# Глава Третья (продолжение)

Лев Переводчик Шкловский

ЛАВА ТРЕТЬЯ (продолжение)


— Отправляйтесь в Ла-Боку, и он сам найдет вас, если еще этого не сделал. У вас будет интересная беседа. Только убедитесь, что бы вы ни делали, моё имя в этом не всплывет.


Я сказал, что постараюсь. Я задал еще пару вопросов, чтобы проверить свою догадку — не охотится ли кто-то за ним самим. Это его очень завело. — Нет, определенно нет. С чего бы кому-то охотиться за мной? Вы думаете, я сумасшедший, чтобы продвигать это дело дальше? Девушка ничего мне не сказала. Только личное, свою историю; остальное было за Россом. И они убили его. Я ничего не могу с этим поделать, вы понимаете?


Я ему поверил. Я неверно истолковал его поведение. Разговор с незнакомцем по телефону об убийстве близкого друга — конечно, он был осторожен и нервничал. «На взводе» — вот подходящее слово. Подобные вещи не должны быть частью его мира. Моего — да. Мне следовало об этом подумать.


— Я ухожу, — говорил он. — Моя жена ждет меня там. Надеюсь, вам удастся что-нибудь накопать на этого мерзавца Порчелли. Он встал, не пожав руки, и поспешно вышел через двойные двери. Приятно было познакомиться, мистер Финли, и спасибо.


Но в одном он глубоко заблуждался. Я не собирался терять время, ожидая, пока этот персонаж, Порчелли, решит проявить ко мне интерес. На следующее утро, после быстрого душа, бритья и завтрака в отеле, я позвонил в агентство по прокату автомобилей и попросил пригнать мне «колеса». С этого момента мне понадобится мобильность.


Через полчаса, когда я просматривал вчерашние газеты в лобби, перед входом остановился темно-красный компактный «Форд». Я отдал водителю свою кредитку, поставил подпись и выдал щедрые чаевые на обратную дорогу. Было приятно устроиться за рулем. Следующая остановка — набережная.


Становилось понятно, почему портовому району Буэнос-Айреса дали такое название — Ла-Бока. La Boca означает «рот» (устье). Почти всё, что ввозилось в страну или вывозилось из неё, проходило здесь. Это был рот, который не мог позволить себе закрыться, иначе вся страна вскоре задохнулась бы от собственного экспорта и в конечном итоге умерла бы с голоду. Контроль над Ла-Бокой давал слишком большую власть, чтобы доверять её одному человеку, но убийца по фамилии Порчелли, как мне сказали, держал на этом «рту» свой палец. А внутри этого рта было достаточно зубов, чтобы пережевать кого угодно.


В стороне от берега реки с её длинными, неприглядными бетонными пирсами, выступающими в гавань шириной в двадцать пять миль, я проехал по улице, названной в честь английского адмирала. Это выглядело как довольно чистый и ухоженный этнический квартал с барами, бакалейными лавками и дешевыми борделями, замаскированными под ночные клубы, теснящимися на мощеных улочках. У большинства были итальянские названия. Найти штаб-квартиру Порчелли, здание профсоюза, не составило труда — оно было современным, блестящим и как минимум на восемь этажей выше всего остального в округе. Я оставил машину на углу и подошел к маленькой проходной из шлакоблоков. Газон перед зданием опоясывал высокий сетчатый забор, увенчанный тремя футами колючей проволоки, натянутой почти горизонтально.


Потребовалось время, чтобы убедить охранника, что у меня важное дело к самому главному, и что, хотя тот об этом еще не знает, дело срочное и не терпит отлагательств. Наконец, видя, что я не отступлю, он поднял трубку и передал мою историю кому-то вышестоящему. После этого мы ждали десять минут. Телефон зазвонил. Охранник слушал секунд тридцать, пару раз хмыкнул, повесил трубку и сказал: — С вами поговорят внутри.


За стойкой регистрации симпатичная девушка усердно стучала по клавишам пишущей машинки. Она даже не подняла глаз. Я оказался в очень шикарном и очень неуютном холле. Напротив двери, в которую я вошел, был единственный лифт, а слева — несколько дверей с номерами. Декором служил огромный мозаичный фриз, изображающий рабочих с голым торсом в касках; одной рукой они обнимали женщину, ребенка или обоих сразу, а другую, сжатую в кулак, победно вскидывали вверх.


Дверь лифта бесшумно скользнула в стену, и из него вышел аккуратно одетый молодой человек с усиками. Он протянул руку. — Мистер Картер? — вежливо осведомился он. — Меня зовут Дамиан Мартинес. Пройдете со мной? Он провел меня в один из боковых кабинетов и придержал дверь.


— Садитесь, пожалуйста. Для нас большая редкость принимать гостя из Северной Америки. Возможно, вы расскажете, чем я могу быть вам полезен.


Я медленно покачал головой, не переставая улыбаться. — То, что я должен сказать, предназначено исключительно для сеньора Порчелли в обстановке строжайшей секретности. Вам придется поверить мне на слово. Я уверен, что он первым оценит мою осмотрительность.


— Да, — сказал он. — Я ожидал такого ответа, и вы меня не разочаровали. Что ж, я немедленно проведу вас к нему. Это было решено, еще пока вы ждали на улице, понимаете, потому что у нас на самом деле нет другого выбора. Поскольку мистер Порчелли не может придумать ни одной веской причины, по которой вы, североамериканец, нанесли бы ему визит, он вынужден рискнуть своим драгоценным временем и допустить, что вы не преувеличиваете серьезность этого дела, в чем бы оно ни заключалось.


— Благодарю, — ответил я. — Вы меня тоже не особо удивили. Я так понимаю, сеньор Порчелли не боится рисковать многими вещами.


Мартинес пропустил это замечание без комментариев. Лифт доставил нас прямо на верхний этаж. — Прямо, пожалуйста, через ту дверь, затем направо. Мартинес не сделал попытки выйти из лифта. Дверь за мной закрылась с мягким шипением, и я остался один.


Я открыл дверь из матового стекла и заглянул в пустынный коридор с люминесцентным освещением. Справа за раздвижной перегородкой находилась большая комната, в которой было слишком мало мебели для такого пространства. Когда-то это мог быть конференц-зал или просто излишек площади. Позже его обставили с претензией на роскошь. Любое суждение, которое я мог бы составить, даже мою инстинктивную неприязнь к этому словоохотливому человеку, не пьяному, а просто слегка «под хмельком» от собственной власти, можно было принять во внимание позже. Впрочем, его долгий монолог не давал мне особого шанса подумать.


К этому моменту он говорил так, будто мы были старыми друзьями. Откашлявшись, он наклонился ко мне через стол. — Я открою вам секрет, сеньор Картер. Я честолюбивый человек. Да, я признаю это, почему бы и нет? Вы видели нашу Каса-Росада, где живет президент? Тот, кто там сейчас — слабый человек. Скоро, если армия позволит, у нас снова будут выборы. Может, через год или два. А меня очень хорошо знают здесь, в Ла-Боке. Рабочие доверяют мне, они верят в меня. Тридцать лет назад другой человек, генерал, завоевал любовь этих descamisados, безрубашечников, горой сахара и обещаний. Я уже сделал для них в сто раз больше, и они знают, что я буду делать еще больше.


Интересно. Вряд ли человек, рвущийся к самой вершине власти, станет сознательно пачкаться в убийстве, которое его не касается. В моем мозгу начал мигать красный свет с надписью «Тупик», и я быстро его погасил. Но вопрос, вызвавший этот сигнал, никуда не делся: с какой стати Порчелли ввязываться в нечто подобное? Где связь? Ничего не сходилось.


Я очень тихо спросил его: — И вы никогда не слышали о человеке по имени Хосе Луис Штайер, немце?


Он посмотрел на меня так, будто это был последний вопрос, который он ожидал услышать. Пухлый большой палец скользнул под щеку, пока он размышлял. — Штайер... имя знакомое, да. Это было давно. Он был одним из тех «нарядных мальчиков», что отирались возле Перона. Делал бог весть что. Получал деньги за что-то, полагаю. Я думал, он исчез в пятьдесят пятом вместе с остальными.


Если это была ложь, то чертовски искусная. Это была моя последняя карта — дать ему понять, что я вышел на Штайера.


Я вломился сюда с большой помпой и напором. Теперь мне придется убираться через заднюю дверь на цыпочках, подобно налоговому инспектору, который допрашивал гражданина, а потом обнаружил, что правительство допустило ошибку. Это было неподходящее время и неподходящее место для решительного столкновения.


Я поднялся со стула, стараясь выглядеть смущенным и неловким, и сказал: — Я ценю, что вы уделили мне столько времени, чтобы рассказать это, сеньор Порчелли.


— Я больше ничем не могу вам помочь? Что вы будете делать теперь? — Следовать инструкциям. Я составлю подробный отчет и передам его моим людям в Вашингтоне.


Это заставило его выглядеть скорее довольным, чем подозрительным. Как только я выйду из здания, он может подозревать сколько угодно.


Пока он вел меня к стеклянной двери напротив лифта, я начал гадать, что из всего этого следует. Спускаясь в лифте и выходя из холла, я уже начал плести в уме «колыбель для кошки» из тех немногих нитей, что у меня были.


Предположение номер один: Порчелли говорит правду. В пользу этого говорят две вещи. Во-первых, он ожидал обвинения, к которому я пришел через Финли. Честность Финли не ставилась под сомнение; это просто изначально была слабая зацепка. Объяснение Порчелли на первый взгляд звучало вполне правдоподобно. Пока всё очень складно. Во-вторых, ни разу за время нашего разговора Порчелли не проявил ни ярости, ни даже возмущения моим намеком на то, что он может быть замешан в убийстве вообще. Напротив, он лишь хотел прояснить, что именно к этому убийству он не имеет отношения. Это, казалось, указывало на определенную долю искренности.


Предположение номер два: Порчелли мог бы отобрать «Оскар» у Марлона Брандо в любой момент, если бы захотел. Подумав об этом еще немного, я понял, что это лишь впечатление. Игра Порчелли удалась потому, что всё им сказанное, казалось, имело за собой здравый смысл. Но это всё равно была просто плохая игра. Ему потребовалось время, чтобы вжиться в роль — роль могущественного человека, которого перехитрили враги. Я вспомнил тот медленный, холодный, наглый взгляд, которым он оценивал меня, когда я только вошел в комнату.


Небольшая стайка уличных мальчишек, игравших возле моей машины, подозрительно оглядела меня, когда я приблизился. Я вздохнул и решил, что я не создан для такой работы в стиле Эллери Куина. Мои обычные задания бывают достаточно сложными, но, как правило, они более прямые и конкретные.


Прошло уже три дня, а я всё еще только надеялся, что что-то из сделанного или узнанного за это время приведет меня к пропавшей девушке. Если еще не слишком поздно.

Слишком поздно! Каждая чертова одинокая минута работала против меня. Как раз в тот момент, когда мой мозг переваривал эту «веселую» мысль, церковный колокол где-то поблизости пробил половину часа. Время теперь ухмылялось мне в лицо. Давно, очень давно пора было чему-то начать происходить.