# Тропа

Иван Iwbi Иванов

В каждую эпоху каждый любящий своей жизнью пишет одну и ту же страшную историю противостояния фарисейской ненависти и собственной гибели. Сыроватый рассказ на "Нереальную новеллу - 2026"

В первый год нового тысячелетия, в одну из самых длинных аргентинских ночей, мне исполнилось тридцать три. Я родился в то время, когда природа Южного полушария после долгих месяцев наступления тьмы, наконец-то получает первые благословенные минуты нового пришествия света. В Южном полушарии рождение нового года происходит в исходе июня.

Музыка стала моей судьбой. И ещё любовь к детям. Самым не лживым, чистым душой людям на планете людей.

Ученики не звали меня мастером, бывало, они, баловались и, наверное, не всегда понимали во всей глубине мои замыслы, но они любили меня искренне и, если в выезды на съёмки выпадало ночевать с кем-то в одной палатке, мальчики радовались возможности быть так близко от меня, когда можно ощущать тепло друг друга.

Я объехал весь мир, я говорил на нескольких языках. Мои фильмы признавали шедеврами и не спешили брать на кинофестивали и в кинотеатры. Но такова участь любого передового учения, думал я, оно принимается не сразу. Тем более, самые проницательные из кинокритиков наиболее благожелательно отзывались о моих работах, и я верил, что признание однажды придёт ко мне, и не придётся эксплуатировать своих добрых актёров-друзей бесплатно, а потом месяцами доводить фильмы до нужного качества, занимаясь рутинным трудом, более кропотливым, чем творческим. Потом мне сказали, что это и есть главный секрет, делающий мои фильмы великими: каждое произведение - ручная работа.


Мы с моими учениками прокладывали путь, восстанавливали заросшие тропы в горных лесах, помогая воссоединиться разобщённым сельвой поселениям. Восстанавливали разорванные узы между людскими сердцами. Усталые, мои ученики возвращались в наши палаточные лагеря, разжигали костёр, готовили ужин. Потом мы рассаживались на поляне и говорили о жизни, справедливости, дружбе. Или я пел им под гитару свои песни, песни о самом главном: о прощении, о жалости, о любви. Обо всём, что я продумал, выстрадал за многие годы.

Ярослав уже два года проводил все летние каникулы в походах с нами. Здесь, среди отверженных обществом детей, он, сын профессора, с удивлением открывал для себя простую мудрость жизни, недоступную в строгих нравах его семьи и окружения. Будьте как дети, любите друг друга, не судите.

В тот вечер он привычно лежал рядом, положив голову мне на грудь. Он был счастлив быть моим любимым учеником.

Я долго молчал, готовился, решался. Потом попросил тишины. Тучи над нами сгущались, дети этого пока не чувствовали, но молчать дальше было невозможно.

- Хочу сказать, что так, как мы живём сейчас, мы не сможем жить всегда, - заговорил я. - Наш образ жизни приходит в противоречие с основным направлением движения современности. К сожалению, она с каждым годом становится всё более нетерпимой, популистской и токсичной - прямо противоположной тому направлению, в котором движемся мы. Мы долго оставались в тени, и могли счастливо жить своей жизнью, потому что о нас не знали. Но наша слава начала разрастаться, как снежный ком. А там, где растёт количество друзей, обязательно растёт и количество недругов, ищущих удобного момента предать, оклеветать, выдать на расправу того, на ком держится ещё не окрепшее новое учение. Писали, что в советское время каждый третий в нашей стране был стукачом, и в любой компании, превышающей двоих человек, оказывался предатель. Не случайно первичная комсомольская или партийная ячейка могла состоять не менее чем из троих. Я уверен в каждом из вас, как в себе. Но в советское время я прошёл через карательную психиатрию и видел, как могут сломать любого человека. Если это не удавалось сделать через запугивание и угрозы близким, пускались в ход лекарства, сводящие человека с ума. А если и это не помогало, выжигали мозг ударами электричества. В наши дни выстоять значительно труднее, чем это было две тысячи лет тому назад, в начале нашей эры. Я сумел выстоять, в этом мне помогала вера в справедливость моего дела, но даже я много раз лишь чудом удерживался на краю отчаяния. Быть моими учениками трудная участь. Одному небу известно, через какие страдания придётся пройти в изолгавшемся мире человеку, не принимающему его криминальные законы. Я учил вас быть рыцарями. Но сейчас я скажу вам другое: уметь фехтовать не означает уметь убивать. Защищаться самому и наносить раны другим - вещи противоположные и несовместимые. Потому что убивший не одолевает врага - он уподобляется ему. Перекрещённые шпаги, что изображены на нашем знамени, не оружие мести. Они только символ, отделяющий истину сына от фарисейства отца, правду младшего брата ото лжи старшего, оружие тамплиеров, несущих свет истинной веры туда, где от неё отреклись. Узкая робкая, как ручеёк, тропа во тьме, что через века станет магистральной дорогой на солнечной стороне жизни. Вы помните, что тамплиеры все были убиты, их сокровища расхищены. Мы другие, наши сокровища невозможно расхитить, потому что они в наших душах, а не в сундуках. Но и жизнями своими моим ученикам я рисковать не позволю. Если наша правда действительно сильна, то силы природы, стоящие за ней, сами придут на помощь вам и сокрушат наших врагов. Есть такая притча о сиюминутной правде черни и вечной истине Бога. Один человек в детстве часто слышал от бабушки: "Вот вырастешь ты большой, станет на душе плохо - ты иди в храм, тебе всегда там легче будет". И мальчик верил, что храм это место света и добра, и ему там всегда помогут. Когда человек вырос и столкнулся с реалиями жизни, ему стало совсем невыносимо. Вспомнил он совет бабушки и пошёл в храм. И тут к нему подошёл кто-то и сделал замечание: "Не так руки держишь!" Ещё кто-то подбежал и буркнул: "Не там стоишь!" Третий проворчал: "Ты не так одет!" Сзади ещё кто-то одёрнул: "Неправильно крестишься!" Потом подошла женщина и сказала ему недовольно: "Вы бы вышли из храма, купили себе книжку о том, как себя здесь вести надо, потом бы и заходили". Вышел человек из храма, сел на скамейку и горько заплакал, потому что думал, что больше ему идти некуда. И вдруг он услышал голос: "Что ты, дитя моё, плачешь?" Поднял человек своё заплаканное лицо и увидел Христа. И сказал: "Господи! Меня в храм не пускают!" Обнял его Иисус и ответил: "Не плачь, они и меня давно туда не пускают". Они много говорят о любви, но когда мы приходим к ним с любовью, они говорят: мерзость, они говорят: нарушение канона, они кричат: горите в аду! Когда выхолощен дух учения, а мёртвая буква возведена в абсолют, тогда учение обращается своей противоположностью: ложью, навязываемой как истина. И в изолгавшемся мире, к сожалению, нет пути иного в будущее, кроме как через Голгофу.

Слыша, насколько серьёзно я всё это говорю, дети притихли и слушали меня очень внимательно, оцепенев.

- Мне придётся пройти свой путь до конца, - сказал я. - Случится всё неизбежное, что должно случиться. И вам не надо следовать за мной. Идите вперёд, пока хватает сил. А когда станет невыносимо тяжко, остановитесь. - Я помолчал и сказал то, что было наиболее трудно принять моим ученикам. - Кому-то из вас доведётся предать меня.

В звенящей тишине был слышен только шелест сверчков, а потом прозвучал дрожащий голос Ярика:

- Кто же может предать вас?

Я погладил рукой мягкие волосы Ярика, размётанные по моей груди.

- Я знаю вас слишком хорошо, чтобы сомневаться, что кто-то в старании заступится за меня и наш образ жизни, обязательно пройдет дальше той точки, где безопасно, и потом, спасая свою жизнь, будет вынужден отступать, отрекаясь от меня и моего учения. Вы дети, они над вашей душевной чистотой надругаются обязательно.

- Я обещаю вам, что это буду не я, - взволнованно сказал Ярик. - Если меня станут бить током по голове, я лучше умру, но не сдамся.

- Нет, Ярик, - сказал я. - Природа не допустит такого, потому что для меня предательство со стороны ученика несравненно лучше, чем его смерть. Есть известная притча про Соломона: о двух матерях и ребёнке. Любимого ребёнка лучше потерять предавшим, чем погибшим. Неодолимые препятствия надо обходить, а при необходимости отступать, чтобы найти менее опасный путь и не разбиться. Горная тропа не может быть прямой, она всегда будет извилистой. Двести пятьдесят первый совет из нашего вилка. Не забывай его.

Ярик приложил ухо, вслушиваясь, как бьётся моё сердце. Сердце билось часто. Все, что я сказал, было правдой, как всегда, и он это понял. Он прижался губами к моей содрогающейся от сердцебиения груди, мне показалось, что он пытается взять часть моей боли на себя, как это было принято по нашим неписаным законам. У нас всегда так: каждая боль считается общей и разделяется на всех. Я включил защиту от моей боли, и попытка Ярослава не удалась. Он обнял меня и глухо, обречённо заплакал:

- Я не хочу быть предателем.

- Есть единственная непоправимая вещь на свете - это смерть. Всё остальное обратимо. - Я обнял Ярослава рукой, погладил плечо, успокаивая. - И пришедший в одиннадцатом часу тоже не опоздал. Есть время предавать и время каяться. И каждому из них свой срок. Если ты зайдёшь слишком далеко, заступаясь за меня, я отрекусь от тебя. Я не позволю им разорвать тебя пополам.


Я взял бутылку лучшего аргентинского вина: Мальбек, Сюзаны Бальбо, - произведённого в Мендосе, и закрылся в своём автофургоне.

Пил с наслаждением и писал прощальное письмо друзьям.

Нажал энтер. Спасибо, что вы были рядом со мной много лет, любили меня, невзирая на все препятствия, чинимые нам жизнью.

Взял в руку капсулу.

Они обвинили меня в том, что я развращаю молодёжь, отвергая весь великий, проверенный веками ареопаг и навязываю им мысль о едином придуманному мною боге, едином боге любви.

Ученики плакали и просили не принимать яд.

Подошла Ксантиппа, с маленьким Менексеном на руках, не сдержала рыданий:

- Ты умираешь безвинным!

- А ты бы хотела, чтобы я был виноватым? - спросил я.

Взял своего позднего младенца на руки, поцеловал его. Ксантиппа справится сама, ученики помогут.

Я поднёс чашу со смертельным зельем к губам, но, прежде чем сделать последний смертельный глоток, проговорил, успокаивая учеников и жену:

- Моя смерть докажет мою правоту.


Наступила ночь, последняя ночь в моей жизни. Я молился, страх смерти угнетал меня. Ученики уснули. Я подумал, что Бог милосерден, он прекратит мои страдания прежде, чем они станут невыносимыми. Я молил отца пронести чашу мимо, но понимал, что, если не выстрадаю свою правду до конца, не донесу её до людей.

Красный Арес в ту ночь был особо зловеще кровав, будто напитывался пламенем разгорающихся кругом костров.

Я проиграл свою жизнь. Они уничтожили мою правду вместе со мной. Её растоптали, преподав моим ученикам урок послушания. Какая-то старушка, сгибаясь под своей ношей, поднесла вязанку хвороста, развязала верёвку и стала подбрасывать ветки в костёр. Она что-то мурлыкала себе под нос, похоже, даже не понимала, что участвует в убийстве человека. Ноги стянуло судорогой от нестерпимой боли. Я закричал. Из последних остающихся сил отчаянно запрокинул голову к небу. Этой старухе тоже было страшно оттого, что над её головой вместо надёжной и привычной небесной тверди внезапно могла разверзнуться бездна. Она ненавидела меня за то, что я чуть не уничтожил её надёжный привычный мир. Для неё вера была важнее истины. Она не была виновна в том, что глупа, бог прощает глупость. Он не прощает разума, точнее отправляет носителя разума на Голгофу, чтобы правда была провозглашена оттуда, откуда может быть услышана, если ты истинный пророк, и способен прокричать открывшуюся тебе истину сквозь сокрушающую боль. И если рядом окажется тот, кто имеет уши, твою истину услышат. Полтора тысячелетия назад моя правда была услышана. Но теперь, спустя пропасть времени, той правдой, её извращённым именем, убивали меня самого.

Коперник сделал первый шаг, я сделал второй. Застрявший в буквах канона инквизиторский Рим, жестоко карающий за дерзость, не лучшее место для утверждения божественных истин. Я надеялся найти единомышленников в американских университетах, но и там не нашёл понимания. Инквизиция хуже пилатчины, они усвоили уроки прошлых наших встреч. А урок этот для них в том, что, кто бы ни пытался добиться признания высшей правды, его сумеют опустить на колени и заставят каяться в своей правде, сказанной не вовремя с точки зрения тех, кто привык управлять миром с помощью удобной для недалёких людей лжи.

И всё бы было, может, правильно, и я бы молчал до поры до времени, но мне была дана всего лишь одна-единственная жизнь, и если бы в ней я не сказал свою правду, то не смог бы сказать её уже никогда. У человека, как правило, нет возможности дожидаться времени, когда его правда будет востребована. На свой страх и риск он должен прокричать её сейчас и здесь. Больше никогда и нигде. Только сейчас, корчась от боли в уже воспламенившихся ногах.

Свет в моих глазах гас, и я успел подумать напоследок: а на Аресе точно так же убивают тех, кто прозорливее и мудрее остальных? Или люди, живущие там, на далёкой планете, добрее, чем здесь, на Земле?


Волнение накатывало раз за разом, я листал работу святого Августина, стараясь отвлечься от мыслей о предстоящей встрече. Его предположение о том, что истории убийства Сократа и Иисуса - это одна легенда, бродячий, вечный сюжет, зафиксированный разными фольклористами с разницей в полтысячелетия заинтересовало меня. Парадоксально все компоненты этих двух историй копировали друг друга в самом главном - в сути происходящего, каждого из его составляющих. Моя страсть к парадоксам на какой-то миг даже отвлекла меня от главного, но тут в дверь постучали, возвращая меня к реальности.

- Месье Мельмот, к вам пришли.

- Попросите их подняться ко мне, - сказал я.

Портье едва заметно вскинул брови, удивился этому "их". Он думал, вероятно, что я не извещён о визите и буду задавать вопросы о посетителе.

Сердце моё билось изнутри о рёбра, казалось, наотмашь. Другое свидание могло случиться так не скоро, что его могло не случиться вовсе. А сейчас через миг я должен был увидеть их всех троих.

Распахнулась дверь, и на пороге возникла Констанс. Такая же, как когда-то в юности, с прямой осанкой, полная достоинства, подобающего женщине высокого происхождения. Даже, показалось, что она стройнее, чем в юности, до рождения детей. Но когда она подошла ближе, стало невозможным не видеть: эффект юности придавала ей выраженная худоба, а пожелтевшее от болезни лицо, изборождённое морщинами, делало ее заметно старее прожитых ею лет.

- Здравствуй, Оскар. Мы совсем ненадолго. Я посчитала, что дети должны увидеть тебя, как и ты должен ещё раз посмотреть на них.

Наши мальчики неуверенно выглядывали из-за Констанс с двух сторон.

Я поднялся навстречу, обнял жену. Она была напряжена, медленно, не сразу, расслабилась, будто одолевая пропасть в несколько лет, отделявшую эту нашу встречу от предыдущей. Осторожно положила голову мне на плечо.

- Нам очень не хватает тебя, - сказала она.

Сирил был предельно серьёзен. Прошедшее время сделало его намного более суровым и молчаливым. Он не был больше тем милым ангелочком, что на фото висел на шее Констанс, очаровательно улыбаясь ей. На меня исподлобья смотрел уже почти тринадцатилетний мужчина. И я, немного испугавшись, одновременно порадовался перемене в старшем сыне. Перенесенные трудности закалили его. Если с Констанс что-то случится, наши мальчики останутся одни, на попечении дальней родни. Им надо быть сильными.

Мы по-мужски молча пожали друг другу руки.

Вивиан тоже за прошедшие три года вытянулся, но он выглядел ещё ребёнком, с открытым вопрошающим взглядом, чуть сжатыми пухлыми губами, кажется готовыми немедленно улыбнуться, подай я взглядом малый позволяющий знак. Он больше, чем Сирил, был похож на меня: того, каким я был в детстве. Мой маленький принц бочком приближался ко мне, вопросительно стреляя влажными сапфирами глаз, и, когда я потянулся к нему руками, сорвался с места, позабыто привычно повис на моей шее, обвил ногами талию.

- Папа! Мне очень не хватает твоих сказок на ночь!

Он спрятал лицо на моей шее, прижался мокрой щекой к щетине, тихо заскулил, как обиженный котёнок. Я не был волшебником, одним мановением палочки способным вернуть сломанную нашу жизнь на место. Ничего изменить было нельзя. Каждый из нас был обречён на свою судьбу. Сын это понимал, ему уже было одиннадцать. Всё он понимал. Я постарался и сдержался, не заплакал. Моему малышу Вивиану было труднее всех, потому что он был самым маленьким. Вивиан Холланд. Мой ребёнок, потерявший право носить не только мою фамилию, но и фамилию своей матери. Если за Сирила я опасался меньше: он не забудет о трагедии нашей семьи, но сумеет переплавить боль во что-то более конструктивное, то Вивиан был беззащитнее перед нашим горем. Возможно, с годами его сходство со мной не сойдёт на нет, и он, как я, будет писать книги, день за днём анализируя и осмысляя всё, что с нами случилось в этом пуританской мире, где любовь оказывается самой лёгкой добычей, а любящий - первой и желанной жертвой для суда лицемеров, скорого, неправедного и беспощадного.

- Боюсь, эта операция окажется последней, - сказала Констанс.

Я смотрел на неё и понимал, что мне нечем её утешить. Я даже не мог быть рядом с женой в её последние дни.

- И всё-таки, зачем ты снова с ним встречаешься? - спросила Констанс устало. - Он разрушил нашу жизнь, разве этого было мало?

- Ты же знаешь сама, - сказал я. - Да он своеволен, иногда капризен, но этим он и хорош. В тюрьме я написал большую работу о нашей с ним дружбе и жизненной катастрофе, что накликала на нашу семью его конфронтация с отцом. Не случайно новая заповедь о любви уподоблена мечу, что предназначен отделить искреннюю правду сына от нафталиновых убеждений отца. К сожалению, любой человек даётся нам с довеском его родителей. Я всё ещё люблю его, Констанс. Не знаю, поймёшь ли ты, но с тобой рядом всегда будут наши дети, а у меня без него никого не останется. Он моё счастье и мой крест. Страдание и заточение заставили меня написать много горьких и, наверное, не самых справедливых слов о его предательстве. Эту работу никто кроме Робби, не видел. О публикации её речи нет. Но я чувствую вину перед Альфредом, он не заслужил настолько горьких упрёков. Ведь мой тюремный срок позади, и я снова, пусть униженный и оскорблённый, на свободе. А книга моя останется на века, вечным упрёком, от которого ему уже не освободиться. Альфред чувствителен, несмотря на кажущуюся временами чёрствость. Когда меня не станет, Робби наверняка обнародует мою тюремную исповедь, он с самого появления Альфреда ревнует меня к нему, не признаваясь в этом. И больнее всех эта публикация ударит по Бози. А я ведь, после всех несчастий, что произошли в моей и нашей жизни с его появлением, всё равно продолжаю любить его. Не любовь виновна в том, что в мире полно страданий. Наоборот, любовь и есть единственное лекарство от них, единственное, что искупает всё остальное и даёт силы жить в мире тотальной ненависти. И я продолжаю говорить Альфреду о своей любви. Он самое светлое, что было в моей жизни. Разве что только мальчики наши важнее. Прости меня.

- Ты же понимаешь, что мальчики больше никогда не смогут с тобой встречаться? Я бы закрывала на это глаза, ради нашей любви и детей. Но мои родственники не позволят, общество не позволит. Викторианская эпоха снисходительна к некоторым слабостям человека. Но не к этой. Она тебе твоих чувств не простит, даже если ты считаешь свою связь с Бози любовью. Даже любви не простит...

- Ни одна эпоха любви не прощала, - сказал я. - Мне вообще кажется, что в каждую эпоху каждый любящий своей жизнью пишет одну и ту же страшную историю противостояния фарисейской ненависти и собственной гибели. Одну и ту же историю с самого сотворения мира.

Они стали собираться в обратный путь.

Вивиан вцепился в мою руку, обречённо, зная, что отпустить её придётся.

- Побудем ещё немного здесь!

- Ты ведь понимаешь, что нельзя, - сказала Констанс. Она с силой потянула за руку сына. - Ни в школе, ни дома, никто не должен знать, что мы виделись с папой. Иначе нам снова придётся бежать и искать спасения в другой стране.

Она добавила что-то по-немецки, строго, и кисть Вивиана, держащая мою руку, обмякла.

- Иди с мамой, - сказал я. - Никто не сможет убить нашу любовь, если мы сами её не предадим. Знай, что я всегда помню о тебе и никогда не откажусь от нашей любви.

- Я тоже... - сказал Вивиан.

Я поцеловал его в светлый лоб и отпустил.

Он уходил и смотрел назад. Мутные от слёз сапфиры его глаз неотрывно следили за мной пока он отдалялся по коридору отеля.


Инсульт немного отпустил. Я мог подниматься, садиться в кресло перед компьютером. Одной рукой мог набирать текст. И уголовному делу снова дали ход.

Я получил письмо от Ярослава. Они его сломали. Он согласился свидетельствовать против меня. Оказалось достаточно лекарств, так называемая ими электросудорожная терапия не понадобилась. После второй принудительной госпитализации, похоже, им удалось "залечить его до любви к отцу", как предполагали дети моей солнечной стороны, нынешние и уже выросшие. Есть любовь, идущая от человека, и есть любовь, возникающая по принуждению, по типу стокгольмского синдрома.

В письме были настойчивые упрёки в том, что я его любил. Вымученные старания Ярика, тщетные старания доказать, что мы любили неправильно. Недопустимо с точки зрения его отца и окружения. Недопустимо с точки зрения власти и религии. Недопустимо с точки зрения морали и воспитания. Только по законам природы мы испытывали чувства не только допустимые, но и единственно значимые для истинной, не лицемерной морали, чтобы отношения между людьми оставались воистину человечными. В природе человека заложено это замечательное умение: любить ближнего, как самого себя. И этим человек отличается от животного.

Ярослав был уже всецело на стороне отца. Я не судья ему. Я рад его освобождению из смертельной удавки неопределённости между молотом нашей любви и наковальней их ненависти. Пусть они победили, зато мой Ярик цел. Достаточного напора насилие ломает добрую любовь. Она слишком хрупкая субстанция, чтобы выдерживать давление массивного пресса осуждения и травли. Она живёт только там, где обитает свобода. Как птица, что петь в клетке не может.

Тринадцатилетнего мальчика можно сломать. Отец, которому не жалко собственного ребёнка настолько, что он предпочтёт его смерть, нежели неподчинение, сумеет заставить ребёнка стать подобным себе. Нечему удивляться, если таковы и святые отцы, и отцы государств, безжалостно доводящие до самоубийства человека, который не подчиняется их схематическим догмам, познав истинные законы природы, соединяющие сердца людей.

Только как потом жить этому ребёнку в опрокинутом мире со всем насилием, что натворили над его душой?


Когда тебя обложили со всех сторон, и выхода не оставлено, есть, по сути, всего два пути: продолжать бороться и погибнуть в бою или же сдаться на милость победителю и погибнуть позднее с большими муками, на кресте.

Однако имеется ещё один путь: не обнажить меч, но и не позволить себя распять. Не стать палачом, но и в сломленную жертву тоже не превратиться. Я улыбнулся, с жалостью глядя на моих преследователей. Они пускали слюни из углов своих пастей, разглядывая меня со сладострастием хищников, предвкушающих, как через мгновение вонзят гнилые клыки в мою плоть. Капсула с цианистым калием была в моей руке, на расстоянии мгновенной доступности.

Легион - имя им. Они поняли всё слишком поздно. Они ринулись ко мне, всего на миг опоздав к своему кровавому пиршеству. Они яростно терзали моё безжизненное тело, скрипя зубами от досады, что не пришлось насладиться моим страданием. А я сверху продолжал улыбаться, глядя на них, в бессильной ярости терзающих ставшее уже ненужным мне моё тело.


Мои невидимые отверженные мальчики, мои rechazados, мои Агнцы Божьи, окружив их плотным кольцом, пристальными взглядами, не мигая, смотрели им в спины, и уже пришли в движение силы природы, под неслышимые громовые мантры и биение бубнов надвигаясь со всех сторон, стягивая удавку вокруг беснующейся стаи, обезумевшей от оргии кровавого пира.

На мгновение один из мальчиков оторвал взгляд от бесноватых выродков и посмотрел на меня. В волосы его был вплетен алый цветок. Цветок страсти. Как же я его сразу не узнал? Это был Хоакин, мой любимый мальчик, которого подвергли распятию, прежде чем отправить к отверженным. Конечно же, он узнал меня раньше. Только молчал, ждал, пока я буду свободен от своего старого тела. Он слишком долго ждал меня, нам было уже невозможно разминуться. Он улыбнулся мне. Это было приглашение войти в него, стать с ним единым целым.

И я легко слетел с неба, чтобы соединиться с моим мальчиком.