы выполнили свой долг. И снова мы выполним свой долг, что бы ни потребовалось".

Он рассказал им, где они должны наблюдать в городе, в какое время и в каких местах, и повторил свое описание молодой женщины. Он достал из своего атташе-кейса пистолеты Махарова, все еще завернутые в пластиковые пакеты, и передал их через стол вместе с патронами и магазинами. Он вручил им мобильные телефоны, которые взял напрокат днем, и попросил каждого из них записать номера. Он передал папку каждому из них — папку Йорга Брандта Хоффманну, папку Хайнца Гербера Зилю, папку Артура Шварца Фишеру, а папку Вилли Мюллера он сунул между пивными бокалами Питерсу. За каждого из них была своя ответственность. Он положил руку ладонью вниз на стол. Рука Хоффмана накрыла его руку. Зиль накрыл руку Хоффмана. Фишер накрыл руку Зиля. Питерс накрыл руку Фишера. Он почувствовал тяжесть их рук на своей.

Они пошли своей дорогой.

Он шел по затененным улицам к своей машине.

Он мог видеть тело мальчика, движущееся в потоках воды, удерживаемое утяжеленными горшками, стекающими по песчаному дну Бассейна. Перед глазами мальчика ползали крабы, а к губам прилипли моллюски. На ногах и руках извивались угри. Вот уже шесть ночей он видел тело и слышал смех мальчика, насмешливый и дразнящий.

Он побежал, как будто в своей машине больше не хотел видеть мальчика.

Джош заснул. Сон был рваным, беспокойным. Он слишком устал, чтобы видеть сны.

Глава Девятая

Грохот расколол его сознание. Ему ничего не снилось. Он был мертв для мира. Он дернулся, как в конвульсиях. Простыня и два одеяла с вместе с пальто, которое было поверх них. Раздался стук в дверь.

- Ты там или нет? - спросил я.

Он зевнул, сглотнул. Холод комнаты окутал его. Яркий, ломкий солнечный свет струился сквозь тонкий материал штор. Он поежился. В комнате не было отопления. Он моргнул, попытался сфокусировать взгляд, посмотрел на часы.

- Если ты там, то, черт возьми, так и скажи.

Было уже больше десяти. Боже, он проспал девять часов, как убитый, без сновидений. Он мог обходиться без сна в Эшфорде или Оснабрюке, когда работал в ночные смены, переходящие в дневные в тюрьме Мансура в Адене ... Но Джошу Мэнтлу было пятьдесят четыре года, и он проспал целую ночь на ступеньке у двери на Саарбрюкерштрассе. Он убедился, что одет прилично, что пижамные брюки на нем не болтаются, поплотнее запахнул пальто. Он повернул ключ.

Она стояла в коридоре. Она смотрела на него, заставляя его чувствовать себя таким слабым. Она перевела взгляд с его небритого лица на туго обтягивающее его пальто, на талию, на пижаму и вниз, к его босым ногам.

Она поморщилась. - Господи, прелестное зрелище.

- Прости, я проспала.

‘ Староват для этого, да? Тебе нужно выспаться, да?

Он закусил губу. ‘ Прошу прощения. Я проспал на три часа дольше, чем намеревался.

‘ Я сидел в этой сырой, убогой, промозглой комнате и ждал. То, что вы сделали, сэр, - .""

‘ Я сказала, что сожалею. На ней были тяжелые прогулочные туфли, джинсы, толстый свитер и новая куртка-анорак. Он отступил в сторону, чтобы она могла войти в комнату. Ошеломленный, он пересек комнату и снял свою одежду с единственного деревянного стула. - В любом случае, это не имеет значения, я не предполагал, что у нас что-то получится.

“Задумано” - это хорошо. Это чертовски богато. “Я не собиралась” — великолепно, потрясающе!" - Она передразнила его слова в стиле западного Лондона, растягивая слова офицера. - Ты позволяешь себе чертову вольность.

‘ То, что я пытался сказать ... ‘ Он стоял в центре комнаты, держа в руках одежду двухдневной носки. — Я пытался сказать, что не предполагал, что мы будем много делать сегодня - расставлять все по местам, продумывать...

Ее лицо осветилось притворным изумлением, дикостью. - У вас неправильное представление, сэр. Ты думаешь, я приехал сюда, одна надежда в моем сознании, что мистер мантии бы прибежал за мной? Мистер Мантия, кроваво-белые доспехи, сияющие и необходимые мне? Не могу обойтись без Mr кровавой Мантии, после того как он выспится.

Он сказал: ‘Правильно планировать, тратить на это время, составлять маршруты и расписания. Вы прорабатываете это, не просто включаетесь, вы взвешиваете варианты. Мы планируем сегодня, доводим это до конца, завтра отправляемся в Рерик. У нас должны быть приличные карты, мы должны знать, что делаем.

- Я ухожу.

‘ Это неумно. Пытаюсь быть рассудительной и терпеливой.

- Тогда я не слишком умен, но я ухожу.

‘ Куда? Куда ты идешь?

‘ Где ты меня не задушишь. Где ты не будешь дышать мне в затылок.

- Хочешь быть глупым и непрофессиональным, посмотрим, волнует ли меня это.

Насмешки исчезли, колкости были стерты. Она сказала: "Мы были в Ростоке за несколько часов до того, как отправились в Рерик, до того, как стемнело и он сел в лодку, до того, как ушел Ханс ... Мы отправились отсюда вверх по реке в Варнемюнде, и там гуляли по пляжу и по волнорезу. Вы знаете, что такое влюбленность, мистер Мэнтл?

‘ Немного. Его гнев растаял. Она была ребенком, невинной.

- Я хочу пойти на пляж, на волнорез, где мы были. Я хочу побыть наедине, только с ним. Я хочу быть с ним, наедине с ним ... После того, как мы были на пляже и у волнореза, мне пришлось ехать к Рерику, потому что он был слишком зажат, скрючен, чтобы вести машину самому. Он был мертв через несколько часов после того, как мы прогулялись по пляжу и волнорезу.

Она сказала ему, где будет, и он достанет карту после того, как она уйдет, и найдет это место. Она набросилась на него с кувалдой, эмоции бушевали в нем. Ему хотелось обнять ее, утешить, прижать к себе, но ему было пятьдесят четыре года, и он так мало знал о любви.

- Просто дай мне два - три часа ... Там мы и были .

Приезжай и забери меня. Мы обсудим твой план. У нас будет чертовски вкусная еда, двойные чипсы и чертовски большая бутылка. Я должна быть с ним.

- Ладно, все будет в порядке, - хрипло сказал он, поперхнувшись. И будь осторожен.

Она улыбнулась - печаль и молодость, любовь, частью которой он не был

из. Он услышал, как она уходит по коридору, и прислушивался к ее пению, пока не перестал ее слышать. Он разделся и вымылся ледяной водой. Солнечный свет исчез из окна, облака низко нависли над крышами. Без солнечного света, без нее, комната казалась еще более серой.

Он успел вовремя. Он ушел с площади Савиньи слишком рано, чтобы потревожить Роджерса: оплатил счет и ускользнул.

Ему скорее нравилась тишина в машине, радио было приглушено.

Направляясь к окраине города, не обращая внимания на поворот Даммерсторф-Вальдек, он обдумывал приоритеты своего дня. Первоочередная задача - найти хороший отель, если это возможно в Ростоке. Вторая задача - позвонить Хелен. Не мог вспомнить, даже ради спасения своей жизни, были ли в этот день у нее утренние, дневные или вечерние занятия. Он пытался дозвониться почти каждый день, когда был за границей. Третья задача - позвонить Бэзилу. Он называл Бэзила своим лучшим другом, а Хелен - своим единственным другом. Он сидел рядом с Бэзилом на трибуне "Риверсайда", где были владельцы сезонных билетов. Он не вернется за "Фулхэм" против "Бристоль Сити" во втором дивизионе. Ему не нравилась мысль о том, что Бэзил будет сидеть рядом с пустым местом, и, если тот отсутствовал на домашнем матче, он всегда звонил ему на авторемонтную станцию и предлагал Бэзилу заехать в Хэмптон-Уик, забрать свой билет и взять кого-нибудь другого. Четвертая задача - позвонить мистеру Флемингу, просто сообщить о ходе работы. Пятая задача - найти человека, который мог бы гарантированно рассказать забавную историю о жене

Для Альберта Перкинса было важно, чтобы предстоящий день был наполнен приоритетами. Он резко затормозил, перестроился на медленную полосу у указателя на Росток Юг. Он увидел припаркованную машину. Легким жестом, недостаточным для привлечения внимания, он поднял руку, закрывая ею свое лицо. Он обратил внимание на мужчину с подстриженной бородой и шрамами.

Прошлой ночью, идя по пустым улицам прочь от площади Савиньи, он слышал в своем воображении волчий вой. Он улыбнулся, довольный, потому что его предсказание оказалось верным. Стая собралась. Он поехал к высоким шпилям старых церквей и старым городским стенам. Водитель машины на проселочной дороге, наблюдавший за движением с автобана из Берлина, сказал ему, что они проскочили его поздним вечером. У молодой женщины, если бы она послушалась Мантла, был шанс достичь политической цели, если бы она послушалась .

Он направился мимо , на Ланге штрассе, к центру Ростока.

Он не был уверен.

Бывший фельдфебель,таксист , включил передачу. Прическа была правильной, но в городе было много людей с волосами такого цвета. Он думал, что рост был близок к правильному, но это был средний рост для молодой женщины. Ему сказали, что пострадавшая женщина была худощавого телосложения, но на ней был толстый свитер, он мог видеть его вырез, и стеганый анорак, и он не знал, была ли она худощавой или тяжелой.

Он обогнал ее, остановившись на холостом ходу, проехал мимо, а затем остановился так, чтобы видеть ее в зеркале заднего вида. В прежние времена, когда Ульф Фишер служил фельдфебелем в штаб-квартире на Август-Бебельштрассе, от него не требовали принимать решения, действовать по инициативе. Как таксист, он не принимал решений, ехал туда, куда ему сказали ехать. Гауптман должен был находиться на дальнем конце города, на проселочной дороге. Он нервничал из-за того, что мог предупредить Гауптман и ошибиться. Он позвонил Хоффманну на мобильный телефон.

Она прошла мимо него, но ее голова была отвернута. Он подумал, что она направилась к вокзалу.

Второй секретарь (консульский) каждую неделю, чередуясь между отделениями посольства в Москве, встречался с атташе по культуре за ланчем. Лондонского сотрудника Службы безопасности немного раздражал тот факт, что у вашингтонского сотрудника Агентства были ресурсы, чтобы приготовить еду получше.

- Этот парень, Краузе, которого сбила ваша солдатка, дома очень волнуется из-за него.

- Скоро буду там, воин, залечивающий свои раны.

‘ Для него перенесли аудиторию в Пентагоне. Он едет туда, где смогут разместить еще пятьдесят мест.

Раздражение британца заключалось в том, что американцу предоставили качественное оборудование для его мини-кухни — газовую плиту, микроволновую печь и холодильник с морозильной камерой, достаточно большой, чтобы вместить половину быка, кофемолку для измельчения кофейных зерен и кофеварку. Комната в американском посольстве, где они обедали, была с металлическими стенами, на окнах были стальные пластины, защищающие от электронного аудионаблюдения.

‘ Человек настоящего времени, добрый полковник Рыков ... Могу сказать тебе, Брэд, что дома проводится грандиозное расследование. Головы полетят за то, что случилось с Краузе. Это правда, что немцы толпой идут через пруд? Это то, что я слышал.’

‘ Разрушаю цемент наших особых отношений, Дэвид. Насколько я слышал, в Лэнгли очень много желающих записаться на курсы немецкого языка — эй, Дэвид, это задумано как шутка. В наши дни у всех детей, клерков, которые бегают трусцой в обеденный перерыв, Элгар строго одет, все они кладут кассеты с Бетховеном в свои рюкзаки. Ладно, это не смешно, но могу я намекнуть тебе, колючий британец, что наши особые отношения все еще живы?"

-Я питаюсь с пола под твоим столом.

Для них было обычным делиться друг с другом за еженедельными обедами. Полчаса спустя британец возвращался в свое посольство и формулировал в уме текст послания, которое в зашифрованном виде отправится на Воксхолл-Бридж-Кросс. Полковник Рыков через своего министра метко пнул по яйцам ‘реконструированный’ КГБ, что было старой опасной игрой, игрой, в которой бьющий мог серьезно пострадать. Это было бы приоритетным сигналом.

- Я думаю, ты хорошо справился, Фишер.

‘Я не был уверен. Я не хотел тратить время Хана птрнана.

Они стояли возле кафе, закрытого на зиму. Солнце зашло. Ветер принес мокрый снег с низких облаков, которые сливались с морем и хлестали по пляжу. Хоффманн прижал ладонь к глазам, чтобы она не касалась его лица и лучше видела. Это была маленькая серая фигурка с яркими цветами в руках, и она сидела на тусклом песке у линии воды.

- Я думаю, Хан Птман - Фишер.

- Спасибо. ’ Ульф Фишер покраснел от гордости. Она сидела одна на пляже. Хоффманн позвонил Краузе на проселочную дорогу. Хоффманн встретил его на вокзале, они пытались проследить за поездом на линии скоростной железной дороги к северу от города до Варнемюнде, его остановили на красный сигнал светофора за полицейским фургоном. Они видели ее в течение нескольких секунд на расстоянии, недалеко от отеля "Нептун", потеряли из-за того, что не смогли припарковать машину, и снова нашли. Цветы двигались, покачивались, уносимые слабой фигурой, когда она поднималась с тусклого песка. Она была на фоне моря, облаков и мокрого снега. Она медленно шла по извилистому пляжу к ним, к волнорезу, о который разбивались волны.

Каждый раз, возвращаясь вечером домой с Август-Бебельштрассе, он говорил жене, что гауптман хвалит его.

У него был маршрут, не прямой, а по Е22, главной дороге, через Бад-Доберан и Кропелин. На карте он отметил второстепенные дороги через деревни, огибающие два города, а затем ведущие к Рерику с юга, используя Нойбукову в качестве пункта пересечения с шоссе Е22. Дороги медленнее и расстояние больше, но безопасно. Кропотливо, используя полоску свернутой бумаги, он измерил расстояние на второстепенных дорогах, чтобы знать, сколько времени займет путешествие. Это нужно было продумать. Важно было знать детали. Он позвонил, чтобы взять машину напрокат, воспользовавшись справочником, не в компанию из центра, а в небольшое предприятие в Зюдштадте, и он заплатит дополнительно, и машину доставят в пансионат.

Закончив, Джош сложил карту и методично обыскал свою комнату, карманы одежды, сумку. Он не оставил ничего, что могло бы его опознать. Маникюрными ножницами из пакета для стирки он вырезал английские этикетки на каждой вещи, которая должна была остаться в комнате. Он удовлетворился этим. Когда он привезет ее обратно, он сделает то же самое в ее комнате, заставит ее позволить ему уничтожить ее личность. У него зазвонил телефон, взятая напрокат машина стояла внизу. Он проверил деньги в бумажнике. Было позже, чем он рассчитывал. У нее будет больше времени, чтобы прогуляться по своему пляжу и волнорезу.

Волнорез уходил в море на двести метров.

Его основанием служили огромные добытые в карьере камни, некоторые размером с легковой автомобиль, грубо обтесанные с зазубренными краями. К западу простирался песчаный пляж, усеянный обломками морских водорослей, льдом и снегом, плотно утрамбованными у линии прилива. На востоке был канал для рыбацких лодок Варнемюнде и речной пролив, протянувшийся на несколько километров до Ростока и верфей.

На камнях волнореза скопилось еще больше снега и льда. В следующем месяце он растает, но резкий балтийский ветер и суровые морозные ночи удержат его на месте в течение следующих нескольких недель.

На вершине скалы была проложена бетонная дорожка, а единственная нитка металлической трубы служила барьером, спасавшим неосторожных от того, чтобы их унесло штормом или они поскользнулись на льду и упали на камни, на снег и лед, в бушующее море, которое разбивалось о волнорез.

В конце возвышался приземистый маяк, краска на котором облупилась от зимних морских брызг, а на ней были намалеваны имена летних туристов. Вокруг основания маяка не было забора, только низкая стена высотой менее полуметра. Под ней скалы отвесно обрывались к пенящемуся движению воды.

Мокрый снег на ветру отогнал посетителей от волнореза. Много лет назад, до дня "воссоединения", до того дня, когда толпа, толкаясь локтями, пробилась в штаб-квартиру Staatssicherheitsdienst на Август-Бебельштрассе, на волнорезе всегда были люди, независимо от погоды, прижавшись к изогнутой стене маяка, чтобы посмотреть, как отплывают большие паромы в Швецию, Данию, Норвегию, и помечтать.

Низкие облака, несущие колючий мокрый снег, закрыли короткий серый горизонт.

Волнорез и основание маяка были безлюдны, если не считать одного небольшого всплеска красок.

Они стояли на южном конце волнореза, наклонившись вперед, чтобы защититься от ветра. Они прищурились от хлеставшего дождя со снегом.

Фишер сказал: "Мы должны дождаться его, мы не должны предпринимать никаких действий, пока он не будет здесь".

Питерс ткнул пальцем в плечо таксиста. ‘ Мы не ждем Краузе - вы гарантируете мне лучшее место и лучшее время, не так ли? Сможешь?

Через год после падения антифашистского барьера в сицилийском городе Агридженто Гюнтеру Петерсу дал совет старик с обветренным лицом цвета орехового дерева. Никогда не колеблясь в принятии решения по важному вопросу. Он принял совет, и доказательством было его состояние, хранящееся на номерных счетах в Лихтенштейне и на управляемых Британией Нормандских островах, в Гибралтаре, в инвестиционных компаниях, базирующихся на Кайманских островах, и ничто из этого богатства не выставлялось напоказ. Он переводил деньги для сицилийцев. Он перевозил машины, украденные в Германии, для русских и украинцев. Он перевозил оружие, купленное по бросовым ценам в России, чеченцам, курдам и палестинцам. Он отказался от первоклассной машины, золотых ожерелий и браслетов, квартиры в пентхаусе в одном из новых кварталов Лейпцига, в большей степени следуя советам человека из Агридженто. Он был уверен, что его вычисляли не в полицейском компьютере. Ночью 21 ноября 1988 года, когда он убирал со стола, собираясь идти к себе домой, его увидел гауптман Краузе. Краузе, бегущий, увидел его, крикнул, отдал приказ. Он оказался в машине еще до того, как узнал причину ЧП. Именно он первым догнал парнишку, шпиона, схватил его, повалил на землю и удерживал в тот момент, когда парнишка, шпион, ударил ботинком по яйцам гауптмана. Он мог потерять и свою свободу, и свою анонимность, и богатство, которым он не пользовался, и свою власть.

В двухстах метрах от них, по всей длине пустынного волнореза, стояла молодая женщина.

Питерс снова ткнул пальцем. ‘ Ты куриное дерьмо. Я делаю это сам.

Он пошел вперед. Хоффманн побежал, пригибаясь от ветра, чтобы оказаться рядом с Питерсом. Молодая женщина сидела на низкой стене у основания маяка, и ее ноги были над морской пеной. Зиль, прикрывая лицо рукой от мокрого снега, поспешил поймать их. Молодая женщина бросала яркие цветы по одному в поднимающиеся, опадающие, колышущиеся брызги у себя под ногами. Фишер в последний раз оглянулся назад, словно надеясь увидеть гауптмана, и поспешил к ним. Молодая женщина, стоявшая над скалами, над морем, смотрела вниз и не поднимала глаз.

Они выстроились в шеренгу и целеустремленно направились к маяку, а вокруг них от камней и льда поднимались брызги.

Он подошел к началу волнореза. Он оглядел его всю длину, ища ее.

Он выехал из Ростока по быстрой четырехполосной дороге, миновал жилые кварталы на плоской, продуваемой всеми ветрами земле и верфи с неработающими кранами.

Он проверил пляж, осмотрел все, что мог видеть, и мокрый снег на ветру намочил его брюки и ботинки.

Он моргнул. Она была маленькой, размытой фигуркой. Он увидел ее и цвет ее цветов. Она промокла бы насквозь, потому что была сумасшедшей, если пошла в такую погоду к концу волнореза. Он был достаточно взрослым, чтобы годиться ей в отцы, чувствуя родительскую ответственность за ребенка. Он быстро зашагал под пронизывающим ветром вдоль волнореза. На полпути стена брызг поднялась и опала, и он заметил людей.

Джош увидел четверых мужчин.

Они выстроились в линию по ширине волнореза. Они были перед ним, и он не заметил их, только ее. Это было то место, где она была с мальчиком, отдавая свою любовь, напуганная, целуя мальчика и обнимая его. Он видел их, их двоих, любящих, целующихся и обнимающих. Казалось, он видит мальчика, четкие образы, проносящиеся мимо, как будто их показывают на быстро меняющемся проекторе, плавающего, истекающего кровью и остающегося на плаву, тонущего и поднимающегося снова, и руки, тянущиеся к нему из-за борта маленького траулера.

Четверо мужчин двигались вперед, шагая в ногу. Это была линия оцепления. У этого могла быть только одна цель. По обе стороны от них была глубокая вода, камни и лед со снегом. Святой Боже ... Его старый, медлительный, онемевший разум лихорадочно соображал. Так чертовски очевидно. Он бросился бежать.

Казалось, она их не замечала. Она смотрела вниз, на разбивающиеся волны, на свои цветы.

Он побежал, и ветер подхватил его. Мокрый снег хлестал его по лицу и ослеплял, брызги падали на него и промокали насквозь. Он поскользнулся на бегу, ноги подвернулись под ледяную поступь, и он упал, порвав на колене брюки. Он оттолкнулся и снова побежал.

Они пересекли дорожку у волнореза и приближались к ней. Он не мог крикнуть ей, не тогда, когда бежал и хватал ртом воздух. Он видел море, вздымающееся и опускающееся, враждебное, и скалы, твердые, зазубренные и жестокие. Четверо мужчин обернулись бы, если бы услышали его, но он вышел навстречу ветру, мокрому снегу и грохоту моря о скалы.

Джош побежал. На бегу он расстегнул молнию своего пальто, которое, раздуваясь, как парус против ветра и мокрого снега, замедляло его движение. Он всхлипывал, пытаясь отдышаться. Он потянулся холодными мертвыми пальцами во внутренний карман куртки. Это был единственный гребаный ответ в его голове. Он был рядом с ними, а они не подозревали о нем.

Он вытащил из внутреннего кармана авторучку с золотой пластинкой, ручку, которую Либби подарила ему на их последнее Рождество, и зажал ее в кулаке. Он мог видеть их затылки.

Она посмотрела вниз, на море. В ее руке остался один цветок, и она бросила его на гребень волны.

Он подошел к ним сзади. Он выбрал ту, у которой черные волосы падали на воротник пальто, ту, у которой были самые длинные волосы. Он схватил ее. Он приставил металлический, позолоченный конец ручки к затылку мужчины, одним движением оттянув его назад. Очередь оборвалась, они повернулись к нему, замахнулись на него. Он был позади мужчины. Они не могли видеть конец ручки, холодный металл, прижатый к шее мужчины.

Джош крикнул на хорошем немецком: "Назад, или я стреляю. Я стреляю на поражение’. Он почувствовал дрожь страха этого человека. Все трое повернулись к нему. Он должен доминировать и быть быстрым. Он должен использовать шок от трех и страх от одного.

Он прошипел: ‘Скажи им, ублюдок, пусть отступают, или я стреляю. Скажи им".

Она была в сорока шагах от него. Она смотрела на него, на мужчин. Он прокричал сквозь ветер, борясь за дыхание, за свой голос: ‘Трейси, иди ко мне. Давай.

Мужчина хрипло, умоляюще обратился к троим.

"Я стреляю, ублюдок, я стреляю тебе в гребаный позвоночник".

Один, самый молодой, с холодным лицом и тонкими губами, сделал полшага вперед. Мужчина, которого держал Джош, затрясся и заплакал, а двое мужчин постарше схватили младшего за руки.

Джош крикнул ветру, брызгам, мокрому снегу, облаку там, где оно сливалось с шапками волн у нее за спиной: ‘Иди ко мне, Трейси. Шевелись!"

Боже, и она была такой чертовски медлительной, заставляя себя подняться, как будто ничего не понимала.

Он снова прошипел на ухо мужчине, которого держал. ‘ Они мешают ей, они останавливают ее, ты мертв. Скажи им.

Младший пытался вырваться, и его руки метались к внутренней стороне пальто. Двое мужчин постарше мрачно повисли у него на руках. Она добралась до них.

‘ Проходи мимо. Тогда беги.

Она прошла мимо них, мимо него и мужчины, которого он держал.

- Бегите! - Снова крикнул он троим. - Оставайтесь на месте, стойте, где стоите.

Джош попятился, цепляясь за волосы, глубоко вдавливая металлический конец ручки в плоть, вдыхая запах лосьона на теле мужчины и запах пота.

Он попятился уверенными движениями, чтобы доказать контроль, на расстояние двадцати пяти-тридцати метров от них. Рядом с ними были только перила, а дальше камни, лед и море. Ему показалось, что у мужчины подкосились ноги, и ему пришлось держать его за волосы. Мужчина закричал. Он подтащил его к краю тропинки и перекинул через перила. Через перила и на камень. Его рука зацепилась за край скалы, и Джош сильно наступил на нее промокшим ботинком. Мужчина поскользнулся на камне, на льду, направляясь к воде.

Джош бежал, пока не догнал ее и не схватил за руку. Он обернулся один раз. Они были на скалах, втроем, держась за руки, чтобы образовать цепь, и пытались оттащить мужчину от моря и брызг.

Он бежал с ней до тех пор, пока у него не перехватило дыхание.

Краузе пришел.

Хоффманн был мокрый, невнятный. ‘Он бы застрелил меня. Питерс заставил бы его застрелить меня".

Фишер, дрожа, выпалил: "Я сказал, что мы должны вас дождаться".

Краузе смотрел на волны и скалы сквозь мокрый снег и на маленькие цветные точки цветов в воде.

Зиль, дрожа, шепчет: "Мы ничего не могли поделать, мы сделали лучшее, что было возможно".

Питерс, непокорный, бушующий: ‘У нас был шанс. Если из-за потери шанса это обернется против нас, тогда помните, что это мне помешали воспользоваться шансом".

Краузе почувствовал, как холод обжигает его тело, и пошел обратно по дорожке вдоль волнореза.

* * *

‘ Вам было двадцать лет, вы служили в подразделении связи, базирующемся в Гейдельберге. Это было сорок лет назад. Вы были тем редким американцем, который считал, что у него есть принципы. Ты дезертировал, сделал большой шаг и переступил черту, и ты никогда не знал, как вернуться к этому шагу".

Альберт Перкинс въехал в район Тойтенвинкель. Кварталы домов с покрытыми пятнами и потрескавшимися от непогоды бетонными наружными стенами были зажаты между автобаном и железнодорожной линией с одной стороны и болотом марш-с другой. Сырость была на внешних и внутренних стенах лестницы. Квартира, тоже мокрая, состояла из спальни, гостиной с кухонным уголком и ванной, куда он не смог бы замахнуться и кошкой на вытянутой руке. Он нашел американца. Ему сказали, что американец позабавит его.

‘Прославился на пятнадцать минут, и это было сорок лет назад. Одна пресс-конференция и фотосессия. Один разбор полетов, на котором ты выложил все, что знал, и это было не так уж много, потому что двадцатилетний рядовой первого класса, новобранец, знал чертовски много обо всем секретном, что имело значение. Вы бы стали такими же, как те новообращенные из католической церкви, такими искренними, такими пылкими и такими скучными. Вы приняли эту ужасную квазистрану, как будто это Божий дар социальной инженерии".

В квартире на шестом этаже не было никаких признаков присутствия женщины. Комната была пустой и унылой. Пепельницы были полны. Книги стояли на столе, на полках, на полу.

‘ Одно дело в двадцать лет верить, что интересам мира во всем мире лучше всего отвечает баланс военных сил, но в двадцать лет плюс пятнадцать минут в Гейдельберге выжали из тебя все, что ты знал о сигналах. Ты должен был начать здесь новую жизнь. Смышленый парень, достойный выпускник, если бы смог вернуться домой, но ты не смог. Получил образование здесь, да? Выучил немецкий, выучил русский, стал роднее местных. Вам дали должность преподавателя в университете в Ростоке. Что вы преподавали — английскую литературу, американскую историю? Нашел маленькое местечко и убедил себя, что ты борец за мир и что две Германии будут существовать вечно.

Альберт Перкинс не снял пальто. Американец сидел в старом кресле. У него было маленькое тело. Его ноги казались костлявыми в бесформенных серых брюках. Он наклонил плечи вперед и беспрестанно потирал руки, как будто это был способ согреть их. У него была большая голова, выбритый череп, а на щеках буйным узором проступали вены. На нем были очки с толстыми стеклами, оправа одной руки крепилась к линзе из эластопласта. Он курил едкие сигареты. Перкинсу было скучно, он никогда не торопился переходить к делу.

‘ Я полагаю, ты был настоящей знаменитостью в общей комнате университета — американец, придал кафедре международный статус, они бы прислушались к твоим словам. И у вас была идеология, вы верили в прогнившее маленькое неогосударство. Естественный шаг, не так ли, - донести на своих коллег-ученых? Не ради денег, не ради привилегий, не ради власти, а потому, что вы искренне верили в необходимость защитить государство от фашистского обновления. Вы бы донесли на любого идиота, который доверился бы вам, от начальника отдела до младшего персонала, от студентов дневной формы обучения до студентов-заочников. У вас были ваши кодовые имена и ваши связные на Август-Бебельштрассе и конспиративных квартирах, куда вы ходили раз в неделю или раз в месяц для подведения итогов. Ева Краузе, жена гауптмана Дитера Краузе, офицера Штази, была студенткой-заочницей.

Большая голова дернулась вверх, и вонючий дым от сигареты ударил в лицо Альберту Перкинсу.

‘Никогда не рассчитывай на постоянство, эх, вот что я говорю, фатально верить, что что-то длится вечно. Стена рухнула. Чудесный маленький штат оказался в канаве. Файлы были открыты, и личности были сопоставлены с кодовыми именами. Вас бы вышвырнули за уши. Большая работа, большой статус - и все коту под хвост. Чем ты занимаешься? Немного переводческой работы, если сможешь ее получить? Тебе шестьдесят лет, ты на свалке, потому что поставил не на ту лошадь, жалкая ничтожная пенсия. Не слишком большое спасибо за то, что вылили грязь на студентку-заочницу Еву Краузе. Что вас здесь держит? Позвольте мне перечислить, что вас возмущает, хорошо?"

Альберт Перкинс холодно улыбнулся. Не в его натуре было испытывать жалость. Мужчина застелил свою постель, он должен на ней лежать. Он стоял в сырой комнате американца, и его присутствие подчеркивало несостоятельность этого человека.

Вас возмущает новый безработицы — два в пять Росток мужчин, от Ратуши статистике, работы или обучающихся за работу, которая не существует. Вас возмущает новая бедность — город самый бедный, если судить по статистике доходов душу населения душу населения. Вас возмущает размещение иммигрантов — цыган, иностранцев — в общежитиях в жилых комплексах, подобных этому дерьмовому месту. Вас возмущают новые преступления — грабежи, избиения, воровство, карманные кражи, проституция, крышевание рэкета. Вас возмущает новая наркокультура — доступный каннабис и Экстази, преступные синдикаты, поставляющие героин и кокаин. Вас возмущают новые люди в городе — Весси come to take over the Ратушу, полицию, школы, бизнес. Больше всего вас возмущает главный посыл — все, что вы делали за сорок лет, было второсортным, мусором, его следует заменить. Я думаю, мой друг, что вам следует вернуться домой. Где это? Есть ли там старая мать, которая никогда не получала писем? Я нужен тебе, мой друг, потому что я могу говорить от твоего имени с моими американскими коллегами. Я торгую, жизнь для меня - это рыночная площадь. Ты рассказываешь мне о Еве Краузе, а я говорю коллегам о том, как забыть тупость двадцатилетнего парня-связиста сорок лет назад.

Альберт Перкинс считал, что винт нужно поворачивать туго, но всегда медленно. Максимальная боль, самая большая травма заключалась в медленном вращении винта. Он вернется на следующий день за ответом. Обсуждение Евы Краузе в обмен на письма в иммиграционную службу, министерство обороны и ФБР. Американец будет размышлять над этим всю ночь. Он погрузился бы в болезненные сентиментальные воспоминания о своей матери, о белых окровавленных заборах и яблочных окровавленных пирогах. В комнате темнело. Там горел единственный стержень электрического камина.

‘ Я сам выберусь. Ты не должен думать обо мне как о враге, когда-то был, но не сейчас. Ты должен думать обо мне как о своем последнем шансе. Здесь для тебя ничего не осталось. Я обмениваю этот шанс на грязь, которая заставит меня смеяться, о жене гауптмана Краузе. Хорошего вечера.

- Где он? - спросил я.

- Я не знаю.

- Он сказал, что отвезет нас.

- Да, он так и сказал.

- Где он, черт возьми? - спросил я.

- Ты не обязана, Кристина, сквернословить.

‘Он сказал, что отвезет нас, но его здесь нет: он сказал, что будет смотреть каждый матч, который я играю, а вчера он задержался допоздна и ушел рано. Он сказал, что привезет мне ракетку из Лондона, но ракетки там не было.

- Твой отец очень занят, - решительно заявила Ева.

‘ Что это значит “занят”? Почему он лжет?

‘ Тебе не следует так говорить о своем отце. Ты готова?

Девушка, ее дочь, с уродливым, оскаленным лицом взбежала по лестнице. Ева Краузе стояла у входной двери и надевала пальто. Он сказал, что возникла проблема, из-за которой они могут потерять все. Она порылась в сумочке в поисках ключей от машины. Он дотронулся до рукава ее пальто и золотого браслета на запястье, как будто они тоже могли быть потеряны. Она ждала и нетерпеливо прищелкивала пальцами.

Кристина спускалась по лестнице, ее сумка царапала краску на стене, и она несла целую охапку ракеток. Когда Еве Краузе было четырнадцать лет, ее спортивный набор помещался в большой бумажный пакет, и она гордилась бы тем, что у нее есть одна ракетка.

‘ У тебя все есть? Ты проверил?

- У меня есть все, кроме моего отца, который солгал мне. - Ева Краузе заперла за собой дверь.

Ближе к вечеру пятеро мужчин прочесывали город и наблюдали за дорогами, ведущими из Ростока. Два одновременно на выездных дорогах на юг и запад, которые могут вести в Бад-Доберан и Кропелин, а затем в Рерик, три одновременно курсируют по центральным улицам города. Теперь им было легче наблюдать и искать, потому что все они знали молодую женщину в лицо. Для Краузе время теннисного матча, второго раунда, пришло и прошло. Они наблюдали за выездными дорогами, простаивали в своих машинах на холостом ходу в старом городе и новом городе Росток. Каждый жаждал увидеть ее, узнать, получить второй шанс покончить с проблемой.

* * *

Он постучал. Он тихо назвал свое имя.

Этажом выше и этажом ниже доносились громкая музыка, крики и смех. Моряки заполнили все комнаты пансиона , кроме тех, что находились на их этаже. Он думал, что команда достаточно многочисленна, чтобы привести сухогруз или контейнеровоз в Росток, но он не знал, говорят ли они на шведском, финском или норвежском.

Джош постучал, назвал свое имя, открыл дверь.

Он, выражаясь на армейском жаргоне, оторвал от нее полоску. Он посадил ее в машину, свернул вниз по дороге, чуть не врезался в грузовик, потому что напряжение все еще не отпускало его, вернулся в пансионат и повел ее вверх по лестнице, как будто она была мерзким маленьким отродьем, портящим семейную прогулку. Он отвел ее в ее комнату, дал ей свой язык и запер ее там. Он сидел в своей комнате, холодной и сырой, на кровати, стиснул руки, чтобы унять дрожь, и не смог.

Он повернул ключ и внес коробки с едой и банки из-под пива, свои постельные принадлежности, матрас и пифиоу.

Он сбросил постельное белье и матрас, каблуком закрыл за собой дверь. Он нащупал выключатель. Она была в постели, где он и велел ей быть. Она нашла еще одеяла с полки в верхней части шкафа. Ее одежда была разбросана по полу: нижнее белье, джинсы, свитер и прогулочные туфли. Над простыней и одеялами виднелись только плечи пижамы. Он снова сделал из нее ребенка. Она не поговорила с ним в машине, не поблагодарила его, черт возьми, и не извинилась за то, что пренебрегла его советом. Он вышел, только когда ночь опустилась на город. Она оторвала взгляд от подушек.

— Надо поесть ... надо что-нибудь съесть, будь ты проклят, если ты чего-то заслуживаешь.

Он был суров, потому что был напуган до полусмерти, и зол, потому что был напуган до полусмерти. Большие глаза смотрели на него с бледного лица, с подушек.

Он поставил коробки с едой на кровать. Она села для него, и он поправил подушки у нее за спиной, как сделал бы для больного ребенка. Бургеры должны были остыть, а соусы застыть. Он открыл коробки. На ней была тонкая хлопчатобумажная пижама, и он мог видеть ее фигуру под тканью. Он подал ей пальто с пола, и она накинула его на плечи. Ее лицо было поглощено бургером и чипсами. Он потянул за кольцо на пивной банке, передал ее ей, и она подняла колени, зажав банку между ними, прижав к одеялам. Он сел на край кровати.

У нее был набит рот. Она указала щепкой на постельное белье позади него и матрас.

- Для чего это? - спросил я.

Он покраснел. - Я сплю здесь.

Ее брови приподнялись, как будто к ней вернулась жизнь, озорство. - Делай, что хочешь.

Он сказал, как будто это была другая речь: "Ты снова не одна, ты снова не исчезаешь из поля моего зрения".

Она ела, она оттаивала, она пила.

С набитым ртом, сглатывая: "Чем ты занимаешься, когда не работаешь?"

- Похоже, у меня не так уж много времени.

- Я просто спросил.

- Я немного почитаю по вечерам, если у меня будет время.

- Что ты читаешь?

— Военная история и мои юридические книги - работа на утро.

- Твоя работа хороша?

"Это печально, но это то, что у меня есть".

-Что для тебя важно?

- Для меня важно, Трейси, быть самостоятельным человеком.

Она впервые улыбнулась. - Это имеет значение?

- Некоторые люди, не многие, говорят, что это так.

- Ты поэтому пришел сюда, чтобы быть “самостоятельным человеком”?

- Ты закончил? - спросил я

Она кивнула. Остатки соуса с последнего бургера капнули на ее одеяла. Она потянулась за другой банкой, и он передал ее ей. Он взял коробки, смял их в крошку и засунул в мусорное ведро в номере. Она наблюдала за ним. Он положил свой матрас поперек дверного проема. Он подошел к ней вплотную, ее глаза следили за ним, и он наклонился и выключил свет. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к свету в комнате, едва пробивающемуся сквозь занавески. Он сел на край ее кровати и снял ботинки и носки, рубашку и брюки. Он сложил каждую вещь и положил их рядом с подушкой, рядом с ботинками. Он разделся до жилета и трусов. Он забрался в холодную постель, обхватил себя руками, чтобы согреться. Ее рука свисала из-под одеяла, рядом с его головой.

- Джош... - Раздался шепот.

-Да?

‘ Ты мне не сказал. Ты поэтому пришел сюда, чтобы быть самостоятельным человеком?

‘ Я очень устал. Оставь это до утра.

Он слышал ритм ее дыхания.

-Джош...

-Да?

- Что за команду мы составляем?

- Чертовски ужасно.

-Джош...

-Ради бога.

- Достаточно хорошая команда, чтобы сломить ублюдков?

-Можетбыть.

Он перекатился со спины на бок, подальше от нее и ее свисающей руки. Он вздрогнул.

-Джош...

- Я пытаюсь заснуть.

- Джош... Если кто-нибудь когда-нибудь называл тебя болтливым старым мудаком, то они лгали.

- Спокойной ночи, Трейси.

Он услышал, как она прикончила вторую банку. Она швырнула ее на пол комнаты. Она ударилась о стену у окна. Он плотнее натянул одеяло на плечи.

Глава Десятая

‘ Ничем не могу вам помочь. Вы приехали из Англии? Большое путешествие. Я здесь всего три года. Я был церковным молодежным лидером в Шверине".

У него было приятное лицо молодого человека. Он пожал плечами. Он стоял у ворот через дорогу от церкви. Рядом с домом его жена развешивала на веревке белье. С моря дул приятный ветер, светило солнце. Маленькие дети играли у ног женщины.

‘ Я не могу вам помочь, потому что никогда не слышал, чтобы в Рерике говорили о подобном деле. Я знаю имена тех, кто приходит в мою церковь, и их мало в этом городе, большинство не хочет приходить. Те, кто поклоняется вместе со мной, не говорили об этом".

Джош почувствовал, что она обмякла рядом с ним.

Ей нужна была помощь, чтобы не стучать в двери и не переходить с дороги на дорогу. Они говорили об этом в машине, о долгой поездке по узким дорогам на юг, мимо одиноких ферм и журавлей, клюющих в полях, о необходимости найти пастора, потому что он сможет открыть двери.

Я должен сказать вам, что прошлое здесь, как и повсюду на Востоке, является закрытой книгой. Вы не найдете людей, желающих говорить о прошлом. Это были темные времена, и мало кто хочет пролить свет на те времена".

Он посмотрел на нее.

Она отворачивалась. Ее подбородок решительно вздернулся. Это было небольшое поселение, расположенное полумесяцем вокруг внутреннего моря, граничащее на севере с полуостровом. Они возложили слишком большую ответственность на пастора, на сердце общины, открыв двери, которые в противном случае были бы для них закрыты. Она уходила. Он кивнул молодому человеку, поблагодарил его ни за что, и на молодом лице отразилась боль от осознания неспособности помочь. Джош поморщился. Он последовал за Трейси.

- Раздался голос у него за спиной.

‘ Я приехал сюда три года назад, когда умер мой предшественник. Есть еще кое-кто, кто, возможно, мог бы вам помочь. Был пастор, который приезжал к Рерику, когда моего предшественника не было дома, он живет здесь сейчас. Он приезжал каждый год к Рерику в течение двадцати лет. Я не могу сказать, что он хотел бы говорить об этом.

Она застыла как вкопанная. Ее голова повернулась. Она потребовала, и ей назвали имя, адрес, направление.

"Люди не говорят о прошлом, в прошлом нет ничего, чем можно было бы гордиться".

Они оставили его хмуриться и прошли мимо старой церкви из красного кирпича с крутой башней, где стоял ящик для гнезд пустельги. Пожилая женщина в строгом пальто сидела на скамейке на солнышке на кладбище за церковью. Они шли по маленькой главной улице, и владелец магазина усердно подметал снег на тротуаре. Женщина поднимала ставни на витрине ремесленной мастерской. Рабочий из муниципалитета сгребал мусор из канавы в свой мусорный бак на колесиках. Джош не чувствовал здесь прошлого. Аккуратные маленькие дома и драгоценные опрятные магазины. Он не мог почувствовать, что это место хладнокровного убийства. Они прошли мимо огороженных садов, маленьких огороженных проволокой загонов для цыплят и сараев, где держали единственную свинью, овцу или гусей. Ему казалось, что это мирное место, но когда он посмотрел через воду на полуостров, то увидел смутные очертания зданий среди деревьев.

Они подошли к бунгало, маленькому и скромному, с видом на воду, полуостров и стену деревьев. Оно было недавно покрашено. Пожилая женщина, седая и маленькая, подметала дорожку. Джош улыбнулся ей и назвал имя, которое ему сказали. Она была такой услужливой, так стремилась угодить. Ее муж, пастор на пенсии, был у дантиста в Бад-Доберане и должен был вернуться через два часа. Он поблагодарил ее. Солнце освещало маленькое бунгало. Он чувствовал себя отвратительно: он проложил свой путь, ее путь в место покоя, где прошлое было забыто.

- Мы теряем два часа, - отрывисто сказал он.

Трейси пристально посмотрела ему в лицо. - Ты ведь не веришь в это, да? Ты как будто не веришь, что это произошло.

Джош сказал: ‘Люди ездят на старые поля сражений — Ватерлоо или Сомму, Седжмур или Каллоден. Они видят фермы, поля и леса. Да, трудно поверить в то, что произошло.

На ее лице была жесткость, как будто она считала его слабым.

-Ты был здесь? - спросил я.

- Я был здесь, если ты можешь в это поверить.

‘ Где? В машине? На стоянке? Дальше по дороге, у берега, откуда он стартовал?

Она отвернулась и посмотрела на внутреннее море, Зальцхафф. В воду выдавались короткие пирсы, к которым были привязаны маленькие рыбацкие лодки. Свет играл на воде, и по ней плавали лебеди.

‘ Нет, я была на этих чертовых деревьях, если ты можешь в это поверить. ’ Она ткнула пальцем в ряд тополей у дороги и ежевичный подлесок между ними. ‘ Я видел, как его вытащили из воды и привезли сюда, и я видел, как он отбивался от них и убежал. Я больше его не видел ... Я не видел его после того, как он убежал. Я должен был сесть в машину, доехать до Берлина, бросить машину и пройти контрольно-пропускной пункт до полуночи. Я должен был выбраться из этой дерьмовой дыры, если ты можешь в это поверить.

Она взяла его за руку и повела прочь от причалов и покоя, который отрицал историю. Весеннее солнце согревало лицо Джоша. Они пошли терять два часа, направляясь к воротам базы и забору из ржавой проволоки, который охватывал узкую точку полуострова.

‘ Это был секс. Это был физический секс. Мне не нужно было быть экспертом, чтобы понять, что это такое. Не любовь, я не думаю, что это было что-то большее, чем жажда физического секса. Ей не было необходимости говорить мне, она носила это как одежду на себе. Желание заняться сексом с русским было в ее глазах и руках.

Солнечный свет проникал через окно, отфильтрованный грязью на стекле, и падал на пол, который был грязным, и на стол, который не был убран после его утренней трапезы, и пробивался сквозь дым его сигарет. Альберт Перкинс молча расхаживал по маленькой комнате. Он позволил американцу сесть и поговорить.

Когда она только пришла, это были обычные занятия по вечерам. Ее муж обращался со мной — вот как она узнала бы обо мне. Нет, она не знала, что я сообщил об этом ее мужу. Он бы отправил ее, и все началось с обычных занятий английской литературой. Но она была занятой женщиной, и вскоре выяснилось, что она не может посещать все занятия, у нее полночи и половину вечеров в неделю были встречи, что-то связанное с FDGB на верфи. Она спросила, может ли она приходить сюда, посещать индивидуальные занятия, когда у нее нет встреч. Она платила. Она работала, ее муж был первоклассным специалистом, у нее не было недостатка в деньгах. Она заплатила мне и приехала сюда. Примерно через месяц после того, как она начала приходить сюда, из-за того, что она говорила раскрепощенно, я пошел к другому офицеру, который обслуживал меня, когда Краузе была в отъезде, вроде как записался к нему под другим кодовым именем и с другой жизнью, и рассказал ему о ней. В этом не было ничего особенного, по крайней мере, я так не думал.

Перкинс был в пальто. Прутик в камине не горел. В лучах солнца закопченная грязь в квартире казалась еще хуже, чем накануне вечером. Вероятно, это было хорошо, что несчастный человечек курил, потому что сигареты были достаточно крепкими, чтобы избавиться от более резких запахов.

‘ Ты сказал, что сделаешь для меня. Я вырос в Южной Каролине, недалеко от Саммервилля, вверх по реке от Чарльстона. Это было дерьмовое местечко. Знаете, там, где мы жили, половина населения вышла посмотреть, как я еду на автобусе в Чарльстон, к военным, и половина из этой половины не знала, где находится Германия. Я ненавидел это место за его невежество. У моего отца были проблемы с бронхитом, он бы долго не протянул. Я думаю, моя мать все еще была бы там. У меня были две сестры, моложе меня, и я думаю, что они все еще были бы там, потому что люди из таких мест далеко не уезжают. Должно быть, примерно на следующий день после падения Стены я перестал ненавидеть это место. Что я мог поделать? Я мог бы сесть на поезд до Берлина, и еще на один поезд до Бонна, и я мог бы войти в посольство и сказать охране морской пехоты, что я в самоволке, что я дезертир. Вы сказали, что будете говорить за меня. Вы это имели в виду? Вы бы поговорили с иммиграционной службой, министерством обороны и ФБР, не так ли?

Перкинс серьезно и искренне кивнул. Его жена Хелен сказала, что ему можно доверять, как продавцу подержанных автомобилей Ford.

Это выяснилось, когда мы обсуждали английскую литературу. Я свел ее с Д. Х. Лоуренсом. Что ж, она была колючей женщиной. Мы пережили Women in Love, then Сыновей и Возлюбленных. Она немного хихикала по этому поводу. Однажды вечером я отправил ее домой, она достаточно хорошо говорила по-английски, с любовником леди Чаттерлей. Краузе не было дома. Она вернулась на следующий вечер. Черт, ее одежда была в беспорядке, мятая, как будто она занималась сексом, помятая, как будто валялась на полу. Возможно, она приняла меня за какого-то монаха, или, может быть, я был для нее евнухом, может быть, она считала меня одним из тех кастрированных существ, которым она могла все это выложить. Насколько я понял, она и ее парень трахались весь день, пытаясь сделать то, что описал Лоуренс. В следующий раз, когда она пришла, я был у окна. Ее высадили из советского военного джипа, и она захотела узнать, говорит ли леди Чаттерлей по--русски. Откуда, черт возьми, мне знать? Я сказал, что это на немецком, но это было бесполезно — как-то само собой вырвалось, что парень не читал по-немецки. Это стало конфиденциальной информацией. Она бы разговаривала со мной так, словно я ее чертов психиатр.

Перкинс остановился у окна и обдумал формулировки писем, которые будут отправлены в иммиграционную службу, Министерство обороны и ФБР. Он думал, что после того, как они прочитали его письма, Иммиграционная служба, министерство обороны и ФБР разорвут их в клочья и оставят негодяя там, где он был, гнить в сырой, холодной комнате.

‘ Он был майором, командовал небольшим подразделением на западном побережье, в маленьком неважном местечке. Вы сказали, что хотите, чтобы я рассмешил вас — ее муж считал майора своим лучшим другом. Это заставляет вас смеяться? Я говорил вам, что это не любовь и даже не романтика. Речь шла о сексе и фликинге. Она рассказала мне о его размерах, о том, как часто ему это удавалось и как долго он это делал. Я не чувствовал себя виноватым из-за того, что рассказал об этом, из-за того, что я сказал куратору, но мне было не по себе от того, что они сняли это на пленку. У них был отдел, который занимался скрытыми съемками ... Ты напишешь эти письма, я тебе обещаю? Меня выбросило отсюда, я стар и хочу домой. Ты дал свое обещание.

Он снова кивнул. Возможно, он даже не отправит письма, которые разорвут Иммиграционная служба, министерство обороны и ФБР. Он думал, что для негодяя было бы более суровым наказанием сидеть в стенах квартиры в грязи и сырости до конца своих дней, страдая от предательства на собственном опыте.

‘ Вас это смешит, мистер Перкинс, зная, что леди Чаттерли давила маргаритки с егерем, который был лучшим другом Краузе? Егеря звали Рыков, Петр Рыков.

Гид был невысоким человеком, самоуверенным, наслаждавшимся рассказом истории.

Она была построена как школа для обучения новобранцев обращению с зенитными орудиями. База была открыта сразу после прихода Гитлера к власти. Это было главное Flakartillerieschule ’

Это было пустынное, тихое место. Они прошли через внешние ворота в сопровождении гида, который сопровождал полдюжины первых туристов этого года. Мантлу сказали, что попасть на базу можно только в сопровождении гида. Деревья заросли колючками ежевики и высокой травой.

- Попасть сюда было так чертовски важно, - сказала Трейси, - что им было наплевать, даже если Хэнси убьют. Теперь это просто для того, чтобы туристы посмеялись. Он дождался темноты — он захватил с собой в машине маленькую надувную лодку, вроде тех, которыми дети пользуются на озерах в Берлине, с маленьким окровавленным деревянным веслом. Он не знал, какая там защита, есть ли у них инфракрасное излучение. Он пошел туда с пляжа. Я видела, как он вошел в море, послала ему воздушный поцелуй и махала рукой, пока он не скрылся из виду. Вокруг не было ни человека, ни собаки. Он собирался проплыть триста ярдов, а потом проехать милю на веслах, ночь была просто отвратительная. Самолеты пролетели над нами, затем раздался первый выстрел, затем появились сигнальные ракеты.

Шестьдесят лет назад, двадцать шестого сентября тысяча девятьсот тридцать седьмого года, Адольф Гитлер прибыл в Училище and was accompanied by theв сопровожденииДуче, - сказал он. - Его сопровождал, конечно, Адольф Гитлер. Они осмотрели почетный караул и посмотрели показательную стрельбу из зенитных орудий".

Они шли позади гида и его небольшой группы и медленно отделились от группы. Все окна в каждом здании были разбиты. Повсюду были обломки разобранных грузовиков, проржавевших от непогоды у моря. Деревья росли вокруг сторожевой вышки, где часовой в ту ночь выглянул бы на пронизывающий ветер. Она указала ему на низкий бетонный бункер, где раньше находились тарелки радаров, управлявших ракетами, а за бункером виднелось яркое Балтийское море. Это было преступно, думал он, посылать мальчика, так же преступно, как и его убийство.

Второго мая тысяча девятьсот сорок пятого года база в Вустроу

был оккупирован войсками Ротанской армии. Их было двое

здесь полторы тысячи человек, способных обеспечить противовоздушную оборону, а также

небольшие военно-морские силы, также авиация, также танковое подразделение. .

Трейси сказала: ‘Ты можешь себе представить, каково ему было? Он был заблокирован в шлюпке и, черт возьми, бежал. Вспыхнули сигнальные ракеты, стрельба, завыли сирены. Не смог вернуться в открытое море, пришлось пересечь базу. Пробираясь через базу, солдаты высыпали из казарм. У них были собаки, я слышал их. Он бежал вслепую.

Они шли по изрытому выбоинами асфальту дорог через базу. Кошки следовали за ними, шипя, рыча и ползая на животах, кошки советских войск, которых бросили много лет назад и которые теперь одичали. Он подумал о работе, которую проделал в I корпусе, проверяя размытые телеобъективы и спутниковые снимки, листая журналы Красной Армии, - вся эта бесполезная работа, когда нет возможности разместить что-то в самом сердце базы с радаром, ракетами и танками. Они играли в Бога, те, кто послал его.

‘В последние дни оккупации Вустроу советскими войсками жители Рерика приносили им теплую одежду и еду. Положение Советов было отчаянным, поскольку их правительство рухнуло в замешательстве. Мы мало видели эти войска, но они не рассматривались как оккупационные силы. Их рассматривали как защитников. В конце концов, я выразил им большое сочувствие".

Трейси сказала: ‘Боже, и он, должно быть, был так чертовски напуган. Он был один. Перед ним было просто это чертовски большое водное пространство. Для него не было другого пути, кроме как в воду. Он мог бы увидеть огни города. Это был его единственный шанс - войти в воду. Там, в Берлине, им было все равно. После этого это было похоже на то, что в Бригаде задавили бездомную собаку, и никому не было до этого дела".

Там была небольшая тренировочная площадка, прополотая и покрытая осенними листьями, а вокруг нее стояли фигуры в натуральную величину, показывающие, как маршировать, как отдавать честь, как стоять по стойке смирно. Краска облупилась, сделав их гротескными и ампутированными. Там была доска для занятий по распознаванию самолетов, силуэты во всех профилях британских и американских штурмовиков, "Харриеров" и F-16, "Торнадо" и F-15, "Ягуаров" и истребителей танков A-b. Все это была прогнившая, мертвая, разложившаяся история.

‘ Перед уходом советские войска попытались вывезти из Вустроу все, что представляло ценность. Они демонтировали электрическую арматуру в казарменных помещениях, они забрали печи из спальных помещений, они убрали бетонные плиты с тротуаров и даже пытались поднять уличные фонари на базе с помощью вертолетов".

Трейси сказала: ‘Вон те здания, вон там. Там были старшие офицеры. И как раз там, за большим домом, он должен был войти в воду. Смотри, черт бы тебя побрал, смотри — как далеко ему пришлось заплыть. Кого-нибудь это волновало тогда? Кого-нибудь волнует сейчас? Если бы это случилось с кем-то, кого ты любил, разве ты, черт бы тебя побрал, не захотел бы увидеть, как ублюдок, ответственный за это, будет раздавлен?"

Джош посмотрел на воду. Они стояли недалеко от дома командира, дверь которого болталась без дела. Между березами, за пляжем, вода, залитая солнечным светом, простиралась до самых маленьких домов Рерика, и он мог видеть церковную башню за крышами. Он вздрогнул. Он был рад, что она привела его на заброшенную базу: это было так, как если бы она делилась с ним. Экскурсия была закончена.

‘ На территории базы опасно съезжать с дорог с твердым покрытием. Мы нашли неразорвавшиеся минометные мины и танковые снаряды. Существует вероятность, что химическое оружие хранилось здесь и не было вывезено. Сейчас это место является природным заповедником, и мы видели здесь морских орлов и знаем, что они гнездятся и выводят потомство".

Они шли позади группы и проводника обратно к воротам.

Она закрылась за ними, отгородив их от истории.

Солнце согревало их. Он думал о молодом человеке и ужасе. Его обязательство было выполнено.

Она влетела в его кабинет.

Он встал. Флеминг всегда вставал, когда приходила миссис Олив Харрис, как и большинство других заведующих отделениями. Она была младше его, всего лишь заместителем по советскому отделению. Он выделялся не из чувства старомодной вежливости — в Воксхолл-Бридж-Кросс были женщины, современные, которые обижались, если мужчина отступал перед ними в дверях, в коридоре, у лифта. Он встал, потому что она заставляла его, как и многих других, нервничать.

Никаких предварительных переговоров: с Олив Харрис их никогда не было.

Мы готовим документ о моральном духе российских военных. Интересный материал. Сообщения о мелких мятежах из-за критической нехватки, рассматриваемых как попытки правительства подорвать военную мощь. Истории о недоедании, низкой дисциплине, падении боевого духа, ограничении финансирования были и раньше, но об этом подробнее. Вы знаете, говорят, что в Арктике некоторые подразделения голодают. Это означает, что между правительством и вооруженными силами идет настоящая собачья борьба. Федеральная разведывательная служба, конечно, на стороне правительства против военных, и это небольшая размолвка из-за выбора.

Где — то был муж, по слухам, преподававший в Университетском колледже — вероятно, он встал, когда миссис Олив Харрис вошла в комнату , - и ходили слухи о детях .

никогда не мог представить ее лежащей на спине с широко расставленными ногами. Некоторые, из темных закоулков памяти, утверждали, что видели ее улыбку. Она была невысокого роста, с седовато-серыми волосами, стянутыми на затылке резинкой. Каждый день она носила простую застиранную блузку, прямую юбку и черные туфли на плоской подошве. Она была учреждением со своими Услугами, частью структуры каждого здания, которое занимала.

‘ У нас в Москве работает ленивый ублюдок, но ненадолго — слишком много времени убирает пылесосом крошки из-под стола американцев. Последняя мелочь ... Министр обороны позвонил генералу FIS, пригрозив, что для освобождения армейского офицера будут отправлены силы специального назначения, если FIS не освободит его как можно скорее. Указанный офицер является близким другом высокопреосвященства министра полковника Петра Рыкова. Ты увлечен Рыковым, не так ли? У тебя дела с Рыковым и его другом из Штази идут своим чередом, не так ли? Этот гад Перкинс находится в Германии, не так ли? Вы можете вызвать полный текст на свой экран, ссылка на RYKOV 497/23. Ты знаешь, как с этим обращаться, не так ли?

На самом деле, он две недели проходил интернатуру и посещал вечерние занятия, чтобы научиться владеть этой чертовой штукой.

‘ Поженим его. Посмотрим, будет ли полезное потомство.

Она направилась к двери. Флеминг встал.

Он был бы храбрым человеком, этот лектор, когда обслуживал миссис Олив Харрис, и это было бы в темноте, и его не поблагодарили бы за пот.

Когда дверь за ней закрылась, он сел.

- Мне нечего тебе сказать.

- Ты знаешь, что с ними случилось.

Они ждали его на дороге. Он вернулся в маленькое бунгало со старческим лицом, распухшим от бормашины. Они позволили ему припарковаться и запереть безупречно отполированную машину десятилетней давности "ало-ред Вартбург". Мэнтл перехватил пастора у низкой калитки, ведущей в его сад носовых платков, и коротко и отрывисто объяснил, откуда они приехали и зачем.

"Это вольность, которую ты позволяешь себе - приходить и запугивать".

- Ты знаешь общество, ты знаешь, что случилось со свидетелями.

‘ Все кончено. Нет никакой пользы в воскрешении прошлого.

"Настоящее очищается от прошлого только в том случае, если есть наказание".

Когда солнце село, с севера собрались тучи и усилился ветер. Они стояли за воротами. Трейси шла прямо за ним, и Джош преградил ему путь к двери и безопасности.

- Ты считаешь меня трусом?

- Не мне выносить такое суждение. То, чего я хочу...

- Ты хочешь ворошить то, что осталось в прошлом.

‘Там было четверо свидетелей. Их отослали из Рерика. Я хочу знать, куда они отправились.

Лицо жены было в окне. Она помахала им рукой, когда впервые увидела их. Теперь на ее лице отразилась тревога. Она бы увидела враждебность на лице молодой женщины и то, как пожилой мужчина преградил ее мужу путь к двери, и она бы увидела, как ее муж для пущей убедительности ткнул пальцем в грудь мужчины.

- И вы хотите, чтобы нам было стыдно за то, что произошло той ночью.

‘ Туда, куда их отправили. Той ночью было совершено убийство, и оно должно быть наказано.

Усиливающийся ветер трепал шарф пастора, сорвал с него кепку. Это был невысокий мужчина с тонкой кожей на бледном лице и бедно одетый. Джош знал о допросе и дезориентации, знал о создании стресса. Он запретил Трейси говорить и сказал ей, что он эксперт.

‘ Вы судите о нашей морали, нашем стыде и нашем страхе. Мы - народ, научившийся идти на компромисс. Лучше ничего не знать и ничего не слышать. Вы понимаете, герр Мантл, психологию страха? Мы родились в страхе, мы были детьми в страхе, и, став взрослыми, мы состарились в страхе...

Джош прервал его. - Где свидетели?

‘Страх подобен одежде, прилипающей к твоей коже. Страх не исчезает, потому что у нас теперь есть фастфуд, большие машины и кока-кола в жестяных банках. Вместе со страхом приходит стыд и акт компромисса".

- По-твоему, виновные остаются безнаказанными.

‘Ты делаешь громкое заявление, но это заявление хулигана. Я рассказываю тебе о первом дне, когда я научился идти на компромисс. Это был день, когда мой епископ сказал мне, что я недостаточно интеллектуален, чтобы стоить того, чтобы западное правительство заплатило тридцать тысяч немецких марок, чтобы купить мою свободу. Свобода некоторых была куплена, но они были более ценны, чем я. В этот день ты научишься идти на компромисс. Ты обвиняешь меня в трусости?"

Мэнтл подумал, что проигрывает. Его голос повысился. - Вы знаете имена.

- Я знаю имена каждого из тех, кто был свидетелем...

- И они так и не вернулись.

Они так и не вернулись в Рерик. Я говорю вам, когда я снова пошел на компромисс. Я хотел приехать сюда, чтобы прожить последние годы своей жизни. Я сообщил. Я распространял сплетни о моей церкви, о моих церковных руководителях, о моей церковной пастве. Взамен мне пообещали, что я получу разрешение приехать сюда жить. Режим закончился за год до моей отставки, и мне не нужно было разрешение, чтобы приехать сюда. Это мое личное наказание. Я спокойно живу здесь в своем стыде и страхе. Если бы это было известно..."

Джош ухватился за застегнутое пальто пастора. Он проигрывал, он должен напасть на него. - Скажи мне, куда они, черт возьми, подевались.

‘Если бы здесь узнали о том, что я сообщил, то мы были бы, моя жена и я, как беженцы. Нас бы выгнали из нашего дома, у нас не было бы друзей, мы были бы париями".

Нахлынуло отчаяние. Джош закричал: ‘Я даю тебе шанс победить стыд и страх. Где свидетели?"

‘ Говорю вам... Ко мне домой приходил мужчина. Он подсунул мне под дверь конверт. В конверте была ксерокопия моего досье Штази, досье чиновницы Митарбайтер. Если я направлю вас к свидетелям ...

Джош подумал, что проиграл. Пастор улыбнулся, мрачно и печально, как будто знал, что победил.

- Парень, которого убили, Ханс Беккер, был моим любовником, - тихо сказала Трейси.

"... файл будет отправлен в церковь..."

- Ханс Беккер был единственным мальчиком, которого я когда-либо любила, - тихо сказала Трейси.

-...и городской администрации, и моей жене.

- Я трахалась с Хансом Беккером, потому что любила его, - сказала Трейси без всякой страсти в голосе.

Пастор покачнулся. Голос раздался у него за спиной, мягкий, негромкий и нежный. Его плечи, худые под пальто, затряслись. Он повернулся к ней лицом, подставив лицо ветру, который трепал его шарф и кепку.

‘ Дорогая, ты пытаешься шокировать меня. Меня трудно шокировать. Вы пытаетесь превратить мой разум в вулкан ... Меня призвали в армию в тысяча девятьсот сорок пятом. Я участвовал в битве за Берлин. Я знаю, что значит подвергаться обстрелам и бомбам. Я знаю, что значит слышать, что мой отец убит. Мою мать изнасиловала Красная Армия. Я знаю больше о шоке, чем о вульгарности слов, которые ты используешь. Я знаю также шок от осознания того, что я был напуган, что я пошел на компромисс. Пойдем..."

Как будто его разум перевернулся ... Джош понял это, Трейси перевернула сознание пастора. Пастор посмотрел в ее лицо, которое было простым, чистым, без всяких сложностей.

Он не обратил внимания на жену, стоявшую у окна.

Он вывел их обратно через садовую калитку на дорогу. Он шел широким шагом, как будто с его спины сняли тяжесть, и Трейси вприпрыжку бросилась к нему.

‘ Я знаю, что произошло. Я видел это. Я был недостаточно близко, чтобы узнать лица людей, убивших твоего любовника. Возможно, вульгарностью своих слов вы придали мне немного смелости, и за это я должен поблагодарить вас. Я помолился за него. Я не вышла ночью, не преклонила колени рядом с ним и не помолилась, я была слишком напугана последствиями. Я помолилась в тайне от своего дома. Там были четверо мужчин и я. Мы разделяли его страх, у нас не хватило смелости помочь ему".

Они шли по тропинке вдоль берега. Темное облако нависло теперь над деревьями на полуострове по ту сторону воды. Волны набегали на галечный и песчаный пляж, докатывались до сгнивших водорослей и отступали. Пастор провел Трейси мимо пирса, затем свернул вглубь острова на тропинку среди голых тополей, в ветвях которых пел ветер. Он остановился перед кирпичным домом, входная дверь которого выходила прямо на дорогу. Джош плелся позади, как будто он больше не имел отношения к их бизнесу.

‘ Йорг Брандт, он был старшим из них. Он был школьным учителем в Кропелине, членом партии, уважаемым человеком. Когда мальчик вырвался от них на пирсе, он попытался найти дом, где у него была бы защита. В доме Йорга Брандта дверь перед ним была закрыта. Коллеги по школе обвинили его в жестоком обращении с детьми. От него ушла жена, его окружение избегало его. У него случился психологический срыв. Он уехал жить к старым родственникам в район Лихтенсхаген в Ростоке, где его никто не знал. Он не может вернуться домой, потому что считается, что он жестоко обращался с детьми.’

Пастор обращался только к Трейси, игнорируя Джоша. Он пошел дальше по дороге мимо маленьких огороженных садов, мимо домов. Он остановился перед домом с серо-коричневыми бетонными стенами. Перед домом был приподнятый внутренний дворик, низкая решетчатая ограда и окно над входной дверью в современной пластиковой раме.

‘Хайнцу Герберу сейчас было бы пятьдесят семь лет. У него была работа администратора в городском граде по сбору мусора, и он также работал в церкви в Рерике. Это был второй дом, в который пошел мальчик, и он терял силы, и Гербер подошел к окну и увидел его, но не открыл дверь. Его брат обвинил его в краже церковных средств, а поскольку в нашей общине было мало денег, они были драгоценны. Его выгнала семья, он был опозорен. Он пошел работать садовником на базу в Пенемюнде и до сих пор там работает.

Позади них Джош мысленно видел мальчика, который был ранен, измучен и бежал на пределе своих сил. Это был последний дом перед площадью, добротно построенный, с хорошим садом из подрезанных роз перед входом.

Артур Шварц был старшим инженером железной дороги, работавшим в Бад-Доберане и отвечавшим за линию между Ростоком и Висмаром. Это был последний дом, в который пришел мальчик. Шварц увидел его из окна верхнего этажа, задернул занавеску и повернулся к нему спиной. Распространился слух, что он был осведомителем. Его жена была избита сотрудниками Штази во время акции протеста против ущерба окружающей среде, нанесенного химическим заводом в Нойбокове. Его обвинили в избиении своей жены. Сейчас он работает простым рабочим на ферме недалеко от Старкова, что между Рибниц-Дамгартеном и Штральзундом.

Они были на площади. С трех сторон их окружали низкие двухэтажные кварталы дешевых домов. Трава была пожелтевшей и усеянной старыми листьями, которые скручивал ветер. Они стояли среди бельевых веревок и припаркованных машин, которые превратили траву в грязь. Джош отошел от них. До него дошло внезапно. Они прошли по маршруту бегства Ганса Беккера, и он не видел ни мужчины, ни женщины, ни ребенка. Прятались ли они? Ползали ли за закрытыми дверями? Неужели они не осмеливались выглянуть из своих окон? Он чувствовал тяжесть страха. ... Пастор встал и огляделся вокруг, как будто глубоко погрузился в свои воспоминания, а затем, если быть точным, сделал один короткий шаг влево.

Вилли Мюллер был тогда совсем мальчиком. У его отца была рыбацкая лодка. Жизнь его отца была связана с рыбной ловлей в Остзее. Он вывел для них траулер, когда они вытащили мальчика из моря. Он был с ними, когда они убили мальчика, здесь, на этом месте, где я стою. Он снова вывел траулер в море, когда они опустили утяжелевшее тело мальчика в воду. Все рыбаки Рерика знают, где тело было брошено на Прилавок, без милосердия и без пристойности, и они никогда не забрасывают туда свои сети, потому что боятся, что всплывет тело и прошлое. Было семейное собрание. Его отцу сказали, что он потеряет яхту, если сын не уйдет и не поклянется хранить молчание. Он отправился в Варнемюнде и устроился матросом на судно для ловли сельди. Если бы он вернулся, ему пришлось бы оспорить сделку своего отца. Ему было бы стыдно за своего отца и за себя. Он так и не вернулся и никогда не вернется.

Пастор взял Трейси за руку и опустил голову, прижав подбородок к груди. Его глаза были закрыты. Вокруг них царила тишина.

Трейси высвободила его руку. - Спасибо.

‘ Позвольте мне сказать вам, что если человека приговаривают к смертной казни, то у него есть час, день, неделя, чтобы собраться с мыслями. Если человека приговаривают к тюремному заключению, то у него есть месяц, год, чтобы обрести истинное достоинство. Где честность и истинное достоинство человека, осужденного как педофил, обвиняемого как вор, по слухам, как доносчик на свою жену, испытывающего стыд за своего отца и за себя самого? Они были умнее гестапо — они не оставили за собой шлейфа мучеников. Они разрушали, но не позволяли своим жертвам сохранять хотя бы маленький огонек достоинства и честности".

Трейси выпрямилась во весь рост. Она положила руку на плечо пастора и прикоснулась губами к его холодной морщинистой щеке. Джош пожал его вялую руку и сказал: "Желаю тебе всего хорошего".

Тебе не следует легкомысленно относиться к ответственности. У этих людей мало что осталось, и то немногое, что от них осталось, - это то, что ты сейчас держишь в руках. Ты должен быть осторожен со своей ответственностью. Он был храбрым мальчиком. Я видел его храбрость.

Мэнтл взял Трейси за руку. Он повел ее прочь от пастора и с пустынной площади. Он понял. Влага блеснула в его глазах.

Они сели в машину и съели бутерброды, которые он купил для них обоих. Он заехал так далеко по побережью, насколько это было возможно, на километр дальше последнего дома Рерика. Она проглотила ломтики хлеба, начиненные нарезанной колбасой и салатом. Он припарковал машину так, чтобы она выходила окнами на Зальцхафф и деревья, скрывающие здания на полуострове.

Джош сказал то, что, по его мнению, должен был сказать.

‘ Да, это то место, где вы были, когда вспыхивали сигнальные ракеты, когда вы могли видеть трассирующие пули, когда заходил траулер. Говорю тебе, Трейси, когда ты не смогла вмешаться, когда тебе пришлось отступить, это, должно быть, было хуже всего, что я могу себе представить. Бросить его, вернуться в Берлин к этому чертову полуночному комендантскому часу - вот определение ада.

Она поперхнулась. Кусок колбасы упал ей на колени. Он подумал, что это поможет ей расплакаться. Раньше она никогда бы не расплакалась на мужском плече.

‘ Уехать отсюда, когда эти ублюдки гнались за ним, а он бежал, несмотря на чертов комендантский час. Что это была за машина? Жалкий маленький "Трабант"? Ты ничего не мог для него сделать. Возвращаться одному, ничего не зная. . . Боже..."

Слезы текли по ее лицу, превращаясь в реки на чисто вымытых щеках. Он нащупал в кармане носовой платок.

‘ Я хочу увидеть его в суде, Трейси, умоляющим и приговоренным. Это более отвратительно, чем все, на что способно мое воображение.

Он вытер ей глаза и щеки. Она смотрела прямо перед собой на темную воду. Он завел двигатель.

‘ Давай, девочка. Мы собираемся вместе взломать это.

Он вывел машину с травы на дорогу. Он ехал по закоулкам города, направляясь к множеству боковых дорог, которые должны были обезопасить их на обратном пути в Росток.

Неуклюжий, неуклюжий, он взял на себя обязательство. Утром они начнут поиски свидетелей.

Он пришел в город в темноте. Для него было бы хорошо провести в городе весь день, но это невозможно. Дитер Краузе не располагал достаточными кадровыми ресурсами, чтобы следить за Рериком весь день и ранним вечером. Старый козел сказал бы ему, если бы они были у Рерика. Старый козел знал, кто приходил, кто спрашивал, как он всегда знал, и расскажет, как всегда. Он поехал вниз по холму, по центральной дороге города, к морю. Дорога была пустынна.

Ни единой живой души на дороге, ни одной машины, никто не ходит по тротуару, ни одна занавеска не задернута, ни одна дверь не открыта. Он помнил это, но все же не мог вспомнить образ из воспоминаний. Он поехал в сторону береговой линии, затем повернул налево и повел машину мимо пирсов. В свете фар он мог видеть покачивающиеся рыбацкие лодки. Он подошел к маленькому, затемненному бунгало. Он слышал только ветер, шорох моря о гальку и шелест брошенной бумаги.

Он вышел из машины. Открыл калитку и пошел по дорожке. Уличный фонарь давал достаточно света, чтобы он мог разглядеть бумагу, приколотую к деревянной двери. Он сорвал с гвоздя страницы досье, удостоверяющего личность чиновницы Митарбайтер. Он с яростью разорвал страницы. Это был первый раз, когда Дитер Краузе осознал, что страх можно преодолеть. Он подбросил вырванные страницы по ветру, и они разлетелись от света к темноте.

Покидая город, уезжая подальше от моря, пирса, где были пришвартованы траулеры, и церкви, он поместил это воспоминание в свою машину. В ту ночь, вспомнил он, после погони, стрельбы и выноса тела в Госпиталь, город как будто опустел.

Полицейский прикурил сигарету водителю грузовика. От него не пахло алкоголем, но это будет проверено. Грузовик с прицепом, загруженным стальными строительными балками, перевозившийся из Ростока в Висмар, недавно был проверен в гараже, но это еще предстоит проверить. Она была опрокинута на траву у обочины, но решетка радиатора была едва заметна. Еще несколько полицейских и пожарных устанавливали фонари вокруг обломков автомобиля. Сотрудники скорой помощи расслабленно сидели в своей припаркованной машине, потому что в их вмешательстве не было необходимости. Полицейский, недавно переведенный в Росток из Касселя на Западе, подошел ко второму автомобилю, попавшему в аварию. Было трудно узнать в нем алый автомобиль "Вартбург". Он был искорежен, сколочен, раздавлен. Он посветил фонариком внутрь. На их лицах, что удивительно, не было никаких опознавательных знаков. Их тела, старика и старухи, были прижаты к двум старым кожаным чемоданам, которые лопнули при ударе. Пожарные готовили разделочное оборудование, которое было необходимо для извлечения тел. Из сообщения о регистрации "скарлет Вартбург" по рации полицейский узнал их имена, что этот человек был пастором Евангелической церкви на пенсии, что они проживали в Рерике на побережье. Усталость, сердечный приступ, яркий свет фар встречного грузовика были равными возможностями, дерьмовые инженерные стандарты в производстве восточногерманских автомобилей были наиболее вероятны, но не было ничего, что могло бы объяснить полицейскому, почему "Вартбург" пересек центральную белую линию дороги и встал на пути грузовика, перевозящего сорок тонн стальных балок.

- Ты что-то притих, Джош.

-Просто задумался.

- Думаешь о чем?

‘ То, что он сказал об ответственности, Трейси. Об ответственности, которую мы несем перед этими четырьмя мужчинами.

Она фыркнула. - Ты слишком много думаешь.

- Для каждого из них мы - ручная граната, брошенная по полу комнаты в их жизнь.

-Это чушь собачья.

- Трейси, послушай, ты должна знать об ответственности.

- Тебе лучше было помолчать, Джош.

Она так и не открыла глаз. Ее голова откинулась на спинку сиденья, как будто ответственность не имела для нее значения. Он поехал обратно в Росток. Начало закончилось той ночью. Утром должен был начаться конец. Он не знал, к чему это приведет, и его разум метался от бремени собственной ответственности.

Зиль прислушался.

‘ Мы стараемся избегать применения крайних мер. Мы стремимся не прибегать к крайним мерам. Дитер Краузе постучал костяшками пальцев по столу. ‘ Мы прибегаем к крайним мерам, только если альтернативой является тюрьма в Моабите. Он пристально посмотрел каждому в лицо. ‘ У нее ничего нет без заявления одного из них. Если кажется вероятным, что она добьется заявления, тогда мы должны пойти на крайние меры".

Сорокалетний Йозеф Сихи считал себя жертвой. Он поддерживал старый режим и никогда не сомневался в легитимности Партии. Он выполнял его приказы, устанавливал "жучки", встречался с информаторами, допрашивал мужчин и женщин, вел тщательное наблюдение за объектами, срывал собрания защитников окружающей среды. Он сделал только то, что ему сказали. Если бы ему приказали стрелять по толпе в последние часы правления режима, то он бы так и сделал, и он не понимал, почему приказ не был отдан. Теперь он жил высоко в квартале в берлинском комплексе Хоэншонхаузен, окруженный новой грязью. Его выгнали из его квартиры в Ростоке подонки, которые не понимали, что он посвятил свою жизнь их улучшению с помощью социалистических идеалов. В Хоэншонхаузене его окружали наркотики, воровство и вандализм. До этого он дважды был женат, дважды разводился, и женщина, с которой он жил, разделяла его склонность к жалобам. Каждый вечер, возвращаясь с работы, тощий и желтоватый, бедный и озлобленный, он и женщина делились жалобами на новую жизнь, новую недисциплинированность, новые трудности. Он работал охранником на строительной площадке новой башни Sony tower. Он был Unterleutnant, он дважды в Ростоке были лично одобрены генерал-лейтенанта Миттаг, и теперь он был охранником на строительной площадке . . . Он был предоставлен, раз в месяц, в обязанность осуществлять надзор за блок в Росток. Всегда корректен, конечно, но жесток в обращении с заключенными. Его кошмар, смена ролей, что он должен быть заключенным в тюремном блоке. В ночь на 21 февраля 1988 года гауптман Дитер Краузе приказал ему сесть за руль одной из машин. Он оттащил тело обратно на траулер, он привязал к телу горшки с омарами. Он выстоял, чтобы пережить кошмар, оказаться запертым в камере в качестве заключенного.

Они ушли от Краузе. К рассвету Зиль был бы в Пенемюнде, Хоффманн - в Лихтенсхагене, Фишер - на пути из Рибниц-Дамгартена в Штральзунд, а Петерс - в Варнемюнде. С первыми лучами солнца все они будут на месте.

Это было последнее очко в последнем матче вечера.

Ева Краузе сидела на своем месте, сжав кулаки. Она тяжело дышала. Ее дочь подавала в матче ... Эйс . Соперница не шелохнулась. Мяч для подачи с глухим стуком отлетел от корта к задней сетке. Ее дочь гордо стояла на линии основы, подняв руки с ракеткой. Соперницей была неуклюжая, долговязая девушка со слишком длинными для ее тела конечностями, и на мгновение она опустила голову, затем подбежала к сетке, протянула руку и стала ждать. На ней был старый костюм, переданный по наследству, и в руках она держала ракетку, укрепленную связующей лентой. Ева встала и захлопала, на мгновение забыв, что место рядом с ней пустует, и наблюдала за своей дочерью, которая наслаждалась аплодисментами и не торопилась выходить к сетке. Рукопожатие было поверхностным. Кристина Краузе даже не взглянула на свою соперницу, пожимая протянутую ей руку, но огляделась вокруг, словно наслаждаясь триумфом.

Ева собрала спортивный костюм дочери и запасные ракетки. Она запихивала их в сумку.

Он подошел к ней сзади.

‘ Вы фрау Краузе? Это ваша дочь победила мою дочь?

Она кивнула.

Он был высоким, как и его дочь. У него были редкие волосы, преждевременно поседевшие, нечесаные. Он носил брюки без складок и старые кроссовки. Локти его пальто были разорваны и зашиты, а манжеты обтрепаны.

‘ Вы должны очень гордиться, фрау Краузе, способностями вашей дочери. Она выглядит хорошо тренированной. На ней красивый наряд. Да, в этой ракетке заключена огромная мощь, но она дорогая. Я был здесь вчера вечером, фрау Краузе, чтобы посмотреть игру моей Эдельберт, и я остался, чтобы посмотреть на девушку, которая будет ее следующей соперницей. Мужчина, который пришел к вам прошлой ночью, это был ваш муж?

Он пристально посмотрел на нее. Его глаза не отрывались от ее глаз. Она подумала, что это было так, как будто он ждал очень долго, как будто теперь его никто не отклонит.

‘ Ваш муж, да? По громкоговорителю объявили имя вашей дочери, и я увидел, как она помахала вам рукой, а вы помахали в ответ, так что я понял, что это ваша дочь. Мужчина, ваш муж, подошел и присоединился к вам, я это видел. Я не знал, что его фамилия Краузе, но я знал его в лицо. У вас хорошая память на лица, фрау Краузе?

Ряд кресел позади нее упирался в стену. Он встал между ней и ступенями трибуны, ведущими к проходу. Он говорил мягким, рассудительным голосом, в котором не было угрозы, и этот голос заставил ее похолодеть.

Восемнадцать лет назад я был студентом университета, на первом курсе. Мой курс должен был привести меня к профессии инженера-конструктора. Вы бы сказали, фрау Краузе, что я был глуп, но в свое оправдание я бы сказал, что я был молод. На стене на Август-Бебельштрассе, напротив здания, которое они использовали, мы с моей подругой нарисовали лозунг “Старые фашисты, новые фашисты — Старые нацисты, новая штази”. На следующее утро к рассвету его стерли, но я был очень глуп и вернулся на следующую ночь со своей подругой, и мы снова нарисовали лозунг. Нас поймали и арестовали. Ваш муж, фрау Краузе, руководил расследованием. Он когда-нибудь рассказывал вам об условиях содержания в камерах на Август-Бебельштрассе? Он рассказывал вам, что было сделано с теми, кого обвинили в “политически негативном поведении”? Меня отправили в тюрьму в Котбусе на три года, а мою подругу отправили в тюрьму в Баутцене на полтора года. Вот почему я так хорошо помню лицо вашего мужа. Вам не следует меня бояться, фрау Краузе...

Ее дочь Кристина ждала у подножия ступенек у прохода и повелительно помахала ей, приглашая подойти.

‘ В тот день, когда меня выпустили из тюрьмы в Котбусе, в тот день, когда я снова встретился со своей подругой, был зачат наш Эдельберт. У меня не было университетского образования, как и у моей подруги, но мы могли посчитать, это было в тот день 1983 года. Для нас обоих не было возможности вернуться в университет. Наше будущее было разрушено, потому что мы нарисовали на стене. Я подметал улицы, моя подруга мыла полы в офисах "Свободной немецкой молодежи". Наше будущее было разрушено из-за тщательности расследования в отношении вашего мужа, фрау Краузе. Когда рухнула Стена, когда с вашим государством было покончено, я поверил, что для меня, для моей семьи появится новая возможность. Но у меня не было квалификации. Я ничего не приобрел от новой свободы. Вам не следует бояться, фрау Краузе, я не буду бить вас так, как меня били в камере на Август-Бебельштрассе...

Внизу ее дочь засунула пальцы в рот и пронзительно свистнула, призывая ее подойти.

‘Я рад видеть, что вы преуспели в "новых временах", фрау Краузе, и что ваша дочь носит красивый костюм, что вы можете позволить себе тренировать ее, что у нее дорогие ракетки. Напомните обо мне своему мужу — его фамилия Штайнер, но, возможно, он меня не вспомнит. Фрау Краузе, поверьте мне, я должен быть очень дисциплинированным, чтобы не повалить вас на пол и не ударить по лицу, как ваш муж ударил меня по лицу в камере на Август-Бебельштрассе. Будет ли ваша удача длиться вечно, фрау Краузе, или настанет день, когда вы будете уничтожены, как погиб я? Спокойной ночи.

Он ушел. Ее дочь снова присвистнула. Она увидела, как мужчина подошел к своей дочери рядом с тем местом, где стояла Кристина, уперев руки в бедра и надув губы, и обнял девушку, которая поцеловала его, и они ушли рука об руку.

Ей стало так холодно. Она спустилась по ступенькам.

-Кто был этот старый трутень?

- Это был отец вашего оппонента, - сказала Ева Краузе.

- Чего он хотел? - спросил я.

Она взяла сумку дочери, отнесла ее ей. - Он приходил ко мне поздравить тебя, - устало сказала она.

‘ Она была бесполезна, ее не тренировали. Ты видел ее снаряжение? Чушь. Где мой отец?

Глава одиннадцатая

Прямо сейчас... Что бы ты делал...?"

‘ Что ты имеешь в виду? Она лежала на кровати, на животе, подперев подбородок кулаками.

- Что бы ты делал, если бы этого не случилось?

-Разве это имеет значение, что я буду делать?

Он сидел на жестком стуле, наклонившись вперед, и чистил ботинки. ‘ Конечно, это не имеет значения. Я просто поддерживал беседу — ну, вы понимаете, общение. Но если ты не хочешь говорить мне, если это секрет...

Джош плохо спал. Он провел ужасную ночь на матрасе у двери. Каждый раз, когда он просыпался, каждый раз, когда возвращался в сознание после снов, образов, моментов полузабытья, он слышал сладкое ровное дыхание Трейси. Она спала, невинное дитя, рядом с ним, в то время как его подбрасывал образ молодого гватемальского солдата с веревками на лодыжках и запястьях, с кровью, текущей из носа и с губ.

Он сунул ноги в начищенные ботинки и начал зашнуровывать их. Верхние пуговицы ее пижамной куртки были расстегнуты. Он мог видеть ее грудь. Его пальцы теребили шнурки.

Она бы хотела, чтобы он увидел изгиб ее груди. Он почувствовал, как кровь прилила к его телу. Она перевернулась на спину и уставилась в потолок на единственную горящую лампочку под пластиковым абажуром. Он мог видеть очертания ее груди, изгиб талии и подъем бедер.

Она взглянула на часы. ‘ Примерно в это время я бы направлялась в G / 3...

- Немного рановато.

Я люблю приходить пораньше. Если приду пораньше, получу G / 329 в свое распоряжение. Остальные набивают морды за завтраком, а потом ... Проверяют сообщения, отправленные ночью на принтере, расшифровывают, если это необходимо. Разберись с днем майора, он не может подтереть ему задницу, если это не входит в его расписание. Приведи в действие программу капитана, бесполезный и праздный ублюдок ... Извини, не следует так говорить об офицерах, потому что ты был офицером ... Лучшее время дня - пораньше, до прихода майора и капитана. Разложите все по полочкам, чтобы не было сюрпризов. .

-Почему ты не дослужился до сержанта?

- Это тебя касается?

- Нет, это не мое дело...

Он нахмурился. Он не понимал, почему она держала его на расстоянии вытянутой руки. Он думал, она верит, что уединение - это ее сила.

- Ты что, собираешься просто сидеть и смотреть, как я одеваюсь?

Он пробормотал что-то о том, что ему нужно в ванную. Он сложил постельное белье, взял матрас с противоположной стороны двери и потащил его по короткому коридору. Он отпер свою дверь и бросил матрас на свою кровать вместе со сложенными простынями, одеялами и подушкой.

Джош вернулся в ее комнату и холодно сказал: ‘Мы оставляем это еще на полчаса, потом уходим. Ему пора вставать, примерно ... Я говорю, я задаю вопросы. Придет время проявить деликатность. Вы записываете все, что он говорит, вплоть до последнего слова, а он подписывает каждую страницу стенограммы..."

Она была одета. Он никогда не встречал молодую женщину, которая так мало заботилась бы о своей внешности: не пользовалась косметикой, не расчесывала волосы, не следила за стилем. На ней были джинсы и бесформенный тяжелый свитер, и она подобрала с пола куртку. Он протянул ей блокнот и две шариковые ручки, и она убрала их в карман.

Он сам вышел из квартиры на десятом этаже квартала. Йорг Брандт страдал клаустрофобией, поэтому не пытался воспользоваться лифтом. Каждое утро он рано покидал квартиру высоко в этом квартале, чтобы отправиться домой к детям Шульца. Каждое утро он оставлял позади себя своего дядю, который сидел в кресле у окна, и тетю, которая ощупью бродила по комнате в полумраке. Его дядя, весь день прикованный к креслу, и его тетя, страдавшая тяжелой и нелеченной катарактой, были единственными людьми, которых он знал много лет назад, которые приняли бы под свою крышу человека, обвиненного в жестоком обращении с детьми, изгнанного из своего дома и брошенного семьей.

Мучения от выхода из квартиры не закончились, когда Йорг Брандт добрался до заваленного мусором и вымазанного краской коридора. Он также страдал агорафобией. Опираясь на палку, он передвигался как можно ближе к стенам жилых домов. Иногда, когда дети шли в школу и видели его, они начинали насмехаться над ним. Давным-давно он был директором школы и человеком, которого уважали как за доброту, так и за дисциплину. Это раннее утреннее время было самым ценным для него за день, когда он пробирался между многоквартирными домами к дому Шульца.

Он шел медленно и иногда останавливался, когда его охватывал липкий страх перед открытыми пространствами между блоками. Тогда он вставал, пот стекал по его скрюченным ногам; агонией была борьба за преодоление фобии. Это был ежедневный кошмар Йорга Брандта. Кошмар, который после наступления темноты сгустился вокруг многоэтажек Лихтенхагена, был воспоминанием о том, что он увидел, когда молодой человек, истекающий кровью, подошел к его двери и умолял о помощи. Вместе с кошмаром каждый вечер, когда маленькая кровать раскладывалась в углу гостиной квартиры, приходили воспоминания о доносе и ударе камня, брошенного в него сзади ребенком, когда он уходил. Кролики были единственным миром, который знал Йорг Брандт.

Жилой комплекс Лихтенхаген был построен на равнинной местности между болотистой местностью на западе и автострадой Ан-дер-Штадт, соединяющей Росток с Варнемюнде. Передние фасады кварталов были кирпичными с маленькими балкончиками, боковые - из невыразительного бетона, а задние - с маленькими окнами. Если бы не кролики семьи Шульц, он бы никогда, ни днем, ни ночью, не покинул квартиру. Хостел находился шестью этажами ниже квартиры его дяди и тети. Они были заперты на два дня в своей квартире, когда собралась толпа, чтобы выжечь иностранцев из общежития. Скинхеды, неонацисты, жители Лихтенхагена и соседи по кварталу забросали его бензиновыми бомбами, чтобы изгнать иммигрантов. Они два дня были заперты в квартире, которая была его убежищем.

За сломанным забором по периметру жилого комплекса стояло скопление домов с небольшими садиками. Йорг Брандт каждый день приходил в сад семьи Шульц, чтобы покормить кроликов их детей и отвлечься от воспоминаний о мальчике у его двери и о мужчинах, которые преследовали его. Он вычистил клетки кроликов и за эти несколько минут забыл кошмар своего доноса. Это были прекрасные кролики, черно-белые, тяжелые, с висячими ушами. Каждый день он рассказывал кроликам одни и те же истории о Рерике, о его доме и о том, что он видел из окна верхнего этажа.

Клаус Хоффманн наблюдал за дверью квартиры через закрытое окно своей машины и с нарастающей яростью кричал в свой мобильный телефон.

‘... Тебе не нужно плакать, слезы не помогают. Ты говоришь им, чтобы они шли к черту. Я купил этот дом. Я заплатил за эту недвижимость 700 000 динаров. ... Мне похуй, что они говорят ... Я купил дом по доброй воле ... Нет, ты послушай — посмотри, волнует ли меня, что умный человек приезжает из Штутгарта и утверждает, что его дедушка бежал из Вандлица в 1945 году, что коммунисты не имели законных полномочий экспроприировать право собственности на его дом. Я заплатил добросовестно, это мой дом..."

Семья была эвакуирована из Берлина, когда Красная Армия приблизилась к городу. Весной 1945 года был заперт дом, брошенный и захваченный Партией, чтобы на тридцать восемь лет стать резиденцией высокопоставленного чиновника департамента экономического планирования. Когда Стена рухнула, чиновник предъявил документы на право собственности Клауса Хоффманна и продал собственность. Хоффман заплатил наличными. Говорилось, что два миллиона объектов недвижимости на Востоке были предметом исков о праве собственности со стороны внуков первоначальных жителей, и суды поддержали их постановлениями о реституции.

- Что значит "у него есть документы"? Что за дерьмовый суд в Берлине? Посмотрим, волнует ли меня “приказ о реституции” . . . Все они были ублюдочными нацистами в Вандлице. . . Когда? Я вернусь, когда смогу, как можно скорее..."

Он отключил звонок и звук плача своей жены. Он наблюдал за дверью жилого дома. Дом в Вандлице, за который он заплатил 700 000 динаров, был залогом его бизнеса. Это был новый страх в таком районе, как Вандлитц, - большой автомобиль с Wessi . Умные ублюдки из Франкфурта, Кельна и Гамбурга прочесывали улицы таких районов, как Вандлиц, в поисках домов бабушек и дедушек нацистов, и адвокаты приходили вместе с ними.

Он высматривал девушку с красновато-медными волосами и мужчину, который швырнул его на камни и в море.

Это было сделано не подумав, но Джош по старой привычке. Он был офицером, она - капралом. Перчатка пришлась впору. В машине он разговаривал с ней так, словно был офицером, объясняющим капралу порядок действий.

Мы идем кружным путем, мы не делаем ничего очевидного. Они потеряли нас, поэтому им остается только застолбить места, куда, по их мнению, мы придем. Они знают, что мы должны прийти за свидетелями. Ты понимаешь это, Трейси?

- Да, “сэр”.

- Дерзость ни к чему.

-Нет,

- И можешь прекратить эту чертову чушь с обращением “сэр”...

- Это потому, что ты напуган?

- Это что...?

- Что ты такой чертовски напыщенный.

Она улыбалась ему. Она поняла его; он был напуган. Он не думал, что она была напугана. Ему показалось, что под озорством, за ухмылкой в ней сквозило возбуждение. Он хотел бы, чтобы с ним было то же самое.

- Может, начнем сначала?

- Было бы хорошей идеей.

- Без “сэр” и без “капрал”?

-Стреляй, Джош.

‘ Мы прикрываем спины и наблюдаем по бокам. Ублюдки знают, что мы должны прийти именно туда.

- Я многое выяснил.

- Говорить буду я...

‘ Я был бы здесь, пришел бы сюда, независимо от того, была ты со мной или нет. Я бы заговорил.

- Я действительно думаю, Трейси, будет лучше, если ты предоставишь говорить мне.

Она пожала плечами.

Справа от них простиралось поместье, а за ним проходила главная дорога, очевидный маршрут в Лихтенхаген. Джошу было трудно смириться с тем, что он ничего не значит, что его опыт не имеет значения, и что уличное ремесло всей жизни было для нее неважным. Он был напуган, он не знал, что они найдут. У него не было при себе оружия, ни отвертки, ни молотка. Он чувствовал, что в этом замешана правда, такая кровавая, Боже Всемогущий.

Он въехал в поместье. ... Конечно, они будут наблюдать. Он спланировал маршрут таким образом, чтобы, добравшись до Лихтенхагена, не ехать медленно и не высматривать нужный квартал, как это сделал бы любой незнакомец. Он не знал, каким может быть этот человек, Брандт. Он мог быть враждебным, мог быть раболепствующим, мог сотрудничать. Он искал мужчину или двух мужчин, сидящих в машине. За пределами квартала были припаркованы старые "Ауди", "Вольво" и "Рено", а также более старые "Трабанты" и "Вартбурги". Он искал машину с запотевшими стеклами, с двигателем, из которого вырывались выхлопные газы.

"Когда мы выйдем, действуй быстро, прямо".

— Вернемся к этому снова - да, “сэр”.

- Ради Бога...

- Послушай, я тебе не чертов капрал.

Она вышла из машины и направилась к темному переулку на углу квартала. Он не запер машину, посчитав, что разумнее этого не делать. Он поспешил догнать ее в грязном, вымазанном краской переулке. Именно там работали размазыватели граффити, и на гротескных лицах были нанесены лозунги. Nazis Raus. Stoppt Den Nazi-Terror. Внутренний сад на площади был завален потрепанной ветром бумагой. Джошу, а он знал Слау и дюжину казарменных городков, казалось, что это место без надежды. Он догнал ее. Он взял ее за руку, словно желая подтолкнуть вперед, быстрее, через сквер, но она стряхнула его руку. Он направился к черному ходу, где стояли вонючие общественные мусорные баки. Там был коридор и лифт. Он указал на лестницу. После шести пролетов Джош остановился. Трейси прошла вперед и подождала его на лестничной площадке. Он прошел мимо нее и остановился у двери. Он тяжело вздохнул, а затем забарабанил в дверь.

- Я говорю, - прошипел он Трейси.

Он огляделся вокруг. Он поискал выброшенные обертки от жевательной резинки и небольшую кучку сигаретных окурков, затоптанных на бетонном полу перед дверью мужчинами, которые наблюдали и ждали. Он услышал шлепанье тапочек за дверью и поворот ключа. Дверь открылась. Он увидел маленькую женщину, согбенную от возраста, в платье, свободно болтающемся на ее теле под тяжелым шерстяным кардиганом. Он увидел непроницаемый блеск ее глаз. За ее опущенным плечом он увидел старика, сгорбившегося в кресле у окна.

‘ Меня зовут Джош Мэнтл, - мягко сказал Джош. - Я приехал из Англии. Я приехал повидаться с Йоргом Брандтом...

Маленькая женщина смотрела невидящим взглядом мимо него, сквозь него.

- Я пришел с молодой леди, которая желает встретиться с Йоргом Брандтом, вашим племянником.

-Его здесь нет, этого идиота здесь нет.

- Он скоро вернется? - Спросил я.

В голосе сквозь слизь послышался свист. ‘ Никто не хочет видеть этого идиота. Зачем ты приходишь к нему?

- Это о том, что случилось давным-давно, - тихо сказал Джош.

Из кресла у окна донесся презрительный голос. - Его здесь нет, этот идиот каждое утро ходит кормить кроликов.

- Когда, сэр, он вернется?

‘ Возможно, ему час, возможно, меньше часа. Сколько времени требуется взрослому мужчине, чтобы покормить кроликов?

- Мы можем подождать вашего племянника?

Старик сидел у закопченного окна на потертом стуле. Его жизнь инвалида вращалась вокруг того, что он видел из окна. Старуха ничего не видела.

Запах комнаты ударил в нос Джошу, и он поперхнулся. ‘ Мы подождем его снаружи. Мы не хотели вас беспокоить. Мы подождем у лифта...

‘ Он не пользуется лифтом. В голосе старика послышалось насмешливое кудахтанье. ‘ Этот идиот боится лифта. Идиот боится лестницы, но лестницы боится меньше, чем лифта. Идиот боится всего, кроме кроликов.

Джош прислонился к стене в коридоре. Он думал о том, что сказал пастор. Женщина прошаркала от двери обратно в комнату. Пастор говорил о достоинстве и порядочности человека, приговоренного к тюремной камере. Трейси присела на корточки на грязный пол, спиной к стене.

- С тобой все в порядке?

Она подняла на него глаза. - Конечно, я в порядке.

Они ждали.

Он парковал свою машину, когда начался выпуск местных новостей.

Альберт Перкинс осторожно вошел в помещение. Начался дождь, и, возможно, позже пойдет мокрый снег . . . . Владельцы верфи выразили обеспокоенность по поводу ее будущей прибыльности ...

Он сделал свои телефонные звонки. Его жена пожаловалась, что человек, ухаживающий за садом, повышает цены. Бэзил на ремонтной площадке пробормотал, что "Фулхэм" выиграл со счетом 2 : 0, забив по голу в каждом тайме . . . Мэр Ростока опасался, что необходимы дальнейшие сокращения среди городских служащих, которых и так сократили на треть от прежнего количества ...

Он плотно позавтракал и поехал на юг по автобану из Росток-Зюд в это мрачное и функциональное скопление офисов из обувных коробок. Дальше по дороге, за деревьями, находилась новая тюрьма. Вокруг офисов с обувными коробками сохранился старый забор. Административный центр Штази переместился сюда, поскольку Аугустбебельштрассе стала слишком тесной ... Прошлой ночью произошло два ограбления в скоростной железной дороге на линии Росток-Брамов-Эверсхаген...

Рядом с ним припарковался автобус, и он увидел, как школьники выпрыгнули из автобуса и побежали спасаться от дождя . . . Пожилая пара, пастор на пенсии и его жена, ехавшие из Рерика по Висмарской дороге, столкнулись с грузовиком, оба погибли...

Он выключил радио.

Он последовал за школьниками к ближайшему офису, где продавались коробки из-под обуви. Здесь хранились документы государственной полиции Ростока, находящиеся на попечении федеральных властей. Он поспешил под проливным дождем к двери. Он сказал охранникам, что он академик-исследователь из Великобритании и ему нужно найти хранителя архива. Его направили наверх, на третий этаж. Дети бежали впереди него, болтая, как будто коробка из-под обуви была местом развлечений. Он назвал свое имя секретарше на третьем этаже, и ему сказали, что куратор будет недоступен в течение нескольких минут. Не хочет ли он осмотреть музей, пока ждет? Он присоединился к школьникам, столпившимся вокруг экскурсовода. Музей состоял всего из трех комнат, символических, но стены были плотно увешаны смонтированными и скопированными документами Штази, а по периметру комнат стояли шкафы со стеклянными крышками, в которых было выставлено оборудование Штази. - Продолжайте, сэр, - пробормотал Перкинс, - покажите маленьким попрошайкам, что все это значило.

Гид сказал школьникам: ‘Мы имеем дело с тем, что, по нашему мнению, является самым шокирующим случаем доносительства во времена Штази в Ростоке. Молодая женщина из партийной семьи, так что она воспитывалась бы без религии, но она поступила на факультет теологии в городской колледж. Она пришла в колледж с явным намерением рассказать о других студентах, о преподавателях и пасторах, об их семьях. Ей дали кодовое имя Гизела. В 1980-х годах она передала более трех тысяч страниц отчетов своему куратору из Штази. Предательство было совершено из-за денег. Штази ежемесячно платила ей пятьсот восточных марок, почти столько же, сколько квалифицированной работнице на верфи "Нептун", а после окончания учебы ей платила Церковь. Она была целеустремленной, движимой исключительно жадностью, и из-за ее скупости многих отправили в тюрьму. Но после 1990 года, после того, как ее действия были раскрыты, федеральное правительство решило, что эти люди не были преступниками, и мы не были уполномочены разглашать даже ее имя. Она все еще живет в Ростоке..."

Экскурсовод двинулся дальше. Классный руководитель, серьезная молодая женщина с волосами, небрежно собранными в конский хвост, проводила школьников в соседнюю комнату. Некоторые писали пространные заметки, некоторые просто набрасывали заголовки, а одна смотрела в окно с откровенной скукой. Она была симпатичной девушкой, высокой и спортивной, с надменным лицом. Перкинс был рядом с ней и увидел, что лист в ее блокноте был пуст.

Офис Штази в Ростоке был крупнейшим Безирксовым центром в старой ГДР. Из-за протяженной государственной границы на Балтийском побережье было много тех, кто пытался вырваться на международные морские пути. Им было чрезвычайно трудно получить доступ к надлежащим лодкам, большинство выходило в воду ночью на плотах, которые они сами сделали, или на детских надувных шезлонгах. В своих поисках свободы они заплатили высокую цену. Нам известно по меньшей мере о семидесяти семи людях, которые утонули при попытке спастись от репрессий РДР. Их тела были выброшены на эти берега, на берега Федеративной Республики, на датские пляжи. Мы полагаем, что было еще много таких, чьи тела так и не были найдены. Утонуло больше людей, многие из них молодые, некоторые из них такие же молодые, как вы, чем было расстреляно на Берлинской стене или за заборами на внутригерманской границе. Ваше поколение должно помнить их мужество — они были свидетелями банкротства государства и его слуг из штази..."

- Доктор Перкинс?..

- Это я.

‘ Я куратор, директор. Насколько я понимаю, вы из Англии и интересуетесь исследованиями ...

Он стоял, прислонившись к стене. Трейси сидела на полу у его ног. Он услышал сквозь открытую дверь пронзительный голос дяди: "Он идет, этот идиот возвращается с кормления своих кроликов".

Джош отошел от стены. Мысленно он отрепетировал вопросы. Он услышал скрип открываемого окна. Налетевший ветер подхватил газету, лежавшую на столе, и швырнул ее в открытую дверь, пока она не намоталась на ногу Джоша. Он услышал крик.

‘ Брандт, здесь люди, хотят тебя видеть. Поторопись, идиот.

Он услышал сдавленный смех из-за открытой двери. Джош подумал, что только старики умеют быть по-настоящему жестокими.

Трейси подняла на него глаза. - Что нам делать?

Клаус Хоффманн услышал крик.

Он нажал кнопку, чтобы открыть запотевшее стекло на передней пассажирской двери. Он наклонился вперед и увидел напряженное ухмыляющееся лицо в высоком окне. Он посмотрел в зеркало. Мужчина нерешительно направился к своей машине, прижимаясь к стенам квартала, как будто это было безопасно, полагаясь на палку. Это было то, за чем он пришел. Он видел страдания мужчины, когда тот пытался пересечь пустую дорогу. Они должны были зайти с черного хода. Это было то, чего ждал Клаус Хоффманн. Он почувствовал, как к горлу подступает желчь.

Что нам делать? Ну, мы не ведем его туда, мы не разговариваем с ним в присутствии этого злобного ублюдка. Иди и встреться с ним, отведи его куда-нибудь. У тебя есть идея получше?

Он услышал далеко внизу стук открывающихся дверей лифта.

Она пожала плечами. - Все в порядке.

Он услышал грохот закрывающихся дверей. Звук эхом донесся до него. Джош повел его вниз по лестничным пролетам, перепрыгивая через два за раз. Стратегия заключалась в том, чтобы действовать осторожно, не торопясь с беднягой, потому что он был болен. Они были на третьем этаже от земли, когда лифт проехал мимо них. Он думал, что Брандт к этому времени уже преодолел бы три пролета. Он пробежал последние пролеты и ворвался в коридор первого этажа. Высоко над ним застонал лифт. Его охватил страх. Он выглянул через дверь на дорогу и увидел спину мужчины, когда тот подходил к своей машине. Окна машины были запотевшими, а двигатель выбрасывал выхлопные газы. Мужчина повернулся и оперся локтями о крышу машины. Боже Всемогущий. Джош узнал человека, которого он столкнул на камни.

Он посмотрел на двери лифта и выше, на номера этажей. Зажегся свет на седьмом этаже, затем на восьмом. Он не сказал ей, не пытался. Ощущение, дезорганизованное в его сознании, было катастрофическим. Женщина с сумками для покупок раздраженно нажимала на кнопку вызова лифта.

Он пронесся мимо Трейси и бросился к лестнице. Он преодолел первый пролет. Она шла за ним. Он тяжело дышал. На площадке седьмого этажа, пробегая мимо дверей лифта, он увидел, как свет скользнул с десятого этажа на одиннадцатый. Его ноги налились свинцом. Она легко шла за ним. Свет погас на одиннадцатой, последняя лампочка горела на крыше. Он упал. Его ноги соскользнули назад и ударились о край ступеньки, зацепившись костью голени. Боль пронзила тело Джоша, и он с трудом преодолел последний лестничный пролет. Дверь лифта была открыта, лифт пуст. Дверь низкого навеса, соединяющего шахту лифта и лестничную клетку, свободно висела и хлопала на ветру.

Джош, тяжело дыша, ступил на крышу дома и увидел Йорга Брандта, стоявшего на крыше, подальше от навеса. Он стоял, словно брошенный на залитом лужей асфальте.

Он увидел ужас на его лице.

Его пальто развевалось на ветру, и сила ветра, казалось, тащила его все дальше от Джоша. Брандт попятился назад, как будто потерял контроль над ногами.

На краю крыши не было ни перил, ни стены. Джош увидел за спиной этого человека город Варнемюнде, выполненный в виде модели: верфи, пляж, бескрайнее море, простиравшееся до облачного горизонта. Мужчина выронил свою палку, как будто рука, державшая ее, была безжизненной.

Джош оттолкнулся от двери. Он подумал, что Трейси стоит у него за спиной, и двинулся вперед.

‘ Вам нечего меня бояться, герр Брандт. Я пришел помочь вам...

Мужчина, который раньше был школьным учителем, отступил на шаг назад.

‘Пожалуйста, герр Брандт, просто подойдите ко мне. Если вы не можете подойти ко мне, просто сядьте, позвольте мне дотянуться до вас. Пожалуйста ... Они не смогут добраться до вас, герр Брандт. Когда вы со мной, они не смогут причинить вам вреда, я обещаю.

Человек, которого обвинили в педофилии, пошатнулся и отшатнулся назад.

Джош прокричал сквозь ветер: ‘Я пришел, герр Брандт, освободить вас от них. У них нет власти над вами. Их способность причинять боль исчезла, поверь мне.

Мужчина, отвергнутый his - Это был он.

- С ними покончено, герр Брандт. Их больше нет, они стали историей.

Голос Джоша затих. Он увидел, как медленная улыбка появилась на лице мужчины, как будто после потрясения был обретен последний покой. Джош присел на корточки и больше ничего не сказал. Улыбка была спокойной. Джош хотел закрыть глаза и не смог.

Мужчина, Йорг Брандт, обернулся. Это было так быстро, всего в два шага, когда он сошел с крыши квартала.

Джош уставился на то место, где только что был Брандт. Крика не было. Его затрясло, и он пожалел, что не может заплакать. Трейси прошла мимо него к тому месту, где лежала палка, и сильно пнула ее, так что она покатилась и закачалась у самого края крыши.

Она повернулась к нему. - Ты собираешься оставаться здесь весь день или собираешься сменить работу?

Он чувствовал себя таким маленьким, таким слабым и таким неудачником. Он хотел ее утешения.

-Я не смог до него дозвониться...

- Ты бы никогда не добралась до него, - грубо сказала Трейси. Он бы никогда тебе не позволил. Этот ублюдок был слишком желтым, чтобы позволить тебе добраться до него.

Она ушла. Когда они спустились на первый этаж, она не колебалась. Она пошла не для того, чтобы посмотреть на тело или присоединиться к небольшой кучке собравшейся толпы. Он смотрел, как отъезжает машина с запотевшими стеклами. Они вышли на задний двор, во внутренний сад площади.

Она сказала, не глядя на него: ‘Ты не должен винить себя. Это он виноват. Он был трусом.

Его кулак сжался. Он мог бы ударить ее. Они дошли до машины, и он бросил ей ключи. Они уже были на дороге, когда мимо них с воем сирены проехала машина скорой помощи.

У него был раздел, и у него было название.

Даже по стандартам Альберта Перкинса, специалиста по качеству, потребовалась тяжелая фланелевая чушь, чтобы заинтересовать хранителя архива — исследовательского подразделения по международным отношениям, финансируемого Кембриджским колледжем, центром передового опыта, признанием того, что архив Ростока в Думмерсторфвальдеке был самым полезным во всей бывшей РДР. У него был отдел, который занимался съемками камер наблюдения, и теперь это имя бывшего Oberstleutnant , который возглавлял этот отдел в конце 1980-х годов. Он оставил на столе, который они ему предложили, записку с благодарностью для куратора. Он выскользнул в коридор. Экскурсия школьников продолжалась. Он увидел серьезного учителя, подростков, которые делали заметки, и одну девочку, которая не пыталась скрыть свою незаинтересованность.

‘Те, кто сотрудничал со Штази, создали великую ложь. Эти слабые и управляемые люди лгут сейчас, когда отказать Штази было невозможно. Они пытаются объяснить свое предательство друзей и семьи распространением лжи. Было достаточно тех, кто отказался уничтожить ложь. В Германии никогда больше не должно быть достаточно, чтобы мужчина или женщина заявляли, что они просто выполняли приказы..."

Она подошла к двери. Она уже разложила на кровати выстиранные и выглаженные вещи дочери.

Кристина лежала на кровати в своем теннисном костюме. В ушах у нее были наушники от стереосистемы.

‘Ты отдыхаешь. .

-Пытаюсь.

-Какой у тебя выдался день?

"Скучно".

- Что было скучным?

‘ Это было обязательно из-за нового учителя. Нам пришлось пойти в Даммерсторф-Вальдек, в скучный музей.

-В каком музее?

Музей Штази. Новая учительница из Гамбурга. Она говорит, что мы должны знать о прошлом. Прошлое - это скучно. Я пропустил тренировку по теннису. Прошлое ушло, зачем нам знать прошлое?"

- Что вам сказали о "Штази"?

Нам рассказали, что они сделали. Это было скучно, это не имеет отношения к сегодняшнему дню. Я не виноват в том, что произошло раньше. Ко мне это не имеет никакого отношения. Я не испытываю никакой вины. Новая учительница спросила нас, был ли кто-нибудь из наших родителей жертвами Штази.

- Что ты ей сказала, Кристина?

‘ Что я не знал. Что я никогда не слышал, чтобы ты или папа говорили о Штази. Человек, который водил нас по музею, сказал, что Штази задохнулась под бумагой, которую они изготовили. Они тратили все свое время на написание отчетов, поэтому у них не было времени читать свои отчеты, все, что они делали, это писали их. Вот почему они не знали о приближении революции, пока не стало слишком поздно. Они показались мне глупыми и скучными. Мама. . . Мне нужно отдохнуть.

Машина увезла его от ворот Кремля.

Министр сообщил на заседании кабинета министров, что вооруженным силам не хватает средств в размере ста триллионов рублей — Петр Рыков назвал ему цифру и сделал для своего министра обменный расчет — двадцати миллиардов американских долларов. Министр сообщил политикам, что минимум 100 000 военнослужащих живут в нечеловеческих условиях бедности — Петр Рыков предоставил ему статистику и тот факт, что солдаты продавали свое снаряжение на черном рынке, чтобы не умереть с голоду.

Он всегда сидел на переднем пассажирском сиденье, рядом с водителем.

Он доверил бы своему водителю свою жизнь, свои секреты, свое будущее. Он цеплялся за своего водителя, потому что седой пожилой мужчина, давно вышедший на пенсию, был настоящим другом во время второй командировки в Афганистан, во время службы в Германии и в течение многих лет в Сибирском военном округе. Он привез его в Москву. Петр Рыков всегда делился своими сокровенными мыслями, секретами со своим стоическим тихим водителем. ‘Либо финансирование, либо мятежи. .

На лбу его водителя медленно обозначилась морщинка.

" Либо средства будут предоставлены , либо Армия распадется ... "

Водитель перевел взгляд с мокрой, обледенелой дороги впереди на зеркало заднего вида.

"Мы не можем и не будем мириться с уничтожением Армии".

Водитель в четвертый раз посмотрел в зеркало и в ответ сбросил скорость на километр, затем на километр прибавил скорость и повторил процесс.

"Без силы армии, если Армию кастрировать, Родина рухнет".

Водитель без предупреждения свернул с главного шоссе и свернул на боковую улицу, наполовину заполненную прилавками овощного рынка, разбрасывая мужчин и женщин.

Либо они предоставят финансирование, либо армия, чтобы спасти себя, должна предпринять решительные действия. .

Водитель выехал из переулка и выехал на двухполосную дорогу. Его взгляд снова метнулся к зеркалу, и он нахмурился еще сильнее.

"Есть деньги для политиков и для их выборов, есть деньги для взяточничества и коррупции, есть деньги для схем по завоеванию голосов, чтобы держать свиней у кормушки..."

Машина поползла. Петр Рыков взглянул на своего водителя и, наконец, заметил его беспокойство. Он развернулся на своем сиденье, туго затянув ремень безопасности, и увидел машину, которая следовала за ними. Двое мужчин впереди, мужчина сзади.

- Как долго? - спросил я.

Водитель мрачно ответил: "Всю дорогу".

- Всю дорогу?

"Быстро, когда мы идем быстро, медленно, когда мы медлительны".

- Не раньше сегодняшнего дня?

- Я бы сказал вам, полковник.

-Кто они такие, эти дерьмовые ублюдки?

Он считал своего водителя кладезем информации. Его водитель каждый день сидел в учебном центре, как он часто шутил, на автостоянках министерства или Кремля, иностранных посольств или главных военных казарм города, разговаривая с другими водителями. Это были люди, которые знали пульс и движение Москвы. Это были люди, которые первыми распознали перемены во власти.

Они ничего не меняют, кроме названия. Это новое название, но на старый лад. Когда КГБ хочет запугать, оно подходит вплотную. Это позволяет вам видеть их, усиливает тревогу, дает вам знать, что они близко и просто ждут окончательного приказа ".

- У вас нет сомнений?

- Они хотят, чтобы их увидели.

Он сунул руку между ног и нажал комбинацию цифр на замке своего портфеля. Он достал из портфеля служебный пистолет и проверил магазин и предохранитель. Он сунул его за пояс, ощутив прикосновение холодного металла к коже.

-Прекрати.

Его водитель затормозил. Черная машина с тремя мужчинами внутри остановилась в дюжине шагов позади них.

-Отойди.

Они отъехали от тротуара. Черная машина с тремя мужчинами внутри последовала за ними.

- Что мне делать, друг? - спросил я.

‘ Это то, что ты уже сделал. Ты наплодил врагов.

Страх рассеялся в сознании Петра Рыкова. Это был страх, который он познал, когда бродил по деревням Афганистана, когда бывал на уличных рынках Джелалабада и Герата, когда угроза всегда была у него за спиной.

- Я защищен.

Водитель невесело улыбнулся. - В России на протяжении всего этого столетия, полковник, люди верили, что они защищены.

- Я нахожусь под защитой министра.

‘ Министра нет в Кремле, полковник. Они в Кремле.

-Они сами могут щелкать.

‘ Это предупреждение. Они будут наблюдать, как вы отреагируете на предупреждение.

Они подъехали к квартире. Квартира находилась в старом здании на широкой улице. Он на мгновение остановился на тротуаре, и черная машина уехала. Никто из троих мужчин не взглянул на них, когда они проходили мимо. Он сказал своему водителю, в какое время его следует забрать после обеда. Он был один и беззащитен.

—Я бы никогда не поверил в это, Флегма, - неуверенность в себе присуща тебе не по себе.

Они пообедали в кабинете судьи. Слуга прислуживал за столом. Гостей нет, только судья и флеминг из German Desk.

- Мне не нравится такое положение дел, Бики.

‘ Мне снова накинуть полотенце на плечо, или пришло время для откровенностей? Это связано с тем делом, с молодой женщиной и головорезом из Штази?

В старые добрые времена, оплакиваемые старые времена, которые ушли в прошлое, к кофе подавали бы бренди. Теперь его нет. Флеминг снова наполнил свой стакан газированной водой.

-Сколько у тебя времени?

‘ Не больше десяти минут. Швырни его мне.

Флеминг сказал: ‘Это экстраординарно, определенно за пределами моего опыта. Мы не контролируем ситуацию, но от этого зависит то, что мы считаем важной политикой, и все же мы вынуждены наблюдать. У наших союзников, немцев, политика в равной степени поставлена на карту, и они тоже не контролируют ситуацию. Две наши политики противопоставлены друг другу. Мы как два командира, каждый на своей высоте, смотрящие вниз, в долину. Эта долина, в которую мы соответственно смотрим, когда-то была зоной противостояния сверхдержав — не больше. Долина, поле битвы наших политических конфликтов, - это город Росток и небольшие общины вокруг Ростока. Это небольшой провинциальный город, удручающе скучный. В этой долине наши соответствующие ударные части — не смейтесь — сражаются не на жизнь, а на смерть. На их стороне гауптман Краузе и любые союзники, которых он может собрать. На нашей стороне - вопиющий провал мужчины и младшего сержанта, молодой женщины. Любой из нас, находясь на возвышенности над долиной, может отказаться от политики, которой мы стремимся достичь, но ни один из нас не может вмешаться. Это похоже на то, как если бы долина была покрыта туманом войны. Я никогда не чувствовал себя таким беспомощным в чем-то, что важно для меня. Я предполагаю, что мои коллеги в Кельне чувствуют то же самое. Мы должны дождаться, пока туман рассеется, чтобы увидеть, кто удерживает долину, кто несет потери. Рад снять с себя эту тяжесть, Бики, спасибо. Для меня это уникальный опыт - чувствовать себя таким беспомощным. Тебе лучше вернуться в этот чертов зал суда.

Глава двенадцатая

...... Потому что он был трусом..

Он пошел дальше. Джош Мэнтл никогда в жизни не бил женщину. Он шел быстро, стараясь оставить ее позади. Он пожалел, что не ударил ее. Если бы он обернулся и посмотрел назад, то больше не увидел бы ни низких зданий Варнемюнде, ни волнореза, уходящего в воду, ни приземистого маяка.

‘ Джош, ты ведешь себя нелепо. Это была не твоя вина. Он не мог смириться с этим, он был трусом. .

На вершине пляжа, за примятой травой дюн, росли низкие кустарниковые деревья. Он шел вдоль последних полос серо-коричневого зимнего льда, рядом с серо-зеленым морем, которое подходило к линии льда с белыми крапинками. Его голова была опущена, подбородок прижат к груди. Иногда он закрывал глаза, крепко сжимал их, но не мог избавиться от образа этого человека или избавиться от ужаса перед Йоргом Брандтом.

‘ Джош, ты можешь остановиться, ты можешь выслушать... Ты винишь не себя, ты винишь его. Он был трусом.

Он видел только ужас этого человека, а не то последнее мгновение покоя на его лице.

Если бы не язвительный голос позади, Джош был бы один.

Он искал уединения. Он всегда был сам по себе. Он был сам по себе, когда они привезли его из школы на Пенанге домой, в вонючую жару, сырость, кишащий насекомыми дом, и его отец сидел с бутылкой виски и рассказывал ему, что "гребаные узкоглазые" застрелили его мать, а потом бросили его одного и пошли со всеми остальными громить китайский квартал. Свой человек в казарменных школах и в колледже для начинающих, один в поезде с маленьким чемоданом, один в классах и в общежитии. Он всегда был один. Он был сам по себе, один, на должностях в I корпусе...

За исключением одного раза, когда он последовал за своим капитаном, а гватемалец погиб, и он пошел на компромисс.

и в Отделе специальных расследований, один в столовой в Тидворте, когда он потребовал привлечь к ответственности и заклеймить вора; один в баре столовой через полчаса после того, как ему предложили бесплатную выпивку, после того, как заместитель начальника небрежно произнес речь и бросил ему на колени дешевые дорожные часы. Свой человек на улице, один...

За исключением встречи с Либби и женитьбы на Либби, и лучше бы он был сам по себе, один, потому что ее забрали у него, и боль от этого была его крестом.

Каждый кризис, который случался в жизни Джоша Мэнтла, нес ему послание: лучше быть самим собой, лучше быть одному.

‘ Ты собираешься остановиться? Я ничего не могу поделать, если он был чертовым трусом.

Он вышагивал по пляжу, пустому перед ним, потому что жаждал побыть один. Если бы он был один, если бы она не стояла у него за спиной, если бы не было свидетелей, если бы рядом были только песок, море, серо-черные облака и ветер, тогда он упал бы на колени. Он бы поговорил со своей Либби, рассказал бы ей все...

‘ Посмотри на меня. Посмотри, черт возьми.

Он остановился.

-Ну же, посмотри на меня.

Он не преклонил колен.

‘ Сделай это, Джош, повернись. Посмотри.

Он не знал, как ему сбежать от нее. Он полтора часа бродил по пляжу, огибая мысы, и она выследила его. Он не мог убежать от нее. Джош обернулся, словно она держала его.

Ее пальто было дальше всех, отброшенное линией льда, пятнышко. Он увидел ее свитер, оставленный на песке и лежащий поперек их следов. Ее блузку и лифчик подхватило ветром и унесло в траву дюн. Брошенные туфли и носки остались позади.

Она запрыгала на одной ноге, сбрасывая джинсы. Он повернулся, как она и предполагала. Она сбросила с себя джинсы, обнажив белую кожу плеча. На ней были только трусики. Ее ноги были немного расставлены, и она стояла вызывающе, положив пальцы на бедра, на пояс трусиков. Она бросала ему вызов. Она бы совсем разделась, если бы он не подошел к ней, как она ему приказала. Он не мог отвернуться. Шторм, налетевший с моря, взъерошил разбросанную за ее спиной одежду, подхватил ее волосы и ударил по ее наготе. На нем были прижатые к груди жилет, рубашка, пуловер, куртка и верхняя одежда, и Джош все еще дрожал. Она не вздрогнула от холодного ветра.

- Иди... иди сюда, Джош.

Он направился к ней. Она стояла на пляже, такая неподвижная. Его глаза не отрывались от нее. Его глаза шарили по наготе ее тела. Он расстегнул молнию на своем пальто, стянул его с груди и плеч. Он увидел каждую линию на ее коже, каждое пятнышко, изъян и родинку. Она протянула руки. Он увидел растрепавшиеся волосы в подмышечных впадинах ее рук. Он натянул рукава своего пальто ей на руки, встал перед ней и застегнул молнию, а затем застегнул пальто поверх молнии. Он прошел по следам их ног на песке, поднял ее брюки, затем туфли и носки. Он стряхнул песок с ее лифчика и блузки, со свитера и пальто.

Он бросил одежду к ее ногам. - Одевайся.

- Я оденусь, когда ты выберешь это из головы, Джош.

Он посмотрел ей в лицо. Ему захотелось обнять ее и согреть. В ее лице не было презрения, только невинность.

‘ Никогда, никогда больше не называй мужчину трусом. Ты называешь человека трусом и раздеваешь его догола. Называть человека трусом - значит выносить о нем суждение. Наихудшее проявление высокомерия - считать себя вправе называть человека трусом. Он был бы мокрым после моря, перепачканным кровью, он был бы в тени, бессвязный, но вы говорите, что человек, который захлопнул перед ним дверь, был трусом. Твой Ганс был чертовой проблемой. Мы все делаем это, каждый день, я делаю это, ты, каждый, мы переходим улицу, чтобы избежать проблемы. Йорг Брандт страдал, у него не было таких воспоминаний о любви, как у тебя, но ты называешь его трусом.

- Мне следовало остаться дома, не так ли?

- Просто одевайся.

- Не читай мне нотаций, черт возьми.

- Я отошел от тебя, потому что иначе ударил бы тебя.

Она сорвала с него пальто. Она склонилась над своей одеждой. - Вы били свою жену, когда она уходила от вас?

Он покачнулся.

- Когда она ушла от вас, вы читали ей нотации?

Он сцепил руки вместе, чтобы они не освободились и не могли ударить ее.

- Увидимся у машины, - сказал Джош. Тебе следует одеться. Он пошел обратно, прочь, вдоль пляжа.

Альберт Перкинс шел по Кропелинерштрассе в поисках бывшего подполковника. Он находился внутри старых городских стен. Улица была пешеходной зоной в центре Ростока. Ему показалось, что на Кропелинерштрассе царит атмосфера процветания: новая краска, новые витрины магазинов, новые тротуары, но он знал, что это процветание было миражом, потому что внутри магазины были пусты. Женщины стояли в очереди, чтобы их обслужили у прилавков с фруктами и овощами, а дети бездельничали у заведений быстрого питания, но бутики, хозяйственные магазины и магазины по продаже предметов интерьера были пусты. У хорошо укомплектованной витрины магазина фотоаппаратуры стояли люди, но внутри магазина было пусто. Он посмотрел в окно, мимо полок с фотоаппаратами, объективами, штативами, биноклями и сумками, и увидел мужчину средних лет и девушку, которые сидели вялые и мало занятые.

Он толкнул дверь.

Приветственная улыбка осветила лицо мужчины. Он был клиентом, событием. Девушка выпрямилась. Альберт Перкинс побрел в дальний конец магазина, и мужчина, как и следовало ожидать, последовал за ним. Он отвел мужчину подальше от девушки, чтобы та его не слышала. Были времена, когда Альберт Перкинс лгал с лучшими из них, и времена, когда он отбрасывал ложь ради откровенности.

‘Добрый день. Я занятой человек, и я уверен, что вы хотели бы быть занятым человеком. . . Вы были подполковником возглавлявшим Абтейлунг ответственным за скрытую съемку. Я пришел как торговец. Если у вас есть то, что я хочу, я заплачу за это. Жизнь, как я всегда говорю, - это рыночная площадь. Вам не нужно мое имя, и вам не нужно знать организацию, которую я представляю, и если товар удовлетворительный, то я плачу за конфиденциальность. На Август-Бебельштрассе жил гауптман Краузе. Женой гауптмана Краузе была Ева, и прелестная Ева пользовалась благосклонностью советского офицера, майора Рыкова. Чиновник Митарбайтер, переполненный своим идеологическим долгом, сообщил об этих занятиях искусством совокупления куратору. Постельная игра была снята. Теперь, если вы не хотите меня разочаровать, а вам заплатить, эти ifim будут сохранены. Я хочу купить фильмы, на которых Ева Краузе совокупляется с майором Рыковым.

Мужчина, бывший подполковник, усмехнулся. Веселье исказило его лицо. ‘Сегодня люди хотят только нового. Я мог бы заполнить свои полки камерами, объективами, произведенными в старой ГДР, и люди будут проходить мимо них. Они требуют только того, что является новым, за что они не могут позволить себе платить".

"Никаких денежных переводов, никаких дорожных чеков, банкнот на руках — если у вас есть пленка, которую я хочу купить".

Мужчина махнул девушке, чтобы она присматривала за магазином. Вряд ли ее затопчет давка. У него были ключи на цепочке, и он прошел туда, где товар был сложен в коробки. Альберт Перкинс был рад увидеть количество распакованных коробок, так же как он был рад увидеть количество фотоаппаратов и объективов на полках. Он подумал, что бухгалтерские книги станут отличным чтением. Мужчина отпер обитую сталью дверь в задней части магазина. Он повел Альберта Перкинса вниз по мрачным старым каменным ступеням.

Подвал был маленьким святилищем, посвященным прошлому. Настоящее и будущее находились на уровне улицы, где были выставлены японские камеры и объективы, и были защищены двумя парами дверей с двойным замком и плохо освещенной каменной лестницей. Были привезены тяжелые бревна, старое дерево, которые использовались в качестве подпорок между полом и потолком, и Альберт Перкинс подумал, что подвал, должно быть, когда-то служил убежищем от бомбежек. На квадрате хорошего ковра стояло хорошее кресло. Мужчина жестом пригласил его сесть. Перед креслом стоял телевизор с большим экраном, а под телевизором - видеопроигрыватель. Он сел. Мужчина проигнорировал полку с видеокассетами и встал на колени перед настенным сейфом, используя свое тело, чтобы Перкинс не увидел используемую им комбинацию. Экспонаты для святилища стояли на полке за телевизором, и каждый был помечен так, как будто прайд все еще жил.

Там был фотоаппарат размером со спичечный коробок, который "серая мышь" использовала бы для фотографирования документов; атташе-кейс, и только наметанный глаз Альберта Перкинса заметил отверстие от булавочной головки на его конце; сумка-холодильник, и он увидел яркость объектива, установленного там, где должна была быть шпилька для удерживающего ремня, подходящая для летнего пляжа; магнитофоны для аудионаблюдения; микрофоны размером с пуговицу, которые мужчина может носить на груди; длинные направленные микрофоны на расстояние; кусок бревна, кора которого отслаивается от высохших веток. возраст, и он нахмурился, потому что не мог видеть объектив; электрические розетки для стен гостиничных номеров, в которых можно было спрятать микрофон или камеру ... Дверца сейфа была закрыта. Мужчина достал три видеокассеты.

- Не могли бы вы, пожалуйста, друг мой, встать, - отрывисто сказал он.

Альберт Перкинс встал. Мужчина подошел к нему сзади и быстро, со знанием дела, обыскал его. Мужчина постучал ладонями по воротнику, груди, предплечьям, талии, паху и лодыжкам. Альберт Перкинс никогда не носил огнестрельного оружия. Огнестрельное оружие было для ковбоев в Ирландии. Это был хороший поиск, профессиональный.

Мужчина сказал: "Пожалуйста, садитесь".

В кассетный проигрыватель было вставлено видео. Телевизор был включен.

Монохромная ... Тесная спальня, заполненная шириной кровати и углом, достаточно широким, чтобы были видны обои над кроватью. Она была привлекательной женщиной. На ее лице были агония и экстаз. У нее было сильное тело.

Перкинс наблюдал. Тепло разлилось по его телу.

-Пятьдесят тысяч DMs...

-Пятнадцать тысяч.

Она лежала на спине. Четкий фокус. Он был на ней. Ее колени были высоко подняты и плотно прижаты к его бедрам. Его руки легли ей на плечи, и он выгнул спину.

-Сорок пять тысяч DMs.

- Максимум двадцать.

Она извивалась под ним, она подняла лодыжки и обхватила их вокруг него. Это был не тот секс, который он знал, который Хелен позволяла себе в его день рождения или в свой день рождения, или на их годовщину, или когда, в редких случаях, она выпивала слишком много. Она катала его. - Сорок тысяч DMs, это окончательно.

- На двадцати пяти тысячах я заканчиваю.

Он увидел лицо Рыкова. Его рот был открыт, как будто он хватал ртом воздух. Он лежал на спине. Она скакала на нем, взбрыкивала, как будто он был бычком, и ее груди подпрыгивали, и она, казалось, вопила от буйного удовольствия до потолка.

-Тридцать пять тысяч DMs, и это мой окончательный...

- Я сказал, что закончил на двадцати пяти тысячах.

- Вы посмотрели пять минут, это трехчасовая лента, и есть еще две ленты...

-Двадцать пять тысяч наличными.

Его глаза не отрывались от экрана. Интересно, подумал он, оставался ли старый ублюдок дома в тот день, когда Oberstleutnant пришел устанавливать камеру, или он просто оставил ключи под ковриком? Она села напротив него и погладила волосы на его животе и груди, а он обхватил ладонями ее груди. Между ними не было застенчивости, и старый ублюдок сказал, что это не любовь.

— Тридцать тысяч DMs, это абсолютно окончательный...

- Двадцать пять тысяч — обидно обанкротиться, когда ты так много работал, чтобы построить свой бизнес.

Она оторвалась от него. Он обмяк. Она вытерла салфеткой между ног. Они не целовались. Они быстро оделись, как будто ему нужно было вернуться к командованию ракетно-радиолокационным подразделением, а она направлялась в свой офис, или на встречу, или забирать ребенка у няни. Зал опустел, и фильм закончился. - Двадцать пять тысяч долларов наличными.

- Двадцать пять тысяч наличными за три кассеты, договорились.

Альберт Перкинс стоял на улице. Мужчина за его спиной опустил ставни, закрыв витрину непроданными японскими фотоаппаратами.

После духоты подвала на него опустился вечерний холод. "Для мужчины всегда было ошибкой вторгаться на запретную территорию", - размышлял он, но Альберт Перкинс никогда не переставал поражаться тому, как много мужчин подвергают опасности свое будущее во время потного совокупления.

Он пробормотал: "Возможно, в то время это было хорошо, полковник Рыков, возможно, было блестяще, но вы когда-нибудь задумывались о том, что можете пожалеть об этом? А ты?

Ранним вечером он вышел из квартиры, чтобы вернуться за свой рабочий стол в министерстве. Его жена Ирма наблюдала, как он переодевался. Петр Рыков твердым шагом пересек тротуар, и водитель поспешил выйти из машины, чтобы открыть ему дверцу. Его жена наблюдала, как он достал из шкафа лучшую, совсем недавно приобретенную форму и переоделся в нее, и она не спросила его, почему в тот вечер он решил надеть свою лучшую форму и почему вернулся к своему рабочему столу. Он остановился у открытой двери. Его министр, должно быть, покинул здание, а помощники и клерки - внешние офисы. Для Петра Рыкова это был акт вынужденного неповиновения. Дальше по дороге с запотевшими стеклами стояла черная машина. Петру Рыкову было важно, чтобы он не поверил, что его запугали.

Она резко затормозила возле пансионата. Он не произнес ни слова за все время, пока она ехала обратно в Росток.

Она повернулась к нему. ‘ Ладно, тебе чертовски хочется дуться, но делай это сам. Отвали.

Он посмотрел ей в лицо, искаженное и уродливое. Джош сказал медленно и обдуманно: ‘Мне это нелегко, но я скажу это, потому что это должно быть сказано. Сегодня ты была более жестокой и порочной, чем любая женщина, которую я когда-либо знал. Кроме того, ты можешь быть более нежной и заботливой, включая мою жену, чем любая женщина, которую я когда-либо знал. Трейси, я не понимаю глубины шрама..."

- Я потеряла мальчика, которого любила, - холодно сказала она. Разве вам этого недостаточно, “сэр”?

- Нет, недостаточно.

- Его убили, - выплюнула она.

‘ Недостаточно. Люди справляются, им больно, но они живут с этим.

- Чего ты хочешь? - спросил я.

‘Я хочу знать правду. Я хочу знать правду, чтобы помочь тебе избавиться от этой порочности и жестокости, прежде чем они уничтожат очень стоящего человека — тебя, Трейси.

- Любить парня, которого убили, этого недостаточно, чтобы оставить шрам?

Он покачал головой. Поток машин пронесся мимо них. - Нет, извините, недостаточно.

Если бы я сказала тебе, что у меня будет его ребенок, ребенок Ганса ... Что это было, когда я любила его ранним утром перед нашей поездкой в Росток, и я ничего не использовала, когда ему понадобилось все мужество, которое я могла ему дать ... Если бы я сказала тебе, что через два месяца после его убийства я обнаружила, что ношу его ребенка, что я поехала в одно место в Кройцберге, всего лишь стенографисткой, поэтому не могла позволить себе клинику, и сделала аборт, и что дочери Ганса сейчас было бы девять лет, что нет никакой возможности день, когда я не буду жить с чувством вины.. . Этого будет достаточно?"

Джоша трясло.

Его белье вернулось в комнату.

Он поймал радионовости — согласно статистике, опубликованной министерством финансов, стоимость семи лет объединения составила тысячу миллиардов долларов, он подсчитал в уме: 418 410 040 000 фунтов стерлингов ... Он разложил выстиранную одежду по ящикам в своей комнате.

В новостях по радио - исполнительный директор химического завода в Дортмунде предупредил, что затраты на рабочую силу теперь составляют 44 доллара в час в Германии и 3,36 доллара в час в Чешской Республике ... Он попытался дозвониться своей жене. Ответа не последовало.

В заявлении Ратуши предсказывалось, что дальнейшее финансирование развития инфраструктуры Ростока может быть прекращено.

Он почистил зубы, вымыл руки, сменил рубашку и задумался о том, что скажет мистеру Флемингу. Он сидел в своем кресле и делал заметки, потому что, по его мнению, всегда лучше четко знать, что сказать.

В пригороде Лихтенхаген в Ростоке бывший школьный учитель из Рерика разбился насмерть, упав с крыши жилого дома...

Он потянулся к телефону, отвинтил крышку голосового аппарата и наушника и закрепил спиральные провода, тянувшиеся от маленькой пластиковой коробки. Это было одно из лучших устройств, произведенных в Техническом отделе на перекрестке Воксхолл-Бридж. Как они сказали, он был протестирован на уничтожение, и ответственные инженеры дали гарантию, что оборудование обеспечивает защиту от прослушивания.

Он набрал номер главы немецкого отделения в Лондоне. Он вспомнил разговор с израильским офицером несколько лет назад, когда отношения были терпимыми. Французские офицеры, американцы из Агентства и израильтянин из отдела Моссада в лондонском посольстве были приглашены британскими офицерами на выходные в это ужасное загородное место в Суррее. Отвратительная еда, старый дом, превратившийся в холодильник, и выходные, проведенные за обсуждением перемещения ядерных материалов из Восточного блока через Германию и далее в Ирак, Иран, Ливию, куда угодно ... Поздно вечером в субботу, за общей бутылкой виски, израильтянин исповедовался Альберту Перкинсу. Молодой пилот иорданских ВВС проходил обучение по контракту у немцев. Одинокий человек, вдали от дома. Израильский офицер, у которого от выпитого виски развязался язык, сказал, что он контролировал прицеливание пилота-стажера. Обычная история, знакомство с женщиной-агентом, изолированный мужчина, ищущий секс и утешение, попавший в ловушку. Пилот завершил свой курс, вернулся домой, контакт был возобновлен, и угроза раскрытия была снята. Двоюродный брат пилота каждую неделю перевозил иорданские овощи и фрукты через мост Алленби на рынок в Иерусалиме. Продукты никогда не останавливались, их никогда не проверяли, и его бизнес процветал. Двоюродный брат вместе с овощами и фруктами передавал в Моссад отчеты о военно-воздушных силах Иордании и их иракском союзнике. Это не могло продолжаться долго, у такого товара был короткий срок хранения. Пилот и его двоюродный брат были арестованы в Аммане. Их судили за шпионаж и повесили. Признание израильтянина, невнятное из-за паров виски, все еще было мучительным для Альберта Перкинса. В утро казни, в то утро, когда пилота и его двоюродного брата подвели к петле по-лягушачьи, в офисах Моссада в Тель-Авиве не испытывали угрызений совести. Они были жертвами игры . . . Пастор на пенсии из Рерика погиб вместе со своей женой в результате столкновения на дороге. Теперь погиб бывший школьный учитель, упавший с высокого здания. . . Он создал ситуацию и повлек за собой потери в игре. Альберт Перкинс, ожидая продолжения, задавался вопросом, почувствует ли он когда-нибудь угрызения совести.

- Добрый вечер, мистер Флеминг, это Альберт... Да, спасибо, это был хороший день, на самом деле очень хороший...

Джош сидел на голом матрасе, рядом с ним лежала подушка и сложенное постельное белье. Конечно, она поехала бы одна в дом в Кройцберге. Женщина воспользовалась бы таблетками, алкоголем или иглами. Минимум времени на восстановление. Она бы пошла одна, нетвердая и потрясенная, обратно в Бригаду, в свою комнату. Он обхватил голову руками. Он думал, что у нее есть право на шрамы, право на злобу и жестокость. Он оценил ее историю и почувствовал жгучий стыд.

Его вырвало прямо на брюки. По щекам Клауса Хоффмана потекли слезы. Он откашлялся, и тошнота попала ему на руль машины и на брюки. Он был припаркован к западу от города, один в своей машине на фермерской дороге, блевотина попала ему на брюки.

‘Молодец, Альберт, молодец...‘ Похвала, по мнению Флеминга, всегда имела большое значение для стойкого пехотинца Службы. И шутка пришлась кстати. "... Мой совет, Альберт, после всего, что тебе пришлось пережить, прими холодный душ..."

Он написал записку в своем блокноте. В продаже было три кассеты. Продажная цена кассет, по подсчетам, данным ему Перкинсом, составляла 10 460 фунтов стерлингов. Теперь он написал имена тех, кто потребуется для санкционирования выплаты такого размера, и имена тех, кто пожелал бы рассмотреть потенциальные возможности того направления, в котором сейчас идет дело. И он написал имя Дитера Краузе, и его ручка нацарапала три строчки под этим именем.

О, и, Альберт, не стоило забывать о них. Какие новости о нашей бесстрашной паре ... Понятно. Да, у меня есть это ... Пастор и школьный учитель из Рерика — у вас нет связи?.. Понятно ... Что ж, мы должны надеяться на них, не так ли, что они останутся благоразумными, не так ли? .. Прости меня, Альберт, но мне нужно поднажать, если я хочу получить разрешение. Как раз в то время, когда люди расходятся по домам... Я позвоню тебе утром".

Внизу, на реке, было так спокойно, и так тихо за двойными стеклами в его комнате. Ему было трудно в тишине представить, как в далекой Германии маленькая машина врезается в радиатор большегруза, а человек по спирали падает навстречу своей смерти с большой высоты ... Это был вопрос политики. Правила политика, политика не допускала воображения.

- Вайолет, минутку, пожалуйста...

Он позвал через дверь. Она была в пальто, на голове шарф, в руках у нее были сломанный зонтик и хозяйственная сумка. Ему не пришлось извиняться. Не было необходимости извиняться за нарушение тщательно составленного расписания Вайолет. Все говорили, что она жила одна и у нее не было никакой жизни вне Службы. Он знал, как смягчить ее.

‘Альберт молодец ... Мне нужно встретиться через час. Я попрошу помощника заместителя директора, кого-нибудь из отдела ресурсов, должен приехать российский отдел и американский отдел, и еще кого-нибудь, чтобы записать ... не могли бы вы подчеркнуть приоритетность, это не ждет до утра ... Альберт очень хорошо поработал.

Она отвернулась. Она уже неловко снимала пальто, затем развязывала шарф. Из них получился бы отличный товар - упрямый Альберт Перкинс и всегда надежная Вайолет. Они, вероятно, нашли бы в здании немного места для ночлега, так что им никогда не пришлось бы покидать Воксхолл-Бридж-Кросс, двух преданных слуг Службы, постоянно находящихся на связи в экстренных случаях.

- О, и, пожалуйста ... Откопай мне, что у нас есть на Дитера Краузе, бывшего MFS, Росток, чтобы я мог быстро разобраться в жизни этого негодяя .

KRAUSE, Dieter Friedrich.

Родился: 11.9.1952, Гессенбург (северо-восточная часть Ростока). Отец был садоводом, получил ампутацию конечности в Нормандии в 1944 году. Одна сестра, Петра, 1954 года рождения. Мать была упаковщицей плодоовощной продукции. Ничем не примечательное детство. Присоединилась к FDJ в 1966 году.

Это было не влияние его отца. Его отец, оставшийся без правой ноги, выжил. Его отец пережил нацистское детство, ранение, приход Красной Армии, приход коммунистического режима. Его отец, оставшийся в живых, был брэй, верил в послушание и корректность по отношению к власти. Влияние на ребенка, Дитера, оказал человек, которого он называл своим дядей. Дядя тоже выжил, говорил с гортанным акцентом этнического немца с севера Югославии и три года провел в послевоенных лагерях военнопленных Тито. Дядя научил двенадцатилетнего ребенка Дитера двум искусствам выживания и продвижения по службе, которым он научился в лагере для военнопленных недалеко от Нови-Сада. Он также научил юного Дитера понимать ум и характер русского славянина, без чего их дальняя дружба не могла бы зародиться. После своего первого летнего лагеря FDJ он рассказал о других детях, о командире бригады, о том, что другие дети говорили о своих родителях. Ему дали грубого помола шоколад и сделали командиром подразделения. У него был куратор, его заметили, он почувствовал вкус власти. . И он научился бояться потери власти...

Доброволец в пограничную охрану, 1970. Доброволец для дополнительной шестимесячной службы. Степень доктора права, Потсдамский университет (спонсорство MFS). Присоединился к MFS в 1976 году, штаб-квартира на Норманненштрассе, Берлин. Ускоренные курсы повышения квалификации в КГБ, Москва, 1979. Бонн, (обложка importexport) 1980. Опубликовано в Rostock, 1981, ранг Унтерлея. Женился на Еве (урожденной Шульц), организаторе FDGB на верфи "Нептун" в Ростоке в 1981 году.

На садоводческой ферме Аннелоре была подругой его сестры, дочери работников помидорных цехов. Растрепанный, мокрый, обнаженный, он пообещал, что будет любить Аннелоре всю свою жизнь. Когда он поступил на службу в пограничную охрану, Аннелоре поехала с ним на автобусе в Росток и вышла с ним на платформу Главного вокзала, и махала ему рукой, пока поезд не свернул на рельсы. Секс в магазине семян с Аннелоре, когда он вернулся в отпуск из сектора Магдебург. Секс в постели своей матери, долгими вечерами, с Аннелоре, когда он вернулся на каникулы из университета в Потсдаме. Было много девушек, которых он мог бы трахнуть, отсосать, погладить в Потсдаме и когда его перевели на Норманненштрассе, но он остался верен своей Аннелоре. И он вернулся в Росток, и они должны были пожениться. Летним вечером его вызвали на Август-Бебельштрассе к майору , Abteilung.Абтайлунг внутренней безопасности............................. Аннелоре не подходила. Двоюродный брат Аннелоре был связан с группой действий по защите окружающей среды. Аннелоре, если он хочет сделать карьеру в MFS, должна быть вычеркнута из его жизни ... Он написал ей в тот вечер всего четыре строчки ... В следующем месяце его представили довольно симпатичному организатору FDGB. Он гнался за властью, цеплялся за нее. Он не хотел потерять власть.

Повышен до подполковника 1984 г., переведен в контрразведку. 1986 г., разрешение на "дружбу" с майором Петром Рыковым, база Вустроу, западнее Ростока. Повышен до гауптмана в 1987 году. После вторжения британского агента Ганса Беккера на базу Вустроу (без разрешения I корпуса, Западный Берлин) застрелил агента после поимки - 21.11.1988.

Было достаточно света, чтобы он увидел, как взорвался затылок мальчика, ударившийся о грязь и траву площади. Прежде чем оттащить мальчика, они все опустились на колени и принялись рыться в земле в поисках тканей мозга мальчика и фрагментов костей черепа. Кровь засыпали землей ... У него болела в паху, и он не чувствовал себя виноватым, застрелив мальчика или сбросив тело в ночное море ... Он почувствовал боль на следующий день, когда его вызвали в кабинет министра Мильке. Заставил ждать во внешнем коридоре, на него с презрением смотрели офицеры, которые пользовались коридором, и секретарши за пишущими машинками в приемной. Его ввели во внутренний кабинет, как заключенного. Стоит, все еще ощущая боль в паху, выпаливает ответы на вопросы старика. Затем начинается монолог с оскорблениями от Мильке. Сквозь сигаретный дым он казался некомпетентным ублюдком. Он вздрогнул, когда дым ударил ему в нос, задрожал, потому что подумал, что потерял свою силу...

Считается, что он подчистил личное дело MfS и дело Беккера, декабрь 1989 г. Безработный. 1992 г., проработал в банке "Росток" (четыре месяца), уволен. Безработный. 1995, продавец скобяных изделий (на комиссионных). 1996, предложил себя BfV, Кельн.

Он просидел два часа в общественном коридоре комплекса BfV. Он собственноручно напечатал письмо, которое передал на столе, и к письму была приложена вырванная фотография из газеты. Он просидел там два часа, забытый человек, без статуса. Секретарша, пухленькая седовласая женщина, так похожая на ту, с которой он спал в Бонне много лет назад, вышла в общий коридор, выдала ему пропуск и проводила к лифту. Лица были подозрительными и трезвыми. Он рассказывал о своей дружбе с Петром Рыковым, пока крутились катушки магнитофона. Он назвал имя секретарши в Министерстве иностранных дел, и много лет назад эта женщина перебирала пальцами волосы на его груди и шептала слова любви. Они меняли пленку три раза ... Неделю спустя его вызвали обратно в Кельн и почтительно сопроводили в кабинет высокопоставленного чиновника. Там были сэндвичи с шотландским копченым лососем и белое рейнское вино. Его встретили радушно, к нему вернулись силы. Он помнил болезненное чувство облегчения, когда он снова ехал в Росток. На автобане он поклялся себе, снова и снова, повторял и повторял, что никогда во второй раз не потеряет власть...

* * *

" . Спасибо, Флеминг, очень лаконично сказано. Я чувствую, что все мы теперь знаем Дитера Краузе, делим с ним его шкуру..."

Это была короткая встреча, которая, как сообщил заместитель директора заместителю директора, должна была стать звездным часом Олив.

Подведем итог — Альберт Перкинс из Ростока предоставляет нам поддержку на случай, если пара, Мэнтл и Барнс, не представят доказательств убийства Краузе. Судя по тому, что на данный момент они не близки к этому доказательству. Запасной вариант, наставление рога Краузе Рыковым, могло быть использовано для дискредитации выступления Краузе в Вашингтоне на следующей неделе ... Конечно, он знал, он был высокопоставленным офицером разведки, он должен был знать. Мстительный, ожесточенный, униженный, распространяющий ложь ... Не слишком убедительный довод, но, возможно, достаточный, чтобы усомниться в его правдивости. Неужели дублирующий фильм, непристойный фильм, стоит таких денег?’ Помощник заместителя режиссера должен был присутствовать на балете и должен был присоединиться к своей жене после начала представления.

‘Я могу протолкнуть это через бухгалтерию, без проблем, выделить это из любого количества бюджетов. Но это больше, чем полугодовая зарплата младшего исполнительного директора. Лично я бы сказал, что есть вещи получше, на которые можно потратить наши деньги ". Женщине из Resources не терпелось поскорее оказаться дома, чтобы освободить няню от ответственности. Это был третий вечер подряд, когда она звонила девушке, чтобы попросить ее остаться еще на час.

‘ Если вы полагаете, что небольшая внебрачная связь его жены с Рыковым обеспокоит наших американских друзей, то вы находитесь на другой планете. Я не вижу причин, совсем никаких, почему такая чушь может подорвать авторитет Краузе в Вашингтоне. Они там все заняты этим, трахаются, как кролики. Извините, но деньги будут потрачены впустую. ’ Из отдела по работе с Северной Америкой.

‘По моему личному мнению, для Перкинса было бы дешевле получить кайф в Сохо, выдать ему кучу талонов на ланч и отправить смотреть фильмы, если они ему нужны. Я голосую против’. Глава российского отдела должен был забрать свою обслуживаемую машину из гаража, и если бы его не было там через 25 минут, гараж закрылся бы.

Извини, Флеминг, но это вердикт коллег. Перкинсу не стоит принимать это на свой счет, это была хорошая разведка. Спасибо вам всем, что уделили мне время".

Заместитель директора сгреб бумаги в портфель. Флеминг мрачно выпрямился. Начальник отдела по России отодвинул стул. Стенографистка сложила блокнот. "Ресурсы" были на полпути к двери. Глава отдела Северной Америки застенчиво улыбнулась Флемингу. . . а Олив Харрис все еще сидела и сильно стучала карандашом по столу.

‘Я возьму их", - сказала она. "Я возьму эти видео, потому что они дешевые по цене . . Я нахожу печальным и экстраординарным, что никто из вас не признает их ценности".

Он услышал ее шаги и стук в дверь.

"Джош".

"Да".

- Тебе было хорошо выплакаться?

‘Вообще-то. .

‘ Это была неправда, Джош, ни слова, но это было то, что ты хотел услышать. Верно? Ты хотел чертовски хорошую слезливую историю, и я тебе ее дал. Я такая, какая я есть, Джош, прими это или оставь. Что ты видишь, Джош, то и получаешь. Ты купился на это, Джош, все в подарочной упаковке. Так что не пытайся снова упаковать меня, загнать в маленькую нишу, где ты можешь впасть в сентиментальность. Не было ни ребенка, Джош, ни аборта. Поскольку они убили Ганса Беккера, и для тебя этого должно быть достаточно, я иду за этими ублюдками. И я голоден ...’

Он слышал, как она вернулась в свою комнату.

Он наблюдал за победой Кристины. Он поцеловал ее, поздравил, оставил Еву, чтобы отвезти ее домой.

Дитер Краузе опоздал на встречу в кафе на Аугустенштрассе не более чем на пять минут. Там были Зиль, Фишер и Петерс. Они курили и пили пиво. Все они слышали по радио, что в Лихтенхагене разбился насмерть мужчина. Он сам дюжину раз пытался дозвониться на мобильный телефон бывшего лейтенанта.

Он сидел спиной к двери и не слышал, как хлопнула дверь. Он обернулся из-за запаха. Прошло какое-то мгновение в полутемном углу кафе, прежде чем он узнал Хоффмана.

Волосы Клауса Хоффмана в беспорядке упали ему на лоб. Его глаза покраснели, как у человека, который безудержно плакал. Пятна рвоты были на его куртке и на бедрах брюк.

- От тебя пахнет, как из гребаного свинарника, - сказал Питерс.

‘ Где ты был, Клаус? - спросил он. В эту секунду Дитер Краузе почувствовал нерешительность.

Сказал Хоффманн далеким голосом. ‘Я шел. Видите ли, друзья, я видел, как он упал. Это не я его толкнул. Я перекинулся с ним парой слов, когда он входил в квартал. Я знал, что это был он, потому что из квартиры звали его по имени, там были люди, которые хотели его увидеть. Он вырвался от меня и поднялся на лифте. Я увидела его на крыше. ... Я должен вернуться домой, потому что люди пришли с Запада и пытаются предъявить права на наш дом ... Человек, который сбросил меня на камни с волнореза, пытался добраться до Брандта на крыше. Они приехали с Запада, и у них есть постановление суда о реституции имущества, оставленного их дедом в 1945 году. Когда я разговаривал с ним у дверей дома, он был в таком ужасе. Я сказал ему, что мы наблюдали за ним. Я сделал этот ужас реальным для него. Я не знал, что мы можем так напугать, и все же ... Они пришли, чтобы забрать мой дом, и сейчас я уезжаю домой, в Берлин ..."

Остынь, - сказал Дитер Краузе. - Если ты уйдешь от нас, Клаус, то отправишься в тюрьму Моабит.

По комнате разнесся маниакальный смех Клауса Хоффманна. ‘ И все же, угрозы, как будто вы верите, что ничего не изменилось. Изменилось слишком многое. Я шел, плакал и был болен, потому что понял, что изменилось ... Потом у меня был приказ. Тогда я мог бы спрятаться за инструкциями моего гауптмана. Тогда я мог бы сказать, что выполнял свой долг в соответствии с указаниями моего начальника. ... Теперь у меня нет ни приказа, ни инструкций, ни обязанностей, и я отправляюсь к себе домой в Берлин".

Он развернулся на каблуках. Он вынес свой запах на улицу. Он оставил их, ошеломленных и молчаливых, позади себя.

Только когда черные тени вышли на улицы, Джош вышел из своей комнаты, чтобы купить фаст-фуд для них двоих.

Он отнес еду и постельное белье в ее комнату.

Они не разговаривали ни за едой, ни пока он стелил постель.

Он лежал на спине в темноте и смотрел в потолок, которого не мог видеть.

‘ Ради бога, Джош... ‘ Ночные звуки города доносились через окно, сквозь занавески. Он лежал на спине, обхватив голову сцепленными руками.

‘ Ради Бога, Джош, значит, человек упал. .

Он наблюдал, как мужчина перевалился через край крыши.

"Итак, ты не захотела со мной разговаривать и гулять, и я заставил тебя раздеться..."

Он смотрел, как ветер треплет ее тело на пляже.

- Итак, завтра будет другой день, может быть, завтра нам повезет. - тихо сказал Джош. - Удачу нужно заслужить.

‘ Правда? Мы это заслужили?

- Пока нет, - ответил Джош.

Глава тринадцатая

Джош вел машину.

Они проехали по тяжелому деревянному мосту в Уолгасте, пересекли широкий Пенстрем. Он ехал полтора часа на восток от Ростока. Она сверилась с картой. Она сказала ему, где свернуть с большого шоссе, ведущего к польской границе.

До этого разговор был отрывочным, как будто оба были слишком измучены прошедшим днем и ночью. Но когда лес сомкнулся вокруг дороги, высокие, густые сосны, прямые, возвышающиеся деревья, которые скрывали свет, Мэнтл рассказала ей историю этого места.

‘ В ночь с семнадцатого августа тысяча девятьсот сорок третьего сюда было направлено пятьсот девяносто шесть самолетов, все, что могло летать, с баз бомбардировщиков на востоке Англии. Целью был Пенемюнде, где осуществлялась программа разработки ракеты V2. Стояла ясная луна, а впереди была отвратительная ночь. Если бы цель в Пенемюнде не была столь критической, их бы не попросили вылететь в такую ночь. Им сказали, что если они не взломают цель, то им придется вернуться и проделать все это снова, снова столкнуться с противовоздушной обороной и продолжать возвращаться, пока они не взломают ее. В Пенемюнде было три мишени, расположенные близко друг к другу. Удар должен был быть действительно точным".

-Откуда ты все это знаешь?

‘ Я читал об этом. Пилоты бомбардировщиков, конечно, никогда не слышали о Пенемюнде. Им не сказали, что находится на земле, просто сказали, что это важно. Был огненный шторм, потери были ужасающими. Но экипажи бомбардировщиков также понесли серьезные потери из-за Луны, потеряв сорок девять самолетов над целью и на обратном пути.

- Ты так проводишь вечера, читая о том, чего больше нет?

‘Я читаю историю, потому что это важно для меня. Цель была полностью поражена. Здесь были лучшие немецкие специалисты по ракетостроению, и они создавали то, что должно было стать лучшим оружием войны. Даже несмотря на то, что мишень была превращена в кашицу, наука выжила. Ученые после тысяча девятьсот сорок пятого года были схвачены русскими и американцами. Отсюда произошла походка Нила Армстронга, и "Аполлон", и "Челленджер", и "Шаттл", и Гагарин, и космические станции. Это все из-за Пенемюнде.

- Ваша жена ушла от вас из-за того, что вы прочитали ей лекцию о том, что ушло? - отстраненно спросила Трейси.

- Я ничего не могу поделать с тем, что движет мной, - тихо сказал он. Все происходит из истории. Кодексы, мораль, этика - все они почерпнуты из истории. Причина, по которой мы собрались здесь сегодня, почему мы должны быть здесь, заключается в необходимости усвоить уроки истории".

- Ты лучше вел себя тихо, лучше, когда не читал нотаций.

Пожалуйста, Трейси, послушай. История порождает принципы. История Пенемюнде - это история фантастических научных достижений, но это также история о рабских лагерях, о голоде и о людях, которые работали до тех пор, пока не умирали от истощения. Это было неправильно. Люди, которые были здесь тогда, они закрывали глаза на то, что было неправильно, верили, что неправильное - рабский труд — не имеет значения. Они хотели игнорировать принципы, но принципы - это основа жизни".

- Ей обязательно было слушать ваши лекции перед уходом?

‘ Ты приезжаешь в Пенемюнде, Трейси, и узнаешь, что было не так, ты узнаешь, когда принципы игнорировались. Чтобы доставить ракеты в Лондон, развить науку, чтобы отправить человека на Луну, рабочие-рабы умирали от голода и истощения. Это та же история. Вот почему я здесь. Было неправильно стрелять в Ханса Беккера. Это принцип, и я стараюсь жить по нему".

- Что касается меня, то я всего лишь хочу увидеть, как этого ублюдка забьют.

‘ Ты должен знать почему. Ты должен придерживаться этого принципа как веры.

Она закрыла глаза и отвернулась. Они проехали через Трассенхайде и Карлсхаген, и он увидел кладбище с точными линиями камней, и он приехал в Пенемюнде, где пролетели бомбардировщики. Без принципов его жизнь была бы опустошена.

‘ Я говорю, ’ холодно ответил Джош. ‘ Мы довольно близки. Больше не будет ни лекций, ни истории ... Я говорю, а ты записываешь.

Мужчина ушел, глубоко засунув руки в карманы своего старого пальто, и затерялся среди первых туристов того дня.

Хайнц Гербер подметал проезжую часть, которая вела мимо увеличенной модели Vergeltungswaffe 2, мимо старого Me 163, МиГ-21 и МиГ-23 на их бетонных подставках. В его обязанности входило каждый день подметать проезжую часть от "Фельдфебеля Вагена", пользовались бывшие министры и генералы, а теперь это кафе, и убирать мусор и обертки по всей длине проезжей части до гавани, где была пришвартована канонерская лодка типа P21. Он был квалифицирован для подметания проезжей части, потому что когда-то отвечал за уборку мусора в маленьком городке. Люди, с которыми он работал, не знали о его прошлой жизни. Это был его ночной кошмар, когда он жил один в темные часы в одноместной комнате, которую он снимал в Карлсхагене, чтобы стало известно, что он человек, обвиняемый в краже драгоценных денег из своей церкви . . Он никогда не сможет вернуться. Когда он выходил из дома, на улице стояла тишина. Они все поверили в то, что он украл из церковной шкатулки, потому что так им сказали.

Когда он впервые приехал в Пенемюнде, он должен был убирать и драить спальные помещения солдат-срочников военной базы. Когда они ушли, ему поручили подметать и подметать щеткой проезжую часть нового музея.

Он закончил работу, смахнул небольшую кучку бумаги, грязи и оберток на лопату. Он погрузил эту кучу в свою тачку. Проезжая часть позади него была убрана. Он оставил тачку там, рядом с моделью Vergeltungswaffe 2, с аккуратно разложенными на ней щеткой и лопатой. Он любил свою работу. Он пошел в склад, рядом с моделями ракет "земля-воздух" SA2B и SA5, и снял с гвоздя моток веревки. Он любил работать щеткой, лопатой и тачкой, и ему было все равно, душит ли его жара, идет ли дождь или выпадает снег.

Он вышел мимо большого советского вертолета, перевозящего войска, в сторону соснового леса и тропинки, по которой он каждый день ходил в свою одноместную комнату в Карлсхагене и обратно. Он любил дневной свет: кошмар приходил только с наступлением темноты. Он отнес веревку в лес, где свет был скрыт высоким пологом.

Йозеф Зиль наблюдал, как они расплачивались с женщиной в киоске и брали билеты. Он узнал ее, потому что видел, как она сидела у маяка на волнорезе и бросала цветы в море. Он наблюдал за происходящим из своей машины. Он узнал человека, который держал в руках лейтенанта и угрожал убить его, и он поверил этому человеку. Он наблюдал, как они разговаривали с женщиной в киоске, которая пожала плечами и указала на дорогу, самолеты и модели ракет.

Краткость ее записки была типична для Олив Харрис.

За час до встречи она передала его личному помощнику заместителя генерального директора, а копии - помощнику заместителя директора и Флемингу из German Desk. Накануне она допоздна просидела за своим столом и снова рано пришла на Воксхолл-Бридж-Кросс, чтобы проверить записку и внести в текст несколько незначительных изменений. Олив Харрис преуспела в мире мужчин благодаря ясности своего мышления и мгновенному отбрасыванию того, что она считала ненужным.

Она объяснила концепцию своего плана.

‘ Так называемые искатели истины — молодая женщина Барнс и мужчина, который прицепился к ней, Мэнтл, — они не имеют значения. Ею руководит сентиментальность, им руководят наивные представления о возмездии. Это второстепенное представление, и его следует игнорировать".

Заместитель директора спустился из своих апартаментов на верхнем этаже здания в кабинет помощника заместителя директора. Он слушал без комментариев, подперев кулаками вздернутый подбородок и поставив локти на стол. Это будет его решение.

‘ Краузе не имеет значения. Он мелкий игрок. Совершил ли он хладнокровное убийство, нас не касается.

Кофе, принесенный заместителем директора, остался нетронутым, печенье - нетронутым. Он никогда не перебивал Олив Харрис и редко ей противоречил.

‘Придирки между немецкими агентствами, BfV и BND, и нами самими по вопросу влияния в Вашингтоне откровенно унизительны. Это может быть устойчиво для умов карликового размера. Если мы стремимся к позиции превосходства, то мы должны оправдывать эту позицию достижениями, а не нытьем.’

Флеминг сел рядом с ней. Он принюхался, когда она села, и решил, что она не надушилась.

‘ Но Перкинс, работающий в Ростоке, снабдил нас боеприпасами для стрельбы по важной цели. Ситуация

— у нас есть растущее беспокойство российских военных, у нас есть министр обороны, которого подталкивают к действиям, у нас есть министр, набирающий все большую популярность среди офицерского корпуса вооруженных сил, у нас есть постоянное разочарование военных в нынешнем гражданском руководстве. Такова ситуация. За спиной министра, с очевидным и доминирующим влиянием на него, стоит полковник Петр Рыков. Он является важной мишенью. Хотят ли они — на Даунинг-стрит, в Белом доме, Елисейском дворце, на Квиринале — военного правительства в России? Они ненавидят. Они предпочитают гражданскую коррупцию, политическую неэффективность, хаос, который мы имеем в настоящее время. Я хочу эти видеокассеты для себя. Я объяснил, как их следует использовать, потому что они дают нам возможность нацелиться на полковника Петра Рыкова.

Она посмотрела каждому из них по очереди в глаза. Флеминг отвел взгляд. Заместитель директора опустил голову. Это будет решение заместителя директора.

‘ Спасибо, Олив. Можно предположить, что вас знают в Москве?

- Конечно, меня знают, - презрительно сказала она.

- Можно предположить, что вас узнают?

- Конечно, меня бы узнали, - гордо сказала она.

Затем, туманным промозглым утром, в кремово-зеленом здании, возвышавшемся над южным берегом Темзы, они отвлекли внимание от бывшего гауптмана Дитера Краузе к полковнику Петру Рыкову. Это было сделано с непринужденной легкостью.

Собрание прервалось.

Флеминг вернулся в свой кабинет. Он чувствовал себя раздавленным и знал, что это из-за того, что он промолчал.

Женщина в киоске сказала, что они найдут Хайнца Гербера, подметающего проезжую часть. Проезжую часть никто не подметал. Они ждали у брошенной тачки.

Человек, который красил самолет, сказал, что Хайнц Гербер, возможно, сделал свою пинкелевскую паузу, и объяснил, на какое время в течение каждого часа разрешается ходить в туалет. Они стояли возле туалетного блока в передней части электростанции.

- Где он, черт возьми? - спросил я.

— Я не знаю... Откуда мне знать?

— Если бы ты так чертовски долго не дрочил со всей этой чушью о принципах, не надоедал мне до смерти...

‘ Я хочу найти его, Трейси, так же сильно, как и ты, а может, и больше. И твой мерзкий ротик не поможет мне найти его.

Она обмякла. - Где он, Джош, пожалуйста?

- Мы просто должны посмотреть еще раз.

Альберт Перкинс вышел из банка рядом со своим отелем и вернулся в старый город, окруженный стенами. Улица, ведущая вверх от величественной Мариенкирхе, была заполнена стариками и старухами. Мало что ускользнуло от глаз офицера разведки с перекрестка Воксхолл-Бридж. Он подумал, что на лицах пожилых мужчин и женщин отразилось отчаяние, вызванное тем, что они всю жизнь терпели постоянные поражения. Самые пожилые мужчины ушли бы с этих улиц на поля сражений под Сталинградом и Курском, в северную Африку и Францию и потерпели бы поражение. Самые пожилые женщины увидели бы наступление Красной Армии, Штази и apparatchiks аппаратчиков, прижали бы свои мысли к груди и познали страх, который означал поражение...................

Магазин снова был пуст. Он вошел внутрь.

Его отвели в заднюю часть зала. Бывший подполковник отпер тяжелую дверь и повел его вниз по ступенькам в подвал музея.

- У тебя есть деньги? - спросил я.

- Вы хотите проверить?

Каждая видеокассета вставлялась в проигрыватель, и первые тридцать секунд каждой показывались на экране ... Больше, чем полет фантазии Альберта Перкинса. Божья правда, они не давали ему уснуть, будили и ворочали с боку на бок. Они были завернуты в коричневую бумагу и положены в пластиковый пакет из супермаркета. Он протянул конверт и наблюдал, как мужчина бесконечно медленно, сосредоточенно пересчитывает деньги, банкноты в сто марок. Глаза Перкинса блуждали. Больше всего его заинтриговало обветренное бревно с ободранной корой. Если бы она лежала у его ног, в Заросшем Кустами парке недалеко от его дома, если бы вокруг нее росла трава, он не верил, что заметил бы ее.

За его спиной раздался смешок. ‘Это хорошо, да? Я думаю, вы скопировали это, я думаю, вы использовали копию в Ирландии. Я думаю, мы были первыми. Я думаю, мы были лучшими, да?"

Перкинс улыбнулся, такой дружелюбный. - Да, вы были лучшим, вот почему вы теперь продаете японские фотоаппараты, за которые нельзя заплатить.

Бывший подполковник весело ухмыльнулся. Я не обижаюсь. Мир меняется, мы приспосабливаемся или умираем. Я не жалуюсь. Вы должны знать, что я очень горжусь качеством материала на этих трех лентах. За год до конца я поехал в Лейпциг, чтобы помочь с их методами наблюдения. Это было за два дня до Рождества тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. В тот вечер была вечеринка, и я показал свой материал. Я получил овацию стоя, мне аплодировали за ее качество. Почему вы хотите причинить им боль?"

-Кому причинил боль?

‘Когда вы покупаете фильм десятилетней давности, где фрау Краузе трахается с русским офицером, вы лезете в канаву, чтобы навредить либо фрау Краузе, либо русскому офицеру. Что они тебе такого сделали, что заслуживают того, чтобы им причинили боль?"

Перкинс отвернулся. Он поднялся по ступенькам из подвала, пересек магазин, он не пожелал этому человеку хорошего дня. Он вышел на улицу.

За неделю до этого, за семь ясных дней, если бы ему сказали, что он может поехать в Пенемюнде, Джош Мэнтл обнял бы человека, который передал ему приглашение. Это должно было быть место, где голые страницы книг обретали жизнь. Семь ясных дней назад он страстно желал бы побывать в этом историческом месте.

Это был четвертый раз, когда они обследовали территорию музея вдоль и поперек.

Его больше не интересовала история.

Он побывал в музее поменьше, где хранились экспонаты военного времени, и его взгляду не попались фотографии разработки V2, или форма рабовладельца, на которую был одет манекен, или небольшие личные вещи летчиков—испытателей, летавших на прототипах реактивных самолетов Me 163, или впечатление художника от бомбардировщиков "Ланкастер" над Пенемюнде.

Заполненная тачка все еще стояла на проезжей части, а щетка и лопата были аккуратно уложены на мусор.

Он внимательно осмотрел туристов, сидевших на скамейках и за столиками для пикника рядом с самолетами на их подставках. Он зашел на кладбище вертолетов, которые нуждались в ремонте, прежде чем их можно было выставить на всеобщее обозрение. Он прошелся среди ракет. Он побывал в здании электростанции, которое провозгласило это место "Воротами в открытый космос", где на дисплеях красовалось "от Пенемюнде до Канаверала".

Мужчина влажной тряпкой протирал картины на лестнице. Он протер фотографию с портретом Вальтера Дорнбергера, затем намочил тряпку, отжал с нее влагу и приступил к портрету Вернера фон Брауна. Джош не видел его раньше.

Знал ли этот человек, где можно найти Хайнца Гербера? Он, должно быть, подметал проезжую часть. Нет, не на проезжей части, сказал ему Джош, и не в туалете, нигде.

Лицо медлительного, унылого человека дрогнуло, как будто он был озадачен тем, что забыл. Он методично тер стекло над портретом Вернера фон Брауна. ‘Я помню ... Он был началом. Доктор фон Браун был началом всего, что сделали американцы. Все их ракеты начинаются с того, что доктор фон Браун создал здесь ... Я помню. Он шел по тропинке. Я думаю, он шел домой. Я помню, что удивлялся, почему он идет домой. Он идет домой по тропинке через лес.’

‘ Простите, что беспокою вас. Вы очень любезны, доктор.

Вчера мужчина разбился насмерть с крыши жилого дома в Лихтенхагене — одном из тех ужасных мест, построенных старым режимом, бетонной пустыне. Я бы не подумал, что дело касается BfV, если бы не то, что квартиру, в которой проживал погибший, посетили двое иностранцев, британских иностранцев. Это странно, потому что Лихтенхаген - необычное место для посещения иностранцами. Он был школьным учителем на пенсии из Рерика, что к западу от побережья, но сейчас жил в Лихтенхагене.

Он был молод для такой работы. Все утро он не решался позвонить. Если бы он остался в Дортмунде, то с его опытом и выслугой лет был бы третьим человеком в цепочке командования. Он уехал на восток, присоединился к потоку мигрантов из Вессиса, быстро добился повышения по службе и дополнительной зарплаты, заняв должность начальника полиции города Росток. Утром отчет лежал у него на столе, и он колебался, прежде чем позвонить высокопоставленному чиновнику BfV в Кельне. Будь он старше и опытнее, он бы либо позвонил за два часа до этого, либо выбросил отчет в корзину "Исходящие". Все его заместители были оссисами, мужчинами большего возраста и большего опыта, и все они были пропущены на должность начальника полиции города. Он редко обращался к ним за советом: поступив так, он, казалось, подтвердил бы их предубеждение против него.

Есть проблема с описаниями. Жильцы квартиры - пожилые люди, один инвалид, один зрячий, они были дядей и тетей погибшего. Ни один из них не может дать описания, кроме того, что один был мужчиной, а другой - женщиной. Нет, нет, нет никаких свидетельств убийства. Нет никаких свидетельств преступления . . . Я забыл это? Я подтверждаю ваше предположение и приношу извинения, доктор, за то, что отнял у вас время.

Лес сомкнулся вокруг них. Они шли по тропинке из сосновых иголок в полумраке. Только холод исходил от кроны деревьев.

Среди прямых, как карандаш, деревьев виднелись чахлые, угловатые очертания разбитого бетона. Он подумал, что это настоящий музей, а не залитый солнечным светом музей, созданный для туристов. Настоящим музеем были потрескавшиеся и разрушившиеся бетонные конструкции, которые когда-то были зданиями экспериментального ракетного завода, где работали ученые и польские рабочие, куда упали бомбы с концентрированным взрывчатым веществом. Бетонные формы были покрыты лишайником. На них скопились иглы, которые смягчили углы разрушения. Кратеры пережили полвека темного мрака под пологом леса. Джош, который читал эти книги, не мог не представить себе адскую бойню тех, кто в ужасе бежал туда, куда он сейчас шел, когда горел лес и рушились здания от падающих бомб. Она легко последовала за ним, легко ступая по подушке из иголок. Они прошли мимо огромного фасада здания, которое было занято соснами. Уцелел только фасад, все еще почерневший от пожара. Сосны были крышей и интерьером здания. Это была настоящая история.

Он увидел висящее тело.

Джош остановился. Он уставился на это. Она врезалась ему в спину. Трейси не видела тела. Он крепко прижал ее к себе.

В лесу, под навесом, не было ветра. Веревка была перекинута через ветку и завязана узлом. Висящее тело вращалось очень медленно. Он увидел спину мужчины и его опущенные плечи, его бок и раскинутые руки, пятно в паху. Он закрыл глаза. Человек взобрался на дерево, изо всех сил пытался набрать необходимую высоту, царапая когтями грубую, покрытую чешуей кору дерева. Он взобрался на первую ветку, которая, по его мнению, могла выдержать вес веревки при натяжении, привязал веревку к ветке и накинул петлю себе на голову. Он подумал о человеке, для которого ужас жизни был сильнее страха смерти.

Он открыл глаза. Он держал ее, пока она дрожала в его объятиях. Он прижимал ее голову, ее шею к своей груди.

Ботинки мужчины валялись на дорожке, их сбросили. Он увидел поношенные, дырявые носки мужчины. Он оценил ужас, охвативший Хайнца Гербера в последние минуты жизни.

* * *

- Рад вас видеть, молодой человек, как дела в Берлине?

‘ Холодно, мистер Перкинс, очень холодно. Извините, у меня очень мало времени в расписании, которое они мне установили. Посылка у вас?

Альберту Перкинсу доставило извращенное удовольствие вручить Роджерсу, когда тот только что закончил курсы рекрутинга в Портсмуте, потертый пакет из супермаркета, в котором лежал пакет, неплотно завернутый в коричневую бумагу. Они были на парковке, средь бела дня, перед отелем.

‘ Вот и посылка. Собираешься сегодня вечером, да? Он ухмыльнулся. - Если они увидят это сегодня вечером в Лондоне, то, когда вернутся домой, их женщинам придется несладко.

Он увидел замешательство на лице молодого человека. - Лондон?

- Да, Лондон, именно туда все и направляется.

Он заметил румянец на лице молодого человека. - Мистер Перкинс, вам не сказали, что происходит?

- Куда же он направляется, если не в Лондон?

Он увидел, как молодой человек вздрогнул, затем собрался с духом. ‘ Если бы вам нужно было знать, мистер Перкинс, я уверен, они бы вам рассказали. Извини, я лучше пойду дальше.

Юный Роджерс, воспитанник детского сада, побежал к своей машине, прижимая к груди пакет из супермаркета. Дыхание Перкинса вырывалось, обдавая лицо паром.

Машина воспитанника детского сада рванула с места, выезжая со стоянки.

Дитер Краузе, сидя в своей машине на стоянке перед теннисным залом, слушал выпуск новостей.

По радио сообщили, что в Густрове был подожжен хостел для иностранцев с востока; в Висмаре должен был закрыться химический завод с потерей 371 рабочего места; в Шверине управление по туризму Мекленбурга-Переднеазиатского региона сообщило, что количество предварительных бронирований на лето снизилось по сравнению с предыдущим годом...

Начальник полиции, направляясь на машине с шофером в свой новый дом в Альтштадте, услышал выпуск новостей. В Ростоке был подтвержден переход нападающего резервной команды в бременский "Вердер" с выплатой гонорара в миллион динаров; в Пенемюнде бывший Rathaus из Рерика был найден повешенным в лесу недалеко от музея космонавтики...

Альберт Перкинс, в своем гостиничном номере, в шоке, лежа одетый на кровати, слушал выпуск новостей.

- Где Зиль? - спросил я.

Фишер сказал: ‘Он ждал тебя. Он ждал тебя очень долго.

Питерс сказал: "Я сказал ему, чтобы он больше не утруждал себя ожиданием. Я сказал ему, что для тебя важнее смотреть, как твоя сучья дочь играет в теннис.

Матч продолжался. Кристина проиграла первый сет еще до того, как он подошел к трибуне и сел рядом со своей женой. Кристина, неистовая, обнимая его, в конце сказала, что она не выиграла бы, если бы он не был рядом и не наблюдал за ней, и она что-то бормотала о ракетках, которые ей должны были привезти из Вашингтона. Когда Кристина пошла принять душ и переодеться, Ева спросила его... Нет, проблема не была решена. Нет, проблема продолжалась. Она смотрела перед собой на пустой прилавок и кусала губы. Ее пальцы беспокойно теребили новый браслет с золотой цепочкой на запястье.

- Этот ублюдок бросил нас, - сказал Питерс.

Впервые за три года своей карьеры молодой Генри Роджерс почувствовал настоящую причастность к важной миссии. Все, что было до этого, было анализом и бесконечной работой у экрана компьютера. Его гордость смешивалась с дурными предчувствиями. Он в точности следовал подробным инструкциям, полученным от миссис Олив Харрис в Лондоне.

Он стоял на северной стороне Унтер-ден-Линден.

Мужчина, шедший впереди него, пересек широкую улицу, перешел на южную сторону и направился к освещенному серому гранитному фасаду российского посольства. Роджерс предположил, что миссис Харрис знала об этом человеке из ежедневных отчетов мистера Перкинса о ситуации. Он побывал в квартире недалеко от Шпиттельмаркт и заплатил маленькому сморщенному человечку, от которого воняло кошками, сумму в тысячу американских долларов. Он дал ему, как того требовали инструкции миссис Харрис, авиабилет до Цюриха, действительный на последний вечерний рейс с открытой датой возврата, и отвез его на Унтер-ден-Линден. Следуя инструкциям миссис Харрис, он написал на коричневой бумаге пакета русское имя и протянул его ему.

В ярком свете ламп системы безопасности посольства он увидел, как мужчина позвонил в тяжелую дверь.

Он порылся в кармане в поисках ключей от машины. Он смотрел, как мужчина пересекает Унтер-ден-Линден, стараясь избегать машин, не дожидаясь светофора. До аэропорта Темпельхоф было всего двадцать минут езды. Он почувствовал гордость за свое достижение в выполнении дотошных инструкций миссис Олив Харрис и перестал опасаться неудачи. Он не знал о своей роли в уничтожении важной цели.

В обычное время Джош сказал бы, что может смириться с молчанием.

Он лежал на матрасе, плотно завернувшись в одеяла. Он лежал на боку лицом к стене. Он чувствовал запах сырости в убогой комнатушке, которую они делили. Группа моряков из Швеции, Дании, Норвегии, откуда угодно, должно быть, отплыла в тот день. Внизу, в приемной пенсию, его ключ и ключ будет только отсутствует с крючков. Он слышал ее дыхание у себя за спиной, и он не знал, спит она или лежит без сна, и он не знал, преследуют ли ее образы тела, обуви, ужас перед мужчиной, когда они вонзают в него нож.

Он прижимал ее к себе крепко-накрепко всю обратную дорогу по тропинке через лес. В тот момент, когда они выбрались из тусклого света и на них упало солнце, она высвободилась из его объятий, отстранилась от него.

В слабом ночном свете комнаты он увидел, что ее рука небрежно свисает с края кровати, совсем рядом с его лицом.

- Ты не спишь, Трейси? - спросил я.

-Пытаюсь уснуть.

- Ты же знаешь, Трейси, что если мы будем сражаться, то проиграем.

- Я не просил тебя быть здесь... и не просил читать лекции.

‘ Ты знаешь, как тебе больно, Трейси? Тебя это беспокоит? - Боже, ты собираешься стонать снова, снова? - яростно пробормотала она. - Боже, ты собираешься снова, снова? Так вот почему ваша жена ушла от вас?

Джош приподнялся. Он сел у стены. Он натянул на себя одеяла.

Начнем отсюда. Это место ничуть не хуже любого другого. Не перебивай меня. Не открывай свой ужасный маленький ротик. . . Я демобилизовался из армии. Я был социальным работником. Я работал с детьми три года. Могу я сказать это, чтобы это было записано? Они были ворами, вандалами и увеселителями, и ни у кого из них не было того качества порочности, которое вы выставляете напоказ и которое вам так легко оправдать.

Он слышал ее ровное дыхание. Он видел очертания ее тела и ее руку, небрежно прижатую к его лицу.

‘ Был мальчик, Даррен. Он принимал таблетки. Он совершил кражу, чтобы получить деньги на таблетки. Мне очень понравился этот парень, и я подумал, что смогу оторвать его от них. Он обокрал этот дом, большое место, шикарная дорога в Чалфонте, он был весь под кайфом, когда вошел, и не сделал необходимого с сигнализацией. Полиция задержала его возле дома. Он был в камере, когда я увидел его, и возвращался, как ночь следует за днем, в "Фелтем юных правонарушителей", и он сидел на двухъярусной кровати, и слезы текли по его лицу. Я подумал, что он стоил затраченных усилий, и сержант охраны обозвал меня идиотом. Я пошел в дом, в который он вломился. Это была Либби Фробишер, вонючая богачка, разведенная, и я рассказал ей о Даррене и о том, что сказал сержант службы опеки, и о том, что парень сидел в камере и рыдал навзрыд. Она сняла обвинения. Парнишка, Даррен, вышел на свободу. Я отвез его к женщине и заставил встать перед ней, извиниться и сделать это искренне.

Он не знал, спит ли она или прислушивается.

Она позвонила мне месяц спустя, хотела узнать, что случилось с ребенком. Она сказала, что я должен зайти, выпить, рассказать ей. Шесть недель спустя мы поженились. Мне был пятьдесят один год, и она была первой женщиной, которую я полюбил. На свадьбе были только ее бухгалтер и адвокат, и они подумали, что я вошел в ее жизнь ради легкой прогулки. Я заставил ее — настоял на этом

— написать завещание, по которому мне ничего не останется. Пока я не встретил ее, я не был человеком, который плакал или смеялся, не знал счастья или понимал боль. Всему этому я научился у нее. Целый год я был счастлив, а потом она обнаружила опухоль.

Джош протянул руку и взял ее за руку.

‘Полгода я плакала и понимала боль. Она прошла курс лечения. Она умерла".

Он коснулся губами ее руки, разжал пальцы и позволил ее руке небрежно упасть рядом с кроватью.

‘ Я рассказываю ей о тебе каждый день. Я заходил к ней в тот день, когда уезжал искать тебя. Тогда я сказал ей, что ты сунула руку в змеиную нору, что ты некрасива, даже не очень хорошенькая. Я рассказал ей об убийстве Ганса Беккера, вашего сына, и о том, что единственное, что у нас было общего, - это то, что у нас обоих отняли человека, которого мы любили ... Я каждый день рассказываю ей, как у нас идут дела. Я говорю ей, что мы напуганы, что мы не знаем, к чему это нас приведет.

Ему показалось, что она спит. Он увидел спокойный профиль ее лица.

- Я говорю ей, что, слава Богу, завтра всегда будет другой день.

Глава четырнадцатая

Джош пытался думать в своей методичной манере, пока они одевались в полумраке комнаты в пансионе, за окном все еще было темно, а потом она спела песню. Пела ли она это, насвистывала ли, бормотала ли, одна чертова песня со словами или одна чертова мелодия, она пронзала его разум и сбивала с толку, нарушая ход его мыслей. Они выехали из Ростока рано, до того, как на главных улицах появилось движение. В нем росло раздражение, потому что он не составил в уме никакого плана. Это был другой день, день Артура Шварца. Время было таким драгоценным, и оно бежало, песчинки из верхней чаши неуклонно переливались в нижнюю ... Но проклятая песня, мелодия подорвали его способность использовать время. Его раздражение усилилось.

- Ты можешь оставить это?

-Оставить что?

- Ты можешь прекратить этот шум? - тяжело спросил он.

- Какой шум? - спросил я.

- Не могли бы вы, пожалуйста, перестать насвистывать, петь, что угодно, эту ребяческую панихиду?

-Какой тебе от этого вред?

- Только то, что я не могу думать.

Она подняла брови и скорчила ему гротескную гримасу. Она закрыла глаза и плотно сжала губы, словно хотела показать ему, насколько идиотским она считает его раздражение. Эта песня была ее гимном. Она бы лежала в своей постели в "Бригаде" в Берлине и слушала, как ее передают по радио, и знала, что ее мальчик за Стеной тоже это слышал.

Теперь он включил дворники. Впереди, на западе, свет казался серым пятном. Ливень с мокрым снегом обрушился на машину и разнесся по равнинному пространству полей по обе стороны дороги. Они проехали последнюю деревню перед тем, как подъехать к Старкову. Он не воспользовался главной дорогой из Рибниц-Дамгартена в Штральзунд, очевидной дорогой на Старков. Он попытался подумать. Он мог видеть сквозь низкие грозовые тучи. Вдалеке он мог разглядеть смутные очертания прямоугольников лесных насаждений, а на опушке деревьев стояли деревянные помосты для стрелков, которые летом стреляли в оленей. Журавли кормились в желтой сорной траве у дороги, высокие, элегантные птицы, которые, казалось, не замечали ударов по себе мокрого снега. Ему нужно было укрытие, с которого можно было наблюдать за фермой, возвышенность, живая изгородь или лесную плантацию...

В Старкове была только одна ферма. Деревня представляла собой главную улицу со старыми домами, почтовым отделением, магазином с новым фасадом и церковью. С главной улицы он мог видеть ферму. В конце длинной аллеи, между открытыми полями, виднелась кучка строений. Слева виднелась прямоугольная роща и вышка стрелка, но негде было оставить машину там, где она была бы спрятана. К лесничеству и башне стрелка не было другого пути, кроме как через открытое поле, заросшее желтой сорной травой. Он припарковал машину в конце главной улицы деревни и увидел, как мелькнула занавеска. Он стоял возле машины и дрожал. Мокрый снег бил ему в лицо и оседал на ее волосах. Он посмотрел на свои ноги.

- Мне очень жаль.

- О чем ты сожалеешь?

‘ Потому что я не продумал это до конца. Потому что у нас нет подходящей обуви.

- Так вот почему ты такой несчастный?

Он зашагал прочь впереди нее. Перед ним был ястреб, уносимый бурей, кружащий в полете, не способный парить и охотиться. Грязь скользким ковром ложилась на мерзлую землю. Он побрел вперед. Грязь цеплялась за его ботинки, утяжеляла их. Однажды он упал и соскользнул на землю, а она стояла над ним и ухмылялась. Он надеялся, что прошлой ночью она спала и не знала, что он держал ее за руку и целовал. Он пошел через открытое поле к лесничеству. Он был недалеко от нее, недалеко от вышки стрелка, когда увидел, как машина выехала с фермы и умчалась по изрытой выбоинами дороге от зданий из серо-красного кирпича и серо-коричневого дерева. Он был слишком далеко от трассы, чтобы разглядеть, кто ехал за запотевшими стеклами. Ветер раскачивал высокие деревья над головой.

- Как долго мы здесь пробудем?

- Достаточно долго, чтобы увидеть, кто приходит на ферму и кто уходит с нее.

- А как насчет такси? - спросил я.

- Это было такси? - спросил я.

‘ Ты что, не видел? Конечно, это было такси. На нем было написано "такси".

Он почувствовал холод. Он съежился за деревьями. Он уставился на фермерские постройки вдали, за открытыми полями, и попытался соскрести грязь со своих ботинок.

Он подумал, не слишком ли поздно они прибыли на ферму. Ничто не двигалось. В окнах фермерского дома и в одном из сараев горел тусклый свет, но он не увидел признаков присутствия мужчины, женщины или ребенка.

‘Мы ждем и наблюдаем’, - сказал он. "Мы ждем и наблюдаем, пока я не буду удовлетворен".

Он плакал в ту ночь, когда толпа ворвалась в здание на Август-Бебельштрассе. Ульф Фишер, бывший Фейдвебель который теперь был водителем такси и произносил речи на похоронах стариков, стоял на дальней стороне улицы, на краю толпы, и наблюдал, как шумная, глумящаяся толпа колотит в двери здания и в закрытые ставнями окна. Среди низших чинов Штази ходили слухи, что Generalleutnant запретил охране пользоваться оружием, что старшие офицеры ожесточенно спорили о том, следует ли им открывать огонь по толпе. ‘Реалисты’ хотели стрелять, а ‘идеалисты’ хотели капитулировать. В тот вечер он не видел гауптмана Краузе. Он думал, что это был худший час в его жизни.

Он сидел в своем такси возле единственного маленького бара в деревне Старков. Прежде чем он вернется к стоянке такси на Ланге штрассе, ему нужно будет смыть из шланга фермерскую грязь с колес и кузова своего такси "Мерседес". Он не чувствовал вины, когда надавил ботинком на горло молодого человека, чтобы Hauptman было легче попасть ему в голову. Значит, он был заодно с властью Государственного управления. Власть защитила его от чувства вины. Сидя в своем такси по дороге на ферму в Старкове, он с личной болью решил, что больше не верит в защиту. Ему предстояло совершить последнее действие, и он мучился над этим в своем такси, защищая власть. С того места, где он припарковался возле бара, ему была видна взятая напрокат машина, на которой они приехали. Его последним действием, прежде чем он вернется в Росток, найдет автомойку в гараже и займет свое место на стоянке такси, будет позвонить Hauptman и сообщить ему марку, цвет и регистрацию арендованной машины. Он больше не боялся камер Моабитской тюрьмы. Он держал телефонную трубку в руке, и слезы текли по его щекам, как тогда, на Август-Бебельштрассе, когда туда ворвалась толпа. После этого он шел на мойку, чистил свое такси и занимал свое место в шеренге, а вечером отправлялся домой, как ушел домой лейтенант Хоффманн и как ушел домой унтер-лейтенант Зиль.

Она спросила: "Ты гонишься за хвостом зверя или за его головой?"

Дитер Краузе сидел в своем кресле в гостиной нового дома.

Она сказала: "Ты можешь вечно отрубать зверю хвост, но ты не убьешь зверя, пока не отрубишь голову".

Дитер Краузе сидел в своем кресле и держал телефонную трубку. Телефон звонил, когда Ева вернулась в дом. Она была в коридоре, когда он снял трубку. Она стояла перед ним, нависая над ним. Пакеты с покупками стояли у ее ног.

Она сказала: "Ты должен отрубить голову зверю, иначе зверь всегда с нами, заберет все и сломает нас".

Дитер Краузе посмотрел ей в лицо. В нем была твердость, которой он раньше не знал, безжалостное презрение, которого он раньше не видел.

Она сказала: "Если ты не отрубишь зверю голову, то он навсегда останется у тебя за спиной, и ты всегда будешь оглядываться через плечо в поисках зверя".

Дитер Краузе положил телефон во внутренний карман. Свидетелями были хвосты чудовища. Головой зверя были мужчина, приехавший из Англии, и молодая женщина с медно-золотыми волосами, которая пинала, царапала и кусала его. Рефлекторным движением он похлопал себя по поясу и ощутил форму пистолета, заткнутого за пояс. Он взял ключи от машины со столика у двери.

Она сказала: "Ты должен быть там сегодня вечером, когда она будет играть ... Сначала ты должен отрубить ей голову".

Вокруг фермы кружилась буря с мокрым снегом. Он не видел никакого движения, но были короткие периоды, когда шторм был настолько сильным, что снежная буря скрывала от него постройки фермы. Он слышал слабый мужской крик, но не видел самого человека. Он слышал отдаленный шум заводящегося двигателя трактора, но самого трактора не видел.

Внезапно выглянуло солнце, огромные столбы света упали на поля и на здания, словно отдернули занавес. Холод исчез, как и пронизывающий мокрый снег, но Джош все еще держал руки на груди, чтобы согреться. Справа, со стороны лесного массива, молодой олень с обрубленными рогами осторожно выбрался из укрытия и попытался найти пищу в желтой сорной траве. Свет играл на его спине.

Он взял Трейси за руку, крепко сжал ее. Он направился через поле к залитым солнцем постройкам фермы.

Грязь налипла на их ботинки и испачкала брюки. Они медленно направились к зданиям.

Он чувствовал запах фермы, старого сена и свежего навоза, слышал слабый звук радио, играющего на ферме, и мычание скота, словно они требовали внимания. Фермерский дом находился сбоку от внутреннего двора, застроенного строениями. Это было здание, которому были столетия, но оно пришло в упадок. Он думал, что великие армии, проходившие этим путем, видели бы тот же самый фермерский дом из кирпича и деревянных балок — гвардейцы Наполеона, гренадеры фон Гинденберга, танкисты Маннштейна и артиллеристы Жукова. За тяжелой дверью по радио играла легкая музыка. Вода капала на ступеньку из разбитого водосточного желоба наверху. Он постучал молотком. Он ожидал услышать шаги, ворчливую жалобу мужчины или женщины на то, что они приближаются, но услышал только радио. Они пошли вместе, прижавшись друг к другу, к задней части фермерского дома, мимо брошенных детских игрушек и трехколесного велосипеда, мимо небольшого огорода, где аккуратными рядами росла зимняя капуста. Дверь в задней части дома была широко открыта.

Он постучал кулаком в открытую дверь. На широком деревянном столе стояла еда и две кружки с дымящимся кофе. Страницы газеты были разбросаны по столу, словно выброшенные в спешке. Кошка спала в кресле и не обратила внимания на его стук. Он позвал, и кот открыл глаза, нахмурился и снова закрыл их. Он позвал снова, и в ответ ему раздалось только блеяние рекламы по радио.

Во дворе фермерских построек наружная дверь сарая для скота была открыта. Животные кричали на них, требуя внимания.

Там стоял небольшой прицеп с навозом и воткнутыми в него вилами, как будто работа была прервана. Солнечный свет проникал во двор и играл старым золотом тюков сена, которые были перенесены из открытого сарая и оставлены там. По двору свободно разгуливала лошадь с недоуздком на голове и волочащимися поводьями.

Она взяла его за руку и указала.

Джош проследил за линией, которую она провела рукой.

Грязевая дорожка вела со двора по желтой сорной траве полей. Он понял, почему она указала.

Они бежали, поскальзываясь, по рельсам, между глубокими колеями, оставленными тракторами.

Ветер дул им в лицо, и низкое солнце било в глаза.

Маленькая, медленно движущаяся процессия приближалась к ним. Впереди неуклонно приближался трактор с прицепом. Он увидел двух мужчин, идущих рядом с ним, опустив головы. Он увидел четырех женщин, парами прогуливавшихся вдоль трейлера, и ни у одной из них не было пальто от ветра и холода. В конце процессии шел трактор, который тащил разбрасыватель навоза по колеям трассы.

Он ступил в грязь на поле, чтобы не преграждать путь процессии. Он просунул руку в сгиб локтя Трейси; она отдернула ее от него.

Трактор, шедший во главе процессии, проехал мимо них. Из-под больших шин вылетели комья грязи и забросали их кузова. Он увидел морщинистые, обветренные лица человека, который вел трактор, и мужчин, которые шли рядом с кабиной, которые оставили свой скот в сараях во дворе и оставили лошадь свободной. Он увидел женщин, которые вышли из теплой кухни.

Он поискал глазами тело в трейлере.

Он поискал взглядом Артура Шварца.

Он увидел в трейлере небольшой груз зимней репы.

Он схватил за рукав пальто одного из мужчин и спросил, где Артур Шварц, где его можно найти. Ему сказали ... Джош закрыл глаза, такой старый и чертовски усталый. Он услышал скрипучий голос одной из женщин, разговаривавшей с Трейси, но не смог разобрать слов из-за рева тракторных двигателей.

Он позволил процессии удалиться от себя, наблюдая, как они проходят весь путь до старого двора.

Он, спотыкаясь, шел по открытому пустому полю, а она шла за ним. Ее тень танцевала впереди.

‘ У них разбрасыватель дерьма сломался! - крикнула Трейси. Они все для этого и вышли. Бросили все, потому что разбрасыватель дерьма сломался. Разносчик дерьма - вот их определение катастрофы. Они сказали тебе, где мы можем найти Артура Шварца?

Альберт Перкинс так редко выходил из себя.

‘ Так эта чертова женщина назвала нас, меня и их? Вы хотите сказать, мистер Флеминг, что эта чертова женщина сказала, что я, то есть они, были второстепенным персонажем?

Он сел на неубранную кровать. Провода от оборудования, обеспечивающего безопасность звонка, перепутались у него в руках.

‘ И Краузе не имеет отношения к делу? И наша операция унизительна? Как, во имя всего Святого, ты позволил ей уйти от ответственности за эти гребаные разговоры? Неужели вы не понимаете, мистер Флеминг, что здесь разыгрывается? Четырех очевидцев выселили из Рерика в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году. Я не знаю их имен. Насколько я знаю, за последние несколько дней погибли двое мужчин, ранее из Рерика. Вот что здесь разыгрывается, кровавая жестокая война — и это второстепенное представление, второстепенный спектакль? Я слушаю ежечасные сводки новостей о новых смертях, черт возьми. Осталось двое, я не знаю, кто они и где они. Что мне делать, мистер Флеминг? Должен ли я разместить объявление в местной газете, призывающее этих неназванных людей выкопать в земле кровавую яму и сидеть в ней, потому что это не стоит того, чтобы они были убиты из-за незначительного эпизода? Как вам это, мистер Флеминг?

Он услышал, как в коридоре проехала тележка горничной и раздался стук в дверь. Он прикрыл рукой телефонную трубку и крикнул ей, чтобы она вернулась позже. От вспыльчивости у него на лбу выступил пот.

‘ Нет, я не вернусь домой, мистер Флеминг. На случай, если вы забыли, мистер Флеминг, вопрос согласованной политики сейчас так же важен, как и до того, как миссис чертова Оливия чертов Харрис сунула свой нежелательный нос в мою миссию. И я надеюсь, мистер Флеминг, что вы четко изложите мою точку зрения АДД и скажете ему, что здесь пролита кровь и что она прольется еще больше, прежде чем все закончится. Всего хорошего, мистер Флеминг.

Альберт Перкинс так редко выходил из себя. Никогда прежде он не разговаривал с человеком старшего по званию с такой горячностью. Если капралу Барнсу и Мэнтлу это не удастся, его распнут за то, что он сказал своему старшему по званию, и вышвырнут на заднице из парадных дверей Воксхолл-Бридж-Кросс. Он сидел один на своей кровати, а по радио играла джазовая музыка. Он сидел тихо.

Деревянный крест стоял в глубине церковного двора, где трава была самой высокой, а сорняки - самыми густыми.

Надпись была написана черной краской, облупившейся, поперек рукояти креста: Артур Шварц, 1937-1995. Это была единственная могила на кладбище, над которой не было надгробия. Джош подумал, что мужчина прожил свои последние годы в одиночестве, умер в одиночестве и теперь покоится в одиночестве. Он стоял у креста.

- Ты увидел достаточно? - крикнула она.

-Да.

- Как будто он нас обманул.

-Да.

Машина стояла там, где ему сказали.

Он ехал со скоростью сумасшедшего, выезжая на скоростную дорогу из Ростока через Рибниц-Дамгартен, и стрелка показывала, что его скорость достигла 180 километров в час. Он выехал на траву, чтобы обогнать грузовик, и резко вильнул, чтобы избежать столкновения со встречным фургоном. Он вышел на тротуар, чтобы обогнать пикап, пыхтящий прицепом со свиньями.

Они шли к машине. Он увидел ее. Она была с мужчиной постарше. Он увидел грязь, которая была размазана по ее ногам и передней части пальто. У него не было никакого плана. Пистолет Махарова был вынут из-за пояса под бедрами, на сиденье. Дитер Краузе достиг звания гауптмана, и если бы режим сохранился, через год он ожидал бы повышения до звания майора, от него ожидали бы, что он может действовать без плана.

Он проехал мимо них, притормозив.

Мужчина вел. Он был крупным мужчиной, старше его самого, с короткой старомодной военной стрижкой, волосы темные, но с проседью. Голова мужчины была опущена, словно в отчаянии, и его одежда тоже была измазана грязью. Он проехал по главной улице Сваркова, затем свернул перед маленькой деревенской школой. Они были ему хорошо видны. Она показалась ему более осязаемой, чем он ее помнил, но это, должно быть, потому, что на ней было тяжелое пальто.

Она могла разрушить, находясь рядом с этим человеком, все, что он построил. Она могла посадить его в камеры Моабитской тюрьмы. Она могла унизить его. Она могла отвратить от него Кристину. Рядом с этим мужчиной она была головой зверя. Он наблюдал. Из деревни Сварков был только один выход, и он мог вспомнить дорогу в деталях.

Они вытирали обувь о колеса машины, и мужчина попытался соскрести грязь со своих брюк. Он полез в карман. Дитер Краузе видел, как он бросил ключи от машины молодой женщине.

Она пела, пока вела машину. Джош сидел и дулся.

Дорога была прямой, быстрой, и она вела машину легко. Он взглянул в зеркальце туалетного столика в солнцезащитном козырьке и увидел приближающийся к ним большой "БМВ".

Рядом с дорогой, прямо перед собой, на фоне полей с желтой сорной травой, виднелась узкая лента реки. Между рекой и дорогой тянулся ряд тополей. Он коснулся ее руки, жестом велел ей притормозить, указал на зеркало заднего вида. Ей следовало притормозить, чтобы пропустить большой BMW. Они достигли линии тополей. За деревьями виднелись крутые, усыпанные снегом берега реки с темной, вялой, текущей водой. Она замедляла ход. Он снова посмотрел в зеркало. На нем виднелись черные очертания капота BMW.

Внезапно позади них раздался крик от удара. Его швырнуло вперед. Ремень удержал его, но голова мотнулась к приборной панели. Он вытянул руки перед собой, пытаясь смягчить удар. Маленькую арендованную машину отбросило вперед. Джош ахнул. В зеркале было видно, что "БМВ" притормозил, отъехал назад, а теперь снова подъехал. Он ничего не мог ей сказать. Первое правило военного командования: подчиненному даны полномочия, подчиненного нельзя переубеждать, подчиненного нужно оставить расхлебывать дерьмо. Она вцепилась в руль. Он увидел, как побелели ее кулаки, когда она вцепилась в него и изо всех сил старалась удержать их на дороге.

Он ничем не мог ей помочь.

BMW снова заполнила зеркало заднего вида. Он напрягся. Она притормозила. Стволы высоких тополей были рядом с его окном, затем темнота воды, затем крутизна берегов ... Господи, вот где все закончилось. Она нажала на акселератор за мгновение до второго столкновения, отразила удар. Он подумал, что она потеряла управление. Дорога была мокрой. Стволы тополей были белыми там, где к ним примерз мокрый снег. Он думал, что там все и кончилось, съехав с предательской дороги, врезавшись в ствол тополя и в темную воду реки.

Она держала дорогу.

За ними them.

Это было рядом с ними, протискиваясь мимо. Раздался скрежет металла BMW о дверцу их машины. Он увидел лицо Дитера Краузе. В нем не было ни гнева, ни ненависти, только спокойствие человека, который следует инструкции. Тяжесть "БМВ", с визгом обрушившейся на них, вынудила их съехать на обочину, к стволам тополей и крутизне речного берега. Она изо всех сил старалась ровно держать руль. Это было неравноценно. Вес и мощность BMW гнали их к линии деревьев, к реке. Он думал, что все это ни к черту не годится, очередная статистика дорожно -транспортных происшествий .

Казалось, что она стоит на своем месте, когда нажимает на педаль тормоза.

"БМВ" проехал мимо них.

-Снимай пальто.

Она поехала за ним. Краузе затормозил. Она затормозила.

-Снимай свое окровавленное пальто.

Он с трудом высвободился. Это была привычка, но он вытащил содержимое карманов. Она выхватила ее у него и яростно опустила стекло.

Он ее не понял. Она погналась за BMW.

Она поравнялась с большой машиной, наполовину на дороге, наполовину на обочине. Дверца рядом с Джошем задела дерево. Машины были сцеплены. Она выбросила его пальто из окна. Пальто, разорванное ветром, распласталось прямо по ветровому стеклу BMW. Он услышал визг тормозов. Он не мог видеть лица Дитера Краузе. Он мог представить себе панику, вызванную темнотой и размытым зрением.

Они прошли. Они были чисты.

Он обернулся.

Он увидел, как "БМВ", медленно двигаясь, покачиваясь под действием тормозов, проскользнул между стволами тополей и без всякого достоинства рухнул с крутого берега реки.

Она поехала дальше.

Он говорил бессвязно. ‘ Это было фантастично ... Фантастично и невероятно ... Господи, я думал... я не верил ... Что мы мертвы, я думал, что мы мертвы. ... напрасно, все напрасно, я думал..."

‘ Мы едем в Варнемюнде, Джош. Не завтра, сейчас.

‘ Сначала Рибниц-Дамгартен. Езжай в Рибниц-Дамгартен, потом в Варнемюнде. Ты был невероятен.

- Ты расскажешь своей жене?

Он думал, что она спит, когда держал ее руку и целовал, когда говорил о Либби. Она рассмеялась, и на ее лице заиграл яркий свет.

Она прилетела ранним рейсом из Лондона. Документы на ее визу, которые должны были проверить паспортные службы в аэропорту Шереметьево, описывали ее как сотрудника по связям с общественностью Британского совета. Миссис Олив Харрис была известна в Москве, где это имело значение, в здании на Лубянке, как старший офицер Секретной разведывательной службы. Обложка Британского совета предназначалась только для того, чтобы беспрепятственно увидеть ее во время утомительного изучения на паспортном столе. Ей очень нравился этот город. В начале 1970-х она провела четыре года своей карьеры в Москве. Она посмотрела из окна машины второго секретаря (консульского) на первый знакомый ориентир - ржавые стальные капканы, отмечающие самую дальнюю точку танкового наступления на город, и они выехали на Санкт-Петербургское шоссе и на скорости поехали к Кольцевой дороге. У нее остались хорошие воспоминания.

- Я думаю, все совсем по-другому, миссис Харрис.

Она терпеть не могла, когда ее тишина нарушалась.

‘ Все это сильно отличается от вашего времени, миссис Харрис. Я прав, это было некоторое время назад?

Она задала резкий вопрос. - Он под наблюдением?

‘ Я проверил сегодня утром, как вы и просили. Выше по дороге от его дома стояла машина. Когда точно, миссис Харрис, вы были здесь?

- Я рано встала сегодня утром, - тихо сказала она. - Я очень устала.

Миссис Олив Харрис, намереваясь уничтожить важную цель, откинула голову на спинку "Ровера" и позволила начальнику участка отвезти ее в город. Она была рада услышать, что наблюдение было установлено, потому что это придало бы делу гораздо большую достоверность, чем если бы потребовалось сделать их собственные фотографии. Ее план в том виде, в каком она его задумала, ее не беспокоил. Это был город, где она прорезала свои рабочие зубы и научилась, как красноречиво выразился ее коллега, быть твердой, как колючая проволока. Она редко бывала в ладу с самой собой.

Первым рейсом Аэрофлота за этот день из Берлина курьер доставил три видеокассеты в аэропорт Шереметьево-ll. Курьер на таможне вручил посылку с приложенным пояснительным письмом сотруднику отдела контрразведки переименованного, но бывшего КГБ. Его привезли в город и доставили в офис высоко в красивом здании Лубянки с желтыми стенами.

Трое мужчин смотрели видеокассеты, устроившись в креслах и потягивая кофе. Каждый, в свою очередь, прочитал приложенное письмо из Берлина. Видеозаписи касались полковника Петра Рыкова, который служил в аппарате министра обороны, и фрау Евы Краузе, которая была женой бывшего офицера Staatssicherheitsdienst, ныне сотрудничающего с BfV в Кельне. Видеозаписи были доставлены в посольство накануне поздно вечером мужчиной, которого камеры видеонаблюдения идентифицировали как бывшего личного помощника министра государственной безопасности Мельке. В то раннее утро этого человека не было по его домашнему адресу, и поэтому выяснить мотивы, побудившие его предоставить кассеты, оказалось невозможным.

Снежная буря исчезла с экрана. Монохромные картинки замерцали, затем стабилизировались. . Она разделась. Она нащупала его, когда он спускал брюки. Комната наполнилась их хриплым, раскатистым смехом. Весь день и до самого вечера, еще долго после того, как кофе заменил бренди, они смотрели кассеты и знали, что карьере полковника Петра Рыкова нанесен ущерб.

Перед ним лежало факсимильное сообщение, предназначенное только для Его просмотра, от начальника полиции Ростока. Сообщение, поступившее на стол высокопоставленного чиновника в Кельне Брифа, сообщало о смерти в Пенемюнде бывшего чиновника Ратуши в Рерике через повешение, и британские мужчина и женщина спрашивали о нем.

Высокопоставленный чиновник позвонил Раубу на другой конец города, домой. Мир высокопоставленного чиновника закрылся для него. Через два дня он взглянул на настенные часы в своей комнате: меньше чем через несколько часов он будет в воздухе со своим директором, с коллегами, с Раубом и Гольдштейном, с человеком, которого они считали драгоценностью.

Высокопоставленный чиновник позвонил Гольдштейну в Берлин, в его квартиру.

Он увидел увеличенное лицо Петра Рыкова на экране. Он видел, как аудитория, состоящая из выдающихся и влиятельных американцев, вставала, чтобы поаплодировать, и видел рукопожатия и похлопывания по спине в знак одобрения его работы. Он видел открытые двери в Пентагоне и в Лэнгли. Он увидел багровые линии царапин на лице Дитера Краузе. Его мир погрузился в темноту.

Они миновали большую авиабазу. На базе, которую использовали Советы и с которой они летали на МиГ-29, было мало что видно. В прошлом году Джош прочитал оценку характеристик МиГ-29 от люфтваффе, которые унаследовали бывшую эскадрилью DDR. То, что было обозначено НАТО как ‘Точка опоры’, было проклято как нестабильное в современных воздушных боях, с плохой навигацией и отсутствием необходимой возможности смотреть вниз и сбивать. Чертовски поздно — на девять лет опоздали с оценкой. Все стало историей. Вошло в историю, что британцы выделили пятнадцать миллиардов фунтов стерлингов на разработку Eurofighter в противовес "Фулкруму", и вошло в историю, что МиГ-29 совершили из Рибниц-Дамгартена имитацию атаки на ракетную и радиолокационную базу в Вустроу. И это было причиной того, что была начата операция "Мостик", и Путешественника отправили через Стену со снаряжением, а мальчика подтолкнули к береговой линии полуострова в Вустроу. История, чистая и незамысловатая, убила мальчика, и история сохранилась до настоящего времени. Он сказал ей, куда повернуть и где остановиться.

Она затормозила. Она припарковалась. Она заглушила двигатель. Она вопросительно посмотрела на него.

Он указал пальцем.

Она посмотрела на дверь полицейского участка.

Она нахмурилась, не понимая.

‘ Это потому, Трейси, что я считаю себя побежденным. Я побежден, потому что считаю, что несу ответственность за смерть двух человек. Сегодня он сбежал от нас, ему чертовски повезло. То, что он уже мертв, сделало его счастливым днем. Я не могу бороться с преступным заговором такого масштаба. Я не могу.’

Он открыл дверцу машины, и ему пришлось открыть ее силой, потому что она погнулась от удара о ствол тополя. Она скрестила руки на груди и уставилась прямо перед собой.

- Они не станут слушать.

Джош наклонился к открытой двери. ‘ Это их работа - слушать. Услышь меня.

Это демократическая страна. У нее есть законы и конституция. Это не Ирак или какая-то другая дыра в дерьме. Трейси, прости, но я не в своей тарелке. Я тону".

Она не смотрела на него. - Они не станут слушать.

Он выпрямился. - Они должны.

Он направился к двери старого кирпичного полицейского участка, который обслуживал город Рибниц-Дамгартен. У двери он обернулся. Он смотрел, как она выходит из машины, переходит дорогу и заходит в пиццерию.

Он толкнул дверь и подошел к стойке администратора. Полицейский сложил газету, отодвинул кружку с кофе и приветственно улыбнулся, как его учили. Грязь налипла на ботинки Джоша, запеклась на брюках, забрызгала пальто, рубашку и попала на лицо.

- Я хотел бы поговорить, пожалуйста, с детективом.

Глава пятнадцатая

‘ Хорошо, вам принесли кофе. Приношу извинения за задержку. Я пытался разобраться в выдвинутом вами обвинении, герр Мантл. Надеюсь, кофе был удовлетворительным.

Его отвели в комнату для допросов. Детектив был молод, свеж лицом и одет опрятно, но небрежно. Он сидел напротив него за пустым столом и писал заметки, когда Джош выпалил обвинение в преступном сговоре и убийстве. Он не перебивал, не пропускал мимо ушей комментарии, и Джош, спотыкаясь, изложил короткую, хаотичную версию смертей. Детектив заметил бы грязь на его одежде и измождение на лице. Затем его оставили в комнате для допросов на пять минут, а не на час, одного в пустой комнате с побеленными стенами, деревянным столом, жесткими стульями, бетонным полом и электрическим камином. Он знал, что напрасно потратил их время и свое собственное. Он слышал голос детектива по телефону за закрытой дверью.

Наконец детектив опустился в кресло напротив него.

‘ Вы упомянули, герр Мантл, три ситуации. У меня есть лишь краткий обзор фактов, касающихся первых двух из этих вопросов, но третий более ясен.

Детектив говорил медленно и тщательно подбирал произношение, как будто считал, что разговаривает с идиотом, которого нужно успокоить.

‘ Я разговаривал с Ростоком. Вы правы, мужчина разбился насмерть, но, к сожалению, у этого человека в прошлом были психические расстройства. Я должен сказать вам, герр Мантл, что в нашем восточногерманском обществе есть много печальных людей, которые были серьезно травмированы давлением "реассоциации”. Они стали свидетелями того, как были разрушены основы их жизни, попали в серьезную зависимость от государства и не в состоянии адаптироваться. Это прискорбно".

Детектив перевернул страницу своего блокнота.

Я также разговаривал с Вольгастом, где полиция занимается делами, касающимися Пенемюнде. Опять же, вы правы, мужчина повесился. Для моего поколения, герр Мантл, есть только преимущества и возможности, которые можно извлечь из "воссоединения” и более высокого уровня жизни. К сожалению, пожилые люди считают, что опора на собственные силы в новом обществе вызывает наибольший стресс. Это поколение ничего не знает о пенсиях, выплатах по социальному обеспечению, о новых издержках капиталистического общества. Этот человек, как мы понимаем, позволил себе влезть в крупные долги. По этой причине он покончил с собой. Многие выигрывают от современной великой Германии, но есть и жертвы".

Детектив закрыл блокнот.

‘ И вы упомянули о смерти, произошедшей два года назад на ферме в Старкове. Я разговаривал с соответствующими местными властями. Судя по всему, погибший был пожилым сельскохозяйственным работником, который предпочел жить в переоборудованном коровнике. Он не знал, как ухаживать за собой, у него были плохие привычки к личной гигиене. Условия, в которых он предпочел существовать, были, откровенно говоря, похожи на условия содержания животных, за которыми он ухаживал. Он умер от пневмонии. В то время специалистами здравоохранения было проведено всестороннее расследование, и было установлено, что никто, кроме него самого, не может быть обвинен в его преждевременной смерти. Я не могу сказать вам, почему он сделал этот выбор - жить в грязи и холоде, но я могу сказать, что многие представители старшего поколения на Востоке страдали от психического срыва. Это трагично, но...

Джош встал. Он знал, что она посмеется над ним.

- Я должен сказать вам, что произошло три смерти, но нет абсолютно никаких доказательств убийства.

Он повернулся к двери. Она рассмеялась бы ему в лицо.

‘ Вы говорили о Государственной полиции. Боюсь, я вас не понял. Сейчас в Германии нет Штази. Штази была ликвидирована в тысяча девятьсот девяностом году, сейчас ее не существует.

Он вышел из комнаты.

- Пожалуйста, герр Мантл, как иностранец может заинтересоваться подобными делами?

Он пошел по коридору к свету и на улицу. У стойки администратора он увидел ухмылку полицейского, поднявшего глаза от газеты. Офицер наверняка услышал бы, что иностранец, грязный, как бродяга, говорит о Штази и убийствах. Он моргнул, на улице светило солнце.

Он искал ее.

Дитер Краузе ехал в кабине эвакуатора.

Он воспользовался телефоном, прислонившись к стволу тополя, и стал ждать. Когда приехал эвакуатор, он наблюдал за прикреплением троса к крылу своего BMW, отдавая распоряжения, как обычно. Механики сказали, что, по их мнению, машина может быть исправна, и им нужно будет поднять ее на пандус в своем гараже для проверки.

Машина была его гордостью. Для Дитера Краузе машина была символом того, что он достиг нового уровня. Машина говорила ему, кричала на него, что люди в Кельне приняли его. Он мог, возможно, должен был отказаться от нее. Если бы он отказался от новой машины, то отказался бы и от символа новой жизни. Бока были поцарапаны и помяты, краска содрана. Речная вода хлынула из двигателя, когда трос вытащил машину на поверхность. Двигатель запустился — закашлялся, захлебнулся, рыгнул — запустился, а затем заглох. Мужчины сказали, что, возможно, его машину удастся вызволить со склада, а может быть, и нет. По их словам, всегда существует вероятность выхода из строя электрооборудования и возгорания после того, как двигатель автомобиля побывал в воде.

Если бы он не вернул машину в Росток, Дитер Краузе смирился бы с неудачей, с поражением ... Он видел ее лицо, когда он протаранил хвост ее машины и когда он проехал мимо нее, чтобы столкнуть с дороги. Он увидел силу и решительность на ее лице, и был момент, такой короткий, что она повернулась к нему и, казалось, рассмеялась.

Он сидел в кабине эвакуатора, который катил в сторону Ростока. У его ног лежало пальто, которое она бросила ему на ветровое стекло.

Он шел по улице и не мог ее найти.

Машина стояла там, где она ее припарковала, возле полицейского участка, но пустая и запертая.

Паника захлестнула его. Он снова повернулся, чтобы вернуться по своим следам, и увидел ее.

Она сидела на скамейке, грязный, покрытый коркой грязи сорванец в лучах солнца. Должно быть, он прошел мимо нее, когда шел вверх по улице, и она не окликнула его. Она позволила ему ходить, искать и позволила панике подняться в нем. Она ухмылялась. Солнце осветило ее лицо и волосы. Он подошел к ней.

Его голос был пронзительным. ‘Не говори этого. Не надо, пожалуйста, самодовольного “я же тебе говорил”, просто не надо. Похоже, новая Германия по уши набита психическими расстройствами, долгами, старой доброй трагедией. Разве вы этого не знали? Травма заставила человека прыгнуть с крыши, долги заставили человека повеситься, трагедия заставила человека жить в коровьем дерьме и подхватить пневмонию. Конечно, никто не виноват. Разве это не печально? И, сюрприз, Штази нет. Я в конце..."

Она заставила себя подняться. Он не знал, презирает она его или жалеет.

Джош отворачивался. Краем глаза он увидел мужчину. Мужчина стоял сбоку от скамейки. Он не заметил его раньше, увидел только Трейси на скамейке, освещенную солнечным светом. Мужчина стоял к ним спиной. Мужчина был крепкого телосложения, в элегантных джинсах и кожаной куртке. Это была униформа, в которой они были на волнорезе и в которой ехали в запотевшей машине в поместье Лихтенхаген. Мужчина стоял в дюжине шагов от них спиной.

- Как давно он...? - прошипел Джош.

-Кто?-спросиля

Он затрясся. ‘ Этот ублюдок. Как долго...?

‘ Понятия не имею. Казалось, ей было все равно.

Они были повсюду. Они наблюдали за ним, играли с ним. Он был измотан и в панике. Агрессия гнала его вперед, они его не боялись, гнев подпитывал его. Одна рука выпрямляется, чтобы перевернуть ублюдка, другой отводится назад и сжимается в кулак, чтобы ударить ублюдка, и если он упадет, то его можно будет пнуть заляпанным грязью ботинком. Он схватил мужчину за плечо кожаной куртки и развернул к себе. Он увидел шок. Он увидел ребенка, которого мужчина держал на руках. Мужчина отпрянул. Джош ослабил хватку на кожаной куртке и отшатнулся, одними губами бормоча извинения.

Он, спотыкаясь, побрел обратно по улице к машине. Он скажет это, но не знал, когда осмелится сказать это ей. Он был в конце...

‘Он мне не нравится, потому что он груб и вульгарен, и он высокомерный, но не из-за того, что он делал в прошлом. Он мне не нравится, потому что я не верю, что он по-настоящему немец, как вы и я немцы, а не потому, что он застрелил британского агента. У меня есть моя работа, я должна выполнять свою работу, я должна страдать в его обществе".

Эрнст Рауб собрал свой чемодан, и жена передала ему из гардероба и сундука одежду, которую он собирался взять с собой. План, от которого теперь отказался высокопоставленный чиновник BfV, состоял в том, чтобы он встретился с человеком, который ему не нравился, во Франкфурте для перелета в Вашингтон. Теперь ему было приказано отправиться в Росток, и там были точные инструкции относительно того, что от него ожидается в балтийском городе, прежде чем сопровождать Краузе в Берлин и совершить пересадку во Франкфурте для связи с Вашингтоном. Он тщательно упаковал вещи.

‘ Для меня неважно, что он делал в прошлом. Юлиус, мой маленький товарищ, он считает Краузе воплощением гестапо, ненавидит его. Маленький Джулиус погружается в прошлое, такой самодовольный, такой отвратительный. Не я . Слишком многие пытаются обвинить нас в прошлом. В давнем прошлом мой дедушка, полицейский из Мюнхена, помог бы в облавах на евреев, цыган, коммунистов. Он должен был быть в группе, которая доставила их с сумками на железнодорожную станцию. Означает ли это, что я не люблю память о своем дедушке, что я не позволю нашим детям прийти на его могилу, когда мы поедем в Мюнхен, и возложить на нее цветы? Я слышал, что однажды в Мюнхене были цыгане, мужчины, женщины и дети, которые пытались вырваться и сбежать с платформы, когда их гнали к железнодорожным вагонам, и полиция застрелила их. Я понятия не имею, был ли там мой дедушка, стрелял ли он, потому что за всю свою жизнь я его ни разу не спрашивал. Мы не можем, не должны больше нести бремя старого прошлого".

Он сложил смокинг в чемодан, и она передала ему рубашку. Он тщательно разгладил ее. Это было ради ужина в Пентагоне, а на следующий вечер они должны были быть гостями "Рэнд Корпорейшн". А потом она подарила ему черный галстук, завязанный заранее.

‘ Чем занимался твой дед в далеком прошлом? Он работал в компании Krupp в Руре, у него была хорошая должность в управлении. В Krupp производство в последние восемнадцать месяцев поддерживалось рабским трудом. Ваш дедушка взял на себя ответственность за рабский труд? Вы не отказались послать ему приглашение на нашу свадьбу. Мы относились к нему как к любому другому дедушке, дарили ему нашу любовь и радушный прием в день нашей свадьбы, потому что прошлое должно быть забыто..."

В тот вечер они собирались поужинать всей семьей. Экскурсия с детьми на реку на следующий день была отменена. Он уедет рано, пока дети спят.

‘Если я не признаю вины вашего дедушки и моего дедушки в старом прошлом, то я не могу признать вины Дитера Краузе за то, что он сделал в новом прошлом. Он застрелил молодого человека — мне это не подтверждено, но я верю в это, — хладнокровно застрелил агента. Я полагаю, но это мне не подтверждено, что мой дед стрелял в цыганских детей на железнодорожном вокзале в Мюнхене и что ваш дед использовал рабский труд для поддержания производства вооружений на заводе Круппа. Если мне не нужно нести бремя вины из старого прошлого, то я не несу этого бремени из нового прошлого".

Он закрыл чемодан, защелкнул его, прикрепил маленький висячий замок к центральному кожаному ремню.

‘Это моя работа - не обращать внимания на прошлое. Согласно политике, я защищаю его от чувства вины. ... и он, прости меня, моя дорогая, полный кусок дерьма.

****

Они были недалеко от Ростока.

Впереди была развязка Росток-Ост, ведущая к автобану , ведущему в Берлин, куда угодно. Если она ехала под автобаном, то это была дорога на север, к Варнемюнде и рыбацкой гавани. Он должен был осмелиться сказать ей это. Он искал в себе мужество.

Она вела машину, не глядя на него. Для Джоша это было настоящей мукой - ехать с ним всю дорогу от полицейского участка в Рибниц-Дамгартене.

-Трейси...

- Ты ожил, не так ли?

- Я должен это сказать...

- Говори, что ты хотел сказать, выкладывай.

- Трейси, я больше не могу жить с такой ответственностью.

- Что это значит? - спросил я.

‘Мы должны отправиться в Берлин. Если бы мы не приехали, эти люди были бы живы. Это ответственность, и она сокрушает меня. Мы должны поехать в Берлин, в аэропорт, и провести следующий бой. Альтернатива для меня непосильна.

Ее губы скривились. - Если ты забыл, он хладнокровно убил моего Ханси.

‘ Речь идет о человеческих жизнях, и я больше не могу нести этот груз, Трейси. В Варнемюнде есть человек, который как будто ждет нас, Трейси, и мы несем ему смерть, окровавленную, завернутую в ленты и блестящую бумагу.

‘ Уходи, если ты этого хочешь. Я остаюсь.

У него не было власти над ней. Он был знаком с отдачей приказа, и этому приказу подчинялись.

‘ Нам нужно ехать в аэропорт, в Берлин. Поверь мне, ради Бога, выслушай меня. Послушай, забудь о бедных негодяях, к которым мы с тобой вторглись, избили и сломали. Подумай о себе, Трейси. Сегодня вечером мы можем быть в Лондоне. Тебе нечего стыдиться. Ты сделал, что мог. Ты пытался. Тебе было не все равно, когда больше никому не было дела. Ты проиграл и можешь гордиться, ты можешь быть честен с самим собой. Ты остаешься и несешь ответственность. Что это сделает с тобой, Трейси? Если ты победишь, если. ты думал, как это отразится на тебе? Эта ответственность, эти отнятые жизни сделают тебя старым

и раздраженный, и покорный. Прими неудачу, прими, что ты побежден, прими, что в тебе есть человечность, и начни жить заново. Твой путь - остаться, убить другого человека, взять на себя эту ответственность - это повернуться спиной ко всему ценному. Любовь драгоценна, а веселье и счастье — Боже, Трейси, к ним стоит стремиться, — это то, чего хотела бы твоя Ханси. Я, черт возьми, конченый человек, в моей жизни больше никогда не будет любви, но, послушай, у тебя есть молодость. Я умоляю тебя выслушать. Не позволяй тому, что случилось, уничтожить тебя. Ты можешь быть в Лондоне этим вечером и, может быть, подаришь человеку его жизнь".

Она прижалась к твердому обочине. Впереди дорога разделялась между проселочной дорогой, ведущей к автобану и Берлину, и маршрутом прямо вперед, под мостом, соединяющим автобан, к Ростоку и Варнемюнде.

‘ Мужчина или женщина могут быть напуганы, Трейси, и не стыдиться. Страх - это не слабость. Признайся, Трейси, тобой движет страх — почему ты так чертовски жестока. Слишком напугана неудачей, чтобы сказать Хансу Беккеру, что он должен отказаться от работы в Ростоке и уйти с нее. Слишком боишься упасть со своего маленького пьедестала в "Бригаде", чтобы сказать Хансу Беккеру уволиться с работы в "Ростоке". И, Трейси, ты слишком напугана, чтобы что-то делать, кроме как скорчиться в укрытии и смотреть, как они стаскивали Ханса Беккера с лодки, прежде чем он сбежал ... Но, Трейси, тебе нечего стыдиться. Люди доводят агентов до предела, потому что это их чертова работа. Люди прячутся в укрытиях и не вмешиваются, потому что таков путь их выживания. У вас нет причин для вины, поверьте мне. Просто ты такой же, как все мы, напуганный. Ты сделал все, что мог, и даже больше. Пожалуйста, вернись в Берлин..."

Она перегнулась через него, открыла дверцу рядом с ним и широко распахнула ее. Она отстегнула его ремень безопасности. По автобану с грохотом проносились машины, направляясь на юг, в Берлин. На скользкой дороге стояли дети с рюкзаками в руках, держа в руках кусочки картона, на которых они нацарапали названия городов Берлин, Дюссельдорф, Лейпциг, Шверин и Гамбург.

- Это все? - спросил Джош.

‘ Ты хотел получить ответ. Вот и все.

- Тогда твой ответ эгоистичен, тщеславен, эгоцентричен.

‘ Ты никогда не слушаешь и ничего не понимаешь, - тихо сказала она. Повторяю в последний раз: я не сдаюсь.

Он мог выйти из машины. Он мог бы доехать автостопом до Ростока, забрать свою сумку из номера в пансионе и сесть на поезд до Берлина. Он мог бы сидеть в самолете, летящем высоко в вечерней темноте, и знать, что она ищет в рыбацкой гавани Варнемюнде матроса с траулера. Он захлопнул дверь. Он пристегнул ремень безопасности.

Ее руки свободно лежали на руле. Он увидел выступающий подбородок.

Он снял ее руку с руля. Он был самостоятельным человеком. Он поцеловал ее пальцы, как той ночью, когда думал, что она спит. Это было его собственное решение. Она смотрела вперед.

‘ Спасибо, ’ сказала она тихим голоском. - Спасибо, что остался.

- Нам пора, уже светает, - хрипло сказал он.

Она свернула с жесткой обочины, миновала проселочную дорогу, проехала под мостом в сторону Ростока и рыбацкой гавани в Варнемюнде.

- Если я уйду от тебя, я не смогу жить в ладу с собой.

Альберт Перкинс после телефонной речи своего начальника, мистера Флеминга, почувствовал легкое головокружение, и это было для него такой же редкостью, как и потеря самообладания. Он прошел пешком всю Кропелинерштрассе. Он представил себе, и получил от этого определенное удовольствие, что в течение дня его начальница изводила Вайолет, требуя воспользоваться ее превосходно отлаженными линиями межведомственной связи, чтобы организовать встречу Флеминга с начальством один на один. Он остановился перед магазином фотоаппаратуры. Витрина была пуста. Запас японских фотоаппаратов закончился. Он громко рассмеялся. Сбежал с фургоном, набитым фотоаппаратами, и сумкой, полной банкнот. Хорошо, что победил один ублюдок. Кто еще мог победить? Хрупкая молодая женщина с медно-золотыми волосами? Унылая старая мантия? Бывший Гауптман? Один из них должен победить. .

Он быстрым шагом миновал низкие арки старых ворот на Альтмаркт и направился к полицейскому управлению Ростока. Он думал о том, что, конечно, победителем мог бы стать он сам.

* * *

В посольстве на Софийской набережной, в маленькой комнате на верхнем этаже, дремала Олив Харрис.

Она чувствовала себя непринужденно, дело было сделано, ее график был налажен. Она отдохнет до середины вечера.

Она была благодарна, что ей не придется отказываться от приглашения посла отобедать. Послы редко рассылали приглашения на ужин путешествующим гостям со Службы. Они рассматривали присутствие в посольстве таких людей, как Олив Харрис, как чистую возможность сломать ограждения и выдворить их. Она не ожидала и не желала встречаться с послом во время своего короткого визита на его территорию, но он знал бы, что она прибыла, и боялся бы того, чего она может достичь и какие камни позже могут обрушиться на него.

Ей не нравилось находиться так далеко от дома. Мало кто на Воксхолл-Бридж-Кросс поверил бы в это, но она скучала по тому, чтобы спать рядом с мужем. Она будет дома следующим вечером, когда закончит дела. Местное досье на Петра Рыкова, непрочитанное, лежало рядом с ней на кровати. Там, где она лежала на боку, посапывая по-кошачьи, она увидела маленькую фотографию в рамке, которую всегда носила с собой, - фотографию своего мужа и детей. Это был бы триумф, и жаль, что они, самые дорогие для нее, никогда не узнают об этом.

‘ Выпей еще, почему бы и нет? Я всегда чувствую, что шерри успокаивает ... Еще раз пропусти это мимо ушей, причина истерики Перкинса ..."

Заместитель директора наполнил бокал Флеминга.

Порочность шерри никогда не бывает слишком ранней. Я всегда чувствую себя виноватым школьником, если выпиваю джин до шести, но херес мне кажется подходящим в любое время после пяти. Перкинс, может быть, и пользуется совершенно дурной репутацией, но он чертовски хороший офицер, и было бы печально, если бы он затаил обиду.

День клонился к вечеру, и уличные фонари за рекой играли на воде далеко внизу под офисом.

Флеминг сказал: ‘Обычное дело, раздвоенный нос. Ощущение, что женщина-дракон перехватила его инициативу, что Московское бюро перешагивает через немецкое".

— Я бы не хотел придираться, по крайней мере, к чему-то по существу тривиальному ... Не поймите меня неправильно - я не собираюсь подкупать Перкинса, но он заслуживает повышения по служебной лестнице.

"Всегда испытанный и надежный способ, специальный крючок для вешания пальто".

"Особая ответственность за Иран имеет значение в Европе, прямо на его улице".

Флеминг улыбнулся. ‘ Повысил сорт, не так ли? Это довольно хороший херес. Ходил бы в седьмой класс, не так ли?"

Он постучал тонкими пальцами по настольному калькулятору. ‘Боже, как мы вообще без них обходились? Дополнительный ежегодный прирост, сколько? 4597,78 фунтов стерлингов должны привести в порядок его нос. Я обсуждал реорганизацию с DD, и мы думаем о европейском уровне надзора за столами, чтобы как-то свести концы с концами. Эта небольшая ссора не разгорелась бы, если бы на месте координатора сидел один человек. Ваше имя вписано карандашом, это позиция шестого класса.

- Просто карандашом, а не чернилами?

‘ Первые дни... - АДД снова наполнил бокал Флеминга и улыбнулся. ‘ Ну, тогда все. Позвольте мне просто подтвердить — Перкинс, он не на принципиальном ударе? Это просто Олив толкнула его локтем с центральной сцены?"

Флеминг усмехнулся. ‘ Принцип? Перкинс не знает, что это значит, и уж точно не знает, как это пишется. Я сообщу ему, что решено. Там все почти разыграно, и он может довести дело до конца, может приступить к своей новой должности в понедельник".

‘ Первый класс. Вы меня успокоили — я бы подумал, что у нас настоящая проблема, если бы дело было в принципе. У меня такое чувство, что завтра будет хороший день.

Он принес бутылку шотландского виски и пачку сигарет "Мальборо". То, что к нему была проявлена небольшая вежливость, объяснялось виски и сигаретами.

Они выстроились в очередь, чтобы пожаловаться.

‘С нами обращаются так, как будто мы ничего не стоим. С нами обращаются как с мусором. Этот гарнизонный лагерь и все остальные лагеря, которые вы, возможно, захотите посетить, полковник, похожи на свалку мусора.

В соответствии с давним обязательством, в течение семи месяцев в его дневнике было записано, что в этот день он должен отправиться в Кубишев и посмотреть ежегодные показательные учения мотострелковой дивизии стратегического резерва, базирующейся в штабе Приволжской армии. То, чему он стал свидетелем, по мнению Рыкова, было полным и непрофессиональным разгромом.

‘ Вы видели, полковник, учения дивизионного масштаба с боевой стрельбой. Вы бы спросили себя, полковник, где была артиллерия. Отсутствие артиллерии было вызвано не тем, что у них не было снарядов для стрельбы — у них не было снарядов, но они могли бы отправиться на прогулку без снарядов, как женщины, которые толкают детские коляски. Артиллерийский полк не присутствовал, полковник, потому что они были в поле, собирая капусту. Если они сами не собирают капусту, они умирают с голоду.

Он стоял на пронизывающем ветру на смотровой площадке и готов был расплакаться от того, что увидел. Он спросил генерала, командующего дивизией, какое сообщение следует передать министру в Москву, и в ответ генерал собрал группу офицеров в небольшой комнате рядом с кают-компанией. Виски было поставлено на стол, а пачка сигарет разорвана. Больше всего ранило то, что каждый из офицеров, от самого старшего до самого младшего, говорил так, как будто верил, что Петр Рыков способен изменить отчаянную ситуацию. Это было так, словно перед ним по телеграфу было передано сообщение о том, что он человек непревзойденной важности.

‘ Это были учения с боевой стрельбой, полковник, учения дивизии по маневрированию, полковник, но танки были неподвижны. Почему? Потому что, полковник, у нас было достаточно топлива, чтобы отправить бронетранспортеры вперед с пехотой, но танки расходуют больше топлива. У нас, полковник, недостаточно топлива для бронетранспортеров и танков. Какой смысл в дивизионных учениях, когда танки не двигаются?"

Там был маленький керосиновый обогреватель. Он был их гостем, принес виски и пачку сигарет, и ему отвели почетное место, ближайшее к обогревателю. Даже небольшого тепла, которое он излучал, было недостаточно, чтобы унять дрожь в ногах. Он считал их гордыми людьми. Некоторые носили ленточки за храбрость в Афганистане, как это делал он, а некоторые носили больше ленточек за храбрость в бессмысленном фарсе в Чечне.

- Когда дивизия атакует, полковник, ее должны поддерживать огнем минометы, РПГ-7 и ракетные установки "Шмель" и "Фаланга". Их не было. Могу я сказать вам, почему они не открыли огонь, полковник? На складе дивизионного арсенала нет ни минометов, ни реактивных гранат, ни ракет класса "земля-земля". Мы их продали, полковник. Командир дивизии приказал, и я организовал это. Возможно, сейчас они в Палестине, или в Сомали, или в Ираке, я не знаю, и мне все равно. Их продавали, чтобы дивизия могла купить мазут для отопления, чтобы наши солдаты зимой не умирали от переохлаждения. Я не приношу никаких извинений, потому что это то, до чего мы опустились".

Он написал заявление об обеспокоенности своего министра, сделанное на пресс-конференции. Он слушал. Он не знал и половины отчаяния армии. Это было бы лучше всего, что мог бы произнести его министр, если бы он привез этих офицеров в Москву, дал им бутылку шотландского виски, а затем покатал их перед телекамерами, чтобы они выступили перед своими соотечественниками. Армия была силой России, ее защитой, а теперь она была унижена. Петр Рыков почувствовал укол стыда.

‘ Мы продаем, полковник, любому, кто может заплатить. Если человек, который может заплатить, преступник, значит, так тому и быть. Откуда взялось оружие у чеченских бандитов, полковник? Почему у них всегда были достаточные запасы боеприпасов, когда они сражались с нами? У них было наше оружие, полковник, у них были наши боеприпасы. Наше собственное оружие и боеприпасы, проданные этим дерьмовым ублюдкам, убили наших собственных солдат.

Он был унижен их верой в него. На аэродроме его ждал транспортный самолет "Антонов". Наземная команда, стоявшая на перроне и поливавшая крылья антиобледенительной жидкостью, могла подождать. Они верили, что он всемогущ и способен менять моду. Он не перебивал. Он не сказал им, не посмотрел в лицо каждому из них и не сказал им, что теперь он стал объектом слежки, или что его водитель, ожидавший прибытия "Антонова" в московскую военную больницу, сказал ему, что они ждут, чтобы увидеть, как он отреагирует на данное предупреждение. Он не рассказал им о страхе, поселившемся у него за спиной, растянувшемся на животе, о том самом страхе, который он познал на уличных рынках Джелалабада и Герата.

‘ Мое собственное подразделение, полковник, на сегодняшних учениях выступило плохо. Я могу это признать. Оно выступило плохо, потому что в нем не хватает офицеров. На бумаге под моим командованием сорок семь офицеров. На сегодняшних учениях я был лишен возможности использовать четырнадцать. Они были на работе, полковник. Они пытаются прокормить свои семьи. Они кем угодно могут быть — рыночными торговцами, коммивояжерами, охранниками, таксистами, — но они больше не солдаты. Кроме того, в дополнение к моему дефициту трое моих офицеров за последние восемь месяцев застрелились из-за чувства унижения по поводу состояния, в котором находится Армия. А в Москве, полковник, их волнует, что они делают с Армией?

За дверью маленькой комнаты рядом с столовой стоял вооруженный капрал военной полиции. Приглашение в комнату было передано лично командиром дивизии. В Кубишеве, по старым обычаям, в новые времена оставались политические офицеры. Они были в своих тяжелых пальто и пили водку в баре столовой. Они знали бы, что Петр Рыков прислушивался к избранным офицерам, и сообщили бы об этом. Еще до утра в Москве стало бы известно, как отреагировал Петр Рыков на предупреждение.

‘ Я читал, полковник, что, когда я был капитаном, мы не уступали американцам в военной технике и превосходили британцев и французов. Десять лет назад я был капитаном. Где мы сейчас? Дело не только в том, что мы отстаем от американцев, мы вне поля зрения. Мы больше не на одном игровом поле. Мы - армия республики, которая выращивает бананы".

Виски было допито. Пепельницы наполнились. Он промолчал. Если бы он прервал, Петр Рыков мог бы сказать этим людям, что их арсеналы пусты, оружие устарело, а войска голодают из-за раковой опухоли коррупции, разъевшей тело государства. Вместе с холодом, виски и сигаретным дымом на Петра Рыкова навалилась огромная усталость. Они рассказали ему то, что он уже знал, и добавили лишь страсть к деталям.

‘ Я не верю, полковник, что армия взбунтуется. Она потеряла даже сплоченную организацию, чтобы предпринять такие решительные действия. Он растает, он вернется домой, он перестанет существовать, это будет снег под солнечным светом".

Парафиновый обогреватель забулькал, забулькал, закашлял и погас. Они не напали на него. Если бы кто-нибудь из них обвинил его в соучастии в катастрофе, ему было бы легче принять эту литанию.

Именно их доверие давило на него.

Он мог бы улететь обратно в Москву ночью и утром быть за своим рабочим столом. Он мог бы разыскать своего министра и доложить, что дивизия в Кубишеве виновна в грубом пораженчестве, и он мог бы отказаться от оказанного доверия. Но они знали, что он их не предаст. Он встал и потер руки, чтобы согреться. Они столпились вокруг него.

‘ Полковник, у вас достаточно влияния, чтобы добиться перемен. Сколько времени пройдет, прежде чем мы увидим эти перемены?

- Когда уберут эту помойную яму в Москве, полковник?

‘ Говорят, полковник, что вы контролируете министра. Говорят, вы не боитесь сражаться с врагами армии. Что вы нам предлагаете?

Наконец, Петр Рыков сказал: ‘Я выражаю вам свое уважение. Я даю вам гарантию, что о каждом сказанном вами слове будет доложено моему министру. Я даю вам свое обещание, что подонки, предавшие Армию, не будут спать спокойно. Поверьте мне..

Он вышел в ночь к машине, которая должна была отвезти его на аэродром. Вечерний иней поблескивал в лунном свете.

Они въехали в небольшое поселение Варнемюнде. Это был последний бросок, последний шанс. В машине они молчали, погрузившись в собственные мысли. Это было то же самое маленькое поселение, красивое и опрятное, где он спас ее от моря, разбившегося о камни волнореза, и то же самое маленькое поселение, в которое она приехала со своим мальчиком много лет назад, чтобы укрепить его силы и придать ему мужества. Если бы он прикоснулся к ней, а он верил, что прикоснулся, то сейчас она бы спокойно думала о том времени, когда пришла сюда со своим мальчиком. Он любил ее так же, как она любила своего мальчика...

Она проехала мимо полицейского участка. Магазины закрылись на вечер. Было слишком холодно, слишком рано для туристов, тротуары были пусты, на строительных площадках новых отелей для отдыха царила тишина. Она припарковалась на железнодорожной станции, откуда ходили поезда скоростной железной дороги до Ростока, в тени, в самом удаленном от света месте, которое она смогла найти. Резкий ветер дул с морского канала и через набережную и рвал их. Он сказал ей, где она должна припарковаться, и на этот раз на ее губах не было и следа презрения. Он снова обрел силы, потому что она поблагодарила его и шла рядом с ним, выходя из машины, такая маленькая и усталая, и он подумал, что теперь она зависит от него.

Она положила руку ему на локоть, и они вместе направились к мосту через канал поменьше.

Они остановились на дощатом мосту, по обе стороны которого стояли старые дома Варнемюнде, которые теперь были шикарно раскрашены и представляли собой дома с новыми деньгами, а по ближней стороне - у рыбной гавани, где стояли лодки.

Флотилия, связанная тяжелыми канатами, состояла из небольших лодок, выкрашенных в однородный красный цвет от носа до кормы с белой полосой по всей длине над ватерлинией и с белыми рулевыми рубками. Мужчины в темных тяжелых куртках и ботинках работали на палубах при свете маленьких дуговых ламп, укрепленных высоко на столбах над причалом. Они сматывали канаты, драили палубы и укладывали сети.

Рядом с пришвартованными лодками, над ними, виднелся серый бетон причала. В маленьких киосках на набережной толстые женщины, закутанные в запачканные фартуки, продавали филе сырой сельди и хлеб, или измельченных крабов с хлебом, или копченую рыбу с хлебом, или маринованный лук с сырой рыбой, или копченую рыбу с хлебом, и косточки пива. Они плохо торговали, потому что мужчины все еще были у лодок, а туристы еще не пришли.

Вдоль набережной и киосков стоял ярко освещенный бетонный навес, и в нем мужчины и женщины, старые и молодые, потрошили улов рыбы, который дети приносили им с лодок, на широких скамейках-столах. Кошки выли у их обутых ног, требовали туши. За яркостью и движением в сарае виднелась унылая серость набережной, а за набережной - чернота воды.

Джош взял ее руку, лежавшую на его локте. Он сжал ее, крепко сжал.

Они спустились по пандусу к причалу, лодкам и сараю для потрошения. К ним неуклюже приближался мужчина в свернутой шерстяной шапке на голове, с бородой, затемняющей лицо, и в свободном темном пальто на теле, неся коробку с потрошенной рыбой и порошкообразным льдом.

- Простите, майн Фройнд, где мне найти лодку, на которой работает Вилли Мюллер?

Мужчина не поднял глаз, остановился, согнувшись под тяжестью ящика, и, дернув головой назад, указал им на длинную вереницу лодок, пришвартованных к причалу и скользивших по черной воде. Пастор сказал, что Вилли Мюллеру сейчас будет двадцать четыре. Они прошли до конца сарая для потрошения, и он не увидел молодого человека, одетого в темную одежду и рыбацкие ботинки, с коробкой рыбы или ведерком порошкообразного льда, среди мужчин и женщин в белых халатах и белых фартуках за рабочими столами.

Он подошел к кабинке. Мотыльки порхали на ветру вокруг голой луковицы, висевшей над филе сырой рыбы, филе копченой рыбы и хлебом.

- Простите, моя госпожа, где мне найти яхту Вилли Мюллера?

Женщина намазывала масло на хлеб и не отрывала взгляда от своей работы. Она сделала ножом жест в сторону набережной, в сторону темноты в ее конце. Они шли мимо прилавков, мимо маленьких незанятых столиков, мимо мужчин, работавших на своих лодках, мимо ребятишек, которые носили улов с лодок в разделочный цех.

Мужчина чинил свою сеть, быстрые скрюченные руки хорошо разорвали ее. Он прислонился к своей рулевой рубке, и сеть оказалась у него на коленях. Джош снова спросил Вилли Мюллера. Мужчина показал свое лицо в дальний конец причала, к двум лодкам, пустым, в последних лучах заходящего солнца. Он взял ее за руку, сжал ее ... Шаг ускорился, шаг удлинился, держа ее за руку и таща за собой... Мимо пустых лодок, к лодке, которая казалась покачивающейся тенью за точкой, где погас свет. Это был последний шанс.

На лодке ничего не двигалось, кроме медленного покачивания мачты и колыхания такелажа на ветру. Он стоял на причале, его тело было отброшено к рулевой рубке, гигантских размеров, в свете высоких дуговых фонарей далеко позади него, серо-черное на серо-белом. Он окинул взглядом всю длину лодки, поверх уложенных сетей, смотанных канатов и сложенных коробок. Она дернула его за руку, указывая пальцем. Он посмотрел вниз, в черноту воды.

Он увидел темную фигуру, плывущую там. Фигура двигалась так медленно, так осторожно, наполовину погрузившись в воду напротив изогнутого носа траулера. На нем была темная куртка рыбаков на их лодках позади него.

Джош громко закричал.

Фигура поднималась и опускалась на зыби канала.

Он кричал, потому что это был последний шанс, потому что все было напрасно...

Глава шестнадцатая

Тральщики на своих лодках, у своих сетей, веревок, ведер и щеток услышали бы его предсмертный крик, и женщины у прилавков, и рыбные желоба в сарае.

Джош оттолкнул ее от себя.

Он снял пальто и пиджак-блейзер. Они бы видели, как он на мгновение задержался на причале над потемневшей лодкой и черной водой. Они бы оставили свои лодки, свои прилавки, сарай для потрошения, оставили свои ящики с рыбой и порошкообразный лед и добрались бы до конца набережной, куда не проникал свет. К стене причала была прикреплена узкая ржавая лестница. Она вела вниз, в два человеческих роста, в темноту, к черной воде. Он исчез в воде, недалеко от носа лодки, рядом с фигурой, наполовину погруженной в воду, наполовину плавающей.

Он был целеустремленным человеком. Он не оглядывался ни на нее, ни на мужчин, женщин и детей, идущих с освещенного конца набережной. Он перевалился через борт, спустился по покрытым охрой ржавчиной перекладинам лестницы. Она прогнулась. Болт в стене был сорван его весом.

Холодная вода проникла в ботинки, прилипла к штанинам брюк. Он вздрогнул от холода.

Он мог видеть фигуру, заднюю часть туловища. Это были очертания на фоне маслянисто-черной воды, которая плескалась о нос лодки. Вода доходила ему до груди и заливала подмышки. Левой рукой он держался за перекладину, которая была на уровне его головы, а правой потянулся к фигуре, которая поднималась и опускалась в движении воды. Он потянулся, но не смог дотянуться до нее, не смог вцепиться мокрыми от мороза пальцами в пальто.

Его рука забилась в воде, и водовороты унесли фигуру еще на несколько дюймов, такую дразнящую, от него. Он протянул руку, но там была только вода, за которую можно было ухватиться пальцами.

Ржавая перекладина, за которую он держался, поддалась и сломалась. Его сбросили в воду. Мерзость масла, острый привкус соли попали ему в глаза, рот и нос. Он брыкнулся, задохнулся и поднялся. Прошли годы с тех пор, как он в последний раз плавал, да и то в бассейне с подогревом. Он захлебывался. Он должен был добраться туда. Это был его долг. Его ботинки стояли у стенки причала, скользя по подводным водорослям. Он оттолкнулся от стенки причала. Три гребка, четыре, и он будет в пределах досягаемости, если потянется. Он откашлялся от маслянистой воды, вытекшей из горла, его глаза были закрыты. Он сделал выпад. Он не мог видеть вперед.

Его рука поймала ее.

Он почувствовал исходящий от него смрад.

Это далось ему так легко, не имело никакого веса.

Он притянул ее к себе. Он ступил в воду. Он поднял над головой черный от черноты воды мешок с углем, из горлышка которого вываливались гниющие селедочные головы. Вокруг нее, над ним, были тральщики, и продавщицы в ларьках, и рыбопромышленники, и дети, которые несли коробки. Он увидел сверкающий свет в глазах, которые смотрели на него сверху вниз. Его крики, которые привели их сюда, были полны агонии и боли. В этот момент Джош разразился истерическим, безумным смехом. Он отбросил мешок и его обломки подальше за нос лодки. Он поплыл обратно к трапу. К нему потянулись руки. Мужчины опустились на колени, чтобы помочь ему. Жесткие грубые руки схватили его за запястья, ухватили за ворот рубашки. Его подняли. Все время, пока они поднимали его, он смеялся. Они втащили его через сломанную перекладину лестницы. Он не мог контролировать свои руки, ноги. Он дрожал от холода, и смех прорывался сквозь него.

Мешок под ним уносило течением.

Вода вылилась из его ботинок и потекла по телу.

Все вокруг смеялись вместе с ним, как будто надо было потешаться над идиотом.

Трейси сказала: ‘Он в море. Он в безопасности. Он на побережье, охотится за сельдью. Мне только что сказал один человек. Они должны вернуться завтра днем. Он в безопасности от них.

Слова вырвались у него сквозь стучащие зубы. - Не возражал бы узнать это раньше.

‘ Он должен был прибыть сегодня — отсутствовал еще двадцать четыре часа. Об этом знала только команда корабля-побратима.

Он скинул ботинки, стянул брюки и рубашку. Мгновение он постоял на вечернем воздухе в промокшем белье и носках. Смех сотряс его. Он натянул пиджак-блейзер и обернул рукава пальто вокруг талии. Верхняя часть пальто свисала с его ног, как если бы это был фартук. Он поднял свои ботинки и стряхнул с них остатки воды.

Они ушли. Она несла его брюки и рубашку. Он ковылял в носках по грубому бетону набережной, и она оставляла за собой струйчатый след. Он провел ее мимо сарая для потрошения, где они могли укрыться в тени стоянки грузовиков в гавани и незамеченными вернуться к машине.

Джош сказал: ‘Это был момент, когда мы выиграли, Трейси. Ты это видишь? Это первый раз, когда все повернулось к нам лицом.

Жизнью Вилли Мюллера было море, его семьей - команда, а домом - яхта. На маленькой плите, работающей на керосиновом топливе, в широкой сковороде со скользящим свиным салом он приготовил свиные сосиски. На второй конфорке плиты он налил в сухую картошку молоко из бутылки и воду из чайника. Они были далеко, на Балтийском море, к востоку от полуострова Виттов Рюген острова, и к северу от острова залива, который был назван изменять Вике. Они находились на предельной дальности действия катера-тральщика, который носил обозначение WAR 79 на белой полосе над окрашенным в красный цвет корпусом. Дочернее судно "ВОЙНА 31" рано утром отплыло в Варнемюнде, его трюм еще не был заполнен сельдью, но "Война 79" осталась снаружи, поскольку ветер посвежел и море поднялось. Его жизнью было море, и он не боялся морского ветра и морских волн. Ветер бил в лодку, и волны заставляли ее содрогаться, но единственный страх, который он испытал, был тогда, когда пришли воспоминания о людях с ружьями, которые тащили тело обратно к пирсу, целились в него из пистолетов и снова приказывали ему завести двигатель. Пистолеты были приставлены к его шее и спине, и он помог сбросить утяжелевшее тело в воды Зальцхаффа. Он никогда не верил, что ветер и волны могут внушить ему больший страх, чем пушки ... Они дрейфовали на малой мощности, покачиваясь в воде. Морские брызги залетали в окна маленькой рулевой рубки. Это была третья ночь, когда они отсутствовали, но селедочная ловля, наконец, удалась. Поскольку это был третий вечер, на ужин были только сосиски с картофельным пюре и по одному яблоку на каждое из них. Утром на завтрак будет черствый хлеб и еще кофе. Они будут ловить рыбу всю ночь, а перед рассветом отправятся обратно на запад, в Варнемюнде.

Его семьей были шкипер и помощник капитана. Они были братьями. Они вместе провели в море пятьдесят два года. Они вместе вышли в море, шкипер и помощник, в 1944 году на подводных лодках из порта Брест в темные воды Атлантики, когда коды были взломаны и вражеские бомбардировщики и эсминцы охотились за "волчьими стаями". Они научили его, как учат отцы и дяди, что море не предназначено для того, чтобы забрать их. Старшие братья, высохшие, худые, изможденные, сгорбленные, были семьей, которую он любил. Задолго до этого у него была другая семья, и его мать пристыдила его, сказав, что ее сын должен поклясться в молчании, чтобы она не потеряла свой дом, и она сохранила этот дом. Его отец сказал, что потеряет свою лодку в Рерике, если его сын не уедет, а его отец не потерял свою рыбацкую лодку. Он никогда не вернется к ним. Вернуться назад означало столкнуться с позором перед ними. Лодка старых братьев была единственным домом, который он теперь знал. Когда они были привязаны к причалу в Варнемюнде, защищенные от ветра и волн, он спал в лодке. Потертый стеганый спальный мешок достали ночью в гавани из его деревянного сундука под рулем. Его домом было место, заляпанное машинным маслом, где краска облупилась, где пол представлял собой расколотые доски, где все его пожитки уместились в грубо сколоченном деревянном ящике, который шкипер и помощник капитана сделали для него. Море было жизнью Уилла Мюллера, команда - его семьей, а траулер "ВОЙНА 79" был его домом.

Здесь он не знал страха, потому что страх остался в прошлом вместе со стыдом.

Он заплатил турку за пользование ею. Она была 175 DMS в течение полутора часов. В Лейпциге для нее был бы сутенером турок, а в Лейпциге турок взял бы с него минимум 250 динаров. Он нашел ее на Ам-Странде, заплатил турку и отвез, следуя ее указаниям, в квартиру в квартале Зюдштадт.

Гюнтер Питерс думал, что она новичок в этом деле. На ней было снаряжение, открытая блузка под ветровкой и короткая юбка, высоко задиравшаяся на бедрах, волосы выкрашены в платиновый цвет, губы накрашены лиловой помадой. Оборудование было в порядке, но она не знала своего дела. На ней было обручальное кольцо, в гостиной работал телевизор, а в другой спальне спали дети. Он проделал это дважды и ничего не почувствовал. Он думал, что ее муж будет убирать улицы, или полировать машины, или мыть посуду. Она лежала на спине, широко расставив ноги, как будто считала это необходимым. Она была худой, белокожей и темноволосой там, где волосы не были ополасканы из бутылочки. Он приехал в Ам-Странде в поисках пирога, потому что в тот вечер ему было не важно наблюдать за гаванью в Варнемюнде. Завтрашний день был важен ... Чтобы использовать свои полтора часа, он думал о завтрашнем дне, когда мальчик вернулся на яхту. Гюнтер Петерс медленно оделся. У него было время, которое нужно было убить.

Хоффманн уволился, а Зиль и Фишер - трусливые ублюдки. Только он сам и гауптман будут там завтра, в гавани Варнемюнде. Он не испытывал неприязни к шлюшке, потому что она была бесполезна.

Когда он оделся, когда Махаров снова затянул свой туго затянутый ремень, он дал ей хорошие чаевые и сказал, что отвезет ее обратно в Am Strande. После того, как он бросил ее, он забыл о ее тонком белом теле в течение пяти минут и думал только о завтрашнем дне...

* * *

- Мы не для протокола, мне ничего не приписывают?

Альберт Перкинс кивнул в знак согласия. Ожидание у кабинета начальника полиции было долгим. Оно того стоило. Ему повезло, что шеф полиции служил в Дортмунде и там тесно сотрудничал с британскими военными, был офицером связи между немецкими властями и британскими разведчиками, которые пытались, по мелочи, отследить ирландские бомбардировщики, нацеленные на британские базы.

- Это не тот разговор, который происходит на самом деле?

Альберт Перкинс постучал указательным пальцем по губам. Он уже успел польстить молодому человеку: без превосходного сотрудничества немецкой полиции ирландские ублюдки получили бы полную свободу действий, чтобы бомбить и убивать.

- Правильной процедурой для меня было бы сообщить о вашем прибытии в BfV в Кельне и попросить совета, но я не думаю, что вы этого хотите?

Альберт Перкинс покачал головой, и гримаса притворной боли исказила его лицо.

Начальник полиции Ростока сказал: ‘Доктор Перкинс, два года назад я ездил в Берлин. Должен был состояться семинар по расследованию преступных деяний бывших офицеров Штази. Лекции длились два дня, и, скажу вам предельно откровенно, эти два дня прошли медленно. Это был вечер между двумя днями, который был интересным, у меня открылись глаза. В тот вечер я пошел ужинать с офицером из Берлина из группы специальных расследований под кодовым названием Zerv и встретился с озлобленным человеком. Подразделению было отказано в федеральном финансировании и рабочей силе, необходимых для эффективной работы. Сочетание скрытой обструкции и отсутствия политической воли привело, как сказал мне мой гость за ужином, к фактической амнистии для Штази. Он сказал, что позиция правительства заключается в том, что судебное преследование Штази за уголовные преступления приведет лишь к дальнейшему отчуждению населения восточной части нашей страны. Он был разочарованным человеком — дважды за свою жизнь немецкая нация сталкивалась с преступлениями, совершаемыми тоталитарным режимом, и дважды закрывались глаза на незаконность. Вы даете мне возможность, доктор Перкинс, постоять рядом с этим озлобленным и разочарованным офицером.

Альберт Перкинс склонил голову в знак уважения. Он мог бы обойтись и без лекции, но ее прослушивание было его дорогой к месту, которое ему требовалось на следующий день.

‘Неспособность привлечь к ответственности Штази оставила организацию нетронутой и придала ей смелости, - сказал мне мой гость за ужином. Он перечислил мне судебные преследования, которые могли и должны были быть возбуждены. Кража двадцати шести миллиардов марок, которые должны были поступить в казну объединенной Германии, четыреста случаев убийств, пыток и похищений людей, уничтожение личности многих тысяч невинных людей. Но таков холодный мир статистики. Это был хороший обед, у нас была возможность хорошо поесть. Но одна история, которую он рассказал, вызвала у меня такое отвращение, что еда стала неуместной. Мой гость расследовал смерть молодого человека в тюрьме Штази в Йене. Он покончил с собой после допроса, во время которого ему прокрутили запись криков молодой женщины и сказали, что крики под пытками принадлежали его подруге, находящейся на девятом месяце беременности. Офицеров Штази, ответственных за доведение этого молодого человека до отчаяния и самоубийства, не привлекали к ответственности".

Лоб Альберта Перкинса прорезала глубокая морщина беспокойства.

‘ Они целы, доктор Перкинс. У них есть сеть, организация, которой мы даем название Зайлшальфтен. Они являются источником организованной преступности на Старом Востоке. У них есть связи с преступниками в России. Они стоят за незаконным оборотом оружия, торговлей наркотиками, угонами автомобилей, они являются экспертами по утилизации денег, полученных обманным путем. Своим бездействием, когда был шанс, доктор Перкинс, мы создали монстра. Я предлагаю вам сотрудничество.

Альберт Перкинс перегнулся через стол и тепло пожал руку шефа полиции.

‘Если политики могут определять, кого следует привлекать к ответственности, а кого нет, то они разрушили краеугольный камень демократии. Вы говорите, доктор Перкинс, что завтра критический день в этом вопросе. Я хочу помочь. Я хочу сделать что-нибудь от имени того офицера, который был моим гостем на ужине в Берлине. Завтра мы приглашаем вас посидеть с нами.

Альберт Перкинс пошел своей дорогой, в ночь.

* * *

- Я думаю, это необходимо, чтобы не потерять его, на месяц, на два месяца. Я думаю, он поврежден.

Три видеокассеты, копии с оригиналов, были доставлены курьером с Лубянки министру. Он просмотрел первые пятнадцать минут первой кассеты, затем отвернулся, и его лицо превратилось в морщинистое, измученное выражение боли. Генерал военной разведки ГРУ, его друг, выключил видеопроигрыватель.

Генерал сказал: ‘Он набирал высоту слишком быстро. Он - падающая звезда, сверкающая в ночном небе, но быстро гаснущая при падении. Он укладывает с собой в постель жену офицера Штази. Этот офицер Штази теперь является ценным экспонатом немцев и рассказывает любому, кто захочет слушать, о том, что ему известно о Петре Рыкове. Делил ли немец свою жену с Петром Рыковым? Было ли согласие? Если было, то чем это заканчивается? Или это продолжается? Связан ли он по-прежнему с немцем, который называет его своим ближайшим другом? Вы бы доверили Рыкову свою жизнь, и я верю, что доверил бы, но кассеты задают вопросы, на которые мы не можем ответить. Если вы защищаете его, вы делаете себя уязвимым. Он повредил себе, но ему нельзя позволять причинять вред вам. Вы должны потерять его. Если больше не будет ничего, что могло бы его скомпрометировать, через месяц или два вы можете перезвонить ему, соблюдая осторожность. Вам не следует пытаться помочь ему, если есть что-то еще. На данный момент ты должна дистанцироваться от него. Уязвимой должна быть не ты.

Они ехали по широкой улице.

Олив Харрис была вполне отдохнувшей. Она прочитала местное досье и сочла его недостаточным. Она ела в одиночестве в столовой для персонала, отдельно от охранников, дежуривших по ночам секретарш и группы связи, которая работала допоздна. Еда была безразличной.

Они проехали мимо машины наблюдения. Она была рада увидеть ее на месте. Город до того момента, как она увидела машину, казался разочаровывающим. Все было безобидно, пока она не увидела машину с запотевшими стеклами, серо-белый дым, поднимающийся в ночной воздух, и огонек сигареты. Она преуспела в этом чувстве угрозы половину карьеры назад, когда была здесь раньше, руководила агентами, пробиралась бочком к почтовым ящикам и играла в игры с "хвостами". В Лондоне ей больше всего на свете не хватало этого чувства. В Лондоне, в своем маленьком личном кабинете, в поезде и автобусе, которые возили ее на работу и с работы, она каждый день фантазировала об угрозах и опасностях, словно для того, чтобы заполнить пустоту. Они были впереди машины наблюдения, и он пробормотал номер этажа, на котором жила цель. Там было три окна. Два были затемнены; в третьем сквозь щель в занавесках пробивался тусклый свет. Это был маленький обшарпанный многоквартирный дом, который кое-что рассказал ей о человеке, которого искали. Он тронулся с места, пробежав всего один раз по улице. Все это было у нее в голове: входная дверь, ширина тротуара, где они остановятся утром, и позиция машины наблюдения. Она откинулась на спинку стула.

- Могу я, миссис Харрис, задать вам вопрос?

- Ты можешь попробовать.

Он смотрел прямо перед собой, не отрывая глаз от дороги, и его голос звучал отрывисто. ‘Мне просто интересно, что Рыков такого нам сделал, что он заслуживает того, чтобы мы нацелились на него?" Вот в чем мой вопрос.

- Ради бога, у тебя какие-то проблемы?

Его голос был тихим и бесстрастным, и она подумала, что он припрятал этот вопрос на весь день. ‘Все довольно просто. Что такого сделал Рыков, чтобы заслужить те действия, которые мы против него предпринимаем?"

- Откуда ты начинаешь? - спросил я.

‘ С чего начать? Я никогда не встречался с Рыковым. Я только наблюдал за ним издалека и оценивал его. Я прислушиваюсь к тому, что о нем говорят люди. На самом деле, миссис Харрис, я не слышал о нем ни одного плохого слова. Он патриот. Он человек, который заботится о своей стране. Вы видели этот маленький неряшливый многоквартирный дом — это не дом человека, находящегося в процессе становления. С его положением, его связями он мог бы жить на широкую ногу, уткнувшись носом в корыто, руками в кассу, занимаясь рэкетом. Что является злом в этой стране, так это уровень коррупции и преступности. Он не коррумпирован, он не преступник. Вот с чего я начинаю. Почему мы проводим враждебную операцию против Петра Рыкова?"

Она сказала, пытаясь перебить его: ‘Ты здесь уже давно, не так ли, Дэвид? Это начало тебя раздражать? Становишься туземцем, да?"

- Я вполне понимаю, миссис Харрис, - сказал он без гнева, - если вы не хотите отвечать на мой вопрос. Я думаю, он хороший человек. Я думаю, он храбрый человек. Конечно, миссис Харрис, вы не обязаны отвечать на мой вопрос. Я также думаю, что он был обречен еще до того, как вы пришли сюда. Я думаю, то, с чем он сражался здесь, все равно победило бы его в течение нескольких месяцев. Он бы это знал. Без тебя, через несколько месяцев или максимум пару лет, избитый, он был бы отодвинут в сторону, отправлен на какую-нибудь миссию в Улан-Батор или на какую-нибудь дерьмовую работенку в Забайкалье, брошен на произвол судьбы. Но это не ваша игра, миссис Харрис. Ваша игра заключается в немедленном уничтожении прекрасного человека. Вы не будете возражать, если я это скажу, миссис Харрис, но я нахожу вашу игру отвратительной и аморальной. Ну, вот мы и на месте. Увидимся утром.

Он остановил машину. Полицейский у ворот посольства посмотрел на них.

- Не просто стал туземцем, а стал брезгливым.

‘ Как вам угодно, миссис Харрис. Вы же знаете, что с ним будет ... Да, вы бы знали... Приятных снов, миссис Харрис.

Ветер на улице налетел на нее. Она запахнула пальто и, стуча каблуками, побежала по тротуару, через ворота, навстречу огням и теплу подъезда.

- Чем ты занимаешься, Джош, после?

Она села, скрестив ноги, на своей кровати. Коробка чипсов лежала на одеяле у ее бедер, открытая банка пепси стояла между ее босых ног, а картонный поднос для пиццы лежал у нее на коленях.

- Кое-что еще должно произойти.

‘ Это ты сказал, Джош, а не я. Это ты сказал, что оно превратилось.

‘ Виноват, я так сказал. Наверное, не стоило. Когда тебя пнули — нас пнули, — тебе нужен свет, к которому можно идти. Просто нужно надеяться, что это был наш свет".

Он сидел, сгорбившись, на своем матрасе у двери. На нем была чистая белая рубашка, на которой уже виднелись пятна вытекшего из гамбургера соуса чили. Он уже отряхнул грязь со своего пиджака-блейзера, как будто для него было важно привести себя в порядок перед ужином в виде гамбургера с молодой женщиной, которая выбрала пиццу, картошку фри и пепси.

‘Завтра все закончится — победа, поражение или ничья", - сказал Джош. ‘Я бы не осмелился, но я верю, что сегодня вечером все повернулось в нашу пользу. То, чего ты ждал девять лет, завтра закончится".

- Что мы будем делать завтра, когда он вернется?

Джош опустил голову. Он держал в руке остатки гамбургера. - Не знаю...

Она усмехнулась, но без жестокости. Она так мягко передразнила. - Но ты всегда знаешь, что делать, Джош.

-Не в этот раз.

Она доела остатки картошки фри, смяла упаковку, выбросила ее в мусорное ведро, затем вытерла рот рукавом. В пустых комнатах пансиона под ними стояла кладбищенская тишина, нарушаемая лишь далеким шумом уличного движения.

- Зачем ты полез в воду, Джош?

Он моргнул. Прожевал последний кусок. Чистым носовым платком стер соус с рубашки. ‘ Из-за тебя, из-за него, из-за того, куда привела тебя твоя любовь к нему, из-за того, что ты дал мне ... Потому что ты показал мне путь честности, правды и мужества. Я пытаюсь жить, руководствуясь принципами, и, конечно, терплю неудачу. Я пытаюсь быть самостоятельным человеком, но у меня никогда не получается. Ты дала мне силы, Трейси, войти в воду. Я в долгу перед тобой.

- Что ты будешь делать потом?

Он говорил медленно, задумчиво. ‘ Я возвращаюсь. У меня есть пара комнат на верхнем этаже этого дома — не слишком далеко от улицы, где живет твоя мать, — и я оставлю свою сумку. Все будет в точности так, как я ее оставила. Я загружу свое грязное белье и спущусь по лестнице, и если я кого-нибудь встречу, они кивнут мне, но не заметят, что меня не было. Женщина в прачечной Wi-Fi просматривает мои вещи. Я пойду на хай-стрит, в офис Greatorex, Wilkins & Protheroe, и сделаю раскаивающийся вид, и скажу, что это больше не повторится, и я буду пресмыкаться перед своей работой. Они немного надуются, будет много разговоров о последних шансах и неблагодарности, и на моем столе будет гора работы высотой примерно в милю. В конце дня я пойду домой мимо прачечной самообслуживания. Вечером, когда стемнеет, я пойду наедине со своей женой и расскажу ей об этом. Вернувшись домой, я поглажу свои вещи, лягу в постель, почитаю книгу и усну. На следующее утро снова за работу — магистратский суд, комнаты для допросов в полиции, поместье Бритвелл, и следующее утро, и еще одно утро после этого. Вот и все, это потом.

- Это не так уж много, Джош.

Он заставил себя подняться. Печальная улыбка заиграла на его губах... Это было немного, это было мило, черт возьми, но это была правда о том, что будет потом. Воспоминания были бы драгоценны, и он рассказал бы Либби о своих воспоминаниях в темноте ночи, прежде чем вернуться в одиночество комнат на верхнем этаже дома за Лондон-роуд. Он взял ее картонную коробку с чипсами и поднос с пиццей и выбросил их в мусорное ведро вместе с ее банкой пепси. Он ослабил галстук, оттянул его от воротника и расстегнул рубашку.

- Прости, Трейси, я еле держусь на ногах, и я чертовски плохая компания.

Она сидела на кровати, скрестив ноги, и наблюдала за ним.

‘Это политика и это принцип. Когда они идут вместе, мы идем с честью. Когда они разлучены, конфликтуют, тогда мы ползаем на карачках, в замешательстве".

Джулиус Гольдштейн швырял одежду из ящиков и гардероба на пол. Она ходила по комнате и курила. Того, что она курила, марокканской дряни, было достаточно, чтобы его без вопросов вышвырнули из BfV. Они жили вместе в берлинском районе Кройцберг, в ее квартире, рядом с иммигрантами, студентами, ремесленниками и художниками, потому что его девушка говорила, что это стимулирующее место для ее работы. Квартира служила ей студией. Она писала маслом большие холсты, и, возможно, в следующем году продаст одно.

‘Когда политика и принципы идут рука об руку, я счастлив и аплодирую. На этот раз они этого не делают, на этот раз они дерутся, так что мы в дерьме. Политика проста. У нас есть мужчина, который дает нам статус. Мы везем мужчину в Америку и питаемся его статусом. Мы - личинки, мы извиваемся, и мы счастливые маленькие личинки, и американцы любят нас и придают нам больше статуса, и мы счастливее".

Он любил ее отчасти за разум, отчасти за тело. На ней были только трусики и свитер с круглым вырезом, кровать, как всегда, была неубрана, а ее холсты стояли прислоненными к стенам. Она происходила из влиятельной семьи промышленников из Франкфурта, и ей не пришлось жить на помойке в Кройцберге, и ей не пришлось жить с евреем. Он был символом честности в BfV и символом ее чертова упрямства. Он не знал, не спрашивал, но думал, что она может облапошить его, пока его не будет. Он начал беспорядочно бросать одежду в сумку.

‘Принцип непростой. Он полон дерьма. Наш ценный актив виновен, недоказуемо, но виновен в убийстве. Неважно, что он высокомерный ублюдок, он убийца. Мы защищаем его, а не расследуем его дело".

У него не было вечернего костюма. На речь в Пентагоне и на ужин после нее он надевал мятый пиджак и расстегнутую рубашку. Он верил, что ему ничто не грозит, что бы он ни носил, потому что он был образцовым евреем. Его паспорт и пакет с дорожными чеками лежали на столе вместе с ее тюбиками краски и тряпками.

‘ Его следует расследовать, привлечь к ответственности, посадить. Ладно, я еврей, но у меня нет ничего тяжелого. Я не одержим лагерями, но ... Я иду и покупаю лотерейный билет у старика в киоске, и он так по-доброму улыбается мне — был ли он в поездах, которые увозили моих бабушку и дедушку в лагеря? Был ли он на сторожевых вышках в лагере, когда мои бабушка и дедушка сошли с поезда? Я не знаю. Я знаю только, что тогда виновные были защищены. Я вижу любого старика, который улыбается мне, и я не доверяю его улыбке. То же самое происходит и сейчас — доверия никогда не будет, пока виновные не будут привлечены к ответственности. То же самое тогда, то же самое сейчас, конфликт политики и принципов, и это приводит к дерьмовому времяпрепровождению".

Она затушила пачку марокканских вещей. Натянула заляпанные краской джинсы. Им понравилось маленькое вьетнамское заведение на Меринг-Дамм. Они поужинают там, а потом он поедет в Росток. Этот конфликт, политика и принципы, будут разрешены на следующий день.

‘ Я ненавижу его. Это тот же человек, который убил моих бабушку и дедушку. Тот же самый человек ... Я пытаюсь быть, во-первых, немцем, но для меня это невозможно. Я пытаюсь выполнять свой немецкий долг и подчиняться своим немецким приказам, но это невозможно. Прежде чем стать немцем, я сначала еврей. Я ненавижу его, и я никогда не прощу его и никогда не забуду того, что он сделал. Я еврей, я хожу в тени такого

человек. Это не значит, что я одержим, как мои отец и мать, но это неизбежно. Это то, от чего я не могу убежать. Я не могу простить, как еврей, и не могу забыть. Поехали. .

Он прошел мимо рядов неосвещенных окон.

Он забрал их с тенниса после аплодисментов. Его дочь победно ударила кулаком по воздуху, и тренер подошел поздравить его и Еву. Финал турнира среди девушек до пятнадцати лет в Мекленберге-Форпоррене должен был состояться следующим вечером. Он отвез их домой на машине своей жены и оставил там.

Дитер Краузе сделал то, чего никогда раньше не делал: он медленно прошел бочком мимо неосвещенных окон большого дома из красного кирпича и серовато-серого бетона на Август-Бебельштрассе.

Он никогда раньше не испытывал потребности цепляться за прошлое. Для него это было проявлением слабости. Его окно находилось на втором этаже, пятнадцатое окно справа от главной двери. Теперь в здании находился окружной суд по семейным и коммерческим делам. В коридоре, за главной дверью, горел свет, но окна второго этажа были затемнены.

Он помедлил. Он поднял глаза. Во вторник вечером, девять лет назад, тревожный звонок был переведен в комнату на втором этаже. Ева сказала, что в тот вечер допоздна работала на верфи. Если бы она не сказала, что задержится на работе допоздна, он был бы дома, когда поступил тревожный звонок, и дежурная служба справилась бы с ним, и поиски его были бы отложены. Если бы его нашли с задержкой, если бы он позже оказался на берегу моря в Рерике, тогда, возможно, мальчик утонул бы в Зальцхаффе, или, возможно, мальчика вытащили бы из воды советы, или, возможно, мальчик вышел бы на берег и, пошатываясь, ушел в ночь, но прошлое изменить было невозможно

Телефонный звонок, пронзительный сигнал паники, донесся до его кабинета, когда он надевал пальто, и он ответил на него. .

Он посмотрел в окно на втором этаже, пятнадцатое справа от входной двери.

Он был узником здания на Август-Бебельштрассе.

Если бы его не прервал пронзительный телефонный звонок так давно...

Джош лежал на спине, матрас на полу под ним был жестким.

Он попытался все обдумать и составить план на утро, когда траулер вернется в Варнемюнде.

Он услышал, как она повернулась в постели, и понял, что она не может уснуть.

Должен быть план на утро, но он не мог его составить, потому что его голова была забита прошедшим днем, и днем до этого, и днем позапрошлым. Она опустилась на кровать рядом с ним, вздохнула, крякнула, как будто приняла решение. Ее одеяла и простыни были откинуты, и он почувствовал тепло ее ступни у своей головы. Ее руки приподняли одеяла, которыми он был туго укутан. Она прижалась к нему, жар ее тела был с ним, необузданный жар. Он лег на спину и крепко сжал руки.

‘ Это неправильно? Это не может быть неправильно.

- Я не знаю, правильно это или нет.

-Ты думаешь о ней?

‘ Только в чертовски плохие времена. Только в те времена, когда я вел себя отвратительно, хотя не должен был, как будто это чувство вины. Вспоминать хорошие времена становится все труднее".

От нее исходило тепло. - Ты ей не принадлежишь, Джош, не сейчас.

Его пальцы были сцеплены так сильно, как только он мог. - Она - это все, за что я могу держаться.

- То, что ты сказал о "потом", не обязательно должно быть именно так.

Джош сказал: ‘Я помню ее похороны. Как будто это было час назад. Там были викарий, шкатулка, люди, которые несли шкатулку, поверенный и бухгалтер, и там был я. У нас было два гимна, и пел только викарий. Они вынесли коробку и закопали ее в землю, а позади меня стоял мужчина с лопатой на длинной ручке и сигаретой в ладони. Я не должен был видеть сигарету. Я не хотела уходить, покидать ложу, но он кашлянул, как будто говорил мне, что это происходит каждый день, и у него есть чертово расписание, которого нужно придерживаться, и могу ли я, пожалуйста, позволить ему продолжать? Викарий знал расписание, он перевел меня.

- Твоей жене повезло, что над ней прочитали настоящую молитву, повезло больше, чем моему Гансу...

Его руки разжались. Он вытянулся, и она обвилась вокруг его руки. Ее голова оказалась у него на плече.

- Это было то немногое, что я знал о любви, и это было то немногое, что ты знала о любви, Трейси.

- Ты произносишь дурацкие речи, Джош.

-Извини.

"Потом может быть лучше..."

Он держал ее. Он чувствовал страх перед ней. Страх был в том, что она будет смеяться над его неуклюжей любовью к ней. Он прижимал ее, маленькую, к себе. Он услышал ее тихий смешок, и она поцеловала его в шею ниже уха, а ее пальцы расстегнули пуговицы его пижамы. Он прильнул к ней. Он обнаружил маленькую форму ее грудей, прижатых к его груди, там, где были пальцы мальчика, и мальчик был прошлым, а он считал себя будущим. Одеяла поднялись над ними. Она поцеловала его в губы и, казалось, забрала у него маслянистый соленый запах воды и холода. Он прошептал, извинился, что у него ничего нет. Она весело прошептала, что это не имеет значения. Они любили друг друга в тихом глубоком отчаянии. Для него она была ребенком, и его руки с нежностью скользнули вниз по гладкости ее живота, и он больше не думал о мальчике. Она была светом любви в его жизни. Она обхватила узкими, мускулистыми, маленькими ножками его бедра и спину. Ее ногти царапали его спину. Он был глубоко внутри нее. Потное тепло его живота и ее желудка прогоняло холод. Это была любовь, это была красота, они были вместе. Она выкрикнула его имя ... Его имя, не имя мальчика ... Он подошел к ней и прикоснулся к ней ... Он почувствовал огромное, медленно растущее чувство гордости, потому что они были вместе, потому что у них была общая любовь.

‘ Ты великолепен, ты знаешь это? Не только сейчас, все время, ты фантастический.

Он оторвался от нее, вышел из нее. Она лежала, прижавшись к нему своим влажным теплом.

- Спасибо тебе, Кнаучке, за то, что подарила мне счастье, спасибо тебе, маленький бегемотик, за то, что выбрался из грязи.

Она хихикнула: "Придурок".

Она вырвалась из его объятий. Ее бедро лежало поперек его талии, а пятка массировала ему промежность. Она перегнулась через него, ее груди, трепеща, прижались к его груди.

‘ Что будет потом, Джош, для нас? Не та чушь, которую ты мне наговорил. Что будет потом, Джош, для нас с тобой?

Глава Семнадцатая

Она легла на него, прижалась к нему. Часы на Мариенкирхе пробили полночь, большие колокола. Он хотел, отчаянно нуждался в этом, чтобы ее тепло продлилось как можно дольше.

- Для нас, для тебя и для меня, есть "потом"?

- Именно это я и хочу сказать.

Он лежал на спине на матрасе и крепко прижимал ее к себе, его пальцы выводили узоры на ее пояснице, а ее пальцы перебирали волосы у него на груди. Быть самостоятельным человеком означало защищать себя. Он хотел верить в будущее, верить, что это не было обманом. Он так много раз видел это раньше в лагерях в Германии и лагерях в Великобритании, как мужчины в состоянии стресса и женщины в состоянии стресса совокуплялись ради силы и обманывали себя, что наступало "потом", когда время стресса проходило. Он видел боль, которая осталась, двух сломленных людей, потому что время стресса прошло, и не было никакой реальности того, что было потом. Она сказала ему, что перед тем, как он отправился на последнее плохое задание, она любила мальчика, чтобы придать ему сил.

- Трейси, после того, что мы пережили, этого достаточно, чтобы устроить "потом"?

Она поцеловала его. - Да, это для меня.

Он дернулся, приподнялся на локтях.

Она предложила ему приз, трофей, который нужно завоевать.

Он прислонился к холодной влажной стене и взял ее лицо в ладони. Он обхватил ее щеки, сжал их, и в его ладонях оказалась гладкая узость ее шеи.

-Я не могу об этом говорить.

- Потом будут дети, Джош.

- Я не должен об этом говорить, потому что это еще не закончено.

‘ И щенки, Джош, маленькие черные ублюдки, писающие. . . И место, которое принадлежит нам, дети, щенки и поля...

- Если у меня не будет плана, мы проиграем.

"И никаких людей, только дом, дети, щенки и поля..."

Я люблю тебя, Трейси. Я так благодарен тебе. Я хочу этого, твоего будущего, я хочу быть с тобой. Ты можешь понять? Я так напугана. У меня нет плана, я не могу думать ... Я не обманываю себя, Трейси. Если мы не выиграем завтра, не будет и "потом". Любящий тебя, любящий меня, и я не думал, что это возможно, что я снова обрету счастье, найду то, что ты дал мне, но завтра это не считается. Я должен подумать, не могу, у меня должен быть план..."

Она соскользнула с него. Тепло ушло.

Кровать заскрипела, принимая ее вес.

Он попытался подумать, попытался составить план. Он не смог найти его и погрузился в сон.

- Она выиграла? - спросил я.

- Она выиграла.

- Ты гордился ею?

- Я был.

- Она бы гордилась вами, гауптман?

Гюнтер Петерс натянул улыбку. В тот вечер они были только вдвоем в маленьком уголке кафе. Петерс давай руку, длинные тонкие пальцы, отдых на кулак Дитер Краузе, и задавал интересующие его вопросы с некоторой фамильярностью, как будто старый рейтинге Хауптман и Feidwebel уже не имеет значения, как будто они были на равных. Пальцы Питерса крепко сжали кулак Краузе.

Он колебался, не зная, что делать. - Я не знаю.

"Мужчина считает привилегией, когда его дочь гордится тем, что он делает".

- Это дерьмо.

‘ У меня было несколько дней на размышления, гауптман. Питерс покатал это слово на языке. Он усмехнулся. "В течение последних нескольких дней я думал о будущем..."

"Завтра все закончится, завтра наступит конец будущего".

‘ Завтра я уезжаю домой, гауптман? Завтра, когда все закончится, я уезжаю домой, а вы притворяетесь, что меня никогда не было? Ты едешь в Америку, ты важная шишка, ты волен трахаться со своими новыми друзьями, а я возвращаюсь домой, и ты забываешь меня? Вы в это не верите, гауптман, вы не можете в это поверить.

Краузе попытался разжать пальцы, сжимавшие его кулак. "Мы собрались вместе ради общей цели, и ты уйдешь, когда вопрос об общей цели будет решен".

- За это приходится платить, гауптман.

Краузе пристально посмотрел в глаза бывшему Фейдвебелю. Питерс был просто лицом в коридоре, еще одним младшим, который ловко вытягивался по стойке смирно каждый раз, когда они проходили мимо, просто лицом, сидящим за столом, и приказ был выкрикнут через открытую дверь. Они были выбраны, схвачены, присвоены наугад. Он посмотрел в лицо, и пальцы, сжимавшие его кулак, расслабились.

‘ Какова цена? - спросил я. Краузе зарычал.

- Это некрасиво, гауптман, это некрасиво.

- Скажи мне, какова цена.

‘Я родом из Лейпцига. Я оставляю свои дела, я отказываюсь от деловой возможности. Я остаюсь, я не убегаю, я стою с тобой.

- Какова ваша цена? - спросил я.

‘ Ты отдаешь мне приказы, и я им подчиняюсь. Ты вовлекаешь меня, я не жалуюсь... А потом ты хочешь забыть меня, как если бы бросил обертку от сигаретной пачки.

- Какова, черт возьми, цена?

‘Я могу поступить так, как поступил Хоффманн, как поступили Зиль и Фишер. Я могу уйти. Я был всего лишь простым фейдвебелем, я выполнял приказы своего вышестоящего офицера. Это обычная защита, да? Меня это не устраивает, но это вариант. Я могу пойти к своей машине, я могу быть в дороге, я могу добраться до Лейпцига к утру, если не будет заплачена определенная цена".

‘ Назовите мне цену. На лбу Дитера Краузе выступили капельки пота

- У тебя появились новые друзья?

- У меня есть.

- У твоих новых друзей есть влияние?

- У них есть влияние.

- Они тебя ценят?

- И какова же эта гребаная цена?

‘ Вы хотите побыть завтра один, гауптман, когда придет траулер? Вы можете сделать это сами, Гауптман, устранить проблему? Ты хочешь уехать в Америку, оставив проблему позади?"

- Назови цену.

Он говорил мягко, вкрадчиво. - У тебя появились новые влиятельные друзья, которые ценят тебя. Они защитили бы тебя. Ты для меня идеальный партнер.

- Партнером в чем?

‘Я вывозил машины из страны, я ввозил в страну боеприпасы. Я перевожу деньги в Германию и из Германии, и твои новые друзья, если бы ты был моим партнером, защитили бы меня.

- Это преступная деятельность.

‘ Чем ты сейчас занимаешься? Он тихо рассмеялся. Его смех был беззвучным, без веселья. ‘ Без меня рядом с тобой завтра ты потерпишь неудачу. Если ты потерпишь неудачу, то отправишься в тюрьму Моабит. Такова цена.

Он был в ловушке. Он извивался. Крысиные глазки смотрели на него, и тонкие пальцы были протянуты к нему. Он был бы в тюрьме Моабита, вместе с отбросами общества, наркоманами и иностранными сутенерами. Ему показалось, что он сорвался со скалы и падал, и падал.

Краузе пожал протянутую ему руку.

У Московского Военного штаба не было машины, чтобы встретить его.

Он позвонил в офис по подбору водителей в Министерстве обороны и не добился от идиота ничего разумного: идиот не знал, почему его не встретили в Московском военном управлении. Он позвонил домой своему водителю, но звонок остался без ответа.

Петр Рыков добрался до города автостопом. Пьяный сержант, петлявший по дорогам, потерявший себя, подвез его недалеко от своего дома.

Он проходил по улице мимо машины наблюдения, и каждый из троих мужчин в машине, куривших за запотевшими стеклами, посмотрел на него без всякого выражения.

Петр Рыков захлопнул за собой дверь и разбудил Ирму. Она спросила, сонная, in своей постели, что телефон не работает и не мог бы он починить его утром.

Он стоял у окна, за спиной у него была темнота гостиной. Его водитель, его старый друг, который должен был служить в московских вооруженных силах, сказал ему, что он должен быть осторожен. В своем ответе он с вызовом заявил, что министр является гарантией его безопасности.

Петр Рыков не знал, что медная табличка с его именем была отвинчена от двери кабинета рядом с апартаментами министра. Он не знал, что на Лубянке были полностью просмотрены три видеокассеты или что номер его ламинированного удостоверения личности был передан охранникам у четырех дверей министерства с инструкциями отказать ему во входе. Он не знал ни имени Олив Харрис, ни ее плана ... Он посмотрел вниз, на машину наблюдения ... Петр Рыков не осознал того момента, когда не был осторожен и совершил ошибку. Он не мог вспомнить тот момент.

Далеко вверх по каналу морские брызги разбивались о волнорез.

Вращающаяся лампа мощностью в миллионы единиц света поймала брызги и потеряла их. Свет двинулся дальше, освещая белизну морского пейзажа, прежде чем отскочить от тумана низких облаков и снова повернуться. Маленькая лодка плыла вверх по спокойной воде канала в направлении раскатов грома у волнореза и движущегося фонаря маяка. Лодка была взята из внутренней гавани. Холодные, дрожащие пальцы освободили лодку от железного кольца на причальной стенке.

Это была ужасная ночь. Потемневшие дома и лавки за причалом на одной стороне канала, потемневшие лодки и прилавки и потемневший сарай для потрошения рыбы на другой. Не та ночь, в предрассветные сумерки, когда человек или зверь могут выйти на улицу. Ни рыбак, еще не вставший со своей постели, ни кошка, выбегающая из тепла кухни.

Волна накрыла маленькую лодку, когда она поравнялась с волнорезом. Лампа маяка обнаружила маленькую лодку и выбросила ее. Он сильно ударился о камни у основания волнореза, приподнялся и упал.

Кое-как переползли по мокрому жиру на камнях, и швартовый канат маленькой лодки был привязан теми же дрожащими, холодными, мокрыми пальцами к столбу на низком поручне волнореза.

Олив Харрис спала.

Она спала безмятежно и не видела снов. Таблетка, запитая половиной стакана воды, гарантировала, что во сне она не увидит тревожных образов. Она не видела лиц тех, кто был для нее неуместен и второстепенен, как и лица человека, которого она описала как важную мишень.

Для нее было важно хорошо выспаться в маленькой странной кровати на верхнем этаже здания посольства, потому что утро означало начало долгого дня, непредсказуемого и опасного, но с потенциалом высокой награды.

В полицейской машине был четко напечатанный знак. Он запрещал курение сигарет, сигар или трубочного табака.

Иногда, в ночную смену, когда они стояли на парковке и ждали вызова по рации, полицейский, если он был с другом, мог опустить стекла и покурить в машине. Не с ней, не с этой сукой, только что закончившей школу дрессировки в Даммерсторф-Вальдеке. Она сидела за рулем и ковыряла пластиковой ложечкой в упаковке йогурта, а он стоял возле машины в тени дома на Платерштрассе и курил сигариллу голландского производства. Ветер принес мокрый снег с Унтерварноу через Ам-Странде, разнес его по узкой дороге и порывистым ветром обрушил на Платер-штрассе. Он сжал сигариллу в руке. Он спрятался в дверях закрытого ресторана. Его потянули за руку. Он наблюдал за ней в машине, пока она доедала чертов йогурт и принималась за сэндвич без холестерина с нежирным сыром и помидорами. Что ей было нужно, так это хорошенько покурить, хорошенько выпить, съесть хорошую сосиску и хорошенько потрахаться. Новобранцы сегодня были дерьмовыми...

Перед ним лежала карта улиц. Поблизости не было света. Он посветил фонариком на карту и попытался удержать его, и сигариллу, и карту, которая развевалась на влажном ветру. Он напрягся, пытаясь найти дорогу, о которой его спрашивали. Мокрый снег попал ему на очки. Колено врезалось в яички. Он задохнулся. Воздух вырвался из его горла. Боль пронзила его, как ножом, голова склонилась к коленям, очки полетели на тротуар. Чья-то рука ударила сзади по его обнаженной шее, твердой тыльной стороной ладони. Он был в тени за машиной, а сучка ела свой бутерброд. Он упал на колени и, схватившись за живот, упал. Руки рванулись к кобуре пистолета на поясе, рванулись к сумке в поисках наручников и ключа от них. Острая боль заставила его закрыть глаза. Он услышал в кустах шорох удаляющихся, убегающих ног.

Он пополз, тяжело дыша, к дверце полицейской машины, где она ела свой сэндвич.

Он выпил виски, шотландское и ирландское, из буфета для коктейлей в комнате и теперь открыл миниатюрную бутылочку с бурбоном.

Для Альберта Перкинса всегда была долгая ночь перед началом операции на следующий день. После "Джека Дэниэлса" были джин, который он терпеть не мог, и водка, которую он считал женским напитком, но он не стал брать четверть бутылки шампанского, по крайней мере, сейчас, когда результат миссии был неопределенным.

Он звонил домой четыре раза, сначала в десять часов, а затем снова через каждый час. Она должна была вернуться к полуночи. Конечно, к часу дня она должна была быть дома и пожаловаться, что уснула и что он ее разбудил. После часу ночи он больше не звонил. Со льдом было покончено. Ночи перед завершением операции он всегда проводил в гостиничных номерах, покончив со льдом и выпив виски.

Важными были те миссии, в которые такие люди, как Альберт Перкинс, были бессильны вмешаться в последние решающие часы. Они не смирились с этим бессилием, те, кто остался дома, те, кто командовал из бункеров старого Сенчури-Хауса или нового кросса Воксхолл-Бридж; конечно, они не смирились с ограничением своего всемогущества. Альберт Перкинс знал это. Однажды он, необычайно поглощенный собственной слабостью, напился до беспамятства в ночь перед решающими часами.

В Лучове, к юго-востоку от Люнебурга, на шоссе 216, была гостиница, а за минными полями, заграждениями и сторожевыми вышками находился Зальцведель. Альберту Перкинсу потребовалось восемь месяцев жизни и четверть миллиона DM, чтобы дойти до того, что он выпил досуха весь гостиничный бар и подождал, пока мужчина пройдет через контрольно-пропускной пункт на дороге Лучув-Зальцведель. Лето 85-го, красивые деревья вдоль дороги по обе стороны от минных полей и заборов, поля, желтые от спелых урожаев по обе стороны от сторожевых вышек. Нет власти, нет влияния. В свой бинокль он видел, как машина остановилась у их контрольно-пропускного пункта. Весь такой мрачный и безмолвный в увеличенном бинокле, человек, которого выводят из машины и препровождают в здание, а затем увозят до тех пор, пока машина, в которой он ехал, не затеряется среди полей и деревьев за минными полями, заборами, сторожевыми вышками. Он ничего не мог сделать, чтобы вмешаться на стороне офицера национальной гвардии, передающего советский боевой порядок, стратегию обороны.

Он позволил миниатюрной бутылочке Jack Daniel's выскользнуть у него из пальцев и упасть на ковер. Ни тоника, ни льда не было. Он приготовил смесь апельсинового сока и джина.

В Ростоке не было ни минных полей, ни полос смерти, ни заборов, ни сторожевых вышек, ни собак, но есть его было то же ощущение беспомощности, бессилия, которое он слишком хорошо знал. Через три-четыре часа наступит рассвет. С рассветом начнется отсчет критических часов, и он не сможет вмешаться. Дрожащей рукой он потянулся за бутылочкой водки и услышал за окном вой полицейских сирен в ночи.

Огромная пасть гиппопотама сомкнулась на человеке, и он закричал. Крик заполнил его разум. Он поджал колени, и одеяло соскользнуло бы, и холод окутал бы его. Крик ... Джош проснулся.

Он услышал вой сирены, проносящийся мимо пансионата.

Он вздрогнул, пытаясь выкинуть из головы интенсивность сна. Еще одна сирена завыла вдалеке, а другая приближалась. Он взглянул на свои часы, на светящиеся метки, показывавшие начало третьего, и посмотрел на нее, чтобы посмотреть, спит ли она. Он мог видеть ее очертания в постели, но не слышал ее дыхания, слышал только вой сирен, как будто это были кошки, поющие хором. Он устроился поудобнее. Он повернулся спиной к окну и ее кровати и плотнее закутался в одеяла.

Он вздрогнул.

Сквозняк подул ему в спину. Джош, так медленно, так осторожно, снова перевернулся и увидел, что занавеска, за которой виднелся ее силуэт в постели, с шумом вырвалась в комнату. За занавеской послышался скрежет поднимаемого окна.

Он напрягся. Он был обнажен под одеялом.

Занавески раздвинулись. Ему было трудно что-либо разглядеть. Нога просунулась между занавесками. Он напрягся, чтобы лучше видеть. Окно находилось в полудюжине футов от кровати. Вторая нога просунулась сквозь занавески, и Джош увидел большую часть тела, нависшую над кроватью, где она спала, неподвижную, безмолвную. Фигура, крупная на фоне занавески, двинулась к кровати.

У него не было оружия. Конечно, они нашли это гребаное место. У них было достаточно чертовых дней, чтобы найти его.

Он собрал все свои силы.

Он вскочил со своего матраса.

Одеяло запуталось у него в ногах, и он сбросил их. Он обошел кровать, склонился над ней, ощупал форму. Ждет удара дубинкой или молниеносного выстрела. Пытается дотянуться пальцами до ублюдка.

Они были внизу.

Они были рядом с кроватью. Пытались добраться до горла. Он нашел горло.

Сдавленный голос: "Ради всего святого ... Джош... Оставь это, оставь это..."

Он застыл как вкопанный.

Кашляющий голос: "Господи, Джош... Собирайся... Придурок, отвали от меня!"

Он склонился над ней. Он глубоко вдохнул холодный воздух. Он разжал руки, и они затряслись: он не мог ими управлять. Он чуть не заплакал. Она высвободилась из-под него. Она подползла к кровати и потянулась к выключателю. Он опустился на колени, обнаженный. Она захлопнула окно и заперла его. Он увидел фигуру в постели, валик и подушку. Она была одета для холодной ночи и вытирала шею руками в перчатках. Он почувствовал огромную и дикую горечь. Он стоял перед ней обнаженный и дрожал.

‘ Ты чертова глупая женщина. Я мог убить тебя. Один удар, один пинок - и ты была мертва.

На ее лице промелькнуло легкое изумление. Ее лицо раскраснелось от ночного ветра, мокрый снег искрился в волосах, а глаза были широко раскрыты от благоговения. ‘ Ты бы убил ради меня, Джош? Для меня?

-Где, черт возьми, тебя носило?

-Для меня?

Гнев захлестнул его. ‘ Я принимаю решения. Я составляю планы. Когда я работаю с любителем, когда на кону моя безопасность, я беру ответственность на себя".

‘ Ты такой забавный, когда злишься, Джош. Я пытаюсь не смеяться, Джош, ты действительно забавный.

Он отвернулся от нее, подошел к матрасу на полу, схватил одеяло и завернулся в него. Он чувствовал себя нелепо застенчивым.

- Похоже, у тебя не было никакого плана, - сказала она как ни в чем не бывало.

Он сказал: "Я бы так и сделал, просто нужно было время".

- Вы обучены владению огнестрельным оружием?

Он обернулся. Она полезла в карман. Она протянула ему кобуру, внутри которой был пристегнут пистолет. Ночью, пересекая улицы города, он услышал вой сирен. На черной кожаной кобуре было выбито имя полицейского и указан порядковый номер. Сирены появлялись и исчезали, становясь все яростнее и тише. Это был Walther PPK. Он знал это оружие с давних времен. На нем были шрамы, царапины, ему могло быть лет двадцать. Вероятно, им пользовались дважды в год на стрельбище. Он стрелял бы с точностью до тридцати метров; меткий стрелок остановил бы человека на расстоянии тридцати метров. Он не видел Walther PPK почти двадцать лет, когда служил в Оснабрюке, когда это оружие было новым. Он проверил предохранитель. Он вытащил полный магазин из приклада оружия. Он не ожидал, что пуля окажется в казенной части, но проверять это было его привычкой. В комнате раздался резкий металлический скрежет, когда он взвел курок, прицелился в матрас и нажал на спусковой крючок. Он свободно держал пистолет в руке. - Да, я умею обращаться с огнестрельным оружием, - решительно ответил он.

Она села на кровать. ‘ Раньше я несла службу в карауле, каждые двенадцать дней, и у нас были стрельбы. Я прекрасно обращалась с автоматическими винтовками, проще простого. Пистолеты были другими, чертовски сложными. Ты когда-нибудь стрелял в человека, Джош?

- Однажды в Адене стреляли в ребенка, недостаточно взрослого, чтобы быть мужчиной, - тихо сказал он.

- Ты ударил его, Джош?

- Я заявил об убийстве.

Тридцать лет назад он думал, что умение обращаться с оружием вернулось на свалку его жизни. В тот день он был молодым человеком и ехал на сарацинском бронетранспортере из своей части в тюрьму Мансура, где проводили допросы. В тот день корона вложила ему в руки огнестрельное оружие и выдала лицензию на стрельбу на поражение. Он видел, как парень выскочил из тени переулка, и, возможно, собирался бросить апельсин, или камень, или гранату РГ-4. Стучали два пулемета, но их целью был снайпер на минарете мечети. Он видел парня через огневую щель. Он сидел на корточках, обливаясь потом, в пещерной жаре за броневой плитой. Он выстрелил в мальчишку с расстояния двадцати шагов, когда сарацин неуклюже двинулся вперед, и увидел, как мальчишка упал. Возможно, он пригнулся, возможно, его ранили. Он все равно заявил о своем поражении. Вечером уоррент-офицер купил ему банку светлого пива, и остальные солдаты I корпуса скорчились от зависти. Просто еще один парень из голли, мертвый и объявленный в розыск, и в ту ночь они все были в бешенстве. . И пока она не вложила ему в руку пистолет, он думал, что стрельба на поражение осталась в его прошлом.

- Тебе было плохо из-за этого?

- Я чувствовал себя хорошо.

- Когда вы в него стреляли, вы ненавидели парня?

- Это не казалось важным, не имело значения.

Она сняла пальто и отдала ему сумку с наручниками и ключом. Он снова лег на матрас и натянул на себя одеяло. Она бросала свою одежду на пол. Он положил пистолет под подушку. Она стояла рядом с его матрасом, обнаженная. Она стояла над ним, и он смотрел на ее бедра, волосы, изгиб талии и выпуклость грудей, освещенных и затемненных лампочкой у кровати.

- Потом начнется, когда закончится завтрашний день, - сказал Джош. Иди в свою постель.

Она поискала на полу свою пижаму. Она выключила свет.

-Джош.

-Да.

- Я расскажу тебе о плане утром.

- Сделай это, - проворчал он.

-Джош...

- Иди спать.

‘ Джош, ты его ненавидишь? Ты ненавидишь Дитера Краузе?

Твердая форма пистолета прошла сквозь подушку и вонзилась в кожу его лица.

‘ У парня были яркие глаза, - тихо сказал он. Я вижу его глаза. Он был всего лишь мишенью. Это то, чем является Дитер Краузе, всего лишь мишенью.

Рассвет пришел на старые улицы и старые деревянные здания, которые ганзейские торговцы знали полвека назад, и на новые улицы и новые бетонные блоки, которые коммунисты запланировали четверть века назад, и на яркую краску предприятий нового гауляйтера, продававших японские фотоаппараты, автомобили и телевизоры. В городе Росток наступил рассвет.

Он разогнал туман и окрасил в серую пастель причальные краны, выстроившиеся вдоль канала Унтерварнов, и верфи в море, по направлению к Варнемюнде и холодной балтийской пустоте. Мусорные тележки разъезжали по улицам, а те, у кого была работа, теснились в вагонах поездов городской железной дороги, ездили в обледенелых автомобилях и сновали по раскисшим тротуарам.

Холод пришел на равнины от польской границы, через бурное море из Финляндии и арктических просторов. Это был тот же серый рассвет, который был знаком городу, когда оккупационные армии проходили по старым и новым улицам, который последовал за ночными налетами бомбардировщиков, который последовал за объявлениями о закрытии верфей и доков.

Город был равнодушен к страданиям. Дети выбрасывались через парадные двери, чтобы найти дорогу в школу. Город был равнодушен к насилию. Самые старшие отправились за утешением в молитве в Мариенкирхе, Николаикирхе и Петрикирхе. Самые младшие отправились в поисках работы и надежды. Новейшей культурой города были самореализация и выживание. Когда наступил серый рассвет, жители города жили жизнью, продиктованной прошлым. Прошлое жило в Ростоке.

По радио диктор сказал, что с севера и запада быстро приближается очередная впадина низкого давления, что после пасмурного сухого утра пройдут ливни с мокрым снегом, за которыми последуют постоянные снежные ливни.

В тот ничем не примечательный день, ознаменованный холодным серым рассветом, город и равнины вокруг него, песчаные дюны и бурные воды Балтики снова станут полем битвы, и мало кто узнает это сражение.

Диктор радио пожелал своим слушателям счастливого и успешного дня.

Глава восемнадцатая

Он сидел очень тихо.

Он отдернул занавеску, и в комнату просочился тусклый свет. Он сидел на жестком стуле и держал в руках пистолет Waither PPK. Он снял его и почистил рабочие части тряпкой, которую хранил вместе с банками из-под крема для обуви, и собрал заново. Он крепко сжимал пистолет в руках, как будто прикосновение к нему могло придать ему сил. Он вынул все патроны из магазина, а затем перезарядил его, потому что по своему опыту знал, что затвор Walther PPK может заклинить, если патроны слишком долго останутся в магазине.

Он сел на жесткий стул и окинул взглядом ее кровать. Он мог видеть только осенне-рыжий цвет ее волос. Она лежала на боку, и постельное белье плотно облегало ее. Рядом с ним стояли его дорожная сумка и ее рюкзак, упакованные. Все должно было закончиться до вечера. После того, как он отполировал свои ботинки, уделив особое внимание носкам, и после того, как он почистил рабочие части пистолета и снова собрал его, он положил тряпку в матерчатый мешок, закрыл свою дорожную сумку и запер ее. Затем он занялся ее одеждой. Она была беспорядочно разбросана по ковру и линолеуму, и он обращался с каждым предметом ее одежды бережно, как с драгоценностью. На туалетном столике, аккуратно сложенные, лежали ее свитер, футболка с изображением Микки Мауса, лифчик, который она надевала накануне, последние чистые трусики, последняя пара неиспользованных носков и лучшие джинсы. Он оставил ее сумку для стирки поверх набитого рюкзака на случай, если она проснется, и ее анорак. Он убрал комнату своим носовым платком, протер каждую поверхность, продезинфицировал помещение. В конце утра они уходили, покидали комнату, и все выглядело так, как будто их там никогда и не было. Его матрас, подушка и одеяла уже были в соседней комнате, а постель застелена. На нем был хороший костюм, который он привез с собой, чистая белая рубашка, зеленый галстук и начищенные черные туфли. Он тщательно побрился, чтобы не порезаться, и воспользовался свежим лезвием. Он расчесал волосы и оставил ровный пробор. Это казалось ему важным. Он сидел, наблюдал за ней и держал пистолет. Он не понимал, как на рассвете последнего дня она могла спать в таком покое ... Но он так мало понимал ее. Он любил ее и ничего о ней не знал. В его руках был зажат пистолет, и свет последнего дня падал на ее волосы.

- Ты не собираешься сегодня бриться?

Он вернулся домой поздно ночью. Они лежали в постели порознь. Иногда ранним утром он спускался вниз и приносил ей чашку кофе без кофеина, а иногда грейпфрутовый сок, но не в то утро. Он оделся, позвал Кристину и сказал, что ей пора вставать. На нем были те же брюки, что и накануне, грязные и высохшие после карабканья по берегу реки, и та же рубашка.

Он протянул руку, снял с верха шкафа чемодан из хорошей кожи, который они купили ему для поездки в Англию, и бросил его на кровать. Он подумал, что необходимо упаковать его сейчас. Он не знал, когда закончится день и чем он закончится. Она спустила ноги с кровати.

Выходя из комнаты, она усмехнулась: "Ты собираешься в день своего последнего шанса принять вид беженки-мигрантки?"

Вся одежда, которую он упаковал в чемодан, была новой, как и обувь. Они выбрали все, что он упаковал, прошлись с ним по магазинам и сказали, что подходит. Рауб разобрал свой старый гардероб и ящики, Гольдштейн отнес старые костюмы, рубашки, галстуки и обувь в благотворительный магазин на Доберанерштрассе. У него в голове был план — что он наденет, когда они сойдут с самолета в Вашингтоне, что он наденет в Пентагоне, в Агентстве и в корпорации "Рэнд". Он собрал чемодан. Он слышал, как у Кристины громко играло радио, и слышал, как она ходит в ванную. Рауб с гримасой превосходства показал ему, как он должен упаковывать свои новые рубашки, чтобы они не помялись в чемодане. Он закрыл ее и защелкнул кодовый замок.

Он достал пистолет Махарова из ящика рядом с кроватью, положил запасной магазин в карман пальто, проверил предохранитель и взвел оружие так, чтобы первая пуля оказалась в казенной части. Он понес свой чемодан вниз по лестнице. Когда он ставил чемодан в коридоре у входной двери, он вспомнил, что не взял фотографию Евы и Кристины в серебряной рамке, стоявшую рядом с кроватью, но подниматься за ней по лестнице не стал. Он прошел в гостиную.

Легкий халат и прозрачный шелк ночной рубашки облегали ее ноги, грудь и бедра. В руках она держала старый альбом с фотографиями. В новом доме мало что осталось от их прежней жизни, но альбом с потрепанной и ветшающей обложкой был из прошлого. Он подошел к ней сзади и положил руки ей на плечи. Она переворачивала страницы альбома для него, словно в насмешку... Дитер Краузе и жена Дитера Краузе, и Петр Рыков, и жена Петра Рыкова, на кухне дома командира на базе, с бутылками на столе и использованными тарелками, поднятыми бокалами. Она перевернула страницу. На месте для пикника на южной стороне Мальчинер-Зее мужчины были в шортах, а женщины - в купальниках, и он не обнимал Ирму Рыкову, а она обнимала Петра Рыкова, и они смеялись... Еще одна страница. Его пальцы крепко сжимали кости ее плеч ... Петр Рыков стоял позади нее, совсем близко, и она держала удочку, он направлял ее заброс блесны, и они смеялись ... Его пальцы впивались в кости ее плеч, но она не вскрикнула ... Петр Рыков в своей лучшей парадной форме обнимал Еву Краузе, и они смеялись над человеком, который держал камеру ... Он держал ее так, чтобы причинить ей боль. Она посмотрела на него снизу вверх и поддразнила.

- Он был твоим другом.

Он убрал пальцы с ее плеч. Он вырвал фотографию Петра Рыкова, обнимающего Еву Краузе, из альбома, разорвал ее на мелкие кусочки и бросил их на новый ковер.

- Ты хвастаешься, что он был твоим лучшим другом... И ты предаешь его.

Он уничтожил фотографии. Он разорвал на мелкие кусочки фотографии своей жены и Петра Рыкова, когда они смеялись.

‘ Ты берешь его на улице. Ты как сутенер шлюху. Ты продаешь его.

То, что он сделал, было сделано для нее. Краузе положила альбом с пустыми страницами обратно себе на колени. С самого первого дня он всегда говорил себе, что поехал в Кельн ради нее и сделал свое заявление. Он подошел к деревянному шкафчику рядом с телевизором, от которого у него был единственный ключ. Он взял видеокассету, опустился на колени и вставил ее в магнитофон. Он включил магнитофон и телевизор. Он говорил себе, и сам верил в эту ложь, что все, что он делал, было ради нее.

Он снова стоял позади нее, положив тяжелые руки ей на плечи, и наблюдал, как с ее тела срывают старую одежду, как она опускается на колени перед его другом, как расстегивает ремень и брюки его лучшего друга, как берет Петра Рыкова в рот. . . Она не сопротивлялась ему. Она не отвернула голову и не закрыла глаза.

Через неделю после того, как он застрелил Ганса Беккера на маленькой площади возле церкви в Рерике, его вызвали в офис генерал-лейтенанта в здании на Август-Бебельштрассе и вручили видеокассету. Он оставил ее любоваться монохромными изображениями любви и смеха.

Он сказал Кристине, что ее матери нездоровится и ее не следует беспокоить. Он отвез свою дочь в школу, и в машине они поговорили о теннисном матче, который состоится вечером.

* * *

За рулем сидел начальник станции.

В то утро она оделась с особой тщательностью. Олив Харрис оставила в своей сумке, спрятанной в запертом багажнике машины начальника станции, свой шарф и шляпу, которые были памятью о ее прежних поездках в Москву. Они скрыли бы ее лицо и профиль головы, затруднили бы узнавание черт. В ее стиле было полагаться на волю случая.

На улицу обрушился легкий снежный шквал. Она посмотрела сквозь дворники, узнавая то, что разведала прошлой ночью. Магазины все еще были закрыты, но образовались первые за день очереди. Устанавливали первые рыночные прилавки и раскладывали овощи. Она сделала знак начальнику станции притормозить. Сменное дежурство наблюдателей менялось. Они должны были дать новой группе наблюдения время освоиться. В двухстах метрах дальше по прямой улице, размытой снежным шквалом, находился старый многоквартирный дом, который она узнала, где жила важная персона. В то утро они не разговаривали. Он ждал ее в коридоре посольства. Ей не нужно было с ним разговаривать. Если этому дураку нравится дуться... Они проехали мимо новой машины наблюдения, трое мужчин, и у переднего пассажира на ремешке, свисающем с шеи, была камера. Она указала, где ему следует припарковаться перед машиной, разделив расстояние между местом наблюдения и входной дверью квартиры. Из машины они будут в прямой видимости.

Они ждали. Она ожидала, что у входной двери будет машина министерства. У нее была его фотография. Он будет в форме. Она не сомневалась, что узнает его.

Она снова, в третий раз, проверила, на месте ли ее билет и дипломатический паспорт Британского совета. Он схватил ее за руку, его лицо было холодным и враждебным, и он указал пальцем. Олив Харрис разозлило то, что она рылась в своей сумке и ее нужно было предупредить.

Он лежал на тротуаре. Совсем маленький, но грузный в армейской шинели. Его фуражка показалась ей слишком большой для него и низко сидела на голове. С ним была женщина, хорошо закутанная от холода: она несла две большие хозяйственные сумки и лист бумаги. В перерывах между поисками своего водителя на улице он сверился с ней по газете ... Боже, как трогательно, высокопоставленный полковник, близкий к величайшей власти в российском государстве, просматривал список покупок своей жены, жалкий ... Он поцеловал ее в щеку, неловко из-за глубокого козырька фуражки, и она ушла.

Олив Харрис не испытала никаких эмоций. Она проверила, застегнута ли ее сумка. Она чувствовала рядом с собой презрение начальника участка, но когда она вернется в Лондон, то похоронит его так глубоко, что он завизжит. Полковник Петр Рыков был изолирован, один, на тротуаре перед входной дверью.

Она вышла из машины. Переходя дорогу, она убедилась, что смотрит в сторону машины наблюдения. На нем они должны были отчетливо видеть ее лицо и седеющие волосы, собранные в заколку на затылке.

Он еще раз взглянул на часы. Она была достаточно близко к нему, чтобы заметить раздражение на его лице. Это всегда был драгоценный момент, волнующий ее, когда лицо мишени заменяло изображение на фотографии.

Она медленно прошла вперед, украдкой оглянулась, затем поспешила к нему. Он пытался остановить такси, но оно пронеслось мимо.

Она подошла к нему. Олив Харрис встала перед полковником Петром Рыковым. Она заговорила с ним. Она стояла под таким углом, который гарантировал, что длинный объектив в машине наблюдения будет хорошо видеть ее лицо. Она спросила его о погоде и о ценах на мазут и увидела его недоумение. Она взяла его за руку и увидела его замешательство. На мгновение она задержала его руку ... Она развернулась на каблуках и не оглянулась на него. Она была как на ладони у длиннофокусного объектива в машине наблюдения. Она опустила голову и подняла руку к лицу, словно защищая его от длиннофокусного объектива. Она распахнула дверцу машины.

Начальник участка невозмутимо сидел рядом с ней и смотрел вперед. Она захлопнула дверь.

‘ Ну, давай, поторапливайся. Не задерживайся.

Он тихо продекламировал: "Не знаю, что скрывается за моим очаровательным агносом". ..

- Что это, черт возьми, такое?

Начальник станции уехал. Он сказал: "Я видел это в зеркале, камера была включена, они бы отсняли большую часть ролика ... Это Вирджил из его Буколик, Это дурной глаз, который обладает способностью околдовывать ягнят. Это зло, разрушающее невинность... Аэропорт, миссис Харрис?"

Она стряхнула снег с плеч и волос. Пройдя три квартала, он сунул руку в карман куртки и достал заклеенный конверт без имени и адреса. Он протянул его Олив Харрис.

- Это мое заявление об уходе. Пожалуйста, будьте так добры, передайте его директору. Конечно, после этого маленького фарса меня исключат, но я бы хотел сначала отправить свое письмо. Я должен верить, миссис Харрис, что мы все несем ответственность за свои поступки. Однажды. Надеюсь, однажды ты почувствуешь настоящий стыд. В аэропорту, верно?"

Она положила конверт в сумочку. Она посмотрела на улицы утренней Москвы. Она хотела увидеть их, запомнить, потому что она никогда не вернется.

Его не предупредили заранее.

Охранник-морской пехотинец сопроводил его из приемной, поднял на лифте, провел по коридору мимо другого морского пехотинца и через взрывозащищенную дверь в комнаты, используемые Агентством.

- Что, черт возьми, с тобой? - спросил я.

‘ Я видел, Брэд, то, что я называю дурным глазом. Извини, сейчас не время для загадок, извини . . Я чувствую себя довольно больным, и мне очень хочется кого-нибудь ударить. У вас есть ресурсы, у нас нет, поэтому я здесь с чашей для подаяний. Сглаз — извините, еще раз, извините — пал на Рыкова. Мы ожидаем, не спрашивайте меня подробностей, что Петр Рыков в ближайшие несколько часов будет арестован".

‘ Ты шутишь? Ты это знаешь? Откуда, черт возьми, ты это знаешь?

"Мы хотели бы знать, когда это произойдет — ваши ресурсы намного лучше".

‘ В чем вас обвиняют? отстраненно спросил сотрудник Агентства. - Если Рыкова арестуют, в чем вас обвиняют?

"Шпионаж".

‘ Ты хочешь сказать, что он твой мужчина? Срань господня! Это неправда. Не твой мужчина?

‘ Мы хотели бы, чтобы нам, как и вашим сотрудникам, сказали следить за этим. Я уеду отсюда примерно через день, и мы больше не встретимся. Я не хочу уходить от ответственности. Да, мы это сделали.

Он не мог смотреть в глаза человеку, который был его коллегой. Он зашаркал к двери. Он возвращался домой и говорил своей жене, что вещи детей должны быть собраны, что они едут домой, что будущее неизведано. Он скажет своей жене, что не смог посмотреть в глаза честному человеку.

Морской пехотинец, ожидавший за дверью, проводил его обратно в коридор посольства.

- Где он, фрау Краузе? - спросил я.

Они подъехали к дому в Альтштадте. Рауб позвонил в колокольчик у двери. Дом был роскошным по сравнению с тем, что он мог себе позволить в Кельне. Гольдштейн стукнул кулаком по дверным панелям. Ответа не последовало, и они подошли к окну. Она сидела в кресле лицом к телевизору. Рауб позвал ее через оконное стекло, и Гольдштейн постучал в него, но она не встала со стула. Дверь была не заперта. Они вошли без приглашения и прошли в гостиную.

- Фрау Краузе, очень важно, чтобы вы сказали нам, где ваш муж.

Легкая ткань халата сползла с ее ног и обвисла на груди. Она повернулась к телевизору. Рауб покраснела. Гольдштейн уставился на четкие очертания ее ног под гладкой шелковой ночной рубашкой, на темноту в паху и выпуклости грудей. Она уставилась на телевизионную картинку со снежной бурей. Гольдштейн подумал, что по телевизору прокрутили видео и оно подошло к концу.

- Для будущего вашего мужа и вашего будущего, фрау Краузе, крайне важно, чтобы вы сказали нам, где мы можем его найти, - сказал Рауб.

Ее глаза были бледными, без блеска. Ее руки двигались, сжимаясь и разжимаясь. На ковре лежал альбом с фотографиями с чистыми страницами. Она не отвечала на вопросы. На полу валялись обрывки фотографий, слишком мелкие, чтобы Гольдштейн мог распознать их содержание. Она не смотрела на Рауб. Он подошел к телевизору и выключил его. Она все еще смотрела на экран.

- Мне это не доставляет удовольствия, фрау Краузе, - рявкнул Рауб. - Но, с другой стороны, мне не доставляет удовольствия работать с вашим мужем. Я презираю вашего мужа. Я работаю с вашим мужем, потому что это мой долг

Теперь, фрау Краузе, мне доставляет меньшее удовольствие напоминать вам, что вы принадлежите нам. Нам принадлежит все, что принадлежит вам и вашему мужу. Где он?"

Кровь прилила к щекам Рауба.

‘ Без нас вы ничто, фрау Краузе. Без нас вы снова окажетесь в канаве вместе с другими подонками Штази. Без нас он водит такси, подметает улицы, продает страховки на комиссионных, охраняет строительные площадки по ночам. Куда он подевался?"

Медленными, обдуманными движениями она сняла с пальцев два кольца — Гольдштейн вспомнил, что платил за кольца, выбранные Краузе, - и они заискрились у нее на ладони. Она расстегнула застежку золотого браслета — Рауб заплатил за браслет, когда впервые приехал допрашивать Краузе в Ростоке, — и он сложился у нее на ладони. Она повозилась с застежкой ремешка своих наручных часов - Рауб и Гольдштейн оба были с ней по приказу высокопоставленного чиновника в Кельне, чтобы купить часы в знак его признательности в конце первого месяца допроса, — и позволила им упасть ей на ладонь.

- В последний раз повторяю, фрау Краузе, или это плохо кончится для вас, или о вашем поведении сообщат, или вы вернетесь туда, где вам самое место, в сточную канаву. Где он?"

Она бросила два кольца, браслет и наручные часы с золотым ремешком на пол, к ногам Рауба. Она даже не взглянула на него. Гольдштейн опустился на колени и сунул их в карман. Он был рядом с обрывками фотографий. Он узнал лицо. Это было бы увеличено за драгоценностью в Вашингтоне, как это было за драгоценностью в казармах в Англии. Ему показалось, что жизнь ушла из ее глаз.

Они вышли на улицу. Рауб последовал за Гольдштейном. Он оставил входную дверь широко открытой. Они поспешили против ветра к машине.

— Хех, Эрнст, если ... эй, если ... мы доставим этого дерьмового ублюдка в Америку, что тогда?

"Выброшен".

- Эй, Эрнст, но он думает, что ему платят зарплату, он думает, что он постоянный.

‘ Выбросили, когда от него больше не будет пользы. Выбросили.

Они просидели в комнате все утро.

Ранее, когда она проснулась, звук пылесоса доносился с лестницы, по коридору и через дверь.

Она сходила в ванную, затем без стеснения оделась в его присутствии. Давным-давно она рассказала о своем плане, и он кивнул в знак согласия. Ему было спокойнее, когда он был один, и он не верил в ненужные разговоры. Своим молчанием, своими мыслями они убили утро. Они поговорят потом, когда все закончится. Он все утро просидел с пистолетом в руке, а она сидела на кровати и выковыривала воображаемую грязь из-под ногтей.

Джош встал. Он нарушил тишину.

- Ты готов? - спросил я

-Готов.

Он взял свою сумку и потянулся к ее рюкзаку. Она покачала головой. Он вынес свою сумку из комнаты, а она закинула рюкзак на плечо. Они спустились по лестнице. Она пробормотала песню своего гимна. Он подумал, что она пробормотала эти слова, чтобы придать себе сил. Потом он бы обнял ее. Он бы поцеловал ее, если бы они не были на тележках в морге...

Мужчина в пальто и с промасленными волосами пересчитал их деньги, купюру за купюрой. Он хитро посмотрел на них, вешая два ключа на крючки позади себя, и пожелал им хорошего дня.

Они вышли через двери пансиона , и на них обрушился ливень с мокрым снегом.

Они поспешили к машине.

Джош вел машину.

Она была маленькой, тихой рядом с ним, и ему было трудно поверить в ее силу. Он чувствовал смирение. Ее силой была любовь. Пока он вел машину, его переполняло чувство гордости за то, что она разделила с ним свою любовь в то время, когда пути назад уже не было. Он будет сражаться за эту любовь, и стрелять ради нее, и убивать, чтобы заслужить эту любовь.

Питерс курил.

Едкий дым от его сигарет, приносимый порывами ветра, забивался в ноздри Дитера Краузе.

Мусоропровод бездействовал, и флот, за исключением военного 79, находился в безопасной гавани. С моря налетал штормовой ветер. Стойла были закрыты ставнями от ветра, который сотрясал дощатые борта и трепал деревянные навесы. Они могли видеть всю длину причала, и там было одно свободное место для одной лодки. Питерс поискал глазами молодую женщину и мужчину постарше . . . Краузе посмотрел на море. Белый мокрый снег осел на его пальто, налип на брови и повис на колючей щетине по краям бороды.

Сзади, без предупреждения, кто-то сильно хлопнул его по плечу.

‘ Эх, Дитер, ты выглядишь так, словно умер. Питерс рассмеялся. Они больше не были гауптманом и Фейдвебелем. Они были равны. Они пожали друг другу руки в знак партнерства. "Ты выглядишь, как гребаный мертвец ... Ошибаешься, Дитер, они должны выглядеть, когда придут, как гребаные мертвецы".

Краузе оглядел набережную. Он ждал, заткнув за пояс старый пистолет Махарова.

Он разговаривал с мистером Флемингом.

Альберт Перкинс явился в приемную главного полицейского управления.

Флеминг рассказал ему в "Секьюрити", запутавшись в проводах, сидя на его кровати, о "колышке особой ответственности" и повышении до седьмого класса. Он вышел из отеля почти развязным шагом.

Его сопроводили в зону управления и связи, и он увидел их. Им выделили столик, за которым они могли сесть, в другом конце зала, подальше от ряда экранов и оборудования для ввода радиосигналов.

‘ Доброе утро, доктор Рауб, и вам доброго утра, Джулиус. Рад снова вас видеть.

Альберт Перкинс наслаждался ощущением озорства.

‘ Я вижу, ты приехал сопроводить своего мерзкого мужчину через океан. Но ты здесь, а его нет, и это говорит мне о том, что ты не контролируешь ситуацию. Раздражает, да, когда теряется контроль?"

Он подошел к ним. Он придвинул еще один стул и сел за их столик.

‘ Для нас, как вы понимаете, это второстепенное представление. Поскольку вы занимаете далеко не первое место, это важно для вас, а не для нас. Мы уже сидим за первым столом. На самом деле, я испытываю к вам огромную симпатию, ведь это так важно для вас.

Это озорство доставило Альберту Перкинсу удовлетворение.

Он сомневался, что когда-нибудь снова в своей профессиональной жизни ему представится такая возможность для травли. Это был бы его последний бросок в память о хороших днях, о старых добрых временах, когда Служба имела преимущество над BfV.

Он удобно устроился в своем кресле и тепло улыбнулся подавляемой враждебности Рауба и нескрываемой неприязни к Гольдштейну. Такой шанс больше не представился, и он воспользовался им.

‘Простите, если я вам надоел, но, поскольку для нас это всего лишь второстепенное представление, я чувствую себя сегодня довольно расслабленно. Мне не кажется, что вы, доктор Рауб, расслаблены — как и вы, Джулиус. Кажется, вы не слишком спокойно относитесь к сегодняшнему дню. Сколько тел сейчас разбросано по сельской местности? Это старое грязное дело с уликами, да? Если улики представлены, если перед вами доказательства убийства, то выхода нет. Доказательства в открытом судебном заседании вашей причастности к убийце были бы неприятной пилюлей, которую нужно проглотить. Так что нам просто придется сидеть сложа руки и смотреть, что произойдет, чего добьется эта молодая женщина, да?"

Это было, и Альберт Перкинс признал это и наслаждался этим, виртуозное исполнение оскорбления.

‘ Я искренне имел в виду сочувствие. Тебя преследует прошлое. Вы создали великую нацию, нацию инженеров и техников, музыкантов и художников, но этого никогда не бывает достаточно, чтобы забыть прошлое. Вы никогда не чувствуете себя спокойно, потому что жалкие людишки вроде меня не позволят вам забыть прошлое. Вы всегда обречены нести вину за прошлое. Прошлое-это плохо пфеннига в кармане, доктор Рауб, и я ожидаю, что молодой Юлий не щадит тебя винить за прошлое. Так несправедливо ... Прямо сейчас я был бы по-настоящему признателен за чашечку кофе.

Несколько рыбаков оставили свои лодки и укрылись под навесом для потрошения. Питерс дернул его за рукав, показывая пальцем. Лодки покачивались у своих причалов.

Он посмотрел через канал, туда, куда указывал Питерс.

Он увидел ее первым, а затем Дитер Краузе увидел мужчину, который шел на полдюжины шагов впереди нее. Он увидел резкий всполох ее волос.

Они были на противоположной стороне канала хейвен и шли быстро, целеустремленно, опустив головы, по мокрому снегу. Они пошли прочь от моста, пересекавшего ла-манш. Он не понимал, почему они пошли прочь от моста, который привел бы их к рыбному причалу, где должен был пришвартоваться траулер. Он замерз на ветру на набережной, он не мог думать, он дрожал. В ней не было страха.

Она шла мимо магазинов, в которых уже горели огни, мимо домов с летними балконами, мимо туристических лодок, которые ждали лета, к волнорезу.

Он вытаращил глаза. Он ничего не понял. Питерс пнул его в голень и бросился бежать. Дитер Краузе последовал за ним мимо сарая для потрошения, закрытых прилавков, пришвартованных траулеров и по мосту, пересекавшему канал Альтер Штром, но он ничего не понял.

Заместитель директора встретил Олив Харрис в аэропорту.

Она пришла к нему. С этим паспортом она была первой в своей борьбе.

По его первому впечатлению, Олив Харрис просто сияла. Ему показалось, что она купается в лучах триумфа.

- Все прошло хорошо?

- Как я и планировал.

- Тогда просто немного подождем.

‘ Они здесь не задержатся. Должны продержаться до вечера.

‘ Молодец, Олив. Не то чтобы это имело значение, но сегодня вечером вечеринка Альберта должна завершиться.

‘ Не то чтобы это имело значение. Где машина?

Они были у маяка в конце волнореза. Они пригнулись, и маяк давал небольшую защиту от сильных порывов ветра.

Они могли видеть открытое море на востоке.

Большой автомобильный паром вышел, набирая скорость по мере того, как пересекал Нойер-Штром, из канала за ангаром для потрошения и причалом рыбацких лодок. Его снижающиеся очертания исчезли в размытом потоке слипшегося мокрого снега. Траулер приближался, переваливаясь и пошатываясь, с востока, и они вглядывались в серо-белый туман и искали его.

Когда они посмотрели вдоль волнореза, отвернувшись от вахты на открытой воде, то увидели двух мужчин. В мокром снегу было еще больше снега, и дневной свет угасал. Сквозь мокрый снег и снежинки они могли видеть Краузе с одним человеком рядом с ним. Краузе и мужчина перекрыли конец волнореза и встали там, где он соприкасался с пляжем.

Вокруг них волны бились о скалы, на которых был построен маяк. Рядом с ними натягивался и ослабевал канат, удерживающий маленькую открытую лодку. Поскольку волнорез изгибался неглубокой дугой, Краузе и мужчина не могли его видеть. На волнорез вышла семья, и маленький мальчик взвизгнул от восторга, когда его окатило брызгами, а маленькая девочка вцепилась в ноги своего отца.

Сухогруз выкатился в море с Нойер-Штром и пропал.

Джош держал пистолет между ног, его руки были холодными и мокрыми от моря.

Позади них раздался грохот автоматического включения, эхом отдающийся в стальной шахте маяка. Вспыхнул свет. Его сияние над ними принесло ночь вокруг них. Свет вращался, разливаясь по коридору, по белым гребням волн, серо-зеленому морю, усталому, блестящему бетону волнореза, скалам ... Джош видел это ... Свет играл на белой и красной краске его корпуса. Он увидел очертания траулера. Казалось, его подбросило вверх, а затем он опустился на дно. Звук исходил из облака тумана, которое опустилось на море далеко на востоке. Свет снова пронзил его, захватил и отбросил. Траулер казался Джошу таким хрупким, пробивающимся сквозь снег, зыбь ... Траулер возвращался домой, подходил к причалу...

Луч маяка отбрасывал гротескную тень Трейси на воду и волны. Она лежала на камнях, сражаясь с узлом, которым веревка была привязана к столбу ограждения. Траулер повернул к ним. Поднявшаяся волна скрыла траулер, он поднялся снова, и облако брызг опустилось над ним. Он увидел чаек. Невероятно, но при ветре чайки держались рядом с траулером. Он был загипнотизирован. Когда нос траулера приподнялся, Джош увидел черную краску на белом - опознавательный знак судна. За рулевой рубкой низко склонился человек и подбрасывал в воздух объедки. Чайки снялись с места и спикировали за ними. Она развязала узел на веревке и взяла на себя управление лодкой. Он почувствовал такой страх.

- Залезай, - прошипела она.

‘ Господи... ‘ Джош покатился по камням, ноги заскользили под ним, тело заскользило по траве. Он оглянулся. Она повисла на веревке. "Удачи".

Она крикнула: "Один человек сказал мне, что удачу нужно заслужить — начни, черт возьми, ее зарабатывать!"

Его ботинки за что-то ухватились. Вода захлестнула их, но камень был твердым. Он прыгнул. Он упал в лодку. Она пригнулась под его весом, и вода плеснула ему на лицо. Он вскарабкался на колени. Он увидел ее. Она подпрыгнула. Она была рядом с ним. В руке у нее было весло. Она оттолкнула маленькую открытую лодку от скал, и их сначала подняло, а затем бросило вниз. Луч маяка на мгновение осветил цвет ее волос. Она направила лодку к траулеру.

Краузе и Питерс вместе, в один и тот же момент, поняли. Они бросились вперед ... Им оставалось пробежать всю длину волнореза ... Маленькая лодка раскачивалась на волнах, держа курс на перехват траулера.

Они бежали, тяжело дыша. Краузе замерзшими руками, обдуваемый ветром, держал "Махаров" двумя кулаками, прицелился и выстрелил. Он не мог видеть падения пуль в море, среди кружащих чаек.

Снег бил ему в лицо, ветер с силой бил по телу. Он стрелял до тех пор, пока не кончился магазин, пока лодка не ударилась о корпус траулера.

Она бросила веревку мужчине, который кормил чаек. Маленькая открытая лодка застучала по деревянным доскам траулера. Джош протянул руку и ухватился за низкие перила. На это потребовался его вес, и ноги забарабанили по воздуху под ним. Он подтянулся и упал на скользкую массу рыбьих тушек. Она последовала за ним. У человека, который держал веревку, было старое, избитое лицо, и было еще одно лицо, такое же старое и сморщенное, которое выглядывало из двери рулевой рубки. За штурвалом был человек помоложе. Чайки кричали над ним. Джош встал, упал, снова встал. Он вытащил из-за пояса пистолет.

Он кричал, перекрикивая крики чаек, шум двигателя, свист ветра в проводах.

‘ Который из них Мюллер? Который из них Вилли Мюллер?

Тонкая старческая рука с изможденным, покрытым шрамами пальцем указала на рулевую рубку.

- Вилли Мюллер из "Рерика"?

Голова, морщинистая, небритая и обветренная, кивнула.

Джош крикнул: "Он остается, ты уходи".

Они без споров перелезли через борт траулера и спустились в лодку. Они ушли, как ушли бы старики, познавшие власть командования, как ушли бы старые солдаты, слишком мудрые, чтобы противостоять оружию. Их бросили.

Джош был в рулевой рубке.

Это был высокий молодой человек со светлыми спутанными волосами и худощавым лицом. Он легко держал руль. Джош держал пистолет у виска.

- Разверни ее, выведи обратно.

Штурвал был повернут. Сквозь водяные брызги, стекавшие по окну рулевой рубки, Джош увидел, как их лодка удаляется от них. Двое мужчин управляли лодкой и легко гребли, и он увидел Краузе на волнорезе и человека с ним. Молодой человек смотрел прямо перед собой, а траулер развернуло обратно в открытое море. Трейси встала позади Джоша.

- Вы Вилли Мюллер? - спросил я.

-Да.

‘Ты работал на лодке своего отца в Рерике? И в ноябре тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года вы отправились на яхте вашего отца в "Штази"?

-Да.

‘ Вы вытащили человека из больницы? Вы видели, как его убили на берегу?

-Да.

- Это с вашей лодки тело мужчины было выброшено обратно, утяжеленное, в залив?

Она засыпала его вопросами, сэвидж, и его голос дрожал от страха, когда он отвечал.

-Да.

‘ Мне нужны ваши доказательства убийства. Я отвезу вас домой. Плечи молодого человека затряслись. Краска отхлынула от его лица. Они направились на запад, за небольшое укрытие в виде волнореза, навстречу последнему проблеску дневного света.

Они смотрели вслед удаляющемуся траулеру. Они смотрели, как он направляется к краснеющей ленте сумерек.

‘ Они направляются к Рерику, ’ сказал Питерс. ‘ Они отсутствовали четыре дня, у них осталось мало топлива, но его должно хватить, чтобы добраться до Рерика. Мы должны встретить их в Рерике.

Они пошли обратно вдоль волнореза.

Глава Девятнадцатая

Мы забираем тебя домой.

Молодой человек, Вилли Мюллер, двигался с тусклым взглядом в тесном пространстве рулевой рубки. Она доминировала над ним, была у него за плечом, когда он проверял указатель уровня топлива там, где стрелка была близко к красной черте.

- Ты не осмелился вернуться домой.

Она была совсем рядом, когда он, прищурившись, посмотрел на компас, стрелка которого качалась в такт качке траулера, и когда он взял штурвал у Джоша и взял курс на запад.

- Ты позволил страху, как сделал бы трус, искалечить тебя.

Она была над ним, когда он поднял крышку смотровой кабины двигателя и посмотрел с фонариком вниз на пульсирующее движение поршней.

- Без меня, без того, что я тебе даю, ты всегда съеживался бы от страха, как побитая собака.

Она была с ним, когда он прогуливался по качающейся кормовой палубе среди рыбьих туш, чтобы убедиться, что сети уложены, веревки свернуты и трюмные насосы работают.

Не думай, что я извиняюсь за то, что ворвался в твою жизнь. Ты свидетель убийства. Дерись со мной, и ты станешь соучастником убийства. Но ты трус, ты не будешь драться со мной.

Она следовала за ним, выслеживала его. Джош думал, что она подавила его.

Время прятаться закончилось. Ты больше не можешь убегать. У тебя должно хватить смелости сейчас — самое время — встать. Ты возвращаешься домой".

Он прочитал ее мысли и подумал, что она порочна. Он не мог видеть в ней женщину, которая пришла к нему на кровать, которая любила его, которая дарила тепло и делилась им, которая так сладко целовала его в губы. Она следовала за молодым человеком, потому что не хотела давать ему возможность подумать, она следила за ним так, чтобы он никогда не был свободен от нее. В ее голосе слышалась ярость, и она поставила перед собой задачу сломить сопротивление молодого человека. Она удивила Джоша, профессионала: он думал, что это он будет играть жестко, а она будет играть мягко. Он рассчитывал, что она будет рядом с молодым человеком, прошепчет ему на ухо нежным голоском и вытянет из него историю. Он подумал, что она бы прогнала из него страх и вытянула историю. Ему хотелось, чтобы она ...

Он держал штурвал, держал курс по компасу, а двигатель гудел у него в ушах. Небольшое рефлекторное действие, но он убрал руку с руля и поправил узел галстука на воротнике, а затем снова обеими руками вцепился в руль. Он вспомнил, как давным-давно, когда он насмерть запугал человека. В хижине дровосека, на жаре, с комарами на лице, руках, лодыжках, он сделал это сам, еще до того, как стал самостоятельным человеком.

Морская зыбь каскадом обрушивалась на борт траулера, когда они уходили на запад, в серо-темный морской пейзаж за иллюминатором. Линия суши представляла собой черную ленту, а на фоне ленты виднелись белые волны, разбивающиеся о песчаный пляж. На черной ленте, медленно двигаясь и не отставая от них, трудно различимые, но всегда присутствующие, были огни автомобиля.

Вилли Мюллер сказал: "Я думаю, шторм утих".

- Не вешай мне лапшу на уши насчет шторма.

‘ Я думаю, что очень скоро у нас будет хороший вечер. Когда в Ostsee, ’

- Они будут охотиться за тобой без нас, найдут тебя без нас, убьют тебя без нас.

- Шторм скоро, очень скоро закончится.

"Ты должен отбросить страх, перестать разыгрывать труса, ты должен вернуться домой".

- Я думаю, шторм закончится, когда мы доберемся до Рерика.

У него, подумал Джош, прекрасное, открытое молодое лицо. Они забрали его жизнь и бросили ее, как будто на ветер и в темноту прибоя, вторглись в жизнь незнакомца.

Джош крикнул ему в спину, подражая ей, тем же издевательским, холодным голосом: ‘Запиши его показания, Трейси. Напиши их по-немецки. Ты заставляешь его подписывать каждую страницу. Не позволяй ему увиливать, Трейси, добейся от него этого.

Фары машины теперь казались яркими точечками на черной ленте земли.

Краузе был напряжен и молчалив, Петерс был спокоен и много говорил.

‘ Я мог бы уйти — ты это знаешь, Дитер, — я мог бы уйти, как ушел Хоффманн, или как ушел Зиль, или Фишер. У меня было время подумать, когда я был в Варнемюнде, слишком много времени, когда я ждал его возвращения. "Кого бы я заинтересовал, - подумал я, - простой фейдвебель который просто выполнял приказы?" Я могла бы уйти, но я осталась, потому что ты дал мне преимущество, ты предоставил возможность. Не верь, Дитер, что я осталась из-за привязанности или обязательств. Я остался, потому что, когда я думал, ты предоставил мне возможность. Я остался, потому что, уберегая тебя от тюрьмы Моабит, я получал преимущество для себя.

Они ехали по узкой прибрежной дороге между Эльменхорстом и Ниенхагеном, направляясь на запад от Варнемюнде и Ростока. Поперек пляжа и темноты моря виднелись носовые и кормовые навигационные огни траулера. Они ползли с минимальной скоростью, чтобы выследить траулер.

‘ Я не могу спасти его. Я знаю, что он значит для вас и для Армии, но я не могу спасти его, и вы не можете.

Фотографии были разбросаны по столу министра перед ним и перед генералом ГРУ, который всем весом навалился на стол. Это были фотографии, сделанные тем утром на улице возле квартиры, и фотографии из личного дела миссис Олив Харрис. Это были, вне всякого сомнения, фотографии одной и той же женщины. Она разговаривала на улице с Петром Рыковым, в досье она значилась как заместитель главы российского отдела. Он перевел взгляд с фотографий на лицо генерала.

Генерал прошептал на ухо министру: ‘Я пытался, я пытался всеми средствами, имевшимися в моем распоряжении, защитить его. Я не могу возразить этому и не хочу, и вам не следует. Без фотографий я бы в это не поверил, с фотографиями я не могу спорить против этого. Он уничтожил себя".

Министр знал, что полковнику Петру Рыкову в то утро не разрешили войти в министерство и сказали, что его удостоверение личности больше не действительно. Он знал, что полковник Петр Рыков дважды в тот день звонил по прямому номеру в приемной, и секретариат отказал ему в его громком требовании поговорить со своим министром. Полковник разведывательной службы, который переслал фотографии в Министерство обороны, стоял с серьезным лицом позади них, в глубине комнаты. Министр аккуратно сложил их в стопку, затем закрыл досье на сотрудницу британской разведки миссис Олив Харрис.

- Да будет так. - Он осудил своего человека.

Они могут схватить его на улице, бросить в машину. Они могут пойти в квартиру, выбить дверь кувалдами и утащить его вниз по лестнице. Ему будет отчаянно не хватать человека, на которого он опирался, но спасти его он не сможет.

Министр передал фотографии и папку ожидавшему полковнику.

Ветер стих. Джош встал за штурвал. Траулер продолжал вращаться, нос то опускался, то поднимался, и брызги били в стекла иллюминаторов.

Они были на полу рулевой рубки. Она сидела, прислонившись спиной к шкафчику у раковины. Он присел на корточки напротив нее в рулевой рубке.

Джош слушал. Трейси что-то писала в своем блокноте.

Вилли Мюллер сказал: ‘Я был на яхте со своим отцом. Мы работали над этим вечером, потому что в двигателе возникла проблема с коробкой передач, и мой отец сказал, что тогда необходимо произвести ремонт. Мы слышали стрельбу на базе за рекой Зальцхафф. Это было сразу после того, как самолеты пролетели над ней, а затем там были выпущены сигнальные ракеты. База была закрытым местом для жителей Рерика, у нас не было там никаких контактов с советскими военными. Поскольку у нас не было контакта, мы с отцом сначала не знали, было ли это упражнением или чем-то другим. Мы продолжали работать над двигателем. Стрельба, казалось, перемещалась по территории базы, от берега , через середину базы, через здания, а затем к берегу Зальцхаффа. Они использовали красные трассеры и сигнальные ракеты. Я сказал отцу, что мне страшно, что мы должны вернуться домой, но отец был уверен, что ремонт двигателя должен быть закончен. Мы работали дальше. Мы закончили ремонт. Приехали две машины. Это были штази из Ростока. Начальник сказал моему отцу, что ему нужна лодка, это был приказ. У него была борода, узко подстриженная на щеках и коротко подстриженная на подбородке. Они сказали, что мой отец должен взять их с собой на тренировку, но мой отец, и это была ложь, сказал, что у него болит спина, и я возьму их с собой. Я мог бы сказать то, на что не осмелился мой отец, что двигатель не ремонтировался, но я этого не сделал".

Она дочитала страницу. Она передала ему блокнот, и он поставил на странице свою подпись - быстрыми, нервными каракулями.

Он приподнялся, изучил курс, который держал Джош, взял у него штурвал и повернул на запад. Он вышел из рулевой рубки, встал на открытой палубе и посмотрел на черную ленту суши.

Они ехали по дороге между Ниенхагеном и Хайлигендамом. Были участки дороги, которые сворачивали вглубь страны, где им приходилось напрягаться, чтобы разглядеть навигационные огни на море. На этих участках Краузе ехал быстрее, и когда он снова увидел море и медленно приближающиеся огни, он остановился и подождал, пока огни траулера не поравнялись с машиной.

- У нас было дисциплинированное общество, Дитер. У нас не было организаций, у нас не было возможностей. Мы жили в скуке дисциплины, и лучшее, на что мы надеялись, это летние каникулы в каком—нибудь вонючем кемпинге в Болгарии или Румынии - это было пределом наших устремлений. Ты, я, не мог купить преимущество. Дисциплина душила нас. Стена рухнула, wessis пришли посмотреть на нас, как на аттракцион в тематическом парке, и посмеялись над нашей дисциплиной. Мне жаловаться, Дитер? Я могу купить налогового инспектора, я могу купить чиновника в департаменте, который выдает лицензии на импорт-экспорт, я могу купить полицейского, политика, священника. Я могу вести себя как сицилиец, дисциплина исчезла. Я могу купить бывшего гауптмана , и эта покупка принесет мне защиту Управления по защите Конституции. Ты ведь не слышишь, чтобы я жаловался, Дитер, не так ли?

Старый пистолет Махарова лежал у него на коленях, пока он вел машину. Он затупился за те годы, что пролежал в пластиковом пакете внутри мусорного ведра. Он проверил пистолет и был уверен, что воспользуется им этой ночью.

Трейси крикнула ему через дверь, помахала рукой. Он снова посмотрел на огни на береговой линии и нырнул обратно в рулевую рубку.

‘Когда мы были на Зальцхаффе, сигнальные ракеты были выпущены над частью воды, которая находилась на полпути между берегами Вустроу и Рерика. Сначала я не мог разглядеть цель, но мужчина с бородой направил меня туда. Был установлен контакт с базой по радио, и они сообщили базе, что стрельба должна закончиться. У нас на лодке был маленький прожектор. Они сказали мне включить его, а затем направили на воду. И тогда я увидел его. Он пытался уплыть подальше от света, но плавать сильно не умел. Они направили на него свет. Мы подошли к нему вплотную и обошли его кругом. Мне приказали идти очень медленно. Он ушел под воду, но, должно быть, у него было желание жить, потому что он снова вынырнул на поверхность. Они втащили его в лодку, и я увидел, что он ранен. У него была рана в верхней части тела и вторая рана в ноге. Он лежал на палубе лодки совершенно неподвижно, за исключением того, что тяжело дышал. Я помню, что мужчины, а их было пятеро из Штази, были взволнованы, они повалили его на палубу и назвали шпионом и диверсантом, но я не слышал, чтобы он произнес какие-либо слова. Он лежал на палубе и не защищался, когда они пинали его ногами. Мне было пятнадцать лет, я был командиром патруля в FDJ, я верил всему, чему меня учили в школе о враждебных шпионских подразделениях американцев, британцев и фашистского правительства в Бонне, и я надеялся, что он умрет. Я надеялся, что он умрет не потому, что он шпион или диверсант, а чтобы он больше не чувствовал ударов. Я привел лодку обратно к причалу в Рерике. Мужчина с бородой приставил пистолет вплотную к моему лицу и сказал мне, что я ничего не видел и ничего не знаю. Они вытащили его из лодки на пирс. Он был очень слаб, ему было трудно ходить, и они потащили его по пирсу туда, где стояли их машины. Потом я увидел его лицо, когда они тащили его мимо меня по пирсу. Он устал, он был слаб, ему было больно, но, и я отчетливо помню его лицо, он не опустил голову. Я помню это... Они отвели его к машинам...

Она протянула ему блокнот. Страница была исписана ее аккуратным мелким почерком. Он держал ее ручку, и рука его дрожала. Она не сводила с него глаз. Он расписался.

Джош сам не думал, что смог бы вести себя с этим молодым человеком так жестоко и холодно. В ней не было ни сочувствия, ни милосердия, и он пытался надеяться, что это была просто выбранная ею стратегия. Она забрала страницу и ручку обратно.

Джош уверенно держал руль на курсе. Волна спала. Он думал, что его больше пугает жестокое обращение с животными, травля Трейси, чем машина, которая следовала за ними вдоль береговой линии. Он не мог придраться к стратегии.

Молодой человек стоял рядом с ним и щелкал пальцем по циферблату указателя уровня топлива, и тот всегда подпрыгивал на красной черте.

Он вышел на палубу. Канистра с горючим была привязана веревкой к левому борту. Он скользнул между рыбьими тушами. Он отвязал веревку, поднял крышку моторного отсека и перелил оставшееся топливо в бак.

Джош подумал, что молодой человек мог бы отрицать, что у него есть необходимое топливо, и он подумал, что его храбрость превыше всего. Без топлива они не добрались бы до Рерика. Она придала ему, жестокому и задиристому, мужества вернуться домой.

* * *

Они ехали по дороге между Хайлигендамом и Кюлунгсборном. Между дорогой и пляжем было плоское болото, деревьев было немного, облака рассеялись, и ветер стих. Вдали, за морем, огни траулера были резкими, яркими. Голос рядом с ним продолжал звучать.

С окончанием дисциплины, с приходом весси,появилосьтак много новых возможностей. Я не говорю, Дитер, о вывозе сигарет с Востока, как это делают вьетнамцы, и я не говорю о поставке нескольких автомобилей на Восток, как это делают поляки, или о торговле иммиграцией из Румынии, или о том, чтобы держать шлюх на улицах, как это делают турки. Я говорю, Дитер, о больших возможностях, которые можно извлечь из нашего партнерства. Оружие, Дитер. Восток держится на оружии. Не на винтовках, Дитер, не на пистолетах. Оружие, которое можно купить дешево и продать дорого. Ракеты класса "воздух-воздух", "воздух-земля" и "Корабль-корабль". Тяжелые минометы. Артиллерийские орудия. Бронетехника. Если у вас есть доллары, они расчистят для вас склад оружия, вы сможете купить что угодно. Вы можете отправиться на юг, в Ливию, Ирак, Сирию, Сомали, Алжир. Вы можете назвать свою цену. Химическое, ядерное оружие, все, что угодно, можно купить на Востоке и все, что угодно, можно продать. Но, Дитер, я не хочу, чтобы за мной наблюдали. Я хочу, чтобы меня защищали. Я думаю, у нас хорошие партнерские отношения".

Рядом с ним рыгнул Питерс.

Собранный чемодан стоял у входной двери дома на Альтмаркт, . Она плыла на яхте с красными и зелеными навигационными огнями, и у нее была возможность опрокинуть пустой чемодан.

За морским пейзажем виднелась суша, освещенная фарами автомобиля, всегда с ними. Но впереди, на закрывающемся горизонте, виднелось скопление огней.

Она везла его домой, в прошлое. Его тело сотрясала дрожь.

Она потянулась к нему. Она схватила непромокаемый плащ, который был на нем, и прижала его тело спиной к доскам рулевой рубки, и еще раз. Он ахнул.

Вилли Мюллер сказал: ‘Он был рядом с машинами. Я помню это очень отчетливо, потому что часы отбивали час. Он оторвался от них в момент после последнего удара часов на башне церкви Святого Иоанна. Было десять часов, и он оторвался от них. Я не знаю, где он нашел в себе силы, но он вырвался от них и бежал от них. Они не знали Рерика. Возможно, если бы он не был ранен, в темноте он смог бы убежать от них, возможно ... Я последовал за ними, пока они искали. Он пытался проникнуть в дом доктора Брандта, школьного учителя, и в дом доктора Гербера, администратора мусоропровода в Ратуше. Он направлялся к церкви. В последний раз он попытался зайти в дом доктора Шварца, инженера железной дороги, он бросил камень в окно, и доктор Шварц подошел к окну своей спальни и выглянул на него, но дверь ему не открыл. Неужели вы не могли найти кого-нибудь из них, все образованные люди, и взять хорошие показания? Почему вы пришли за мной? Я подумал — я помню, что я подумал, — как получилось, что шпион или диверсант забрался так далеко от нашей границы без поддержки? Неужели с ним не было коллег? Он дошел до небольшой площади между жилыми домами рядом с церковью. Я не могу сказать, пытался ли он добраться до церкви. Я шел сзади, я увидел его на площади. Он пыхтел, упираясь пальцами в землю, как будто пытался оторваться, но силы покинули его. Я наблюдал. Они побежали вперед с факелами и ружьями туда, где тот, кто пришел быстрее всех, стоял над ним. Я видел это. .

Джош держал руль. Страница была передана и подписана. Как будто он был там, как и она была там до того, как убежала. Молодой человек встал рядом с ним, достал из шкафчика под раковиной черствый кусок хлеба, прожевал его и уставился на огни того места, где должен был быть его дом, и на огни машины, которая всегда была с ними.

Мимо них проехал трактор, тащивший за собой прицеп со свеклой и репой. В свете фар трактора он увидел, что голова Питерса откинута на спинку сиденья, глаза закрыты, он спокоен. Трактор проехал мимо них. Они были близко к морю, и он увидел изменение курса траулера, который повернул на юго-запад и направлялся к Рерику.

‘ Ты понимаешь — конечно, понимаешь, Дитер, — ограничения партнерства. В любой коммерческой организации есть партнеры, но есть старший партнер и младший партнер. Это то же самое, что и раньше. Было звание гауптмана и было звание фейдвебеля. Это нетрудно понять. Я считаю, что соотношение семьдесят к тридцати, только, конечно, когда мне нужна защита, никакого разделения, когда мне защита не нужна, но ты справишься. Семьдесят тридцать — это хорошо для тебя. Я думаю, это сработает удовлетворительно.

Краузе остановил машину и пошел пешком к пляжу. Песок под ногами был мягким, а травинки обдували ноги. Прищурившись и напрягшись, он смог разглядеть очертания человека в рулевой рубке. Интересно, помогла ли Ева Кристине собрать сумку или Ева была на кухне, гладила короткое белое платье, которое наденет Кристина? Он почувствовал любовь к ним, и песок с пляжа посыпался ему в лицо, в глаза, и слезы потекли по его щекам. Он держал "Махаров" в руке. Он не пытался вытереть слезы и песок со своей бороды и щетины. Он смотрел вдаль, за берег, за набегающие на линию прилива волны, в сторону траулера. Он быстро повернулся и пошел обратно к машине.

Он открыл дверь комнаты Питерса.

Глаза Питерса были закрыты. Он улыбнулся. ‘ Тебе захотелось отлить, Дитер? Ты испугался? Лично я убил армянина и бизнесмена из Штутгарта, и, скажу вам по правде, я не чувствовал необходимости мочиться".

Он приставил дуло пистолета Махарова к подбородку Питерса, схватил за плечо его пальто и рывком поднял с сиденья. Он быстро перевел его через дорогу на пляж. Он не мог видеть шока, отразившегося на лице Питерса, или широко раскрытых глаз. Он услышал бормочущий голос.

‘Эх, блядь, что за игра? Эх, пизда, что ты делаешь? Эх, не обязательно быть семи пядей во лбу. Говорить умеет. Попробуй шестьдесят на сорок. Ты дерьмо, Краузе. Сам себе задницу не подтирай. Эх, Дитер, ты неправильно понял. Дитер, мы справимся. Дитер, Дитер, пожалуйста. Мы можем пойти поровну, без проблем . . . Я остался с тобой, ни один другой ублюдок не сделал. Дитер, пожалуйста. .

Он потащил Питерса по мягкому рыхлому песку, потом по твердому влажному песку к морю. Холодная вода доходила ему до пояса и отдавалась в паху. Питерс не сопротивлялся, когда тот поставил ему подножку. Он подставил голову Питерса под напор волн и почувствовал, как его ноги бьются о его собственные, но не ослабил хватки.

Тело плыло лицом вниз. Начался отлив. Дитер Краузе стоял на пляже и выжимал воду из брюк, а затем вылил ее из ботинок. Тело отнесло течением прочь от пляжа. Он вернулся к машине. Последнее дело было у него впереди. После этого Дитер Краузе поедет в Америку и будет стоять перед аудиторией в Пентагоне, Лэнгли и корпорации "Рэнд" и слышать сладкую песню их аплодисментов, а позади него будет огромная увеличенная фотография его лучшего друга.

Ему не поверили.

Фотографии были поднесены к лицу Петра Рыкова, и яркий свет бил ему в глаза. Изо рта у него текла маленькая струйка крови. У него забрали галстук, ремень из полированной кожи и шнурки от ботинок.

Он попытался подавить панику.

‘ Я никогда не видел ее раньше. Я никогда не встречал ее раньше, никогда не слышал ее имени. Она подошла ко мне на улице, сказала что-то о погоде, что-то идиотское и ушла. У меня никогда не было контактов ни в какой форме с иностранными агентами-шпионами. Я патриот, я истинный сын великой Матери России. Я не мог смириться с предательством моей страны. Я не знаю, почему она обратилась ко мне".

Паника, холодный пот на спине и в складках живота были вызваны тем, что он знал, что ему не верят.

‘ Да, я трахал женщину Краузе, но это не делает меня шпионом. Она была хорошим трахальщиком, а ее муж был засранцем, и я дал ей то, чего он ей не дал, но это не делает меня предателем".

Они ему не поверили.

Они вывели его из комнаты для допросов на верхнюю площадку лестницы, ведущей в тюремный блок. Его толкнули, и он упал, подпрыгнув на холодном бетоне ступеней. Ошеломленный, испуганный, он не знал, почему против него был составлен заговор. Дверь камеры захлопнулась.

* * *

Джош чувствовал себя таким старым, таким усталым, таким разбитым. Это было то, что они пришли услышать, именно поэтому он взял на себя обязательство. Он прислушался.

- Его перевернули с живота на спину. Тот, кто, как я думаю, поймал его, перевернул его ботинком. Тот, с бородой, подошел, встал над его ногами. Я наблюдал за этим и не могу забыть. Они направили факелы ему в лицо и засмеялись. Тот, что был выше всех, остальные называли его гауптманом, смотрел на него сверху вниз, как на что-то, с чем можно поиграть. Мне было пятнадцать лет. Все, что я знал о смерти в то время, - это то, что мы делали с рыбой на палубе лодки моего отца. Без предупреждения он пнул по яйцам мужчину с бородой, и тот закричал. Не от страха, а от боли. Я видел это. Он согнулся пополам, ругаясь. Он направил пистолет на молодого человека. Я хотел отвести взгляд и не смог. Один из них приставил ботинок к горлу молодого человека. Был один выстрел. Подъехал джип, и свет фар высветил меня там, где я стоял. На меня был направлен пистолет, и я потерял шанс убежать. В джипе был советский офицер, и там был большой спор. Советский офицер сказал, что они не должны были стрелять в него, должны были оставить его для допроса. Они бросили его тело на заднее сиденье джипа, а меня заставили висеть у него на хвосте. Мы вернулись на пирс. К кузову были привязаны три горшка для омаров с тяжелыми камнями, и я вывел траулер обратно на середину пляжа, где тело было выброшено за борт. Когда мы вернулись на пирс, они заставили меня показать им, где я живу. Мои отец, мать и сестра были в моем доме. Тот, что повыше, бородатый, гауптман, сказал, что мой отец потеряет свою лодку, если я когда-нибудь расскажу о том, что я видел и что я знал. Мой отец сказал ему, что отошлет меня прочь. Мой отец не боролся ни за меня, ни за мою мать, ни за мою сестру. Меня отослали, чтобы я была с человеком, которого мой отец называл другом. Меня выгнали. Я никогда не терял стыда".

Это было заявление об убийстве. Он хладнокровно подписал заявление об убийстве. Блокнот был у нее. Она распахнула пальто и задрала свитер и футболку. Он увидел бледную кожу ее живота, когда она засовывала блокнот за пояс джинсов. прижался к ее коже. Триумф сиял на ее лице.

Джош указал на радиоприемник, прибитый над плитой. ‘ Кто слушает радио, Вилли? - тихо спросил он.

Невнятный ответ. - Спасатели, они слышат это, морская полиция, таможня.

- Вы можете связаться с полицией Ростока?

‘В течение года нам удавалось — они просят нас связаться с ними по рации, если у нас возникнут подозрения в контрабанде наркотиков с моря. Мы можем связаться с полицией в Ростоке.

— Сделай это, пожалуйста, и, Уихи, спасибо тебе.

Молодой человек встал. Он двигался так, словно из него выбивали жизнь. Он подошел к радиоприемнику, включил его и повернул регулятор частоты. Послышался вой, потрескивание и статические помехи. Просто старый, просто усталый, просто расплющенный Мэнтл взял микрофон.

— Для полицейского контроля в Ростоке - это траулер из Варнемюнде, опознавательный позывной виски альфа роджер, цифры ноль семь девять. Вы меня слышите, полицейское управление Ростока? Это траулер из Варнемюнде, виски альфа, роджер ноль семь девять.. . Вы принимаете?"

Альберт Перкинс откинулся на спинку стула.

‘ Вы, ребята, не будете возражать, если я скажу это, вы слишком стараетесь... Вся эта возня с тем, чтобы занять первое место, сесть за стол переговоров с нами и Агентством, ты пытаешься бежать, прежде чем научишься ходить. Не обижайся, ничего личного.

Его ноги были положены на стол, а подошвы ботинок обращены к Эрнсту Раубу. Короткими очередями он в течение позднего дня и раннего вечера сохранял озорство. Техник за пультом управления резким движением наклонился вперед и плотнее прижал наушники к голове.

‘ На самом деле, вам следовало бы посоветоваться получше, и я по—дружески советую доверить такого рода дела профессионалам. Я имею в виду, что передавать все иранские товары по адресу на Саарбрюкерштрассе было нелепо. Мы получили огромную выгоду, но к чему привела торговля с вами? Ты не в своей тарелке, и это заметно.

Техник, подняв руку над головой, помахал своему руководителю и передал ему вторую пару наушников.

Рауб не выдержал. ‘ Вчера, в течение двадцати лет, потому что это было необходимо, мы выполняли ваши покровительственные инструкции. Сегодня, в течение двадцати лет, потому что это выгодно, мы терпим ваши высокомерные позы. Завтра, в будущем, мы будем игнорировать ваши...

Диспетчер щелкнул переключателем на консоли. Голос прогремел из громкоговорителей по всей диспетчерской.

‘Я Джошуа Мэнтл, гражданин Великобритании. Я с Трейси Барнс, гражданином Великобритании, и Вилли Мюллером, гражданином Германии. Я веду траулер, позывной виски альфа, роджер ноль семь девять, в гавань Рерик. Прибытие в Рерик ориентировочно через двадцать один тридцать часов. Мне требуется помощь полиции в этом месте для ареста Дитера Краузе — кило Роджера альфа юниформ шугар эхо, бывшего чиновника ’.

‘ О боже. Альберт Перкинс спустил ноги со стола. - Жаль, кажется, завтра может быть слишком поздно.

Искаженный голос затих, но зазвучал снова.

‘Обвинение против Дитера Краузе будет подкреплено письменным заявлением, подписанным Вилли Мюллером, матросом траулера, свидетелем убийства. Прием. окончен".

Голос затих, пропал. Статические помехи разносились по диспетчерской, пока дежурный не щелкнул выключателем и не отключил звук.

‘Не повезло, открытая передача, столько людей услышали бы это. Как неловко. Нельзя прятать это под ковер, нельзя игнорировать улики ... Альберт Перкинс встал. Он улыбнулся с явным сочувствием. - Я был бы очень признателен, если бы составил вам компанию и подвез туда автостопом.

Он ехал по дороге между Кагсдорфом и Рериком. Траулера больше не было видно. У дороги росли высокие деревья. Дитеру Краузе не казалось важным, что он не видит огней траулера. Он знал его пункт назначения.

- Где он? - спросил я.

- Если бы он мог быть здесь, он был бы здесь.

‘ Глупый эгоистичный ублюдок. Он знает, что я никогда не играю наилучшим образом, когда он не наблюдает за мной — где он?

Ева Краузе ударила дочь по лицу. Она подняла сумку и теннисные ракетки и выбросила их на тротуар. Она выволокла дочь на улицу и заперла за ней дверь. На ней была старая одежда, взятая из единственного оставшегося у нее чемодана. Юбка была длинной и простой. Туфли были из искусственной кожи и пропускали воду, если шел дождь. Блузка была на размер меньше и скромно застегнута до горловины, пальто было тонким и тусклым. Она была организатором FDGB, женщиной, которая присутствовала на собраниях на верфи Neptun и мечтала о квартире в районе Тойтенвинкель, женой Hauptman , который работал на втором этаже здания на Август-Бебельштрассе. Она бросила сумку и ракетки на заднее сиденье своей машины и усадила дочь на переднее сиденье. Юбка, туфли, блузка, пальто были лучшей одеждой, которая у нее когда-либо была. Она видела их в тот день. Она всегда надевала свою лучшую одежду, когда отправлялась в квартиру в районе Тойтенвинкель. В тот день она видела их на видео, разбросанными по полу рядом с кроватью.

Она вела машину. Ее дочь угрюмо молчала рядом с ней.

Джош передал руль Вилли Мюллеру. Он почувствовал слабость. Ветер стих, и море успокоилось. Он подумал, что его, наверное, тошнит, и вышел на палубу. Они проплывали мимо полуострова, скрывавшего огни Рерика. Его окружала вонь рыбных туш. Он потянулся за прожектором, направил его на берег полуострова и крикнул Вилли, чтобы тот включил его. Луч пронесся по воде и осветил береговую линию полуострова. Луч осветил берег, где должен был высадиться мальчик, и достиг приземистого бетонного бункера, где находился радар, который и был его целью. Траулер двигался вдоль берега. Ближе к концу, где это было немногим больше, чем песчаная коса и дюнная трава, луч прожектора остановился на низком дереве, сломанном и мертвом, и большая птица, безмолвно хлопая крыльями, улетела за пределы действия светового конуса. Трейси оказалась рядом с ним и положила руку ему на плечо.

- Ты никогда не освободишься от призраков, Трейси, - мрачно сказал Джош, - они цепляются за тебя и высасывают тебя досуха. Тебе никогда не следует гулять с призраками.

Она рассмеялась. - Это настоящая чушь собачья, Джош.

Они обогнули мыс. Огни Рерика были впереди, за Зальцхаффом. Он крикнул Вилли Мюллеру, что тот должен выключить огни на траулере, все огни, и на них опустилась ночная тьма... Он подумал, что мальчик погиб напрасно.

‘ Мы сделали это, Джош, мы сделали это вместе. Боже, я была настоящей маленькой сучкой по отношению к тебе, не думай, что я тебя заслуживала. Ты был фантастическим, замечательным. Она подняла голову и поцеловала его в щеку. Он уставился на огни и пирсы Рерика. - С тобой все в порядке, Джош?

Он сбросил ее руку со своей.

Он достал из кармана пистолет "Вальтер", проверил его и взвел курок.

Он крикнул через дверь рулевой рубки: "Вилли, офицер, Hauptman, будет на пирсе. Он убьет, чтобы сохранить твое молчание. Я впереди. Она позади меня, ты позади нее. Мы стоим перед тобой, Вилли.

Они быстро приближались к причалам.

Он стоял там, где из гальки и водорослей на пляже поднимался самый длинный. Джош увидел его. У дороги, позади него, горел свет, на котором был виден силуэт Дитера Краузе. Джош увидел, что тот неподвижно стоит на дальнем конце самого длинного пирса.

Не было ни страха, ни восторга.

Джош, стоявший у двери рулевой рубки, сказал: ‘Внесите ее осторожно, С помощью. Привези ее домой, как ты привез бы ее на лодке своего отца.

Джош подошел и взял веревку с палубы. Они были недалеко от пирса. Рыбацкие лодки поменьше стонали и раскачивались на слабеющем ветру у более коротких и узких пирсов.

Перкинс видел его. Он был тем идиотом, который отправился в страну ловушек для людей. На короткий миг Перкинс ощутил то чувство изумления, которое всегда присутствовало — это говорил каждый оперативный сотрудник, — когда агент, идиот, проходил через это, выходил из страны-ловушки для людей. Всегда тот острый короткий момент почти неверия, когда идиот выходит из тьмы опасности, выходит из-за заборов, стен, минных полей и проволоки.

* * *

Траулер ткнулся локтем в пирс.

Джош подпрыгнул и привязал веревку к столбу. Краузе стоял неподвижно, и Джош увидел, что он держит пистолет у штанины. Двигатель заглох. Наступила тишина, затем послышался стук по доскам пирса, когда Трейси подошла к нему сзади, а затем и к молодому человеку. Они посмотрели друг на друга. Джош посмотрел вдоль пирса.

‘ Вам следует знать, доктор Краузе, что мы пришли, чтобы найти улики, и мы их нашли. Мы пришли за очевидцем убийства, и мы его нашли. Возможно, вы думали, доктор Краузе, что время смывает вину. Это не так.

Он направился вниз по пирсу, к пляжу, к дороге и огням в окнах домов, к Дитеру Краузе. Он шел уверенно, своим собственным шагом, медленными шажками. Краузе сжал пистолет в кулаке и медленно поднял его. Джош шагнул вперед.

Прицел пистолета зафиксирован.

‘ Не надо, доктор Краузе, потому что все кончено. Для вас все кончено. Джош был в дюжине шагов от Краузе. В этот момент он понял, что Краузе собирается стрелять. Краузе увидел бы, как медленная, печальная улыбка скользнула по лицу Джоша, как будто ему было все равно, как будто он был слишком усталым и избитым, чтобы беспокоиться. Палец, Джош увидел это, переместился на спусковой крючок, напрягся .

Из-за спины Дитера Краузе вырвался свет.

Большой луч прожектора поймал Краузе в ловушку, отбросил его тень к ногам Джоша, ослепил Джоша. Яркий белый свет бил в лицо Джошу. Он ничего не видел. Он услышал грохот, когда пистолет Махарова упал на доски пирса.

Призрачные фигуры осторожно двинулись вперед, огромные и гротескные, и Дитер Краузе высоко поднял руки над головой.

- Беги, Краузе, беги в темноту, - прошипел Рауб.

Он услышал впереди, полуобернув голову.

- Если он побежит, Рауб, - сказал Гольдштейн, - то переедет через мой труп.

Рауб сплюнул: ‘Это была история. Слишком давно. Прошлое, прошлого больше нет".

Гольдштейн сказал: ‘Нет достойной истории без справедливости. Скажите еврею, что прошлого больше нет, скажите немецкому еврею, что прошлое можно забыть. Он переступит через мой труп".

Краузе поднял руки над головой.

Перкинс усмехнулся: "Хорошо сказано, Джулиус, разумно сказано".

Джош споткнулся, такой усталый и опустошенный. Он попросил Трейси сделать заявление, и она достала блокнот из-под пальто, свитера и футболки. От ее кожи исходило тепло. Старший полицейский держал Краузе за руку, и наручники заломили его запястья за поясницу. Джош подвел Вилли Мюллера к старшему полицейскому, и тот опознал свидетеля, отдал ему блокнот и показал исписанные страницы и подпись на каждой странице.

- Ты пойдешь к себе домой, Вилли?

Молодой человек пожал плечами.

- Тебе следует посетить наш дом.

‘ На ночь, тэпс. Мой дом - моя лодка.

- Поскольку ты не пренебрег принципом справедливости, Вилли, я горжусь тем, что знал тебя.

Гнусавый голос раздался у него за спиной. -Мэнтл, подойди сюда, Мэнтл.

На границе света Перкинс был с Трейси, держа ее за руку, как это сделал бы дядя. Перкинс ухмыльнулся. ‘ Я просто говорил мисс Барнс ... Эй, да ладно, Мэнтл, не смотри так чертовски несчастно ... Просто говорил мисс Барнс, какой она была потрясающей молодой женщиной. Если бы хоть четверть сопливых новобранцев, поступающих в Воксхолл-Бридж-Кросс, обладали ее находчивостью, нашей Службе могли бы позавидовать все. С небольшой помощью от тебя, старый халтурщик, и я проявляю великодушие, она достигла наших политических целей, упакованная в пакеты .

Актив уничтожен, назревает публичный судебный процесс, начинаются взаимные обвинения. Бедный старый доктор Рауб, мой немецкий коллега, все еще блуждающий во времени, думал, что они смогут убрать вину с глаз долой, современный эквивалент того, чтобы посадить его на корабль до Парагвая. Никаких шансов. Мэнтл, она фантастическая. Все ради любви. Чудесная штука, любимая, так мне говорят. Мое предложение: возвращайся в Росток и угости нашу Трейси впечатляюще дорогим ужином. Эй, Мэнтл, в твоем старом карандаше еще держится грифель?

Трейси взяла его под руку. Перкинс пошел прочь, и его смех зазвенел в ночи. Машины набирали обороты. Джош увидел, как Краузе неуклюже заталкивают на заднее сиденье машины. Он отпустил ее руку. Он пошел обратно по пирсу.

Траулер мягко катился рядом с ним. Он снял с пояса пистолет "Вальтер" и швырнул его высоко-далеко в воду Зальцхаффа. Машины отъехали, образовав колонну. Он уставился на далекую линию деревьев на берегу базы, обители призраков. Он стоял на пирсе, по которому тащили раненого мальчика. Она позвала снова. На дороге осталась одна машина, и она побежала к ней. Все это было историей, все прошло. Это было прошлое, с этим покончено. Это все было по любви.

Он передал сообщение.

Статус: СЕКРЕТНО.

Вспышка информации — бывший сотрудник из Москвы в Отдел по работе с Россией. Статус информации неподтвержден, но из "надежного источника".

РЫКОВ Петр Николаевич, армейское звание полковник, текущая должность рядовой до мм. защиты, арестован федералом в 18.00 по местному времени. Тротил. Служил и задержан по обвинению в шпионаже / государственной измене. Полагал, что SIS причастна — запросил у нас пропуск в VBX, Лондон. Она грязная, у меня от нее неприятный запах.

Понимаю тему РЫКОВА о немецкой вечеринке в Пентагоне, Лэнгли, Rand Corp. — предлагаю вам отменить ее, оставить бутылки закупоренными и хранить квашеную капусту в холодильнике.

Моя оценка: если РЫКОВ арестован FIS, то он мертв в воде, не имеет значения.

С наилучшими пожеланиями, Брэд.

Конец.

Сообщение было отправлено.

Она взяла свою сумку и порылась в ней. Она переоделась в туалете. Пока она переодевалась, Джош тщательно очистил штанины своего костюма от последней рыбьей чешуи.

Она вошла через вращающуюся дверь в вестибюль отеля. На ней была самая чистая футболка, оставшаяся со дня Пенемюнде, и наименее мятые из ее старых джинсов. У нее была темная помада на губах и тени под глазами, а медно-золотые волосы были собраны в хвост. Она взяла его за руку. Она была женщиной, которую мужчина мог любить до конца своей жизни, всю свою жизнь. Она сжала его руку, засмеялась. - Брось, Джош, чертовски вкусная еда и чертовски вкусная бутылка - вот что нам причитается.

Она повела его к двери ресторана, за которой играл оркестр.

Глава Двадцатая

Джош достал бумажник. Она посмотрела на него, и на ее лбу появилась смущенная морщинка.

Он положил бумажник на стол, взял карточку меню. Он проверил, что заказывала она, что заказывал он и сколько стоило вино. Он произвел расчеты.

В ресторане не было ничего шикарного, ничего шикарного. Там было несколько пар и несколько одиноких мужчин, а столики были расставлены у дальних окон для автобусной вечеринки состоятельных пенсионеров. Он поиграл со своей едой и едва притронулся к тарелке с овощами. Она съела все, что перед ней поставили. Он пригубил вино, она выпила почти всю бутылку. Играл оркестр из трех человек, усталый и без энтузиазма, а перед ними была пустынная площадка для танцев из полированного дерева.

Джош встал. Он искал старшего официанта.

- Ты рассчитаешься?

-Почему?

- Я ухожу.

- Куданаправляешься?

- Я собираюсь разобрать машину.

- Что случилось с машиной? - спросил я.

Полиция вернула их обратно, провезла через Росток в Варнемюнде. Они сидели на заднем сиденье и не разговаривали с двумя мрачными, молчаливыми мужчинами. Она держала его за руку, он позволил ей это, и она прижалась к нему в темноте. Их без комментариев высадили возле их машины, но они почувствовали враждебность. Полиция уехала, и Трейси показала пальцем на их задние фонари. Взятая напрокат машина стояла теперь во дворе отеля, рядом с туристическим автобусом из Бремена, а его дорожная сумка и ее рюкзак лежали на заднем сиденье.

- Что нужно сделать с машиной?

‘ Рассчитайтесь, пожалуйста. Я буду примерно через полчаса.

‘ Какого черта, Джош? Что нужно делать с машиной?

Он достал из бумажника банкноты, пересчитал их и положил перед ней.

- Я вернусь за тобой.

Замешательство прошло, сменившись раздражением. - Я хочу танцевать.

- Тогда танцуй.

- Потанцевать с тобой.

- Тебе придется танцевать самой, - сказал Джош.

Он направился к раздвижным дверям ресторана. Он услышал скрип отодвигаемого стула позади себя. Он чувствовал себя старым, он так устал. У двери он обернулся. Его банкноты были брошены на стол рядом с ведерком с перевернутой бутылкой. Она стояла, беспризорная девчонка, в центре танцпола, одна. Вокруг нее доносились тихие разговоры за столиками. Ее голова покачивалась в такт музыке группы. Она использовала руки, жестикулировала, задавая темп музыки. Она танцевала. Он видел ее грацию и нежные движения.

Джош вышел из отеля.

Ночь была свежая и прохладная. Светила маленькая луна и много звезд. Он прошел мимо туристического автобуса и арендованной машины к стоянке такси на Ланге штрассе. Он шел медленно и без духа. Он чувствовал мрачную печаль. У него не было ненависти. Если бы он ненавидел, было бы легче. Он подошел к началу очереди такси и плюхнулся на заднее сиденье первого такси.

- Не могли бы вы отвезти меня, пожалуйста, в центр Зюдштадта? Спасибо.

Водитель повернулся, кивнул и завел такси. Джош помнил его, видел на волнорезе. Он ехал в желтом такси "Мерседес" с белой мигалкой по всей длине и помнил, как машина, подпрыгивая, ехала по рельсам от фермы в Старкове. Когда водитель повернул, на его лицо упал свет от уличного фонаря. Впереди виднелись тускло освещенные многоэтажки Зюдштадта, Водитель заговорил далеким голосом, не отрывая головы от дороги впереди. - Ты победил? - спросил я

Джош сказал: "Я не знаю, выиграл ли кто-нибудь".

- Вы принимали доктора Краузе?

- Он арестован, его обвиняют в убийстве.

-Вы нашли улики?

Мы взяли показания Вилли Мюллера. Это был тот парень, который вывел траулер на Зальцхафф. Он был очевидцем убийства.

- Значит, вы выиграли?

Джош сказал: "Я должен верить, что есть что-то, ради чего стоит выигрывать. Я не знаю, выигрывал ли я, выиграю ли еще".

‘ Ты приехал из Англии. Ты перевернул землю и обнажил то, что было похоронено. Прошлое было похоронено, давние времена были прикрыты. Почему было так важно перевернуть землю?"

- Это был вопрос принципа, - тяжело вздохнул Джош. Я должен верить, что всегда стоит побеждать из принципа.

- Я вас не понимаю.

- Я и не прошу тебя об этом.

Такси остановилось. Многоэтажки мрачно высились над ними. Джош расплатился с водителем. Он отошел от такси в тень зданий. Он стоял среди рядов машин, припаркованных под самыми высокими зданиями.

Смысл был потерян.

Ее дочь посмотрела вверх, на трибуну, на пустое место.

Ева Краузе носила старую одежду, которую у нее невозможно было отобрать. На ней не было никаких украшений, потому что они могли отобрать у нее ожерелья, браслеты и кольца.

Она почувствовала прикосновение пальца к своей спине. Она обернулась. В ряду кресел позади нее стояли двое полицейских. Тот, кто дотронулся до ее спины, поманил ее за собой. Она подняла свое старое пальто и старую сумку. Их лица были неумолимы. Она двинулась вдоль ряда, подальше от пустых мест. Она знала, что у нее забрали мужа.

Она поднялась по ступенькам к проходу, где ее ждали полицейские. Она обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на залитый светом корт внизу. Соперница ждала подачи. Кристина смотрела на пустые места. Ее взгляд скользнул по трибуне. Ее глаза нашли мать на верхней ступеньке прохода и полицейских. Совершенно сознательно она поставила ногу на поверхность ракетки, сорвала струны и направилась к креслу со своей сумкой.

Ева Краузе последовала за полицейскими. Она не знала, что у нее еще можно было отнять.

Он услышал ее поющий голос.

Он стоял за занавешенной стеклянной дверью ресторана. Играл оркестр, и она пела. Он услышал мягкую красоту ее голоса.

Он толкнул дверь и вошел внутрь. Все они, от компании тренеров, до пар и бизнесменов-одиночек, поднялись на ноги и отодвинули стулья, аплодируя стоя. Это был ее момент. Она казалась такой маленькой и юной, и она сделала низкий реверанс перед своей аудиторией. Мужчина из бременской компании coach party схватил цветок красной гвоздики из вазы на своем столе и поспешил к ней. Вокруг Джоша раздались аплодисменты. Она поцеловала мужчину в щеку. Она пожала руки каждому из участников группы, она пленила их, она помахала топающей, ликующей публике. Она вприпрыжку бросилась к Джошу, пробираясь между столиками, ребенок от обретенного счастья. Он придержал для нее дверь. Она в последний раз помахала рукой. Дверь за ней закрылась. Из-за двери донеслись приглушенные аплодисменты. Она потянулась к его руке, но он опередил ее.

Он вышел в ночь, в холод.

Она задержалась. Она пошла бы к автобусу, туда, где была припаркована взятая напрокат машина. Он позвал ее. Он пошел дальше, в глубокую темноту на конце переднего двора. Она подбежала к нему.

- Что это, черт возьми, такое?

Она бы увидела темные очертания "Трабанта", двухдверного, маленького и угловатого, маленькой машины из прошлого.

Джош сказал: "Всегда хотел сесть за руль — больше у меня такого шанса не будет".

Удивлен. - Ты стащил его?

‘ Позаимствовал — давай сохраним немного вежливости. Я спустился к Судну, думал, что найду его там.

‘ Ты на самом деле украл это - ты, Джош, честный и прямолинейный Джош! Черт возьми!

- Взял его взаймы.

Она хихикнула. - Это взбодрит твою задницу.

Джош сказал: "Это то, на чем ты ездил обратно в Берлин той ночью, после того, как ты вернулся на "Трабанте" родителей Ханса Беккера, после того, как ... Это показалось правильным. Это казалось подходящим для конца.

Он не думал, что она услышала его. Ее хихиканье раздалось совсем рядом. Она взяла его за руку, поцеловала пальцы. Аплодисменты все еще звучали у нее в ушах. Она положила в рот стебель цветущей гвоздики и открыла пассажирскую дверь. Его сумка и ее рюкзак были у нее за спиной. Он потянулся вперед, пощупал проводку, и двигатель, кашляя, ожил. Их окутал запах топлива.

Она похлопала его по руке. Ее голова была запрокинута. Смех был пронзительным. ‘ Джош, ради Бога, старый добрый Джош, угонщик машин, увеселитель! Джош, где ты научился подключать провода к машине? Господи, где ты научился садиться в запертую машину, черт возьми?

"Должно быть, работа с ботинками приносит пользу, нужно чему-то у них научиться..."

- Я в это не верю.

‘Я работаю с ребятами, у которых есть дипломы с отличием по аренде машин, что-то должно измениться. Просто расслабься и наслаждайся поездкой".

Это была гордость прошлого. Сиденье было жестче, чем любое из известных ему, двигатель шумнее. Кузов "Трабанта" затрясся. Он посмотрел на часы: без четырех минут полночь. Он отъехал от отеля. Легче всего было ехать по Август-Бебельштрассе. В огромном здании было темно. С Август-Бебельштрассе можно было ехать напрямик до перекрестка Росток-Сюд , ведущего к автобану. Он заправил бак. "Это была бы хорошая поездка в Берлин", - сказал он ей спокойно, и она ухмыльнулась и бросила цветок гвоздики себе за спину.

* * *

Он разрешил молодому Роджерсу передать зашифрованное сообщение с Воксхолл-Бридж и рассказал ему свою историю. Он также порылся в своем кейсе и бумажнике в поисках кучи квитанций и счетов и попросил, сказал выпускнику первого класса по древней истории привести в порядок свои расходы.

Альберт Перкинс сидел в кафе на площади Савиньи, перед ним стояло полбутылки шампанского. Его охватило редкое удовольствие. Любой другой сотрудник его ранга на Воксхолл-Бридж-Кросс боролся бы за то, чтобы дозвониться по защищенному телефону и лично доложить о результатах успешной операции. Он думал, что отчет, поступивший из вторых рук, вознес его на пьедестал достижений. Он пригубил шампанское. Даже Хелен, казалось, была довольна — реже, чем августовский снег, — что ему присвоили новую привязку, без подробностей по телефону, и еще больше обрадовалась новому ежегодному приросту. Он будет дома утром, на выходные, повозится в саду и как раз успеет к игре в Крейвен-Коттедж и пинте пива с Бэзилом. Он верил, что его мир окружен сиянием успеха.

Перевалило за полночь. Кафе было переполнено. В баре, изможденные, спорящие, смеющиеся, без шампанского, только пиво из горлышка, сидели четверо представителей иностранной прессы. У них было офисное здание на площади Савиньи. В прежние времена он пользовался этим кафе, чтобы быть поближе к иностранным журналистам, выдавая себя за бизнесмена, слишком глупого, чтобы понимать тайный пульс жизни разделенного Берлина. Он наслаждался их веселым подшучиванием, когда встречался с ними в старые времена - они ничего не знали. Допив шампанское, он пробирался к группе журналистов, и они хвастались перед невежественным незнакомцем своими связями и знаниями — они по-прежнему ничего не знали.

Она была, по его мнению, совершенно незаурядной молодой женщиной. Она достигла бы своей цели, по его мнению, и без развевающейся мантии. Слишком хороша, по его мнению, чтобы исчезнуть. Когда он вернется в Воксхолл-Бридж-Кросс после выходных, он будет петь ей дифирамбы. Для нее найдется место, должно быть место, на Службе. Такое необузданное мужество, такая сосредоточенная способность, преступление терять их ... Альберт Перкинс сидел в кафе и размышлял о гениальности Трейси Барнс, пребывая в довольном покое.

* * *

- Двойной удар! - крикнула Вайолет от двери.

Кассетный проигрыватель - и кассета Rolling Stones — были позаимствованы в ближневосточном бюро Desk. Участники вечеринки были из немецкого бюро Desk и российского Бюро Desk. Напитки — джин, водка, скотч, вино, пиво - отсутствовали в буфете ADD. Они все остались, к черту внешние обязательства, к черту мужей, жен и детей, к черту последние поезда, отходящие от Ватерлоо и Виктории, и последние станции метро до Фуйхама и Хэмпстеда, и последние автобусы. Вечеринка продолжалась, безумная . . всегда вечеринка, когда Служба торжествует. Потные девушки и запыхавшиеся мужчины, вопли и завывания, танцы и скакания, празднование ...

Вайолет завизжала от двери и замахала листом бумаги. — Ради Бога, это двойной удар!

Флеминг подошел к ней и Олив Харрис. АДД, и начальник отдела по России, и девушки-клерки, и новички, и старики - все уставились на Вайолет. У них и так было достаточно поводов для празднования. Они уничтожили Петра Рыкова. Они получили сигнал из Лэнгли, лекция о Рыкове отменена. Флеминг прочитал газету, которую держала Вайолет, и она прокричала ему в ухо:

Флеминг хлопнул в ладоши. ‘То, что говорит Вайолет, это двойной удар. Старина Альберт поднялся, благоухая розами ... Альберт выполнил свой долг ... Рыков в удавке, и Краузе в удавке.

кровавый удар с двойной победой ... Бедные старые гунны, потерявшие свою гордость и славу, возвращенные на свое чертово место. Улики против Краузе, которые будут переданы в открытый суд, позор из-за груза на тачке для кельнских парней, мы оплакиваем их. Бамми, бамми, бамми.

Музыка продолжала греметь, доносясь из открытых окон комнаты Флеминга над полноводными водами Темзы. В высоком зале здания "монолит" возобновились танцы, неистовые, с размахиванием руками и бедрами. Флеминг взял лист бумаги, который принесла Вайолет, и сложил на нем фигурки. Миссис Олив Харрис сделала пируэт, сбросив туфли и расстегнув верхние пуговицы блузки, перед библиотекарем из Архива. АДД прижал к себе новенькую за столом в России, а шеф отдела в России поцеловал, губы в губы, молодоженку из Violet's pooi, и виски налили, как пиво, а пиво выпили, как воду, и пожилая женщина из отдела в России во время танца массировала пах новоиспеченной выпускницы за столом в Германии . . . Вечеринка продолжалась, и к черту утро, и к черту то, кто в чьей постели проснулся, и ко всему этому.

К северу от перекрестка Нойруппин мимо них пронеслись огни и сирены. Она спала, и он не стал ее будить. Три машины с включенными фарами и сиренами . . Он увидел Краузе на заднем сиденье средней машины в окружении двух других. Огни и сирены пронеслись мимо них.

К югу от перекрестка Нойруппин он сбросил максимальную скорость "Трабанта", снизил скорость до ста километров в час, которую могла развивать старая машина, сбавил скорость на циферблате. Он прикинул, за какое время сможет добраться до Берлина, сколько времени потребуется на дорогу по пустому ночному автобану. После произведенных расчетов ему больше не нужно было разгонять Trabant до предела. Она хорошо выспалась. Удивительно, что она могла заснуть под дребезжащий шум машины. Он сбавил скорость, выехал на внутреннюю полосу. Он полез в карман.

-Трейси...

Она пошевелилась.

‘ У меня кое-что для тебя есть, Трейси. Не просыпайся.

Она улыбнулась. Ее глаза были закрыты. Обогреватель обдувал ее отвратительным горячим воздухом.

‘ Подарок, Трейси... Просто что-нибудь. .

Она пробормотала: "Размяк, старина Джош стал сентиментальным?"

- Не открывай глаза... Твое запястье, Трейси.

Томная, наполовину проснувшаяся, наполовину спящая, она подняла руку рядом с ним, а другой рукой потянула вверх рукав пальто. Ее запястье было обнажено. Глаза были закрыты.

— Не разбивайся, черт возьми, ты настоящий старый хрыч, Джош, ты мягкий старый хрыч.

Улыбка растянулась на ее губах ... Внезапным, грубым движением он защелкнул кольцо наручника на ее запястье, дернул вниз цепь и защелкнул второе кольцо на железной перекладине ее сиденья.

Гнев взорвался. - Какого хрена...

- Ты солгал, - просто и грустно сказал Джош.

-Сними эту чертову штуку.

Она попыталась лягнуть его, а свободной рукой дотянуться до него и расцарапать ему лицо. Он поехал дальше. Он принимал удары на свои ноги. Он крепко держал руль. Он пытался уберечь свое лицо от порезов ее ногтей.

- Ты солгал мне, и в этой лжи была твоя ошибка.

Она содрогнулась. Ее пальцы потянулись к его глазам, но он отстранил ее от себя, зная, что буря гнева утихнет. Она была скрючена на сиденье, но наручник на запястье прижимал ее плечо к металлической перекладине под сиденьем.

‘Ты живешь во лжи и всегда будешь совершать ошибки. Ошибка может быть вызвана стрессом, может быть, тщеславием, но ошибка всегда выявляет ложь".

Она нацелила на него последний пинок, полный яда, и наверняка вывихнула бы плечо от боли.

- Ладно, ты, чертов умный ублюдок, в чем была ложь?

Лицо, которое казалось ему прекрасным, стало уродливым и перекошенным от гнева.

‘ Ты сказал, Трейси, в своем рассказе, что видел, как Ханса Беккера вытащили на берег, как он вырвался и убежал. Ты был слишком напуган, чтобы вмешаться, но ты все равно ничего не мог сделать. Ты сказал, что у тебя закончилось время, что часы убили тебя, тебе пришлось сбежать. Я думал, поверив в эту ложь, что это был самый трагический момент для тебя, который я только мог себе представить. Ты бросил его, затравленного, раненого и одинокого, потому что тебе нужно было вернуться в Берлин, чтобы пройти контрольно-пропускной пункт к полуночи. Дневная виза закончилась в полночь. Ты сказал, что прошел до полуночи. На траулере Вилли Мюллер сказал, что часы на церкви Рерика пробили десять часов, когда Ганса Беккера доставили на пирс. Твоя ложь, Трейси, ты приехала на "Трабанте" в Берлин, бросила его, проехала контрольно-пропускной пункт до полуночи ... Трейси, этого не может быть..."

Она плюхнулась на свое место. Она смотрела вперед.

‘ Ты уехал в десять, правда. Ты поехал в Берлин, правда. Ты проехал через контрольно-пропускной пункт до полуночи, ложь. Я думаю, ты прибыл на контрольно-пропускной пункт в Стене поздно. Я думаю, ты умолял охранников пропустить тебя. Ты был обезумевшим, плакал. Гвардейцы вызвали бы офицера ... Вас не должно было быть в Рерике, вы прямо нарушали приказы полковника Кирби, вас вышибли из I корпуса, в котором заключалась ваша жизнь, вы были травмированы тем, что увидели. Конечно, офицер не собирался пропускать вас. Конечно, офицер поинтересовался бы, почему студентка впала в истерику из-за опоздания на контрольно-пропускной пункт. Обыск с раздеванием, Трейси? У тебя было бы удостоверение личности. Где было удостоверение личности? В твоем лифчике, в твоих штанах, в презервативе внутри тебя? Не имеет значения, где. Они нашли твое удостоверение личности, или ты отдал его им. У восточных немцев была процедура. Процедура заключалась в вызове в Советскую военную миссию. .

Он медленно вел машину, медленно говорил. Она сидела рядом с ним, такая тихая, такая маленькая.

- Вы изолированы. Вам уже ничем не поможешь. В камере предварительного заключения. Вы очень молоды и очень напуганы. Восточные немцы могли обращаться с вами грубо, могли кричать на вас, угрожать вам, но не советский офицер военной разведки. Он был бы сотрудником ГРУ, очень искушенным и очень добрым. Достаточно искушенный, чтобы понять, что вы буквально отчаянно пытались пройти через контрольно-пропускной пункт до рассвета, и достаточно любезный, чтобы позволить вам пройти через контрольно-пропускной пункт..."

Каждый раз, когда он делал паузу, Джош ждал отрицания. Она ничего не сказала.

‘ Они бы сняли тебя на видео и записали на пленку. У них были бы доказательства. Трейси, они бы вбили гвозди в твои ладони и в дерево. Ты принадлежала им, Трейси. Еще до рассвета офицер разведки поставил бы штамп на твою визу и сказал бы тебе, что ты не должна бояться будущего, и ты бы выплакала ему свою благодарность, но гвозди были вбиты в твои руки, Трейси ... Последний лучший шанс, который у тебя был, был в то утро. Когда полковник Кирби пришел на работу в девять часов, вы могли бы рассказать ему тогда, там, о том, что произошло, исповедаться. Вы этого не сделали. И с каждым последующим днем это было бы все труднее. С каждым месяцем все было бы хуже. С каждым годом это было бы невозможно. . . Ты выбирал, выбирала жить во лжи..."

Они миновали перекресток Уитсток. Указатели указывали на Берлин Митте. Ни в чем не было отказа. Она, казалось, не слышала его, казалось, ей было наплевать на его слова.

‘ Момент, когда шанс умер и должен был быть похоронен, наступил два, три, четыре года спустя. Офицер разведки был бы терпеливым человеком, как и люди, которым он передал досье. Наступил новый мировой порядок. Сомневаюсь, что вы думали, что гвозди выпали у вас из рук. ГРУ продолжало существовать, продолжало зондировать. Ты верила, Трейси, в новый мировой порядок, в то, что ты свободна от них? Телефонный звонок, письмо, случайная встреча, которая не была случайной, спустя два, или три, или четыре года ... Конечно, маленький капрал Барнс не добивается повышения по службе, не добивается перевода. Она остается в казармах Темплер. Она ценный сотрудник, она выявляет таланты, каждое утро она приходит в свой офис за час до прихода своих офицеров и за этот час может прочитать любой файл, который захочет. Сначала ее принуждают, но это заканчивается. Позже ее переполняет высокомерие своего превосходства. Высокомерие - это секрет, который она хранит. Последняя инструкция касалась уничтожения Дитера Краузе . . . Я, глупый и влюбленный, был использованным бонусом. Вот что ранит, Трейси, ранит меня, что меня просто использовали. Вы справились очень хорошо. Единственной ошибкой были часы в церкви Рерика, и это для вас было невезением ... Это была ложь. Ложь, в которую я верил, заключалась в том, что все это было по любви.

Он поехал дальше. Они приближались к Берлину с севера. Первые грузовики этого дня были на дороге. Ничего не отрицалось и ничего не объяснялось.

‘ Ты была Кнаучке. Ты была бегемотом в грязи. Я думал, Трейси — я думал, Кнаутшке, — что ты поднялся из грязи в свое время. Они позвали тебя, Трейси — хранители позвали Кнаутшке. Ты поднялась из грязи, Кнаучке, когда они позвали тебя. Они были и остаются твоими хранителями...

Огни встречного транспорта неясно сверкали в его глазах. Навернулись слезы.

Трейси повернулась к нему. - Джош, как ты думаешь, какой у меня был выбор?

Все начинается с маленькой лжи, но у лжи своя жизнь. Маленькая ложь растет, захлестывает. Они все говорят, что у них не было выбора, все предатели.

‘ Это целая речь, Джош. Что они со мной сделают?

- Ненавижу тебя за то, что ты ставишь их в неловкое положение, запираю тебя, выбрасываю ключ.

- И что хорошего это даст?

- Примерно так же хорошо, как посадить Дитера Краузе.

- У нас была своя жизнь.

"У нас нет жизни, ложь убила жизнь".

‘ Не верю тебе, не верю старине Джошу. Джош любил Кнаутшке. Джош хочет обниматься и трахаться с Кнаутшке. Джош хочет иметь детей. Джош старый, хочет, чтобы о нем заботились, Джош не хочет стареть в одиночестве. Старый Джош хочет любви. Любовь, Джош, не была ложью.

"Моя любовь, Трейси, умерла".

- Ты такой глупый, чертовски невинный.

Она с трудом протянула руку ему за спину. Она взяла цветок гвоздики. Она положила стебель в рот. Она сорвала лепестки с цветка, и они упали ей на колени.

Дитер Краузе сидел на кровати в камере. Моабитская тюрьма вокруг него просыпалась. Он не спал. Прежде чем запереть за ним дверь, они сказали ему, что утром будет назначен адвокат, который будет представлять его интересы в этот день.

Они довели его до двери камеры, и Рауб мрачно пожал ему руку, а Гольдштейн ухмыльнулся и сказал, что он должен заявить, что просто выполнял приказ. Дитер Краузе, когда тюрьма вокруг него просыпалась, ждал прихода адвоката.

Он увидел лицо мальчика на замерзшей земле.

Он стоял над мальчиком и свободно держал пистолет.

Мальчик ударил его ногой, и он согнулся пополам от боли.

Он выстрелил из пистолета непроизвольно, в состоянии болевого шока.

У него было звание гауптмана, у него было мало опыта обращения с огнестрельным оружием. Прошло несколько лет с тех пор, как он практиковался с огнестрельным оружием. Огнестрельное оружие, конечно, выдавалось офицерам такого ранга, но у них не было необходимости его применять.

Он не понимал, что пистолет снят с предохранителя.

Он застрелил мальчика в результате прискорбного несчастного случая. Если бы он не ударил ногой, причинив внезапную боль, мальчика бы не застрелили.

Он переживал трагедию смерти мальчика. Он сам был родителем. Были свидетели, к которым можно было обратиться, которых можно было убедить рассказать правду о той ночи: Клаус Хоффманн, уважаемый торговец недвижимостью. Это был несчастный случай: Йозеф Зиль, надежный охранник. На нем не было никакой вины: Ульф Фишер, прославленный оратор на похоронах ... Это была трагическая случайность истории, прошлого.

Дитер Краузе, сопровождаемый шумом просыпающейся тюрьмы Моабита, планировал, что он скажет, когда придет адвокат.

Полицейский на тротуаре Унтер-ден-Линден изумленно уставился на него.

У обочины был припаркован автомобиль Trabant, за рулем которого сидел мужчина в хорошем костюме с выправкой военного офицера, а из него вышла молодая женщина в наручниках...

Джош провел ее за руку через дверь, проигнорировав запоздалый протестующий крик о том, что парковка перед посольством запрещена. Двери захлопнулись за ним, за ней.

Наступал рассвет. Первые лучи солнца взойдут за телевизионной башней на Александерплац и за холмом Пренцлауэр-алле. Одному Богу известно, где они их нашли, пожилых мужчин, крепких, удобных в общении, которые были дежурящими по ночам офицерами службы безопасности на службе посольств ... Солнечный свет ни в начале, ни в середине, ни в конце дня не проникал в закуток из укрепленного листового стекла, в котором сидел сотрудник службы безопасности. Перед ним стояла кружка дымящегося чая и тарелка с тонко нарезанными тостами, и он слушал музыку по радио, которая передавалась из Великобритании по спутниковой связи.

Она посмотрела на Джоша, словно проверяя его.

Охранник с крошками у рта изучал его. Затем он посмотрел мимо Джоша и увидел молодую женщину, наручники и нахмуренный лоб. Он отпил из кружки и смахнул крошки.

Джош сказал: ‘Меня зовут Джошуа Мэнтл, я клерк адвоката из Слау в Соединенном Королевстве. Я привел с собой заключенную, мисс Трейси Барнс, из армейского разведывательного корпуса. Против нее выдвинуто обвинение в шпионаже — раздел 1 Закона о государственной тайне. В Берлине есть человек по имени Перкинс, Альберт Перкинс. Вы должны найти его. Он вылетает сегодня, но вы должны связаться с ним до того, как он улетит. С этого момента мисс Барнс находится под вашей опекой, вы несете ответственность . . . О, пожалуйста, мне нужна бумага, чтобы написать заявление о моем аресте. Спасибо.

Ему дали бумагу и жесткий стул за низким столиком, и он начал писать. Он написал историю об убийстве в Рерике в ночной темноте под бой часов высоко на церковной башне.

Охранник разговаривал по телефону, и она наклонилась вперед, облокотившись на деревянную полку перед ним. Охранник улыбнулся в ответ на ее ухмыляющееся лицо, и она подняла скованные наручниками запястья и взяла кусочек его тоста, как белка стащила бы с птичьего стола.

Через внутреннюю дверь безопасности прошел молодой человек с серьезным лицом, в рубашке с короткими рукавами, расстегнутым воротником и ослабленным галстуком, с усталостью в глазах и спросил, зачем его вызвали.

Сотрудник службы безопасности что-то тихо сказал на ухо молодому человеку. Тот недоверчиво покачал головой. Она доела тост на тарелке охранника, взяла его кружку, выпила чай и мило улыбнулась молодому человеку.

Он написал историю Ганса Беккера, который умер в одиночестве, мужественно, ни за что. Он сложил газету. Он положил ручку обратно в карман и нащупал узел галстука.

Он неуверенно подошел к столу, чувствуя слабость в ногах.

‘ Меня зовут Роджерс, я работаю с мистером Перкинсом. Что, во имя всего святого, все это значит?

Джош протянул ему сложенные листы бумаги.

В ее глазах светилось озорство, которое он видел, знал и любил. Она бросала вызов.

‘ Ты можешь порвать это, Джош, порвать на мелкие кусочки. Если ты не порвешь это, Джош, "Потом" не будет. Если ты не разорвешь его на мелкие кусочки, то доживешь до старости в одиночестве. .

Джош покачнулся.

старый и одинокий, Джош. Ты не можешь спать с принципами, не можешь любить с ними, не можешь обрести счастье. С твоими принципами ты будешь старым и одиноким.

Роджерс, молодое лицо которого перекосилось от гнева, рявкнул: ‘Что толку от этого? Это вышло из истории, это затянуто паутиной. Никто не захочет знать.

- Это улика, - сказал Джош Старк. - Улику нельзя игнорировать только потому, что это неудобно. Поскольку это смущает, улику нельзя откладывать в долгий ящик. Я обещаю вам и передаю свое обещание мистеру Перкинсу, что, если я увижу признаки компромисса, я обрушу на его голову обвинение в сокрытии фактов. Весь цирк падет на его голову. Кто-то однажды сказал мне: “Они не могут помешать судебному процессу, они не могут заблокировать доказательства”, и я поверил этому. Мои наилучшие пожелания мистеру Перкинсу.

Он посмотрел на нее, в маленькое, загадочное лицо под маской. Он не знал ее. Он полез в карман и отдал ключ от наручников молодому человеку.

Он вышел из посольства и направился по Унтер-ден-Линден.

Четверо полицейских собрались вокруг "Трабанта", они смеялись над ним и тыкали ботинками в кузов. Джош взял с заднего сиденья свою сумку. Ему сказали, что он не может оставить машину припаркованной там.

Он сказал: ‘Это принадлежит молодой леди. Она всегда ездит на "Трабанте". Это была ее ошибка. Лучше попроси ее передвинуть его.

Он унес свою сумку, и весеннее солнце согревало его спину.

‘ Да, конечно, ты был прав, что позвонил мне немедленно. Я буду у тебя через полчаса, нужно позвонить, принять душ, посрать и побриться. Спасибо, Роджерс. Который час? Должно быть, устал, обычно не сплю. Увидимся..."

Альберт Перкинс положил трубку.

Он протер глаза, прогоняя глубокий сон. Он встряхнулся, потянулся.

Он сполз с кровати и отдернул занавески. В комнату хлынул солнечный свет. Он сел среди беспорядочного вороха простыней, подушек и одеял. Он вспомнил ее лицо. Он видел каждую черточку на нем, вздернутый подбородок, блеск ее глаз и цвет волос. Он долго сидел, обхватив голову руками.

Он резко выпрямился. Не потребовалось закреплять и распутывать окровавленные провода. Он набрал номер.

Поднять трубку зазвонившего телефона - это было больше, чем стоило жизни уборщицы.

Она должна была выйти оттуда за тридцать пять минут до того, как в комнате мистера Флеминга зазвонил телефон. Она отмыла большую часть пятен от напитка на ковре, но брызги красного вина на стене за столом мистера Флеминга были ее головной болью. Настойчиво звонил телефон. Уборщицу не удивило, что мистера Флеминга, взбалмошного джентльмена, еще не было за своим столом, но ее поразило, что Вайолет опоздала. Ее пластиковый мешок для мусора, стоявший на помеченном ковре рядом со столом, был наполовину заполнен пластиковыми стаканчиками и пустыми бутылками. Она протерла стену кухонной салфеткой, возможно, ее придется перекрасить, а ковер, возможно, заменить. Она взяла швабру, ведро и потащила пылесос к двери.

Она оставила телефон звонить и заперла за собой дверь.

Это был великий город в самом сердце Европы.

Со своей дорожной сумкой Джош Мэнтл был похож на улитку на пути гусеницы.

Краны, бульдозеры и землеройные машины были оснащены гусеницами, которые разбивали панцирь улитки, хоронили прошлое и уничтожали саму историю.

Он был один на улице. Он был пигмеем среди бегущих, спешащих тысяч людей, которые задавали темп новому городу. Он шел с призраками, теми немногими, кого отвергли тысячи. Призраки крепко держали его под высокими кранами, рядом с бульдозерами и землеройщиками, которые стирали лица призраков. Короткий отрезок Стены, сохранившийся для туристов, такой хрупкий там, где были постоянство и смерть, насмехался над ним. Если бы он встал, если бы он поставил свою сумку, если бы он протянул руки, если бы он схватил тысячи людей, которые спешили мимо него и занимались своими делами и жили своей новой жизнью, если бы он выкрикнул свою правду, заботился ли бы кто-нибудь о забытом прошлом и забытой истории? Джош Мэнтл был самонадеян, полагая, что он один знает цену долгу прошлого и истории в целом.

Он был на контрольно-пропускном пункте.

Новые здания и новые краны заслоняли солнечное тепло с улицы. Квартал, где находилась камера предварительного заключения, куда приходил допрашивающий офицер, где она умоляла и плакала о своей свободе, был уничтожен. Сторожевая башня все еще стояла. Они бы проследили за ней в свои бинокли, когда была поднята планка, когда она пересекла нейтральную зону, сфокусировались бы на ней с приземистой маленькой сторожевой вышки, когда она ушла в сумеречный рассвет со своей ложью и сделкой. Пыль строительной площадки застряла у него в горле. Свобода принадлежала ему...

Сзади поравнялась машина, просигналив.

В открытое окно просунулось лицо Перкинса.

‘ Если бы я знал, что ты будешь здесь, я бы стер тебя к чертовой матери с дороги. Никогда не мог оставаться в стороне от дел, которые не были твоими, не так ли, Мэнтл? Тебе всегда приходилось вмешиваться, не так ли? Ты думаешь, мы хотели ее — хотели, чтобы ее выставили напоказ в открытом судебном заседании? Но маленький человечек, маленький дерьмовый человечек, вынужден проливать кровь из-за своих чертовых принципов на нас. Надеюсь, ты гордишься. Надеюсь, ты сгниешь.

Он кричал: "Я был, я есть, это дорого для меня, я сам себе хозяин".

Окно резко поднялось.

Она была одна на заднем сиденье машины. Впоследствии он всегда будет клясться себе, что она улыбнулась ему. Машина тронулась с места, быстро проехала через старый контрольно-пропускной пункт, где не было ни шлагбаума, ни оружия, ни уцелевшего прошлого, и он смотрел вслед машине, пока не перестал различать медно-золотистый отблеск ее волос над сиденьем, пока она не выехала из грязевой лужи и покрытая рябью вода не успокоилась.

____________________________________________________________

© Сеймур Джеральд. Время ожидания

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/wremjaozhidanija.shtml

Создан: 25/06/2026, изменен: 25/06/2026, 773k

Роман: Детектив, Приключения