# Нуно Пинис

Иван Iwbi Иванов

Фанфик по фильму "Священное молчание".

За полчаса до начала концерта меня пригласили к ней в гримёрку. Я заходила с определённым трепетом, но, увидев вполне рутинную атмосферу подготовки к выступлению, осмелела. В конце концов, звезда тоже человек, если разглядывать её близко. Да и моя аккредитация выглядела более чем внушительно. Ещё неизвестно, кто перед кем больше должен был робеть.

За интервью с ней мне обещали большие деньги. Глянцевый журнал, в который я попала на практику после выпуска из университета, не жалел средств для поддержания своего имиджа ведущего регионального издания. Все известные люди Неаполя, верхушка успешных и богатых, регулярно отмечалась в нём, казалось, состязаясь в собственной значимости и лоске.

Усадив меня в кресло возле своего столика, Нуно поблагодарила визажистов и выставила их из гримёрной, оставшись наедине со мной.

Я вытащила фотоаппарат и сделала несколько роскошных снимков. Нуно как-то привычно позировала мне, ей даже не приходилось изображать счастье и успех. Они были написаны во всех её отработанных годами позах, нарядах, макияже, слегка вульгарных, но очень заманчивых.

Потом я включила диктофон.

- В каком возрасте вы поняли, что сцена - ваше призвание? - задала я первый вопрос из заготовленных заранее.

Нуно пожала плечами, будто рассчитывала получить от ведущего издания вопросы более интересные, чем от бульварной прессы.

- Петь я начала ещё в детстве. Говорили, что я невероятно талантлива. Да и сама я понимала, что пение - моё призвание. Мечтала стать знаменитостью. Как видите, мечта моя исполнилась.

Честно говоря, я тоже ожидала от известной актрисы чего-нибудь более оригинального.

Но каков вопрос, таков и ответ, вероятно.

Вопреки моим ожиданиям, Нуно не улыбнулась говоря о своей славе. Наоборот, при том, что держала она себя уверенно, в голосе её мне послышались какое-то едва уловимые нотки досады или горечи. Будто была недовольна и моим вопросом, и своей жизнью, и ещё чем-то одновременно, но из вежливости отвечала.

Знаменитости сложно угодить. Чтобы добиться улыбки такого человека, обласканного жизнью, надо очень постараться. И не угадаешь, в какой момент беседы, после какого вопроса она может холодно выставить гостя за дверь, посчитав недостойным беседы с ней.

Я разволновались.

Актриса, видимо, считала мою тревогу и неожиданно вполне по-дружески сказала:

- Не волнуйся ты так сильно. Между прочим, я и сама всегда волнуюсь перед ответственными выступлениями. Лицедейский хлеб горек. Просто я умею держать эмоции под контролем. Это с опытом приходит. Задавай вопросы, на которые тебе интересно получить ответы, а я постараюсь в меру своих возможностей удовлетворить твоё любопытство.

Вот так просто она перешла на "ты" и больше уже на "вы" не обращалась. И случилось это явно в самый нужный момент, когда я начала терять опору под ногами. Мне стало легче.

- Вы, наверное, слышали, что в России в публикуемых о вас статьях, как правило, звучат не самые лестные характеристики. Как думаете, что может быть причиной такой неприязни к вам в той стране?

Мгновенная снисходительная улыбка тронула губы Нуно.

- Этот вопрос тебе удался лучше. Ты, наверное, не в курсе, что в этой стране законом запрещено писать о подобных мне людях что-либо позитивное. Или плохо, или ничего. Но, думаю, в России, как и у нас, в Италии, таким, как я, очень рады, невзирая на негативный тон их прессы и официальное мнение их властей. Я очень нужна всем. Как несообразный Фаринелли с его небесным бельканто и нелепой фигурой кастрата. Без меня им было бы намного хуже.

Я подумала, что действительно есть у людей в отношении Нуно что-то полярно противоречивое: брезгливое, но при этом одновременно и парадоксально восторженное. Озвучить эту мысль в присутствии певицы я не решилась. Но по невольной паузе и выражению моего лица Нуно, похоже, догадалась, что пришло мне на ум не самое приятное о ней. Я пристыженно уткнулась в свою шпаргалку.

- Наверное, вас тоже озадачивает расхожее мнение, что о юных годах знаменитой певицы Нуно Пинис ничего неизвестно. Она вынырнула будто бы ниоткуда, внезапно, уже зрелой актрисой, и стремительно покорила наш музыкальный Олимп.

- Ты это серьёзно? - густо подведённые брови Нуно едва заметно вскинулись.

Перемена в её настроении была разительной. Я почувствовала себя человеком, высказавшим какую-то очевидную нелепость, о которой сама не догадываюсь.

- Я что-то не так сказала? - пролепетала я.

- Девочка моя! - Нуно взглянула на меня с сочувствием. - Если ты действительно хочешь знать о прошлом певицы Нуно Пинис, я могу немного приподнять завесу над тайной её происхождения. Но это останется между нами. Я знакома с вашим изданием, примерно представляю, кому оно принадлежит, и чьи взгляды отражает. Поверь, даже если бы тебе искренне захотелось написать правду о моём прошлом, они бы не только не опубликовали этого, но и работы у них ты лишились бы в два счёта. На моей памяти кто-то у них даже жизнью поплатился за попытку влезть туда, куда не полагается. Тайны прошлого должны оставаться в прошлом. Там, у вас, не хуже меня всё знают, не стоит недооценивать скрытые рычаги влияния на общество таких дорогостоящих проектов, как ваш журнал, и степень их информированности.

Нуно оценивающе посмотрела на меня, будто решая для себя, заслуживаю ли я той откровенности, на которую, не подозревая, сама же и напросилась только что. Я неуверенно кивнула на не заданный ею вслух вопрос. Иногда жалко бывает, что в интервью невозможно изобразить пласты невербального диалога, происходящего параллельно со словесным.

- Ты мне нравишься! - сказала Нуно. - Ты напомнила мне меня в годы юности. Такая же наивная и чистая. И такая же уязвимая, идущая по краю, не чувствуя головокружительной опасности такого пути.

Она отодвинула свой шикарный парадный портрет стоявший в углу столика, и за ним обнаружилась маленькая инкрустированная крашеными раковинами шкатулка.

- Открой, пожалуйста, её - там лежит немного прошлого, которое тебя интересует.

Я удивилась тому, что Нуно предлагает мне самой приподнять эту крышку, под которой со всей очевидностью скрывались дорогие для неё вещи. Нуно заметила моё замешательство.

- Тут другое, - сказала она. - Это очень личное, только с тобой делюсь: я не хочу касаться прошлого наманикюренными пальцами.

Ярко-красный маникюр на ногтях её не очень изящных, довольно толстых пальцев был, как и всем её поклонникам, знаком мне по парадным портретам певицы. Сейчас я как-то по-особенному увидела его. Эти длинные овальные накладные ногти, вызывающе крашеные в вульгарно-красный цвет, были таким же символом актрисы, как её блестящее платье с глубоким вырезом спереди, как открытый верх, обнажающий плечи с накинутыми на них узкими бретельками лифа.

- Смелее, не бойся! - подбодрила меня Нуно. - Мне самой давно хочется взглянуть на содержимое шкатулки сторонним взглядом.

Я подвинула к себе шкатулку. Она не была заперта и крышка её легко откинулась.

Внутри находились две ленты фотографий, маленьких чёрно-белых, старых. Сверху, частично прикрывая фотографии, будто охраняя реликвии от чужого вторжения, лежало свернувшееся змеёй ожерелье из каких-то бурых, похоже, полудрагоценных камней, напоминающее чётки, которыми пользуются для успокоения нервов. Я осторожно подняла ожерелье. На нём висел крестик, серебряный, потемневший от времени.

- Это подарок моего друга, - сказала Нуно, хотя я её ни о чём не спрашивала.

- А кто он, ваш друг?

- Единственный настоящий человек в Неаполе, - Нуно замолчала.

- Вы любили его?

- Это не самый тактичный с твоей стороны вопрос, но я отвечу на него. Мне импонирует твоя манера общения. Да, я любила. Точнее, его любила не я... То было ещё до меня. В другом мире, в другое время. Но он любил меня сильнее.

Она протянула руку к ожерелью, аккуратно взяла двумя пальцами с боков крестик с изображением распятия и, будто в каком-то замедленном священном ритуале, наклонилась к моим рукам и мягко поцеловала его.

- Почему вы не носите крестик? - спросила я, заворожённая неожиданным действием Нуно.

- Потому что он не принадлежит мне, - ответила Нуно. Тихо, каким-то умиротворённым голосом.

Я осторожно взяла одну из фотографий. Четыре кадра на продольной полоске фотографической бумаги. Это был действительно привет из прошлого. Так фотографировались в девяностых в специальных автоматических фотокабинках.

На серии последовательных снимков была запечатлена девушка, лет тринадцати-четырнадцати: пухлые губы, мягкая улыбка, тонкие завитки светлых волос. Похоже, она что-то говорила, пока щёлкал затвором фотографирующий её автомат.

- Это вы в юности? - спросила я.

- Нет, это не я. Другая девочка. Её звали ... - Нуно сделала паузу. - Не буду называть её имени. Пусть оно останется только со мной. Это её последние фотографии. Выйдя из торгового центра, мы спустились в метро. И там, на платформе, произошла перестрелка, какие нередко у нас на улицах бывают. Эту девочку ранило шальной пулей. Она умерла на моих руках...

- Когда это случилось?

- Двадцать седьмого апреля девяносто шестого года. В одиннадцать ноль семь до полудня. Двенадцатого мая того года мне должно было исполниться четырнадцать лет. Но никогда уже не исполнилось...

- Вы помните всё с точностью до минуты? - сочувственно сказала я.

- Есть вещи, которые не забываются, даже если ты не хочешь их помнить. А тот день я и не хочу забывать. Он один из последних настоящих, оставшихся навсегда моим.

Нуно вздохнула, тяжело, но сдержанно, как вздыхают, когда нельзя показывать своих чувств, но они настолько сильны, что и сдержать их не получается.

- Эта девушка для вас много значила, - сказала я. Для меня это было уже очевидно.

Нуно молча кивнула. Одним взглядом, полупоклоном, кивком выпуклых, покрытых светло-зелёным перламутром теней век.

Вторая фотографическая лента была точно такой же, как первая, только на ней уже был снят мальчик. Он тоже что-то говорил.

- Этот мальчик чем-то похож на вас, - сказала я. - Он ваш родственник?

Губы Нуно на мгновение слегка выгнулись в печальный смайлик. Если бы я не смотрела в этот миг на неё, пытаясь оценить степень сходства с портретом, наверняка бы пропустила этот мимолётный знак. Она отрицательно качнула головой.

- А кто он?

- Нунцио Пьянезе, церковный певчий, тринадцати лет от роду.

- О чём они говорят?

- Они договорились рассказать на камеру о самом сокровенном, а потом обменяться фотографиями. Даже сейчас можно при желании догадаться, в чём они тогда признавались друг другу: по выражению их лиц, глаз, губ. Лицо человека о многом может рассказать, если уметь читать его знаки.

Я сопоставила два ряда фотографий, положив их рядом на столик.

- Мне кажется, они любили друг друга, - сказала я. Они даже внешне были немного похожи.

- Они очень любили друг друга...

Я посмотрела на лицо Нуно. За толстым слоем макияжа сложно было угадать, какое оно на самом деле, без грима, без маски. Но даже сквозь приличный слой пудры кожа слегка лоснилось. Нуно вспотела. А зрачки её, может быть, мне это показалось, стали чуть шире, как бывает при боли.

- Как же он жил потом, после её гибели?

- Он сильно горевал. И не было в его окружении никого, кто мог бы его понять. Только священник, отпевавший ежедневно жертв мафии и единственный в городе пытавшийся ей противостоять, старался поддержат мальчика духовно. После гибели подруги Нунцио ушёл из дома, жить к нему. Любовь священника была спасительной для него после перенесённой трагедии.

Нуно сложила на груди руки, будто закрываясь от вопросов, которые у меня один за другим возникали.

- А им только это и нужно было, - продолжила она, не дожидаясь очередного вопроса. - Враг мафии, безнадёжно влюбившийся в своего тринадцатилетнего певчего, спящий с ним в обнимку, в одной постели. Это был подарок для мафии, предопределивший всё последующее. В начале мая священника убили, прямо в храме, во время молитвы, когда он был один. А потом пятеро головорезов ворвались в квартиру Нунцио, в которой даже дверь не запиралась, и изнасиловали его сестру. Она вскоре собиралась выйти замуж за хорошего, порядочного парня... Берегла невинность для своего любимого. Там было много крови. И ещё больше боли...

Нуно закусила губу, так же мгновенно, как и раньше, когда вскользь проскакивали эмоции на её лице. На зубах осталась красная помада.

- Прости, - Нуно, глядясь в зеркало стёрла салфеткой след нечаянного действия. Закусила палец. Будто собиралась продолжить рассказ, но пресекла себя таким образом, чтобы не проговориться о чём-то важном, скрываемом от посторонних.

Я на миг замерла, а потом, сама не успев понять почему, задала вопрос, который просился.

- Они ведь тогда изнасиловали не только её. Правда? Вы сейчас это хотели сказать, но не смогли?

Нуно опустила взгляд, разглядывая свой вызывающе яркий маникюр, будто впервые его увидела. Попыталась спрятать руки под столиком, как ту кровь, о которой почти проговорилась.

- Да, ты всё правильно поняла. И его тоже...

Я уже открыла рот, озвучить вопрос, который, мне казалось, после всего услышанного невозможно было не задать, чтобы окончательно прояснить уже всё. Нуно по моему порыву поняла, что я хочу у неё спросить, и едва заметным отрицательным движением головы дала понять, что об этом её спрашивать не надо.

Впрочем, для меня уже и без её ответа всё было очевидным.

- Прости, мне пора на сцену. - Нуно поднялась из-за столика, посмотрела на себя в зеркало, чуть подправила причёску. На лице её была уже привычная улыбка, столь знакомая зрителям: манящая и одновременно в нужную меру вульгарная. - Я бы советовала тебе отказаться от этого интервью. Бывают случаи, когда для работодателя отрицательный ответ звучит убедительнее, чем положительный. Сошлись на неопытность, тебя поймут. Не рискуй.

Она пошла по коридору, в узком блестящем платье, привычной вихляющей походкой. Её всё ещё мальчишеские, узкие, невзирая на старательно набираемый вес, бёдра плавно изгибались при ходьбе вправо и влево. Наверное, они сводили с ума мужчин своим непостижимым, манящим танцем. Не мужские и не женские, а непонятные, мистически вызывающие экстатический и одновременно слегка пугающий восторг.

Нуно жеманно улыбнулась работнику сцены и исчезла за краем кулис.

Я опустилась на стул, ещё хранящий её тепло. Надо было спрятать дорогие для актрисы реликвии, которые она в растерянности забыла убрать. Но прежде чем положить фотографии в шкатулку, я перевернула их и взглянула на изнанку. Моим ожиданиям не суждено было исполниться, имён запечатлённых на снимках девушки и парня там не было. Но там было другое. Несравненно более важное. Старые следы не вытертой, оставленной на вечную память крови. Документ времени и чувств, намного более убедительный, чем все слова, что были сказаны нами в тот вечер.

Я теперь знала о Нуно всё.

Я почти вживую представила себе мечтавшего стать знаменитым певцом тринадцатилетнего доброго и светлого мальчика из бедной семьи, который собирался стать четырнадцатилетним, но так никогда и не стал. Точнее, ему не позволили стать четырнадцатилетним. Мальчиком. Было у него красивое музыкальное имя: Нунцио Пьянезе. И любили его тогда не за макияж и не за шарнирный танец бёдер. Его любили за то, что он был замечательным, талантливым мальчишкой.

Но об этом я, конечно, писать не буду. Толпе и её дирижёрам нужна в меру вульгарная певичка Нуно Пинис, иначе разрушится в головах обывателей миф об омерзительности мальчиков, подобных Нунцио Пьянезе, с любовью доверяющих свою юную добрую душу священникам, и миф об омерзительности тех священников, что в свою очередь искренне и беззаветно способны влюбляться в талант и обаяние этих мальчиков.

Так нужно мафии. И кто я такая, чтобы поднимать голос против неё?

Я вдруг поняла, что интервью, порученное мне, зелёной практикантке, никакая не награда за угаданный во мне кем-то неведомым журналистский талант, как я наивно предполагала. Это была проверка, всего лишь циничный тест на лояльность тем, кто издаёт журналы, кто решает за людей, кому и когда быть наверху, кому пожизненно оставаться внизу, а кому и удобрить землю своим пеплом. Тест на угодность тем, кто правит миром беспощадной рукой.

Я выдержу этот тест. Спасибо Нунцио, так ненавязчиво наставившему меня, открывшему мне глаза на правду. Спасибо наделённому светлой и доброй душой мальчику, которого любил священник, а через него, наверное, и сам Бог. И которого, я уверена, Он любит поныне. За выпавшие на долю мальчика в этой жизни бесчисленные унижения и страдания. И за, несмотря на кажущуюся невозможность среди всех тех жизненных испытаний, сохранённую душевную чистоту.