# Степногорские записки - 13

Константин Игоревич Измайлов

День тринадцатый

ИЗМАЙЛОВ КОНСТАНТИН ИГОРЕВИЧ


Степногорские записки

(Северный Казахстан, Степногорск, сентябрь, 2024)


День тринадцатый


1


Нарушив предрассветную тишину, торопливо застучал в чёрном мире по подоконнику невидимый дождь.

Встал. Добрался до кухни впотьмах. Сел у окна и стал слушать дождь, и стал с любопытством вглядываться в окно - ждать рассвета...

Двор тих. Он тускло освещается лишь единственным фонарём на фасаде соседнего дома. Фонарь этот помню с того самого года, как стали здесь жить, то есть с семьдесят девятого. Обыкновенный фонарь и не стоило бы уделять ему внимание, если бы не маленькая комичная сценка...

Как-то, когда ещё учился в школе, к нам на ноябрьский праздник в гости приехала мамина старшая сестра - тётя Катя или "Лёля", как мы все её звали. Почти на двадцать лет она была старше мамы, потому выглядела, как бабуля: набожная, в платочке, в одеяниях старомодного кроя и в "старушечьих" тонах. Одинокая, бездетная, сухопарая, с грубоватыми манерами, мужским голосом, любознательная и доверчивая, наивная и чудаковатая, точно ребёнок, простая, прекрасная русская женщина! Мы все её очень любили взаимной любовью и по-доброму смеялись над её неожиданными открытиями.

Так и в этот приезд она сразу что-то приметила во дворе, глядя в окно на кухне, и каждый день потом задумчиво, и, как казалось, всё больше печалясь, за чем-то наблюдала.

День на четвёртый подозрения мои оправдались: стоя в кухне у окна, она вдруг печально запричитала своим низким и зычным голосом:

- Бедненький! Жалко его: сидит целыми днями на одном и том же месте, никто его не покормит, никто не позаботится о нём, а ведь ему помощь нужна, он больной, наверное, или раненый, или дефективный какой - убогий...

- Кто дефективный, убогий? - спросил я и подошёл к окну.

- Да голубок тот. Уже четвёртый день сидит на соседнем доме! Трудно ему, наверное, даже пошевелиться ведь не может!

Я пристально стал рассматривать соседний дом.

В кухню вошёл папа.

- Игорь, - обратилась она к нему, - я вот четвёртый день наблюдаю всё за тем голубком. Ведь он больной или раненый, или дефективный какой. Ему ведь помощь нужна. Смог бы ты его достать?

- Катерина, кого достать? - Папа вместе со мной всмотрелся в окно.

- Да вон там, на том доме! - Стала она показывать пальцем. - Вон там, видишь, сидит! Ой, - снова запричитала она, - мне так его жаль, так его жаль, что даже сердце кровью обливается!

- Ты о ком, Катерина? - папа забеспокоился.

- Да о голубке том, что вы не видите, что ли! - Голос её гремел на всю кухню.

Мы не видели ни одного голубя и были крайне озадачены.

- Я совершенно не вижу ни одного голубя, совершенно! - горячо бросал я через плечо.

Но Лёля не унималась и даже более того:

- А ведь голубь, - ещё более понизив голос, назидательно заговорила за нашими спинами она, - божья птица! Великий грех бросать всякую божью тварь, но голубя - тем более.

Мы продолжали внимательно разглядывать соседний дом. Но...

И вдруг до нас дошло и мы облегчённо выдохнули.

- Да ты что, Катерина, не волнуйся, - чуть не смеясь, стал успокаивать её папа, - это же фонарь!

- Фонарь? - раскрыла тётка рот.

- Обыкновенный железный фонарь! - сказал я ей громко и внушительно.

- Фонарь... - обескураженно заморгала она глазами в окно. - Неужели! Что, правда? Не может быть!

Она, смотря на фонарь большими глазами, растерянно и удивлённо бормотала:

- Фонарь... надо жа-а... фонарь...

Наконец, и до неё дошло, и она с мужицким - сальным - смешком начала говорить о себе, словно "рубить" тяжёлым колуном:

- А я-то думала, что это голубь! Ну надо жа! Четыре дня всё места себе не находила! Вот дурная-то голова! - И добавила свой тяжёлый "орудийный" хохот к общему.


2


Слева за домами появилось зарево, словно запылал кострище, словно пожар в степи! - черти устроили огненное буйство, представление, праздник Хэллоуин!

Нет! - это низвержение вулкана, магмы, это раскол земли, это конец...

Нет! - это Начало - восход солнца!

Светлея, высь притягивает к себе из земли горящий шар. Он ползёт за чёрными прямоугольными силуэтами домов. Он пухнет. Ему не хватает места, потому его белая лава течёт во все щели и кипящими струями выстреливает вверх. Врезаясь в холодное плоское небо, струи охлаждаются, размазываются и окрашивают высь в белый матовый цвет.

Белое матовое небо сыплется на землю дождём в виде серого песка на фоне тёмного мира.

Серый песок настырно отбивает мелкую дробь по подоконнику, сыплет на чёрные чучела деревьев, лопухи кустарников под окнами, силуэты фонарей, качелей, лавок, которые от разгорающегося "потолка" становятся явственней, колоритней.

Вот он уже не стучит, шершаво, как метла, метёт подоконник - мельчает.

А когда лава, стекая с крыш, заполняет двор, он истощается и исчезает.

Дождь на рассвете - дождь на границе тьмы и света...

Мама в это время всегда раздвигала шторы и открывала балкон. И вместе с тополино-пряно-озоновой свежестью квартиру пронзали лучи рассвета. Они были юными, густыми, с оранжевым оттенком, сладкими, но не приторными. От них вся квартира сказочно озарялась, расцветала цветочной оранжереей, игриво сверкала, а с бодрящими ароматами - живительно благоухала.

Сна, конечно, уже не было. Я лежал и, невольно улыбаясь, наслаждался и восхищался этим блистающим утром, в котором слышался обращённый ко мне нежный голос мамы (или прекрасной феи):

- Вставай, посмотри красота-то какая!

В ответ лишь счастливо улыбался...

А папа будил меня, наверное, лет до десяти одной и той же песней. На всю жизнь врезались в память её мелодия и первые строчки, очень простые. Вот первая: "Встань пораньше, встань пораньше, встань пораньше!" - А потом так: "Золотятся потихоньку небеса..."

Незатейливая весёлая мелодия и эти строчки мне и помнились всегда. И я был убеждён, что эта жизнерадостная песенка папиного сочинения.

Всю жизнь во мне слышался его чистый, задорный тенорок, слышались эти слова и виделся он сам обязательно в лучах весеннего солнца - по пояс голый, молодой, сильный, голубоглазый, со жгуче-чёрной копной волос.

А недавно (через сорок лет!) случайно услышал эту мелодию и ту самую первую строчку в одном старом детском фильме. Эта песенка, оказывается, Булата Окуджавы и называется "Весёлый барабанщик"!


3


У земли зависла туча - решает, быть солнцу или не быть. Мне, жителю невских берегов, к подобному не привыкать, ведь осенью и зимой там даже забываешь о солнце. И только взлетев на самолёте, пробив насквозь плотный слой из туч, вновь видишь и ощущаешь эту главную звезду, удивляешься, что такая она яркая, а пронзить панцирь из туч у её острых лучей не хватает сил, с удовольствием щуришься на неё и нисколько не боишься, что её снова что-то скроет, ведь на высоте уже в пять километров никогда не бывает ни туч, ни тяжёлых облаков.

Каких-то пять километров, а как много значат они для всего живого, ведь определяют земную жизнь, накал её драматизма, степень расстройств, тоски, скуки, хандры, болезней. Ведь сколько болезней от нехватки солнца, сколько расстройств психики, сколько сумасшедших, ослепших, беззубых! Но сколько и художников, музыкантов, поэтов рождают неясные - демонические - дни.

Пять километров... Этот тяжёлый околоземный панцирь придавливает нас к земле, наши души, угнетает их, душит, возвеличивая одновременно нашу плоть - наше земное начало. Как никогда мы тогда плоть от плоти земные, как никогда нас тогда одолевают земные низости, страхи, мерзости, безумия...

В неясные дни мы - петербуржцы - словно варимся в громадном котле при закрытой крышке. Эта "крышка" открывается в основном лишь в весенне-летний период, а в остальное время она практически всегда закрыта и вот тогда мы "тушимся" - блёклые, бледные, неулыбчивые, измученные, унылые - мы "тушимся" в земном многотысячелетнем вареве и мы, конечно, плоть от плоти его - варева - этой земной гремучей смеси, а наши неземные души страдают.

Зато открывается вдруг "крышка" весной - открывается над головами вдруг грандиозный бесконечный неземной мир, появляется вдруг солнышко, и души наши облегчённо вздыхают и начинают свободно дышать - петь! Они окрыляются! Они начинают радоваться жизни не только земной, но и родной своей небесной! И вот тогда мы начинаем полноценно жить, мы - люди, звери, птицы, растения, в общем, всякая живая тварь, ведь у всех есть души. И даже неживая "тварь" преображается: становится светлей, теплей, добрей - дома, каналы, реки, мосты - город! Этот город становится совершенно другим: он смягчается, улыбается, становится приветливым, ласковым. Подумать только: Санкт-Петербург - ласковый город! Но это факт. И в этом уникальность его души, её привлекательность - души грозной в основном и ласковой - реже, но в этом-то и вся прелесть её, вся интригующая изюминка её - вся интригующая неповторимость города: он абсолютно разный. Да, на одном и том же месте есть два совершенно разных города, а именно: Санкт-Петербург грозный и Санкт-Петербург ласковый. И они периодически сменяют друг друга.

И в ласковом городе совсем не так, как в грозном: там веселятся всюду ослепительные солнечные зайчики и кругом отчаянно радостно звенят голоса, там удивительно сердечные улыбки прохожих, а воды его голубые и сверкают ожерельем солнечных звёздочек. А с каким удовольствием все нежатся в лучах долгожданного солнышка - и стар, и млад, и звери, и растения, и Нева, и птицы над Невой, и корабли, и камни. Все и всё глотают ненасытно голубое небо, солнышко, впитывают их всеми порами, жабрами, отчего начинают светиться изнутри, и каждый становится по-своему голубым небом или солнышком...

Но я вырос здесь, в солнечном Казахстане. Именно в солнечном! Здесь круглый год всегда было солнце, щедрое, певучее; зимой - лёгкое, высокое, ярко-желейное, словно сырой блестящий желток в необъятном море сбитого белка, летом - огромное, масленичное, пряное, златогривое на голубом небе, головокружительном и упоительном! В морозный день здесь была белая, до боли ослепительная сказка: желейное солнце, нежное и белёсое небо, белый-белый, гладкий, пушистый снежок и жгучие до боли в глазах сверкающие драгоценные блёстки на нём! Удивительная зимняя белая красота - красота до боли. Осенью же мир наряжался в золото - и город, и степь, и лес. Здесь была действительно настоящая золотая осень. Она окрашивала собой не только городские камни и природу, но и людей: много фотографий на которых мы все в осеннем золоте, особенно в берёзовых рощах. Мама очень любила это время года...

Но климат меняется. И здесь уже летом затяжные дожди и жара уже не та. И здесь уже "панцири" туч, сырость, ледяные ветра. Это даже удивляет.

Зато каких-то пять километров от земли, и всегда солнце, а ночью всегда луна, звёзды, и никаких туч! Вот бы построить там тот самый небесный замок и жить в нём, и солнце, звёзды, луна были бы неразлучными друзьями...

У подъезда лязгнуло такси. Вздрогнул. Запищала дверь парадной. Шура с третьей квартиры вышла, привычно села на переднее место, закрыла дверь. Железная карета тронулась - Шура поехала на работу.

Цена поездки на такси здесь сопоставима с ценой поездки на автобусе в Санкт-Петербурге. Такси здесь доступно, потому популярный общественный транспорт.


4


В лесу воздух плотно насыщен влагой. Ветер сырой, бодрящий. Пахнет прелыми травами, грибной и сосновой свежестью.

Лес спокойно, тихо дышит. Он лениво, сыто пробуждается. Он начинает по-сентябрьски колоритно разбухать в размытых сыростью лучах, выступать из тьмы, неярко разгораясь листвой, водяными серебрящимися солнышками. Дуновение, и капли стекают тёмными струями по листьям, сыплют с хвойных лап. Сосны-исполины давят меня маленького, затерявшегося...

Говорю словно о таёжных дебрях, пройденных в Сибири, на Урале, или описанных Вячеславом Шишковым в "Угрюм реке", Николаем Задорновым в "Амур-батюшке", Георгием Марковым в "Сибири", Владимиром Арсеньевым в "Дерсу Узала", "По Уссурийскому краю". "В больших лесах всегда есть что-то таинственное, жуткое, - писал, к примеру, Владимир Клавдиевич в повести "По Уссурийскому краю". - Человек кажется маленьким, затерявшимся".

Но это в "больших", а я-то бегу в городском парке - маленьком кладезе лесостепной природы. И всё равно, порой, ловишь себя на мысли, что бежишь в суровых таёжных дебрях, особенно вот так, как сейчас, одинокой тусклой ранью.

Повсеместная ранняя сумеречная тишь. Лишь розовые дорожки хрустят под ногами. И хруст "приземляет", напоминает, что не лечу, ведь организм не чувствую: всё работает в едином, отточенном, хорошо смазанном механизме.

Никого. Розовая дорожка впереди виляет. Кругом лес. За лесом в одну сторону - степь, в другую - город, а за ним снова степь на многие километры. И над степью, хлебными нивами, лесочками, городами и всякими селениями это небо, а за ним - космос...

Сотня километров вверх, и неземной мир - безвоздушное, бесконечное пространство, которое не понять, а единственно только принять, как результат труда непостижимого Разума. Всего лишь сто километров и... неземная жизнь без цепей притяжения, без натыканных всюду проволочно-колючих и опасных ограничений, без таких естественных всяких концов и краёв - космос!

Космос - уму непостижимая стихия. Она начинается уже через каких-то сто километров! Что такое сто километров? - час езды на авто, десять минут полёта на самолёте и не более пятнадцати секунд полёта ракеты после старта! А дальше что? - наше ВСЁ! - единственный и неповторимый, необъятный и непостижимый космос.

Наш шарик в нём. Это даже не атом в его теле - ничто! И мы суетимся в этом или на этом "ничто" - мы - ещё "большее" ничто, которое торопится, марширует, орёт, гадит, давит, ломает, стреляет, убивает, кичится и глупит, вечно глупит, глупит и глупит, и конца-края глупостям его нет...

А всё ради чего? - а ради того, чтобы прожить "счастливо" этот миг под названием "жизнь" - нам выпал этот билет! Но что такое "счастье" не знаем. И потому у нас ничего не получается: мы страдаем, даже когда успешны - мы всегда страдаем. Часто нам стыдно за прожитую примитивную "животную", а бывает и "скотскую" жизнь. Мы рвём волосы на голове, нам тошно, обидно, страшно, мы разочарованы: то, к чему стремились, в итоге оказалось мыльным пузырём, бессмысленным - жизнь оказалась хоть и сытой, но бессмысленной! Ради чего жили? - ради счетов в банке, ради утробы, удовольствия, но ведь всё это так и не принесло радости, счастья! И мы стонем, рыдаем, ищем виновных, оправдания... наконец, умираем.

Жалкая и смешная наша единственная и скоротечная жизнь, особенно, наверное, если посмотреть на неё из космоса...

Летящий велосипедист обгоняет. Его совсем не слышно. Он вернул меня на беговую дорожку. Запросто во время утреннего бега "улетаешь" с мыслями в диковинные измерения, в высокие пространства, порой, даже очень высокие, фантастические!

Во время утреннего бега каждая клеточка насыщаешься чистым свежим кислородом, заряжается здоровой энергией, оптимизмом - жизнью, а нервная система успокаивается, мысли проясняются и упорядочиваются. Вот почему лёгкий утренний бег особенно необходим в непростые времена.

А вместо велосипедиста впереди уже уменьшающийся силуэт, похожий на тонконогую рюмку. Силуэт теряется в мелко дрожащем осиннике: тёмно-зелёная, дрожащая "субстанция" поглотила его...


5


Туча "решила" солнцу быть.

На солнце лес блестит, жухлая трава в белёсой дымке.

Тонкая, чёрная, длинноногая бегунья сворачивает на тропку - в глубь леса.

"Горная козочка"!

Но почему "горная"? - скорей "степная" ...

Вспоминал её не раз. Уверен, что студентка из Томска: чувствую. Да и похожа. Но память-то моя тридцатилетней давности! Но зверем чую, что она самая: милый Томск, славный студенческий сердечный город обязательно на всех живущих или живших в нём накладывает свой внешний и внутренний отпечаток и особенно на студентов. А сейчас в нём учится много иностранцев. Значит, накладывает и на иностранных студентов, не сомневаюсь. И летит во все концы мира вечный томский студенческий дух!

Ищу её глазами в глубине леса...

Вот она!

Активно бежит, темпераментно, артистично, подпрыгивая, и в верхней точке зависая. Кулачками машет у вздрагивающей груди. Голова приподнята. Решительно двигает ею из стороны в сторону (воинственно), отмечая каждый шаг. Чёрные вьющиеся волосы отчаянно качаются за худыми плечами. Взгляд прямой, целеустремлённый, возвышенный, гордый, видимо для того, чтобы всё расступалось перед ней - и мгла, и лес, и звери, и бегуны с раскрытыми ртами, вроде меня. А бежит легко, красиво, зависааая...

Бежит по тропе, но со стороны кажется, что бежит по лесу напропалую через коряги, ямы, кусты - к солнцу, потому кажется, что бежит ввысь!

То появляется вдруг, то исчезает. Всё норовит ускользнуть с глаз. Какая-то неуловимая - бестия!

Бежит в берёзовой золотой роще, утопленной в море золотого света - блестяще-чёрная в пылающем золоте!

Тонкая, лёгкая, смелая, одинокая в "диком", полном "страшного" зверья (зайцев, лис), "дремучем" лесе!

Юная, стремящаяся к раннему юному солнцу, обжигающая и режущая пространство и меня летящая томская студентка!

Но почему "томская"? И почему "студентка"?

Не сомневаюсь - чувство! А чувства меня ни разу не подводили...

Кстати, на счёт зверей: какой-то явно четвероногий прошмыгнул от меня к кустам и явно крупней того зайца, что видел вчера. Лиса? Скорей бездомная собака. Но что она тут делает? А то и делает, что охотится за зайцами!

Навстречу семенит "удалой". Поднимаю в приветствии руку. Он - тоже. У него от пузика романтично заливается голос Элвиса Пресли. В общем, как всегда, у него полный порядок - живёт настоящим и жизнью наслаждается "он-лайн". Вполне счастливый человек. И ему даже нечего сказать: счастье, которое сияет на его улыбчивом лице, не нуждается в словах, оно вообще ни в чём не нуждается, ведь когда на вершине блаженства, чего же ещё желать!

Любуюсь им: какое умное отношение к утренней прогулке. Верю, что и к жизни в целом у него отношение такое же - умница.

Вышагивает вразвалочку в своём неизменном амплуа "эх, разгуляй!". На раскрытой, как всегда, груди серые волосики "творчески" взлохмачены. Просторные штаны "стильно" приспущены. А улыбка по-детски искренняя, счастливая - он действительно наслаждается свежим бодрящим тихим утром, пробуждающейся природой, её чистыми ароматами, наслаждается движением, оздоровлением, очищением организма и ещё золотым голосом классического блюза. Как всё просто и верно! Он ничем не осложняет себе жизнь и ничем не закабаляет себя в данный момент, никакими условностями, зависимостями - всё именно так и должно быть. Да, он действительно наслаждается жизнью...

А может быть, в этом и заключается счастье - наслаждаться жизнью? Да, это действительно счастье! И вот сейчас я бегу по утреннему мирному лесу после дождя и наслаждаюсь этим. И это самое настоящее счастье...

Или ярко-чёрная "бестия"! Всё в ней естественно, открыто миру, всё в ней просто и красиво, всё в ней живёт настоящим моментом, она в авангарде жизни - глаза, глядящие вперёд и ввысь смело и гордо, они большие, горящие, они впереди её, они первые "взламывают" новое утреннее пространство перед ней, первые сжигают импульсы новой жизни, а следом за ними решительная голова, внимающая, впитывающая, глотающая всё новое и свежее, отчаянные волосы, плечи, грудь, кулачки, ноги, также впитывающие и также жаждущие новых утренних уникальных открытий, жаждущие только лучшего, живого, настоящего! И всё это есть перед ней, у её ног, и всё это ей одной, потому что она первая, потому что она знает, что всё лучшее в кровати проспишь! Сейчас она самая счастливая девушка Земли!

Длинные, совершенно стройные ноги в облегающих, чёрно-блестящих трико - это живое и животворящее творение её ей особенно сейчас удаётся! Наслаждение видеть её! Бодрит и утро, и она! И кажется, что летит! И никаких рядом с ней светящихся электронных "гуру", искусственных стимуляторов, оглушающих уши с мозгами и к тому же приплющивающих голову, и никаких современных песенок, бездарных и бессмысленных, значит, мёртвых, никаких криков, визгов, скрипов, никаких болтунов-вампиров - это мертво, а она живёт живым, живёт настоящим импульсом, вспышкой жизни!

Кстати, на одном из поворотов, нет сомнения, она мне улыбнулась...

Она похожа на Иру, на ту бегунью молодости, такую же черноволосую, худенькую, стройную, длинноногую, с которой познакомился когда-то здесь в парке, на ту самую мою попутчицу до Томска...

Но как, однако, они похожи! Я вернулся на двадцать пять лет!

Какое прекрасное было время. Как много прекрасного вспоминается...

Это было. Это позади. Но оно реально, ведь снова переживаю его сейчас в настоящем. Прошлое не умирает, оно следует позади настоящего. Прошлое порождает настоящее - новые жизни, которые живут уже своим настоящим, но прошлое у всех у них одно, которое естественно и неизменно следует за ними чуть позади. А настоящее рождает будущее. Верней, даже так: если есть настоящее, есть и будущее, другими словами, если настоящее живёт - живёт и будущее. И всё едино - прошлое, настоящее, будущее. И складывается жизнь из прошлого, настоящего и будущего. Все они - одна реальная НАСТОЯЩАЯ жизнь.

Убьёшь прошлое, убьёшь и настоящее. А убьёшь настоящее, убьёшь и прошлое, и будущее.

Война убивает настоящее...

Настоящая жизнь - это, как идущий в ледяном суровом мире ледокол, взламывающий изо всех сил лёд неизвестности, чтобы узнать, испытать себя, пережить, чтобы двигаться вперёд и только вперёд, чтобы идти, чтобы вести за собой, чтобы порождать жизнь, чтобы жить!

А что позади его, что он оставляет после себя, каково его прошлое?

Позади - живой, реальный его путь из рождённых им жизней - бурлящей воды, шипящей пены, кипучих брызг, вспученных волн, развороченных глыб, воя - страшных обломков его битв, передряг - его жизни. Это всё также живёт вместе с его жизнью. Это всё также реально. Это всё также настоящие жизни, рождённые им.

Такой естественный и такой непростой опыт ледокола позволяет другим двигаться в его русле, чтобы также идти вперёд, чтобы также реально жить. И эти другие - его порождение, ведь если бы он не жил, не жили бы они, ведь если бы он не шёл, не шли бы они, ведь если бы не было его, не было бы их.

Значит, всё живёт, всё едино, всё реально - и настоящее, и прошлое.

А что впереди его, на пути его?

А впереди его, на пути его одна вечная белая прекрасная неизвестность, сладко опасная и жутко интересная, вечно суровая, пугающая, неприступная и ещё... и ещё впереди его, как бы не казалась она неприступной, впереди его её скрежет - её стон от его смелого взгляда, от его решительного непоколебимого движения вперёд, от его всепобеждающей жажды жить!

Неизвестность впереди - его будущее. Это только принятая условность, что она неизвестна. Нет, она известна: всё это уже было и было много раз, ведь мир бесконечен во всём и во времени тоже, а время циклично, потому всё это уже много раз пережито - будущее много раз свершалось именно так, как и предстоит вновь нашему ледоколу, и этот скрежет - очередное рождение этого много раз состоявшегося уже будущего.

Будущее уже живёт, оно уже есть, оно реально, оно едино с настоящим.

Сила "ледокола" в его НАСТОЯЩЕЙ жизни, которая его окрыляет...

Я увидел "бестию" и вспомнил Иру. Увидел в "бестии" Иру и наше с Ирой прошлое, настоящее, будущее реально. И я окрылён!


6


Пенсионерки медитируют в кружке или пробуждаются вместе с лесом: они пытаются в себе что-то почувствовать ещё кроме радости бытия.

Может, кто-то из них что-то ещё и почувствует в себе. А кто-то просто постоит вот так - застывшей мумией с опущенной головой, ничего более не почувствовав. Но главное ведь, как все, ведь они не хуже других - у них же ведь тоже там внутри... не так-то всё просто!

Хотя они же в коллективе, а в коллективе каждый должен поступать так, как поступают все. Вот потому-то я всегда старался быть сам по себе, быть независимым. Это у меня от мамы. Как она рассказывала, она со школьных лет терпеть не могла быть "как все" - это органически было не её. Она всегда была "белой вороной". Всегда и везде, и во всём. Даже в одежде, в школьной форме. К примеру, в праздничные дни, чтобы от всех отличаться, она специально не надевала белый фартук. Но ведь и чёрный повседневный нельзя было одевать, ведь этим она показывала бы неуважение к празднику, тем более, если это был "советский" праздник, это вообще расценивалось бы, как вызов системе! Как же тогда она поступала - она, школьница?! А она вообще тогда не надевала фартук, была в одном школьном платье. А нарядность свою показывала белым воротничком и белым поясом.

Кстати, в советские времена недооценивали школьное платье: почему-то поверх его всегда надевали фартук. А почему просто в платьях не ходили школьницы? Думаю, девочки выглядели бы более женственней. А не в этом ли ответ на вопрос...

Мама вообще с ранних лет проявляла удивительную самостоятельность во всём и прозорливость. К примеру, будучи комсомолкой и молодой женой папы - первого секретаря районного комитета комсомола - она отказывалась платить членские взносы, мотивируя тем, что вся эта "затея" выдумка и скоро всё "это" рухнет!

А ведь через тридцать лет так и случилось...

Да, это у меня от мамы - не бояться быть "белой вороной" и гордиться этим, не бояться остаться в конечном итоге одному.

В этом, несомненно, моя главная сила.

Быть может, в этом и главная слабость моя...


7


А вот, к примеру, свирепый "заведённый". Как всегда, ему надо во что бы то ни стало пронестись по лесу строго отмеренную себе дистанцию.

Знал я в Санкт-Петербурге одного похожего "свирепого заведённого", который каждое раннее утро в любом состоянии и в любую погоду в трусах по набережной реки Фонтанка носился по строго отмеренной себе дистанции. На все мои предостережения он неизменно резко и зло отвечал: "Да вы ничего не понимаете! Я знаю! мне надо! я должен!" - И всё в таком духе. А потом его вдруг не стало - совсем.

И вот степногорский "заведённый". Свиреп сегодня с утра пораньше, как никогда. Лицо красное. Ничего невидящие глаза выпучены на дорожку. Понимаю: его ничего сейчас не интересует кроме строго отмеренной, скорей всего ненавистной дистанции, которую он "кровь из носа" обязан пронестись. Но он знает! ему надо! он должен...

Да, у всех моих утренних коллег жажда жизни, жажда урвать её себе, как можно больше. И этим они прекрасны. Мы живые люди, потому мы должны быть ненасытны жизнью: вставать на рассвете и сливаться с живой природой, быть неугомонными, влюблёнными каждый миг в живое и каждый миг хотеть жить, стремиться к жизни, к новому, первому, свежему, всегда, каждый миг стремиться к открытиям, к расширению горизонтов, каждый миг радоваться воле, миру, жизни! В этом и заключается самое главное счастье для живого человека - жить и хотеть жить!

Для живущего жизнь важна качеством, уникальностью, бесконечностью проявлений, важна своим процессом, важна тем, что она есть. У нас живущих она единственное, что есть. Для мёртвого жизнь земная важна своей памятью, которую он оставляет о себе. Жаль, что многие этого не понимают...

Всё верно, князь Андрей Болконский: мёртвым пусть остаётся мёртвое, живым - живое. И дай Бог!

Те, кто не стремится к новизне, к открытиям, к живой природе, а живёт формально и формальным, давно известным, кто всецело живёт в электронном пластике и бетоне, - живут мёртвым. Они не знают, они не ведают, что такое счастье жить. Можно ли их назвать "счастливыми"?

Мои утренние коллеги живут живым, как и положено живущим. Они - мои прекрасные ледоколы, могучие, настырные, волевые, смелые! Конечно могучие, смелые и волевые, ведь далеко не все находят в себе силы вставать каждый день утром в любую погоду и зимой, и летом ради утренней пробежки или ходьбы, ради общения с живой природой, ради собственного здоровья, как бы это парадоксально не звучало.

Только нельзя себя загонять: это чревато печальными последствиями. Всё, тем более оздоровительное движение, нужно делать с желанием, с душой и по физическому состоянию организма. Нельзя себя насиловать, ставить над своим нежным и любимым, единственным организмом всякие эксперименты, образно говоря, нельзя бездумно, напрягая жилы и скрипя зубами, закручивать гайку своего здоровья, ведь можно сорвать и резьбу!

Надо любить свой организм. Надо его уважать, его слышать и слушать. Организм наш, ведь это как от нас отдельное высокоинтеллектуальное живое существо. И задача наша поладить с ним, договориться, подружиться, найти с ним общий язык. Как никакое другое, организм наш самое адекватное живое существо: если с ним по-плохому, то ответ его будет абсолютно адекватный. Повторяю: абсолютно адекватный. И шутить организм не любит.

И думать нам никогда не вредно, вот что я ещё понял. Вопрос только о чём думать. Если думать о примитивном, банальном и давно известном, если думать о глупом, бездарном, бессмысленном, мёртвом - это будет вредно.


8


Тот самый велосипедист занимается на тренажёрах. Делает совершенно неинтересные упражнения, даже странные - "дамские".

Крепыш-дворник в сапогах, джинсах и чёрной кожаной куртке пришёл с метлой, лопатой и ломом. Лом и лопату оставил у калитки. Издалека поднял в приветствии свою широченную ладонь. Какой-то очень сосредоточенный. Видимо, начальство с утра дало спецзадание. Подумал, что ему некогда и он даже не поздоровается за руку. Нет, подошёл. Поздоровались.

- Слушай, тебя как зовут-то? - спросил торопливо, чтоб не задерживать.

А зовут просто - Канат. И запомнить легко.

Канат вздохнул, почесал за ухом, покачал в задумчивости головой, глядя большими чёрными и сочными глазами на меня, раздвинул ноги и, уперевшись на метлу, встал в исключительно равновесную - трёх-опорную - стойку. Это означало, что он намерен обстоятельно поговорить...

Начал о погоде, что часто дожди, что моросящие и даже летом, да и жары особенной не было, да и вообще её не было...

- Купался-то всего один раз! - обескураженно заявил он.

- Да, климат меняется, - резонно заметил я (кстати, об этом сегодня уже думал на рассвете у окна).

- А вот раньше... - мечтательно закачал головой Канат и потянул свой рассказ о том, как он не вылезал из Селетинского водохранилища или речки "Аксу", на которой в советские времена был оборудован городской пляж. Как он жил в деревне и пацаном гонял в футбол на пыльных дорогах или на жарком степном просторе, где ворота обозначались двумя булыжниками, а мяч был резиновым, который от ударов лопался и тогда они с друзьями набивали его тряпками. Как мать не могла его - "чертёнка" - загнать домой обедать, спать...

- А сейчас молодёжь целые дни и ночи в этих телефонах! Чего они в них нашли, не понимаю! - искренне сокрушался он. - Вон у меня дочь, целые дни лежит на диване с телефоном. Придёт со школы и сразу на диван. И весь день до ночи в телефоне! Или в выходной день вообще не встаёт с кровати! Сходила бы, говорю, на улицу, погуляла бы, ведь погода, говорю, хорошая, ведь лето! Нет, не встаёт! - "Отстань, - говорит, - я устала!" - Она устала! - недовольно говорит Канат и вздыхает. - С чего ты, говорю, устала? Ты даже с кровати ещё не вставала! Жена потакает ей: "Отстань, - говорит, - от неё. Это, - говорит, - только ты можешь целый день метлой махать, а мы так не можем!"

Я слушал и занимался, изредка подавая голосом одобрительные звуки. Канат, видя, что слушаю, неторопливо и с удовольствием продолжал всё в той же удобной для себя стойке:

- Нет, мы дома не сидели. Я школьником отцу помогал хлеб убирать. Придёшь со школы и сразу бежишь в поле! Я отцовский комбайн издалека видел! Наработаешься до ночи, устанешь, даже есть не можешь, только бы до кровати добраться. А утром - в школу.

- А как платили?

- Да платили хорошо. На уборке вообще хорошо платили. Да ещё зерно давали. Мы, конечно, ещё подворовывали, - хитро улыбнулся Канат. - Да все, хоть немножко, но воровали! А что, урожаи были хорошие, не то, что сейчас! Поля-то под хлеб были огромные, считай, вся степь была в распоряжении, земля же была государственная, не то, что сейчас! Потому хлеба много было и заработки были хорошие.

- Да, мои братья двоюродные в Рудном Кустанайской области тоже с отцом работали каждую страду, - вспомнил и я. - Дядя Толя шофёром работал, хлеб возил от комбайна на элеватор. Зарабатывали, конечно, неплохо.

- Вот именно. А сейчас фермеры, - продолжал Канат. - У них маленькие поля. От того они даже колосок не разрешают взять. И платят мало - жмоты все! Только о себе думают, а о людях не думают. Я потому и в город переехал, потому что совсем стало плохо в деревне и, самое главное, на уборке заработки стали совсем маленькие. Работаешь на хозяина, как раб на плантации, а в итоге ничего не зарабатываешь! Хорошо, если своё хозяйство есть, ну, корова, овцы, бараны, с этим ещё жить в деревне можно: продавать на базаре там молоко, сметану, мясо, творог. Жить тогда ещё можно. А ведь тоже надо для скотины и сено покупать, и комбикорм. А всё дорогое и с каждым годом дороже!

- Значит, в советские времена было лучше?

- Сравнил! - усмехнулся Канат. - Конечно лучше - небо и земля! Даже сравнивать не надо. В советские времена тебе и деньги хорошие платили и зерно давали, да ещё сам зерна набирал, ведь в поле его много оставалось. Все амбары были забиты зерном - горы зерна! Муку делали, продавали мешками, меняли, даже скотину кормили. А сейчас... - Канат грустно махнул рукой.

- А что сейчас? - с интересом спросил я.

- А сейчас даже ладошку зерна нельзя взять - воровством это считается! Сейчас живут в деревне только те, у кого есть хозяйство своё. Остальные идут к фермеру. А ему тоже много не надо работников: поля-то небольшие. Вот и ищут люди работу в городах или на Каспии, где нефть с газом, уезжают куда-нибудь на вахту, или вообще зарубеж. - Подумав, он продолжал: - Понять фермера можно: маленькие поля, каждый год на одном и том же, а ведь полю отдыхать надо, но другой земли-то нет, вот и каждый год всё на одном и том же, потому и урожай падает, и даже удобрения не помогают. Да и удобрения дорогие. Да и техника вся импортная, комбайны американские. Они хорошие, только для нас они не подходят.

- Почему? - с ещё большим интересом спросил я.

- У нас невысокая ведь пшеница. И раньше комбайны были разработаны специально под неё. В советское ведь время у нас в Целинограде выпускали комбайны и всю технику для нашей низкорослой пшеницы, а сейчас мы своего ничего не выпускаем, сейчас ведь просто покупаем всё американское, а сервис очень дорогой. Ведь раньше сломается советский комбайн, его можно было отремонтировать тут же в поле обыкновенной кувалдой и гаечным ключом! А сейчас хоть и кондиционеры в кабинах, и комфорт, а сломается и ничего не сделаешь, надо в сервис отправлять. Вот и получается, что и поля маленькие, и техника дорогая, да ещё неподходящая для нашей пшеницы...

- Да ещё климат стал другой: дожди, холод, меньше солнца! - вставил я.

- Вот именно. И получается, что на уборке ничего простой человек не может заработать сейчас!

- Понятно...

- Вот и бегут люди с деревни. Сейчас и деревень-то почти не осталось.

- В России то же самое!

- А раньше...

- А раньше колхозы-миллионеры были!

- Да, в Шортандинском районе были богатые колхозы, - со знанием дела закивал Канат головой. - Да везде были. Люди везде богато жили, ведь хлеба много было: все колхозники и машины имели, и даже свои трактора! А сейчас делать в деревнях нечего. Вот и приехал с семьёй сюда в город. А что делать? Где нас ждут? Кому мы нужны?

- Да, Канат, ты прав. Я тебя понимаю...

Конечно, всё я понимал: ведь ему, ещё молодому мужику, хотелось как-то оправдаться, что работает дворником и он в этом не виноват. Не виноват.

А сколько таких? Сколько таких на постсоветском пространстве, как Канат, скитающихся по миру в поисках работы, заработка, чтобы прокормить семью, детей? Сколько таких брошенных, выживающих, "невиноватых"?

Как-то плыл на пароме из Таллина в Стокгольм с литовцем средних лет. В ресторане чуть выпили и бывший советский прибалт разговорился, дескать, в советское время работа была в его маленьком городке, дескать, целый завод работал, да не один, дескать, всё работало, жизнь стабильной была, спокойной, а сейчас ничего не работает во всей Литве, нет совершенно никакой работы для него - здорового мужика, всё давно остановлено, брошено, разворочено, разворовано, и вот ему приходится уже много лет работать вахтой в Германии или в Швеции, или в Финляндии... - где платят больше...

- Я гас...тар...байтер! - обречённо говорил он с сильным акцентом. - А зачем мне эта Европа, если я в ней рабсила! Эта Европа всё у нас специально остановила и разрушила, чтобы конкуренции для неё не было! И вот теперь я должен работать где-то далеко от дома - месяц работать где-то там, где-то у немцев, на их заводе, а месяц - дома! Потом снова месяц - там, месяц - дома. И так всю жизнь... - Он горячо махал рукой, издавал недовольное, но грустное рычание, как голодный, но смирившийся со своей участью зверь, отхлёбывал виски, и продолжал, словно на исповеди: - Да, я могу по всей Европе хоть куда ездить. Да, для меня все границы открыты. А зачем мне эта Европа, если дома работы нет, если я гас...тар... этот... в общем, если я рабсила! Да, в советское время у нас самое лучшее время было, только мы этого не понимали. А сейчас понимаем...

А с другим литовцем как-то плыли под новый год. Сидели в каюте, долго не спали, разговаривали. Он был помоложе первого. Плыл он встречать новый год в Норвегию к другу: приплывал в Стокгольм, потом садился на свою машину, которая плыла на этом же пароме, и на ней уже ехал к другу, куда-то на север, в лес, в снега и мороз, где хижина друга, печь, баня, звериные шкуры, жареное на костре мясо диких зверей...

- В Литве работы нет, - говорил он неторопливо, сложив руки на груди, и как всегда, с сильным акцентом. - В Европе хороших денег не заработать. Потому много лет работал в США. Просто плюнул на всё и улетел в Америку. Там друг работал. Я к нему. Работали в Техасе. Вели линии электропередач. Работа тяжёлая, но платили хорошо.

- Сколько платили, если не секрет?

- Платили девяносто долларов за час. Но этот час надо было работать. Если работы не было, то не платили. Думаю, на следующий год снова улететь туда работать. Да, сложно. Да, непросто. Там нет своего дома. Там походные условия. Там ты никому не нужен вообще. Но там хорошо платят...

В советские времена всем была работа - все были сыты. Уж не знаю на счёт довольны-недовольны, но знаю точно: все были с работой там, где жили, и все были сыты. Не стало Союза - не стало всем работы, ДАЛЕКО не стало всем работы, ДАЛЕКО не все стали сыты и ДАЛЕКО не все, теперь знаю точно, стали довольны. А потому что не стало веры в светлое, в доброе, а стала только одна вера - вера в деньги...

Заниматься я закончил, но расставаться с дворником на грустной ноте не хотелось, потому весело и с чувством заявил:

- А всё-таки хлеб здесь вкусней, чем в Санкт-Петербурге! И всегда был вкусней, чем в России, это я знаю ещё со студенчества! Это факт!

- От муки всё зависит, - спокойно пояснил Канат и с гордостью в голосе добавил: - Наша мука очень хорошая: самая вкусная.

- Лучшая! - И я уверенно резюмировал: - Потому и хлеб здесь вкусней. А в России, - продолжал горячо я, - всю лучшую муку на экспорт отправляют, словно свои граждане не достойны её!

Канат задумчиво покивал головой и в своей спокойно-грустной тональности продолжил:

- Только дорожает мука каждый год. В этом году снова подорожает...

- Веселей, Канат! Посмотри, какое небо чистое, какой денёк будет!

- Да, день будет летний, - согласился он и всегда грустно-задумчивое его лицо просияло.

Простились до завтра. Убегая, я оглянулся. Грустный дворник-крепыш, деревенский мужик-мыслитель, труженик, симпатичный утренний знакомый, спокойный и рассудительный, к тому же, как оказалось, в немалой степени сентиментальный, Канат, отставил метлу, взял в широкие мозолистые смуглые ладони лом с лопатой и с чрезвычайно серьёзным лицом двинулся, наверное, выполнять "спецзадание".


9


Днём отправился в налоговую службу: квитанцию об оплате какого-то налога мне в обед принёс Володя. Объяснил, как пройти.

Оказалось, это заведение недалеко от рынка и мечети.

Уже подходя к рынку, услышал с минарета пение муэдзина...

Мечеть у рынка начали строить давно, одновременно со строительством церкви, чтоб соблюсти, как думаю, равные права мусульман и православных. Но стройка мечети продолжалась подольше. Наконец, похоже, закончилась.

Стоит на возвышенности. Без архитектурных и внешних особенностей, тем более изысков - всё просто и лаконично. Небольшая и немаленькая. Белое сооружение с широким золотым куполом. Тонкие длинные сводчатые окна, чёрные, словно тонированные, эффектно контрастируют с белизной стен. Из основного здания возвышается белый минарет с золотым куполком.

Мечеть Пан Нурмагамбет.

Никогда не слышал это имя...

Пан Нурмагамбет Сагынайулы родился в ауле при руднике Аксу (ныне территория Степногорска) в 1848 году. Умер в 1925. Богатейший хан, меценат, общественный деятель, конезаводчик.

Нашёл интересные факты о нём: во время визита Цесаревича Николая Александровича в Омск в 1891 году преподнёс в дар ему - великому князю - "золотую юрту", которая сейчас хранится в Эрмитаже, и поставил ему тысячу своих лучших лошадей; в 1896 году присутствовал на его коронации от имени Великой Степи в Успенском соборе Московского Кремля...

Пятница. Рядом с мечетью много машин. Внутри идёт главная служба. Мужчины на коленях на зелёном блестящем полу ровными пёстрыми рядами (и ещё большей пестроты добавляют носки, ведь в мечеть входят без обуви) молятся, опустив головы к поднятым ладоням. Женщины жмутся снаружи у входа. Молятся стоя. Молчаливы, тихи, неподвижны, с опущенными головами в платках, в широких одеяниях - в таинстве происходящего священного дела.

А с минарета, как сказал, разливается по округе высокое, монотонное, "восточное" пение специального служащего мечети - муэдзина. Это призыв - азан, - призыв на молитву - намаз. Раньше, как только стала функционировать мечеть, ещё при жизни родителей, пел живой человек. Я его даже раз видел на балкончике минарета. И мне тогда почему-то становилось забавно. Сейчас же, хоть это и транслируемая запись, мне не забавно: впечатление, словно попал в мусульманскую страну, хотя Казахстан - светское государство (закреплено в Конституции). Но ведь и с церковной колокольни звон колоколов разливается по округе, особенно в православные праздники, и воспринимаешь это, как в порядке вещей!

И всё-таки необычное, даже скорей новое чувство, особенно здесь на оживлённом пятничном базаре в лучах привычного щедрого казахстанского солнца, под гул голосов с тюркским оттенком и характерное пение с минарета: для города детства - засекреченного советского города с супер-оборонными предприятиями, где даже и намёка на базар, а тем более на церковь или мечеть не было, - это просто невероятно! Разве можно было подумать тогда, что такое здесь когда-нибудь возможно!

Но как всё меняется! Жизнь - она невероятна! И свято место пусто не бывает. И вышло, что на место одной веры пришла другая.

Вера - вот хребет всего...


10


Очень вежливая казашка в налоговой объяснила, что платить надо на почте. Пошёл в центральную, что на первом этаже гостиницы "Степногорск".

В советское время почта и телеграф здесь занимали целый первый этаж. Сейчас в одном небольшом помещении - и почта, и выдача посылок.

Подошёл к началу обеда. Значит, целый час надо чем-то занять себя.

В библиотеку - мало времени. В Краеведческом музее затеян какой-то ремонт. Значит, самое время зайти во Дворец культуры "Горняк".

Первоклассником я впервые посетил этот недавно построенный дворец. Ходили мы тогда семьёй на концерт вокального инструментального ансамбля "Голубые гитары". Возможно, это был первый концерт артистов Москонцерта на его сцене...

Была весна. Солнце дивно блистало на нежно-голубом небе. И всюду всё цвело и пахло! И совсем юный белый город сверкал в весенних лучах цветами и фонтанами! И мы влюблёнными и красивыми блистали - родители молодые, сестра с бронзовой жирной косой, юная краса, старшеклассница, круглолицая и смешливая, и я - хохочущий шпингалет с бабочкой на шее!

Первый мой концерт профессиональных столичных артистов. Первый дворец с разноцветными софитами (тогда ещё не знал театра, потому дворец стал первым для меня и концертным залом, и театром!), движущейся сценой, оркестровой ямой, ярко вышитыми, расписными занавесями на электрических приводах, зрительным залом с мягкими красными креслами, балконом.

Стоит особо сказать о главной занавеси дворца, которая меня приводила чуть ли не в восторг (да и не одного меня, конечно). Такая занавесь, какая была когда-то у нас во Дворце культуры "Горняк", стала бы достойным украшением любого уважаемого в стране театра!

Выглядела мощно, богато. Её узор - драгоценная, сверкающая в центре золотым бутоном, огромная картина-гобелен.

В ожидании начала представления скуки или нетерпения в зале не было: все рассматривали, любовались, наслаждались ею, и особенно гости города - они вообще всегда были поражены, часто задавая нам - степногорцам - один и тот же вопрос: "Откуда у вас такая занавесь?!"

Она тихо и плавно, тяжело и степенно - величественно - раздвигалась в стороны, делясь на две половины, как это и положено в классических театрах. Её открытие означало одно - "действительное начало представления", даже если перед её открытием говорил конферансье. А с последним аккордом она также величественно и уже неумолимо закрывала сцену, что недвусмысленно означало также только одно - "действительный конец" (среди представления использовались для разделения номеров лёгкие занавеси, которые опускались сверху). В общем, она достойно несла звание "главной занавеси" не только дворца, но и города...

На первом в жизни своём концерте (весна 1980-го) - диво: симпатичные, яркие, модные парни в разноцветном свете прожекторов - живые! - магически извлекали из блестящих гитар, труб, барабанов и электро-пианино те самые звуки и пели те самые песни (и другие конечно), которые каждый день мы слушали на пластинке!

Эту пластинку - первую в творчестве ансамбля - родители купили ещё в родной для меня Кусе, как только появился проигрыватель. Она - первая купленная, первая в семейной коллекции пластинок. И всегда она была в семье самой любимой, ведь была знаковой: появилась на прилавках магазинов в год моего рождения и ещё там были две особенные для нас песни - "Не жалею, не зову, не плачу" (стихи поэта Сергея Есенина, музыка композитора Григория Пономаренко - лучшего "есенинского"!) и "Романтики" (стихи поэта Павла Леонидова, а музыка основателя ансамбля Игоря Гранова).

Первую песню папа пел сам. И каждый раз, когда он пел или слушал её на пластинке, у него наворачивались слёзы...

Именно с этой песни я узнал поэта Сергея Есенина и полюбил его стихи. Именно её первую я и разучил на пианино, когда оно появилось. И потом её постоянно играл - играл, а папа пел...

Эту песню композитор Григорий Пономаренко написал в год рождения сестры. Именно в год рождения Нелли она зазвучала по радио, и счастливые родители сразу полюбили её на всю жизнь...

Для меня её исполнение ансамблем "Голубые гитары" - лучшее (после папы, конечно) - это и понятно, ведь "с пелёнок" её слышал в их исполнении.

Песня "Романтики" - мой гимн. Быть может, услышав её младенцем, а потом начав слушать её более осмысленно, я и "получился" романтиком!

Уж на что весна была тогда кудесницей сказки в Степногорске (не знаю, как сейчас), когда в течение двух недель она превращала морозную зиму в летний зной, но эти романтики с голубыми гитарами оказались круче! Да и что говорить: первый мой концерт в первом сверкающем дворце (открыт 29 мая 1976 года), где всё казалось сказочным - и сцена, которая кружилась и всё на ней кружилось, и занавеси, и софиты, эффектно подсвечивающие артистов, их объёмные, "живые" голос и звуки инструментов, и сами песни, знакомые "с пелёнок", и особенная концертная атмосфера, и пьянящий градус радости встречи с искусством, и всегда многочисленные искренние аплодисменты, и даже запах...

Я тогда присматривался к музыкантам по телевизору, ведь папа сказал, что осенью пойду в музыкальную школу, потому надо было решить, на каком инструменте буду учиться играть. И на этом концерте теперь уже "вживую" внимательно наблюдал за музыкантами. И даже не саксофонист мне больше всего понравился, а тромбонист: как-то эффектно чётко и просто получалось у него играть, как-то ловко он "орудовал" своей трубой, хотя труба-то совсем немаленькая!


11


После концерта папа всё, пританцовывая, пел "Романтики". Идя тогда широко и с чувством по главному цветущему тротуару ("цветному тротуару", как и в песне!), мы возбуждённо вспоминали концерт, весело подпевали папе, наслаждались ароматно-пряным тёплым вечером. И папа вдруг объявляет:

- Да! А ведь и я мог стать артистом! А что, голос у меня красивый: мне ведь цветы под ноги бросали! - И папа в артистическом жесте показал, как цветы ложились у его ног.

- Хорошо, что не стал, - смеётся мама.

- Почему? - удивляется папа.

- А-то бы я не знаю, что с тобой стало!

- А что бы со мной стало?

- Да страшно подумать! - восклицает мама и с иронией добавляет: - Все ведь они... несерьёзные. А тебя бы вообще, отец, понесло!

- Во даёт! - ещё больше удивляется папа - А ты откуда знаешь?

- Да знаю, отец, знаю! - снова на папу весело машет рукой мама.

- Во даёт...

Мы смеёмся.

- А мне солист особенно понравился с улыбкой симпатичной, - говорит вдруг сестра.

- Что, хотела бы такого жениха? - спрашивает папа и сестра краснеет.

- А мне больше всех тромбонист понравился! - вдруг заявляю я, желая, чтобы все вспомнили его и согласились бы со мной, что лучшего жениха нет!

- Что это за тромбонист? - удивляется мама.

- Ну тот, который стоял в сторонке. Он мне больше всех понравился: скромный такой, стоял себе в сторонке, дудел себе...

- Не помню я никакого тромбониста, - озадаченно говорит мама. - Да и слова такого не знаю - "тромбонист". Что это за слово такое?

- Да труба такая - тромбон, - отвечает вместо меня папа.

- А-а-а, - произносит мама. - Всё равно не помню его...

Но хоть тромбонист, как музыкант, мне тогда понравился больше всех, а всё-таки саксофон, именно как инструмент, мне понравился больше любого другого инструмента, особенно в песне "Романтики": сверкающий, звонкий, "моднячий", "центровой"! "Значит, - решил я, - буду учиться на саксофоне! Тара-та-тара-тара-тара, тара-та-тара-тара-ра-а..."


12


Учась в музыкальной школе, частенько нас водили на концерты или, как тогда говорили нам учителя, "на встречу с композитором". Тогда подобные "встречи" были не редкостью, но в силу своего малого возраста я не предавал особого значения им, ведь не знал композиторов, не представлял их масштаба. Это сейчас понимаю, кто такой был, к примеру, Александр Колкер, который в сером костюме и чёрном свитере скромно сидел за чёрным роялем и совсем не громко пел песни или кто такая была Газиза Жубанова, ректор консерватории имени Курмангазы тогда, народная артистка СССР, выдающийся педагог и композитор, которая не пела, а играла на рояле, отвечала на вопросы...

Но всегда это было очень интересно. Интересно уже потому, что вновь попадал в этот сказочный мир концерта, в эту завораживающую магию сцены, зала, концертной общности зрителей.

Как-то водили и на балет Киргизского театра оперы и балета. Впервые увидел балет "живьём" с настоящим симфоническим оркестром в оркестровой яме, который также впервые услышал "живьём".

Сидел рядом со сценой, потому нюансы оркестра и танцоров подмечал. А когда балерины рядком стали резво танцевать "Танец маленьких лебедей", сразу стало невероятно весело, ведь мелодию эту знал, поскольку, под неё уже прошлым летом в спортивном лагере "Золотой бор" борцовской командой мы пели смешную песенку:


Организованной толпой

Ребята шли на водопой.

- Хочу банан!..


И так далее.

А ещё во время этого танца я услышал топот этих "маленьких лебедей"! Тогда я даже неприятно удивился: "Ничего себе... "маленькие"!"

Вот что значит, "живьём" смотреть балет, да ещё рядом со сценой!

Старшеклассником уже осознанно ходил на концерты, которые были частыми. Причём концерты были лучших мастеров советской эстрады. Ходил один, с мамой, с другом. К примеру, ходил на Иосифа Кобзона три раза: в первый раз, когда он выступал с пианистом-виртуозом Левоном Оганезовым, второй - с аккордеонистом-виртуозом Алексеем Евсюковым, третий - с целым эстрадным оркестром! Во как, во всех амплуа! Родители же ходили на него, когда он приезжал с Левоном Оганезовым и папа потом смешно вспоминал аккомпаниатора, который даже спиной поворачивался к роялю или чуть будто бы не падал, когда якобы не мог оторваться от своих ручьистых "пассажей", и который даже "помогал" себе ногами в кульминационные моменты!

Виртуоз-клавишник Левон Оганезов во время концерта на сцене был прямой противоположностью Иосифа Кобзона: темпераментный, бойкий даже на стуле у рояля, всё у него было в постоянном движении - руки, ноги, голова, плечи, глаза, рот, клоунская мимика (ему и клоунского грима не надо было!), в общем, на него было интересно и часто забавно смотреть. Зато народный артист СССР - сама степенность, сама непоколебимость: как встал посреди сцены с самого начала, так и не двинул у себя ничего до конца концерта, за исключением лишь головы, которой изредка двигал то вверх, то вниз - всё! Про него папа шутил: "Кобзон лом проглотил!"

В один из приездов он выступал с приступом радикулита - на уколах. Его подлечили степногорские врачи, которые считались лучшими в области, за что он потом в благодарность отплатил им бесплатным концертом.

Запомнился и аккордеонист своей игрой: так феноменально он владел инструментом, словно частью своего тела! До сих пор в шутливом настроении частенько (а ведь прошло сорок лет!) напеваю проигрыш инструментальной композиции, исполненной им просто блистательно (!), пока Иосиф Давыдович переодевался в другой костюм (народный артист в течение концерта не менее двух раз переодевался).

Один ходил на вокальный инструментальный ансамбль "Песняры" (лето 1987). Работал тогда на трудовой практике в автобазе. И вот в тот солнечный июньский день, крутя промасленные гайки в ремонтной яме под авто, я с утра жил в предвкушении: неужели увижу "живьём" самого Владимира Мулявина, услышу "живьём" любимые песни детства, эти легендарные голоса, которые Пол Маккартни назвал "ангельскими". Верней, после гастролей "Песняров" в США сказал он так: "Играют, как дети, поют, как ангелы!"

Так и случилось - увидел, услышал, хоть сидел и далековато от сцены. А зал был забит до отказа. Даже сидели в проходах на принесённых стульях, ступенях и стояли вдоль стен. И, глядя на этот зрительский ажиотаж, только тогда понял, что попасть на этот концерт было большой удачей. А маме просто предложили в профсоюзе билет - бесплатный. Она взяла, отдала мне. Конечно, если бы была сестра, скорей всего пошла бы она, ведь она была ещё большей поклонницей ансамбля, а в одного из солистов - "кудрявого, с улыбочкой и с усиками" - была даже влюблена...

С мамой ходили на Льва Лещенко (кстати, вначале один сходил, а на следующий день - с мамой), на Николая Гнатюка, Ирину Понаровскую. С другом ходили на Ларису Долину, ансамбль "Ялла".

Летом уезжал к бабушкам, потому основной "гастрольный" период пропускал, зато родители ходили летом и на Валентину Толкунову, и на Кала Бельды, и на Махмуда Эсамбаева, и на артистов кино...

Кстати, по рассказам работников дворца, Льву Лещенко якобы очень понравился кофе в кафе дворца, будто бы он даже утверждал, что наше кофе лучше, чем в Москве, и якобы он при первой же возможности бегал в кафе за очередной чашечкой даже из гостиницы, благо не далеко.

А Ирина Понаровская в этом же кафе как-то весело угощалась со своими музыкантами. В тот день был на репетиции оркестра народных инструментов. В перерыве заглянул в кафе и стал свидетелем горячей гульбы "джинсовой" компании московских музыкантов во главе со "звездой", на концерте которой был накануне.

Аромат дорогого шоколадно-виноградного спиртного и непривычный, бесподобно-беззаботный смех слышались уже при входе в просторное, всегда с неповторимым камерным мотивом, интимно освещённое и приглушённое заведение с лаконично-изысканным интерьером: в глубине зала "талантливо" гуляла компания профессиональных столичных артистов!

Столы были сдвинуты посреди зала и заставлены стеклянными сосудами разных мастей, наполненными разноцветными напитками. Накануне они дали крайний концерт на степногорской сцене и завтра утром улетали, потому и отмечали, как не сомневался я, удачные и приятные во всех смыслах гастроли!

Лицо хозяйки-Ирины блестяще-розовое, тонко-симпатичное, как всегда, и, как всегда, с мастерски уложенным точным макияжем. Она сидела во главе расслабленных друзей, острила, подкалывала их и во всю смеялась красивым, как всегда, ртом, особенно выразительным, видимо, после нескольких глотков бордового напитка в фужере перед ней. И, глядя на них, я невольно засмеялся: как непосредственны они были, как заразительны были их смех, голоса, лица, мимика. Где-то за тысячи километров от Москвы, среди бескрайних казахских степей и золотых хлебных нив, в каком-то маленьком, но "очень серьёзном" и неожиданно красивом, и удивительно комфортном городке, о котором никто и не слышал, и представить себе не мог там... в другом мире, что такое града-творение вообще возможно здесь..., в общем, где-то далеко-далеко, где-то посреди выжженой степи, где-то посреди материка Евразия, в гостеприимном чудо-городке-оазисе они так здорово провели время, так необычно интересно и полезно для общего развития в смысле оборонной промышленности родной страны, её флоры, фауны, при этом дали несколько концертов на неожиданно современной сцене для удивительно культурной, интеллектуальной публики, заработали денежек, а теперь под снисходительные улыбки местных во всю расслаблялись!

Артисты... богема... они не торопятся каждое утро к восьми-ноль-ноль на завод, потому что они... артисты... богема... потому что у них "ключики" к сердцам миллионов людей...


13


Мне посчастливилось не раз и самому выступать на сцене дворца и в составе всяких оркестров, и в качестве солиста, и в той самой "яме". Особенно памятны выступления на День Победы и на отчётных концертах городской самодеятельности. А городская самодеятельность была поставлена на высокий уровень, ведь это было одним из основных элементов политики государства. Каждое предприятие имело свои оркестры, ансамбли, танцевальные и хоровые коллективы. И этими коллективами руководили профессиональные педагоги. Потому самодеятельность города была, ещё раз повторяю, на высоком уровне, почти профессиональном. Честно: на концерты городской самодеятельности всегда все стремились, как на концерты столичных звёзд!

Всегда на этих концертах было что-то неожиданно оригинальное, такое, чего не увидишь даже по телевизору! К примеру, не забыть концерт городской самодеятельности к шестидесятилетию образования СССР, когда весь концерт состоял из характерных номеров народов основных пятнадцати республик и народов автономных республик советской державы: национальные костюмы, песни, танцы, быт, колорит сменяли друг друга на крутящейся сцене, то есть, пока на одной половине сцены идёт номер одной национальности, на другой половине готовится следующий номер, но уже другой национальности! И так три часа! Это было здорово! А финал концерта был просто впечатляющим: во всю сцену и в ширь, и в высь "живой" герб страны, составленный из артистов в национальных костюмах, и поющий гимн СССР. Это было яркое, звонкое, волнительное зрелище! Восемьсот человек зрителей, увидав это, встали, как по команде, и запели тоже...

Во дворце было множество всяких кружков и для детей, и для взрослых (в восьмидесятые годы было двадцать восемь творческих коллективов!). Вот лишь самые знаменитые...

Знаменитая степногорская студия балета (создана в 1969 году балериной Нелли Адильбаевой; учителя были выпускниками знаменитой "Вагановки", потому выпускников её с лёгкостью и радостью принимали в саму Академию балета имени Вагановой в Ленинграде; в 1979 году студия получила почётное звание "Народной"; ставились целые балеты, к примеру, "Волк и семеро козлят", "Гадкий утёнок", "Щелкунчик", "Корсар"; многие её выпускницы стали профессиональными балеринами и балетмейстерами, к примеру, Яна Шестакова и Евгения Штанева в Санкт-Петербурге, Татьяна Тэн в Астане, Кристина Лузина в Норвегии...).

Не менее знаменитый танцевальный ансамбль "Радуга", известный не только в области, но и в республике, и даже в Союзе (создан Валентиной Костенковой в 1968 году; в 1975 году получил почётное звание "Народный самодеятельный коллектив"; одна из наград ансамбля - награда-признание - Диплом государственного ансамбля танца Игоря Моисеева; это был не просто кружок танца, это был серьёзный творческий коллектив, где подход к работе был профессиональный: свой худсовет, десятки дорогих костюмов, созданных ведущими мастерами по спецзаказам, своя стенгазета, совместный отдых на курорте "Боровое"; этот ансамбль был достопримечательностью города, о нём писали, его снимало телевидение; на счету ансамбля немало побед на всяких фестивалях - республиканских, союзных, международных).

Хореографический коллектив "Счастливое детство" (создан в 1977 году; первый руководитель - Вера Войтова; в 1984 году коллектив был удостоен звания "Образцовый"; в репертуаре были не просто детские танцы, но и целые танцевальные спектакли, композиции: "За мир!", "Детство - это я и ты", мюзикл-сказка "Хоттабыч", рок-сюита "Утро планеты", сказка-балет "Муха-цокотуха", спектакль "Али-Баба и 40 разбойников", поставленный совместно с народным театром драмы).

Народный театр драмы (основан в конце семидесятых Владимиром Павленко; с 1980 года театр возглавляла Ирина Черепанова; игрались пьесы Шукшина, Гельмана, Шатрова...; татр не боялся экспериментов, всегда был в творческом поиске, искал новые формы взаимодействия со зрителем, к примеру, артисты во время спектакля могли спуститься в зрительный зал и спросить мнение зрителей и тех проблемах, что поднимались в спектакле).

Оркестр народных инструментов (создан ещё в конце шестидесятых, как оркестр баянистов; основан Владимиром Филатовым; в 1977 году выступал на праздничном концерте в Театре оперы и балета в Алма-Ате; многие годы оркестром руководил замечательный педагог и организатор музыкальной культуры города Владимир Алякин; кроме народных инструментов в оркестре были гобои, флейты, кларнеты, аккордеоны, даже гитара; в репертуаре были помимо народных произведений произведения Баха, Бетховена, Свиридова; к счастью, и мне приходилось в нём играть!).

А ещё хоровые коллективы, танцевальные ансамбли, духовой оркестр...

А какие были самодеятельные солисты! Какие были голоса!

На заводе у папы (Государственный подшипниковый завод No16) был, помню, высоченный и широкоплечий мужик-электрик в рыжей кепке (всегда был в кепке, сколько бы его не видел вне сцены!). Рябой, с маленькими глазами на красном, узком лице. Невозможный балагур, остроумный шутник до колик в животе, потому желанная и опасная (из-за "колик") душа компании! Папа с ним и с другими артистами завода как-то ездил на подшефную погранзаставу, что на советско-китайской границе, давать концерт на День пограничника. Застава эта где-то в горах. И добирались до неё на конях по звериным тропам, так как другого способа добраться не было. Конечно, невероятно все устали с непривычки, ведь все были городскими жителями, привыкшими к транспорту, комфорту. И только шутки артиста-электрика очень помогали преодолевать физические трудности. И только благодаря ему, не смотря на усталость, все всегда были веселы! Именно с этой поездки папа и сдружился с ним.

Не шутил он только тогда, когда они в первый же вечер с начальником заставы по-пластунски подползли к контрольной полосе, за которой, в метрах двадцати-тридцати, маячили китайские пограничники и отчётливо слышались их голоса. Казалось бы, можно было и спокойно подойти к полосе, а не ползти по-пластунски, но как объяснил начальник заставы, лучше было, чтоб китайцы их не заметили, ведь заметив, они начинали кричать, размахивать руками и даже кулаками, начинали ругаться или наоборот "брататься" (понять было сложно), начинали громко смеяться, корчить рожи, а бывало, поворачивались задом и снимали штаны! В общем, начинали вести себя очень темпераментно, развязано, шумно, непредсказуемо. "Такие уж люди!" - добавлял начальник заставы и разводил руками...

Концерт тогда дали. Пограничники остались довольны. Вернулся папа с больным животом: ржали круглосуточно от этого электрика-тенора в рыжей кепке! Папа не находил о нём слов, говорил только одно: "Просто спасения от его шуток не было!"

И всё-таки отец с ним любил общаться, хотя папа выглядел рядом с ним, как Санчо Панса рядом с Дон Кихотом. Но ведь оба были тенора! И этим всё сказано. Только папа был лирический тенор, а у электрика этого был пониже тенор - альт-тенор. У них была и неподдельная симпатия друг к другу, и уважительное дружеское соперничество, хотя батя не принимал участие в самодеятельности завода, но на корпоративных вечерах пел.

Помню их диалог в день отчётного концерта самодеятельности, когда они в красивой и весёлой толпе заводских артистов стояли (и я был тут же) у маленьких, почти игрушечных лесенок с тоненькими перилами, ведущих к маленькой, простенькой, но очень важной двери. А потому что дверь эта вела прямо в кулисное помещение (да, были и кулисы, как в театре!). И все, кто хотя бы раз выступал на сцене ДК "Горняк", обязательно проходили через эту дверь - через эту границу повседневного мира и концертного (а мне не раз приходилось это делать!). Кстати, на этой лесенке как-то увидел того самого Льва Лещенко, молодецки вбегающего по ней к той самой "границе" ...

Итак, мы стояли в пёстрой, молодой, празднично-волнительной толпе и батя, морально поддерживая артистов и напутствуя их, как секретарь парткома завода, вдруг...

- Анатолий, - обратился папа вдруг к тенору-электрику в элегантном чёрном смокинге и кепке, - а я всё равно выше могу взять ноту, чем ты!

- Ну-у, Игорь Николаевич, сравнили! - отвечает тут же не задумываясь альт-тенор, Анатолий, отвечает так обстоятельно, с расстановкой. - У меня ведь задний гудок пониже вашего рта - это раз, - загибает он палец, - и дым из него пожиже вашего партийного дыхания - это два!

Все кругом засмеялись. А папа закричал сквозь смех:

- А почему, Анатолий? Как так? - И добавил: - Надо же репетировать!

- Репетирую круглосуточно, Игорь Николаевич! Жена и уборщица наша цеховая, тётя Гуля, уже наркоманками стали!

Очередной взрыв смеха. А Анатолий продолжает, вдруг изменившись в лице, дескать, ему что-то захотелось сделать:

- Вот и сейчас, наверное... срепетирую... - И как-то поджался весь.

- Да ты что, Анатолий, скоро же на сцену! - кричит в ужасе папа и все женщины кругом артистично стали зажимать носы.

И действительно: знаменитая дверка открылась и показалась ведущая, которая сообщила "поджавшемуся" альт-тенору в смокинге и кепке, что его выход следующий, и попросила его пройти в кулисное помещение.

- Ладно, - говорит Анатолий, снимая кепку, - на сцене срепетирую!

И все в артистичном ужасе и со смехом его стали провожать...


14


Зашёл. Тихое-тихое просторное фойе. Гардероб, скамьи, зеркала, стены, колонны, лакированное дерево. Светло, просторно. В солнечных лучах дерево сверкает золотом. Всё то же и так же, как и сорок лет назад. Даже тот же запах.

Слева, как и прежде, администратор, верней администраторша. Только стол её стал массивней и сидела она теперь выше: на площадке с зеркальной стеной, на которую ведут ступеньки. Получилось, что она возвышалась теперь или восседала. Раньше после гардероба гости поднимались на эту площадку и причёсывались перед зеркальной стеной, поправляли причёски, наряды, потом шли в кафе или буфет, который работал именно в день концерта, потом уже шли в зрительный зал. То есть, всё было по порядку - гардероб, зеркало, буфет, кафе, зрительный зал. А бывало и оркестр наш играл на этой площадке. А как же сейчас...

Итак, она восседала и всё видела. Она - строгая женщина: ещё издалека заметил, как хмурилась на меня.

- Сейчас обед, никого нет! - объявила вдруг строго и трубный голос её заполнил всё пространство.

Скорей всего я должен был после этого её предупреждения развернуться и выйти прочь, но я не сделал этого.

Подошёл расслаблено с весёлой улыбочкой, словно встретился с давней подружкой! Но она оказалась отнюдь не расслабленной и даже без намёка на улыбочку, светло-короткостриженой, с острыми глазками и тонкими, плотно сжатыми губами. Она явно не ожидала визита в данный момент, тем более что не удалился, а подошёл к ней после её строгого предупреждения, да тем более ещё в обед, когда "никого нет" (саму себя, надо полагать, она не принимала в счёт), да и отдыхать, вообще-то, принято в обед у "нормальных" людей, а тут мужик какой-то разгуливает, да ещё с улыбочкой... руки в брюки... странный какой-то...

В общем, обед пошёл не так.

Да ещё вопросы... странный, ей богу...

Постарался легко и непринуждённо спросить, какие кружки имеются, куда можно записаться.

Она задумчиво похлопала на меня глазками.

- Деток записать или сами хотите? - спросила по-деловому.

- Вообще хочу узнать в целом... что сейчас имеется...

Администраторша заострила орлиный взгляд на меня, на котором можно было прочесть: "явно странный". Потом отвела его и не глядя на меня кратко отчеканила, что для деток только танцы и вокал, для взрослых - хор ветеранов и драматический театр.

- Всё! - резюмировала твёрдо, дабы чтоб не было неясности и чтоб не было лишних вопросов.

- Ага... - Всё действительно было ясно.

Ещё раз неспеша огляделся. Вдохнул этот десятилетиями настоянный, до боли знакомый запах фойе. Покачал головой, что-то припоминая с грустной улыбочкой - и снова с улыбочкой (!), что, наверное, уже её стало раздражать или беспокоить. Повернулся к ней. Да, именно на этом самом месте, где она сейчас сидит, наш духовой оркестр музыкальной школы под управлением одного из самых маститых музыкантов города, Геннадия Тимошкина, когда-то играл, встречая ветеранов на День Победы или жителей, гостей города, пришедших, к примеру, на праздничный концерт, посвящённый, к примеру, женскому Дню Восьмое Марта...

Как я барабанил! А как пели ветераны под нашу музыку прямо вот здесь у гардероба, стоя на этих самых лестницах, на этой самой площадке!

- Ну а какие-нибудь концерты здесь бывают? - всё-таки нашёл вопрос.

- Бывают конечно.

- Кто-то приезжает? Какие-то артисты? Казахстанские артисты или из России, или из зарубежа, то есть иностранные какие-то? - голодным зверем я завалил её вопросами.

Перед ответом она напряжённо вздохнула носом.

- Артисты всякие - наши, из Кокшетау, из Астаны. Вот двадцать пятого сентября из Кокшетау приезжает театр русской драмы. Афиша на улице. Там вся информация.

Вопросов больше не было. Да и терпения у администраторши тоже не было.

Медленно вышел...


15


Да, времена меняются. Раньше зайдёшь во дворец в любое время, хоть в обед, хоть вечером, девочки-балеринки бегут в кафе или обратно, улыбаются, смеются, личики, как солнышки, слышны звуки музыкальных инструментов, а из зала - поющие голоса: репетиция какого-то хора, к примеру, или слышна ритмичная мелодия: репетиция танцевального ансамбля. И можно было пойти хоть куда: хоть в кафе, хоть в туалет, хоть в зал посмотреть репетицию. Ты попадал как в родной дом, где всегда и всем были раскрыты двери! И на душе становилось тепло и празднично.

А сейчас...

Бывало, по воскресеньям (в субботу по вечерам были танцы в школе) ходил на "главные" городские танцы - дискотеки, как их стали называть в конце восьмидесятых, которые устраивались в просторном танцевальном зале дворца. Собиралась вся заинтересованная городская молодёжь, потому можно было потанцевать с прекрасной незнакомкой!

Не забыть, конечно, полумрак, светящийся серебряный шар в центре над залом, подвешенный на невидимой нитке, сверкающие разноцветьем под ритм музыки прожектора с эстрады и из-под самого потолка, заводного ведущего, огромные акустические, сотрясающие пол, системы, и, конечно, объёмную, плотную, зажигательную и самую популярную музыку зарубежной эстрады. Да, такой музыки на школьных танцах не было! В общем, эти дискотеки были в городе самыми "продвинутыми"!

Если жарко или пересыхало во рту, можно было выйти в кафе, которое располагалось тут же за стенкой, выпить стакан холодного лимонада, съесть мороженое и угостить им... ну ту самую... прекрасную, но уже знакомую, ведь познакомился с ней во время танца. В общем, можно было почувствовать себя настоящим джентльменом. В общем, крутым. Ну, или хотя бы... взрослым...

Вообще, чтобы не было столпотворения на этих дискотеках (в городе было в то время семь или восемь уже школ), в какой-то момент стали выдавать в школах пригласительные. Бывало, что пригласительного мне не доставалось, но я и, признаться, не рвался на эти танцы, потому совсем не расстраивался. А вот кто-то из одноклассников переживал, расстраивался...

Бывало, что руководитель оркестра народных инструментов, Владимир Алякин, мне звонил за час до концерта:

- Константин, выручай: барабанщика нет, а нам выступать!

Или звонил руководитель эстрадного оркестра, Еркенет Кабдулович:

- Константин, представляешь, у нас сегодня концерт во дворце, ну там, понимаешь, юбилей у завода... - (говорил название). - И вот для них надо выступить. Концерт через час, оказывается. Я сам только сейчас узнал. Сейчас всех обзваниваю. Ты как, сможешь? Приди, пожалуйста...

После подобных звонков я чувствовал себя... народным артистом, ей богу!

Конечно, выручал, конечно, приходил, несмотря ни на что, ведь это было так интересно, так здорово, чёрт возьми!

Всё проходит в этом мире. Всё! И это, действительно, чёрт возьми!


16


А день уже был в самом разгаре. Я шёл по площади под летним солнцем и наслаждался, и вспоминал, вспоминал...

Увидав вдруг издалека толпу у дверей почты, поспешил туда.

В маленьком душном помещении, где вначале была полная неразбериха, ведь в нём одновременно осуществлялись и всякие отправления, и получения, и платежи, я с трудом провёл целый час. Работали две молоденькие девочки. Они смотрели на клиентов и разговаривали с ними не очень вежливо. Ну да бог с ними, ведь их понять можно: каждый день духота, нетерпеливая толпа, потная, нервная.

Оплатив, наконец, с радостью вышел. Пошёл в парк: а вдруг увижу её!

Её - чёрную, летящую, бодрящую!..

Не увидел. Зато увидел и услышал драндулет, который ещё называют "квадроциклом". Теперь его можно взять в аренду и с грохотом погонять по парку. И вот это явление оказалось сложно переносимым, ведь парк - это не автодром. Глупости вообще с трудом переношу, но подобную...

Пришёл в себя в кафе, похожем на сарай: наскоро сколоченное из досок и поваленных деревьев сооружение на месте бывшего советского развлечения с электромобилями (любимый аттракцион детства). Рядом тарахтел генератор, потому в кафе был холодильник с желанными прохладительными напитками.

Посидев, смягчил мнение о кафе-сарае: а что, в этом что-то есть... что-то от дикого запада, что-то такое... ковбойское. А после прохладного пивка, даже понравилось!

Вспомнил, что завтра в баню и надо купить на базаре сланцы. Пошёл.

В киргизских рядах торговцев не видно: прячутся от солнца. Но стоит только подать сигнал, выбегают. Широкие, белые, красные, улыбчивые лица. У всех прилавки завалены всякой одеждой, всякой мелочёвкой, копеечной, но всегда нужной. Но главная ценность их прилавков - бишкекский трикотаж: носки, трусы, трико, майки, футболки, рубашки. А ещё их бельё из хлопка, их носки из верблюжьей, козьей, собачей шерсти и прочие шерстяные вещи...

Одни сланцы покупать как-то показалось несерьёзно. Потому накупил ещё всяких носков, трусов, платочков - это никогда лишним не будет.

Приветливые, бойкие, понимающие с полуслова. Наверное, за многие годы работы на базаре они научились уже по взгляду покупателя понимать, что ему надо. Мне достаточно было сказать одно ключевое слово, как они уже подавали то, что надо!

Ненавязчивые - это порадовало. С готовностью уступающие дешевле, если берёшь много - это тоже плюс. Очень благодарные, если берёшь именно у них. Малоразговорчивые - плюс. Не шумные - большой плюс! Деньги с рук не берут: примета плохая. Просят, чтобы клали их на прилавок. А взяв их с прилавка, машут ими над товаром - примета снова такая, чтоб "весёленько" раскупался...

Киргизы. Молодые, здоровые парни, девочки, часто муж и жена. Работы в Киргизии для них нет. Что им остаётся? - закупать оптом на бишкекских фабриках товар и вести продавать на казахстанские базары, поскольку, в самой Киргизии с реализацией совсем плохо, а в Казахстане всё-таки люди богаче, "денежней" ...

Вечерело. Купил киргизской малины, испанского красного сухого вина, павлодарского копчёного сыра, да и пошёл себе домой. Находился я сегодня, притомился, ведь день был почти жарким...


Степногорск - СПб, 06.06.2026