# Арлекины Набокова, Бушуева и Севы Маркова

Иван Iwbi Иванов

Если мягок, то всё тебе жёстко: Взгляд косой, и любовь, и соблазн. Пятна крови на белой дорожке От изрезавших душу напрас. Но идёт по земле Сева Марков И Егора несёт на руках. Это важно - уметь мягким маслом Обтекать, словно лезвие, страх. (Попытка комментария к стихотворению "Заповедник мертворождённых Арлекинов").

Заповедник мертворождённых Арлекинов


"Смотри на арлекинов!" Владимир Набоков.

"На кого похож Арлекин". Дмитрий Бушуев.


"В том лете, ошалелом от свободы,

В мучительном предвосхищенье счастья

Я встретился с мальчишкой с первородной

Улыбкою, что обещала страсти.


Июль ветров горячими устами

Ласкал нещадно в шортах наши чресла,

И мы, обнявшись, в забытьи, - как в храме

Сокрылись в виноградниковом лесе.


Познать в полёте беспредельный трепет

Знобящего, как лава, истеченья

Нам довелось. И рухнули запреты.

И это означало - откровенье".


Когда не можешь вслух сказать о главном,

На острие усмешки и восторга

Приходит то, что кажется забавным,

На первый взгляд; но - на поверку - горьким.


Воображая миги счастья казнью,

Легко увязнуть в ереси подспудной.

О, арлекинье право на проказы

И навсегда уже, увы, подсудность!


В сакральном страхе подати подушной

Не отделить последствий от причины.

И жмётся по ночам Пьеро к подушке,

Мечтая быть немного Арлекином.


Посчитал необходимым дать пояснения к не совсем прозрачному стихотворению.

Лимонов удачно попал в своё время и сумел сказать правду. У него тоже есть поза, но то другая поза. Она по сути своей ближе к позиции Жана Жене, выбравшего из трёх стигматизирующих его образ жизни, его генетический код, его счастье и его недоступную для умственно ограниченного обывателя высоту: извращенец, больной, преступник - самый дерзкий и честный в условиях моралофагских общественных и юридических установок вариант - преступник. Человек, переступающий через красные линии, рисуемые тараканами в головах общества шизофреников, гомофобов, которые убеждены в своём исключительном здоровье и праве на насилие над более слабым и не подвергаются законом, с попустительства государства, по справедливости полагающейся им, серийным маньякам-садистам, лоботомии.

Набоков и следующий близко к проложенной Набоковым колее Бушуев не сумели достичь той лимоновской высшей правды, стремясь к ней, но постоянно застревая на подступах и сползая обратно в позу и паясничание, едва решались заговорить о самом важном для себя. Вновь и вновь, испугавшись собственной смелости, суетливо прятались под маску шута. Лишь после гибели в гитлеровском концлагере вечно унижаемого им и его семьёй брата-гомосексуалиста Сергея, Набоков позволил себе горько пожалеть и, в общем-то, опять же не о брате-гомосексуалисте, нет, а скорее о себе, потому что чистосердечная и гибельная правда брата в тот миг положила на лопатки его собственную бессмысленную жизнь, расходуемую не на самореализацию, а на самоуничтожение, шутовское существование во лжи и страхе самого себя, в словоблудии, в пресловутом фиглярском следовании за плугом вприсядку. Вечному, пожизненному паясничанию вместо проживания своей жизни. То, что было жизнью в крови и плоти у брата, в жизни Владимира Набокова оказывалось лишь боязливой фантазией, арлекиньими сюжетами свободы, генерируемыми в воспалённом воображении и в жизнь не пробивающимися. Стыдливые трения о подушку заплаканного Пьеро в ночных, скрываемых ото всех, фантазиях о человеческой свободе. "Смотри на арлекинов!" - сказала как-то тётя унывающему юному Владимиру Набокову. Смотри на их жизнерадостность, на их свободу. И следуй за ними. Набоков пытался всю жизнь это делать. Не вышло. Он только смотрел на них, подражать не получалось. Как правильно почувствовал Дмитрий Бушуев этот феномен у Набокова: арлекины были для Набокова лишь фантомами безумия в человеческой голове. Признать это здоровьем и своим правом, правдой своей жизни Бушуев, как и Набоков, не смог. Не хватило не только смелости Жана Жене или хотя бы Тима Борисова, но даже робкого позыва к сопротивлению, показанному в фильме Алана Паркера и Оливера Стоуна "Полуночный экспресс", у него не появилось; он остался, как и Набоков, тем сломленным заключённым, что оправдывал издевательства закона над собой, признавая себя неисправной машиной, подлежащей ремонту. Выбор был сделан в пользу стигмы "больной". И вслед за Набоковым по схожей кальке Бушуев нарисовал картину больного на голову субъекта, по прихоти своих внутренних арлекинов следующего за принимаемой за любовь похотью к ребенку, губящего того ребёнка своим вторжением в его хрупкую душу. Представить собственные чувства и желания к ребёнку, как факторы спасительные для него, смоделировать картину счастья, как могли великие греки, он не смог, потому что это противоречило социальному заказу общества лицемеров, а противостоять общественному мнению, как Жене, он был не в состоянии по собственной душевной слабости. Безопаснее было признать себя больным и подвергнуть остракизму ту часть своей личности, что не вписывается в требования толпы. Взбунтоваться, как Лимонов, - нет. Даже уже уехав из лапотной России, став частью умудрённой европейской культуры. В генах и Набокова, и Бушуева был заложен неистребимый скифский Восток. Дозволено было себе, максимум, как Марсель Пруст в дикие времена Европы, искусственно шизофренизироваться, разделяя в романах свою личность на подлинную и чуждую половинки, одну из которых надо бичевать: Пруст - гомосексуальность, Набоков - своё влечение к девочкам, Бушуев - влечение к мальчикам, - а другую, в частности, гетеросексуальность, в соответствии с рождёнными тюремной, рабской психологией понятиями, возносить. Это при том, что исследования говорят о 50 % людей, испытывающих влечение к детям и подросткам, и примерно стольких же - к представителям своего пола. И это ещё данные, полученные в педоистерическом и гомофобском мире, где человек долго подумает, прежде чем признается в истинной конфигурации своих влечений.

Конечно, надо сделать скидку и на время, на двадцатый век, где в голову человека электрошоком вбивалась ненависть к тем сторонам собственного сексуального кода, которые не вписывались в прокрустово ложе навязанной схемы нормальности.

Тот самый двадцатый век, что безжалостно расправился за гомосексуальность с гениальным Аланом Тьюрингом, который спас человечество от гибели, чудом вырвав его из перспективы ядерного апокалипсиса, обеспечив окончание Второй мировой войны до получения Гитлером атомной бомбы.

Но и сейчас времена не лучшие. И это не только в России. Даже намного опередившая Россию Европа тоже не заповедник человеческой свободы.

Если во французском фильме "Поцелуи украдкой" герои сетуют на сохраняющуюся в Европе десятых годов неистребимую гомофобию, то в конце 2024 года в Бельгии вышел фильм "Юные сердца", знаковый уже для европейских двадцатых годов. Фильм о сохраняющейся атавизмом прошлых десятилетий внутренней гомофобии, когда внешнее давление уже отсутствует. Когда все значимые для мальчика люди его окружения готовы с любовью и пониманием признать его гомосексуальность. Но сам он не готов: борьба происходит уже сугубо внутри самой личности, запуганной всей насильнической историей человечества и опасающейся выйти к людям в собственном обличии, а не в маске, в соответствии с предписанным дресс-кодом.

"Мне больно. Меня не понимает общество, оно убивает меня", - не удалось честно сказать ни Набокову, ни Бушуеву. Написать о своих самых сокровенных чаяниях, как о чьих-то чужих, сторонних, и поглумиться над вытесанным для битья идолом, похихикать над болями своей души в угоду не готовой серьёзно отнестись к человеческим страданиям толпе, было максимумом того, что они оказались в силах себе позволить. Но в насмешке над самим собой, без сочувствия к той трагической правде жизни, не выковывается правда, там генерируется только химера самообмана, а стало быть, в общем, философском смысле, обмана природы и Бога, раз за разом создающих человека именно таким, а не другим. Предательство своего и без того униженного клана и переход на сторону врага, обрекая, таких как сам, на ещё большие страдания.

У Набокова произошла классическая трансформация первого ученика в последнего: залюбленный близкими и скованный необходимостью соответствовать сторонним ожиданиям для сохранения своего статуса примы, он оказался вынужденным жить во лжи большей, чем его младший брат-погодок Сергей, с которым близкие не связывали завышенных ожиданий, и ему удалось сохранить в себе больше своего, истинного.

Так на кого же похож Арлекин? На того ли, кто только в фантомах воображения прожил свою жизнь, которую должен был прожить в реальности? Или на того, кто сумел противостоять врагу в лице агрессивной толпы, выглядел странным, но смог реализовать жизнь, данную лично ему, а не кому-то абстрактно-порочному другому. Посмотрим на арлекинов, всмотримся в сардоническую улыбку на лике трагической маски, посочувствуем ей, у которой было отнято право быть человеком, быть собой, вынужденно скрывшемуся навсегда за притворством в надежде так спастись от беспощадного людского суда чужих, злых и, по сути, равнодушных к человеческому страданию.

Мой Сева тоже один из этих арлекинов, за многие годы сгенерировавший сонм подобных фантомов в своём воображении, но всю жизнь, шаг за шагом через боль и мучительный душевный труд шедший к возможности сказать свою главную правду, сказать без кривлянья и страусиных пряток от жизни, чтобы наконец избавиться от насильственно надетого на него обществом ярма самоотрицания и перейти к главной странице своей жизни - к проживанию личной, не вымышленной, истинной судьбы.

Но вся эта кажущаяся грандиозной внутренняя борьба человека с самим собой, при трезвом взгляде со стороны предстаёт, по сути, мышиной вознёй, тараканьими бегами по выбитой извне колее. Бурей в стакане.

Государство управляет миром путём стравливания людей между собой, по признакам, по большому счёту, малозначащим, являющимся личным делом только самого человека. Государство уловками заставляет людей тратить силы на беличьи кульбиты в колесе: одних на агрессивное преследование назначенных виновными, других на пожизненную вынужденную оборону.

Потому что, объединившись, то общество осознает степень своей невиновности и насильническую природу самого государственного аппарата, кумулирующего в своих силовых структурах генетических насильников. И тогда нагота короля в лице государства окажется совершенно очевидной для людей, и авторитет искусственно насильнического мироустройства рухнет.

Для того и нужен обман в виде вечной борьбы за свою настоящую жизнь, которая у человека должна быть изначально, безо всяких предварительных условий.