# Владыка Серафим. Глава из романа

Владимир Дмитриевич Кабаков

Мир спасётся праведниками!

О жизни выдающегося христианского пастыря.


"Любовь в христианском смысле - это полное изживание эгоизма, перенос жизненного интереса с себя на другого или других" (Из проповеди бродячего отшельника).


Владыка.


В этом году Православная Пасха пришлась на конец апреля. В знаменитом городском парке, растянувшемся на целую милю, совсем недалеко от Кафедрального Собора, как -то особенно ярко и красочно расцвели яблони, вишни и сливы. И как -то по-особому буйно и ароматно распустились розы в цветниках, у западного входа, совсем неподалёку от Кафедрального православного собора ...

Очередной праздник жизни бушевал вокруг по - весеннему ярко, и это невольно рождало в голове Владыки грустные мысли. Именно весной Митрополит Серафим, начинал думать о приближающейся смерти, вовсе не чувствуя от этого мрачных предчувствий или перепадов настроений. Он уже привык к ожиданию неизбежной кончины земной жизни и иногда даже хотел, чтобы это случилось поскорее. Он, конечно, ценил, то, что имел в жизни, но не настолько, чтобы бояться, с этим расстаться...


Владыка, вдруг вспомнил грустные давние чувства. В юности, весна и лето, как-то слишком быстро проходили сквозь радостные тёплые дни, солнечные или дождливые, но длинные и наполненные переживаниями подлинной жизни.

Становясь старше, он с лёгкой улыбкой, которая скрывала грусть, рассказывал своей матери, что борясь с сожалением о быстротекущем времени, научился ценить дни и даже часы, ранней весны.

Зима-то ещё по - настоящему не закончилась, но особые свойства воздуха вдруг, возбуждали желания думать и действовать сегодня и сейчас, а природа словно подталкивая его к этому, становилась всё дружелюбнее и теплее было не только в душе, но и в прямом смысле слова.

Владыка вспомнил, что для него, это состояние ежечасного праздника, длилось всего несколько десятков дней.

А потом, когда цветы расцветали, зелёные клейкие листочки мягкой, ароматной кисеёй покрывали ветки деревьев и кустарников, ему становилось грустно...

Ещё и потому, что сквозь наступающий праздник жизни, так явственно явленный, разомлевшей от довольства природой, он уже видел своими душевными внутренними очами, скорое наступление жаркого, суетливого, переполненного плотью лета.

А вслед, коротко, но закономерно пройдёт уже прямо печальная, ещё ярко - красивая, но уже отягощённая последствиями длинного приготовления к сбору урожая, осень.

А потом уже, подуют неизбежные, как смерть, ветры - листва суетливо захлопочет на ветках, бесшумно упадёт на землю и подгоняемая его порывами, рассеявшись по тупичкам и закоулкам города, со превратиться временем в осеннюю слякоть.

И наконец, неотвратимо, придут короткие холодные, бесприютные дни, которые надо будет пережить.


... Владыка, вечерами, после службы и разговоров с прихожанами, на полчаса выходил через маленькую калитку в ограде церкви и прогуливался по парку, вспоминая и размышляя...

Здоровье его резко ухудшилось за последний год, и он сильно уставал за длинные весенние дни, однако виду не показывал.

И только оставшись один в своей спальне, тихо вздыхал, присев на покрытый пледом старенький, промятый за долгие годы, диван.

В такие моменты, он просто смотрел в окно, где был виден кусочек церковного сада и оттуда, в его окошко, иногда, осторожно постукивала веточка яблони, словно проверяя, по - прежнему ли одинок этот странный пожилой человек, многие годы живущий отшельником в пристрое храма...

"Жизнь, как то вдруг и неожиданно уходит из моего тела - думал он, сосредоточив взгляд на оконном проёме, через который была видна зелень небольшого садика, прилегающего к старинной английской церкви, выкупленной несколько десятков лет назад, стараниями Владыки и нескольких его последователей.


"В ближайшие дни, надо будет сходить в госпиталь, и пройти обследование - размышлял он - судя по всем симптомам у меня рак, однако точно могут определить только специалисты...

Ломота в костях, постоянная слабость и озноб говорят, что внутри меня идёт какой - то воспалительный процесс".

Он перевёл взгляд на книжные полки, потом оглядел небольшую гостиную, не замечая деталей и подробностей обстановки, и потом вновь погрузился в раздумья...

"А что же! Я хорошо и много пожил, и как это ни печально, но, как всегда, и как у всех, наступила старость, и вот сейчас, приходится думать о неотвратимости смерти, которая может быть уже совсем близко..."

Он, вдруг вспомнил латинский афоризм:

"Никто не стар настолько, чтобы не надеяться прожить ещё хотя бы год" - и невольно вздохнул.

"Какие тонкие были люди, эти латиняне. Замечательно подметили особенности человеческой натуры - ведь всем нам немного грустно расставаться с этим миром. А некоторые, так просто бояться умирать, думая, что жизнь человеческая на этом заканчивается и впереди неведомый и страшный обрыв..."


... В миру, Владыку звали Андреем, но он настолько привык к своему церковному имени Серафим, что не отзывался, когда его называли светским имени.

Он, конечно, помнил своё детство и юность, помнил, что когда-то, в детстве, мечтал стать путешественником и зоологом, однако эти воспоминания, были похожи на воспоминания о знакомом человеке, которого уже давно нет с нами.

Точно так же, Владыка размышлял о конечности бытия, видя вокруг себя и на отпеваниях, и на заупокойных панихидах мёртвые тела людей, которые совсем недавно были живы, приходили в церковь, исповедовались и причащались, в надежде обрест и после смерти жизнь вечную.

Однако к себе, Владыка эту перемену физического состояния, никоим образом не относил, вплоть до последних лет жизни...

И только когда ему исполнилось восемьдесят, он, по-настоящему осознал неотвратимость своей кончины.

И только тогда, до конца стал понимать христианскую доктрину, которая и предлагала человеку утешение и спасение от ужаса непременной аннигиляции души, вместе со смертью тела!

На словах и в образах, он уже давно понимал это, но в личном опыте, пока был молод и силён, просто не мог до конца осознать. Это как с понятиями родного языка, которые существуют только как лингвистические конструкции, но в реальной жизни лишены конкретности, не существуют вокруг нас, а точнее, нами ещё не были встречены.


Один его знакомый, рассказывал, что он родился на юге России, и потому, снег видел очень редко - морозов в их местности практически не бывало.

- Я знал слово гололедица, - говорил он, - но в силу отсутствия жизненного опыта, связанного с этим явлением, представить себе это не мог.

И вот я переехал в Ленинград и вдруг, в начале зимы, после обильного мокрого снега наступили сильные морозы и случилась гололедица, да такая, словно скользким стеклом покрыли все дорожные поверхности.

И вот, провожая утром сына в школу и возвращаясь обратно, я поскальзывался и падал по многу раз, набивая себе шишки и синяки. Именно тогда, всеми своими чувствами, я понял и осознал, что такое гололедица!

Точно такое же осознание неминуемости смерти, пришло к Владыке, правда только в последние годы. И невольная грусть, но вместе с тем и радость, стали наполнять его жизнь - ибо жить оставалось уже совсем недолго и потому, каждый день стал самоценен вне зависимости от удач или неудач, вне зависимости от хорошего или плохого самочувствия, так как впереди забрезжило что - то неведомое, но удивительное, о чём Владыка думал и к чему готовился всю свою жизнь, будучи верующим христианином!

Только тогда, когда его физическая оболочка стала слабеть и разрушаться, он вдруг осознал собственную конечность и потому, ещё раз восхитился глубине прозрения Спасителя, дающее людям надежду на этот "островок" - будущего бессмертие, словно путёвку в вечную жизнь и обещание на вечное блаженство сопричастности к Богу - Создателю, и его Сыну, рождённому в образе Человеческом, пострадавшему во имя вечного бытия тех, за кого он умер на Кресте...


...Владыка вздохнул, упершись руками в поручень кресла - долго распрямляясь встал. Потом, задевая мебель, ненадежно стоящую на полу и норовившую подставится под его ослабевшие ноги, прошёл к выходу, накинул на плечи старую, ставшую со временем очень просторной куртку и тихонько притворив двери квартиры, примыкавшей к заднему торцу храма, вышел на тихую вечернюю улицу.

Дойдя неспешно до перекрёстка, осторожно оглядываясь, он перешёл широкую, пустую асфальтовую ленту улицы и через металлическую калитку, ту что рядом с домиком смотрителя, вошёл в городской парк.

Из глубины вечернего парка, на Владыку дохнуло прохладными ароматами весны и он, медленно шагая по дорожке вдыхал этот лечебный воздух полными лёгкими и стараясь идти не пошатываясь, достиг ближней скамейки под громадным лондонским платаном, со вздохом облегчения опустился на неё осторожно расправив спину.

Потом, расслабив усталое от жизни тело огляделся по сторонам:

"Боже мой, как быстро и неостановимо летит время...

- Казалось, что совсем недавно, я приехал в этот большой европейский город молодым, задорно сильным и здоровым, и тогда, я мог обойти по периметру этот парк всего за час с небольшим и это доставляло мне сплошное удовольствие!

А сегодня, чтобы доковылять до парка, пришлось преодолевать ставшее уже обычным нежелание двигаться, заставляя проделывать такие автоматические действия как переодевание, обувание и переход к этой скамейке...

Владыка поднял голову, услышав пронзительно металлические вскрикивания гусей, взлетающих над парковым озером, и увидел вереницу серых крупных птиц, поднявшихся с воды и цепочкой выстраивающихся в полёте...


"Сколько поколений, вот таких гусей, я уже пережил здесь - вдруг подумал он, устремляя свой взгляд вослед улетевших и вскоре исчезнувших среди больших ветвистых деревьев и кустарников птиц.

- Ведь эти крупные птицы живут всего по несколько лет, успевая сотворить несколько поколений себе подобных и по нескольку раз слетать на зимовку куда - нибудь в Северную Африку, или даже в Южную Америку..."

... В парке вновь надолго наступила тишина, и на потемневшем небе, в тёмно - синей дали, вдруг появилась пока ещё одинокая, чуть заметная звёздочка.

"Как грустно, и вместе рационально устроен наш мир - продолжая бесконечный диалог с самим собой размышлял Владыка.

- Одни существа на свете живут всего лишь по несколько дней, или даже по нескольку часов, но измерения их жизни, вполне соответствуют прожитым человеком часам, дням и минутам.

Для кого - то, час длится как день, а для кого - то, и сто лет пробегают, как скромное мгновение..."

Он внезапно вспомнил, как недавно думал, о том, что сам себя человек не видит в своём внутреннем зеркале и потому, будучи молодым по духу, почти или вовсе не воспринимает себя как старого человека.

И только тогда, когда увидев женщину - свою ровесницу, с которой познакомился в молодости, вдруг вместо смешливой стройной девушки с кудрявыми светлыми волосами, заметил и космы седых волос, давно не мытых, и прилипшую к нижней оттопыренной губе нелепую хлебную крошку, и старческий дребезжащий голосок, и отвратный запах кошачьего "общежития", во что превратилась её квартира, начал понимать, ЧТО ЭТО СТАРОСТЬ, это маразм поселились на место той, в которую он сам был немного влюблён тридцать... нет сорок... нет сорок пять лет назад, когда летом было ещё не жарко и пух тополей щекотал ноздри, иногда вызывая весёлый неудержимый чих!

"А ведь я, для кого - то тоже кажусь неприятным, неухоженным стариком - поморщился Владыка.

- Да, это безусловно так, как бы мы не тешили себя надеждой, что у нас всё происходит иначе - наше "эго", старательно замазывает каждое упоминание природой о конечности и безобразии нашего собственного бытия"

Митрополит Серафим, вдруг вспомнил смешную русскую поговорку - "Каждому овощу - своё время" - и улыбнулся - "А при чём тут время?"

Он снова вздохнул, пытаясь восстановить недостаток кислорода в своих уставших лёгких и потом хрипло вдыхал и выдыхал ещё, и ещё.

И делал это уже не замечая ни прохлады воздуха после тёплого весеннего дня, ни его сладостных ароматов, наполняющих весь мир вокруг до самого далёкого неба...

"А жизнь, как посмотришь с пристальным вниманьем вокруг - такая пустая и глупая шутка!" - на ум пришла эта строка из стихотворения известного русского поэта.

Ещё раз вздохнув, он сел поудобнее и стал прислушиваться к тому, как в его груди ворочалось уставшее сердце...

"Это к перемене погоды" - успокаивая себя предположил Владыка и стал наблюдать, как чёрный дрозд сел на асфальт, неподалёку от скамьи и задрав хвостик, вращая головой стал что - то пристально рассматривать на дорожке.

"Наверное мошку увидел ... А когда - то ведь и у меня зрение было отличное..."

Потом вспомнилось медицинское освидетельствование, проходившее полгода назад и перешёптывания врачей за спиной:

"Да я и сам знаю, что симптомы раковые... Но что же делать. Наверное, за мои грехи и болезнь эта... А может быть зажился и Творец призывает меня каяться?"


... Посидев ещё некоторое время на скамейке, Владыка, покряхтывая поднялся и шаркая подошвами по асфальту, медленно направился в сторону Храма.

Ему, вдруг, неодолимо захотелось попить крепкого чаю, и хотя бы на время прогнать эту постоянную, тяжёлую вялость и в голове, и в теле...


...В этот большой европейский город, он приехал более пятидесяти лет назад молодым священником, сразу по окончанию Великой войны.

Мир только налаживался во всей Европе, но после ужасов французской оккупации и страшных бомбёжек союзниками немецких военных объектов, всё происходящее здесь казалось теперь сладким спокойным сном - выходя из дому, не надо было бояться полицейских и немецких военных патрулей в угрожающих металлических касках, расхаживающих по притихшим улицам.

А в этом городе, где оккупантов не было вот уже много столетий, по окончанию войны всё очень быстро вернулось к мирной жизни - открылись недорогие кафе и закусочные, общественный транспорт ходил размеренно и в срок, а вечерами по улицам гуляли молодые девушки, парами и весёлыми компаниями, высматривая себе припозднившихся демобилизованных женихов...


Тогда, он, по рекомендательному письму пришёл в одну русскую семью, которая жила здесь ещё с дореволюционных времён.

Ему открыла молодая, статная девушка с копной лёгких и блестящих волос на голове.

Когда он представился и показал письмо, девушка долго смеялась, а потом объяснила, что увидев его подумала, что это демобилизованный офицер, устроившийся на работу в электрическую фирму, пришёл проверять установку электросчётчика!

Действительно, после службы в армии, пусть только врачом, Владыка на всю жизнь сохранил армейскую выправку и осанку и поэтому, он в первые годы своего служения, вовсе не походил на русского православного священника, вызывая недоверие у пожилых прихожан.

Зато этим он очень нравился молодым девушкам и особенно мальчикам-подросткам - ведь тогда юноши, мечтали поскорее повзрослеть, стать известным футболистом или военным и пойти в армию воевать!

"Как впрочем и сейчас - заметил про себя Владыка - для них, как и для меня в их возрасте, Бог представляется некоей далёкой и нереальной абстракцией, если вообще они об этом вспоминают.

Для нынешних юношей, как, впрочем, и для меня в четырнадцать лет - спорт и известные футболисты, или школьные знаменитости, намного более значительные фигуры, чем какие-то священники..."


Но бывает и подругому ...

Владыка вспомнил эпизод из своего отрочества, который перевернул всю его жизнь и заставил много думать о Иисусе Христе, как о живой личности, а потому и посвятить его христианскому служению, на всю свою жизнь...

Это было в городе его детства, где все они - он и его сверстники из русских эмигрантских семей, учились в разных школах, но вместе, состояли в организации похожей на скаутскую, занимаясь спортом, закаляя волю и тело, чтобы потом, когда вырастут, пойти освобождать Россию и послужить ей...

И вот однажды, к ним, в эту скаутскую организацию приехал священник и их собрали, чтобы он прочитал им лекцию (о слове проповедь, они совсем и не слышали).

Этот пожилой священник, смущённо улыбаясь, вовсе не зная как с ними себя вести и что им говорить о православии, стал пересказывать одно из Евангелий, в котором Иисус Христос, умаляя себя, сдался на милость захвативших его людей, а потом был казнён страшной смертью - распят на кресте!

Этот рассказ, возмутил не только Андрея, но и многих его товарищей, которых учили, что на обиду всегда надо отвечать большей обидой, не заботясь о последствиях...

В тот день, вернувшись домой, и горя негодованием на этого священника, который агитировал их за обожествление слабости, Андрей нашёл в маминой библиотечке Новый Завет, выбрал из него первое попавшееся на глаза Евангелие и сел читать за кухонным столом, не убрав ещё грязной посуды после обеда.

Но первые же строки Евангелия от Луки, так потрясли его своим языком и своим содержанием, что он, не отрываясь, от начала до конца прочёл его и сидел словно оглушённый, обхватив голову руками, представляя страшную картину мучений Иисуса Христа на допросе в Синедрионе, а потом и в утро казни на Голгофе...

В какой то момент, Андрею даже показалось, что кто - то тихо вошёл в комнату и остановился перед столом!

И он, не раскрывая глаз и не отрывая рук от головы, с изумлением подумал, что, наверное, это Он - Иисус Христос пришёл сюда, чтобы подтвердить истинность всего рассказанного Евангелистом...


Тогда, от пережитого эмоционального потрясения, с ним случился нервный шок, и он незаметно, внезапно заснул, а когда проснулся, то в комнате было полутемно, оттого что на улице начался вечер.

Это ощущение живого присутствия Иисуса Христа рядом с собой, будущий Владыка помнил всю свою длинную жизнь и это чувство повлияло на него так сильно, что после, что бы он не делал, о чём бы не размышлял, Иисус Христос незримо оставался с ним и в нём в самые важные моменты, в самые трудные и тяжёлые минуты, как впрочем и в самые светлые и радостные!

Назавтра, по пути в школу, вглядываясь в проходящих мимо людей Андрей говорил себе: "Эти незнакомые мне люди, одна плоть и кровь со мной, и их возлюбил Иисус Христос!

И потому, я тоже буду их любить, даже если они будут на меня кричать и даже пытать. Ведь они, часто, всего лишь жертвы незнания и неумения распознать волю Божию. И я был таким же, до вчерашнего дня, но после того что я узнал из Нового Завета, я уже никогда не смогу смотреть на них, как на посторонних!"


... Вскоре и взрослые заметили перемену, произошедшую с ним.

А когда, он, не стесняясь и утирая слёзы, невольно катившиеся из глаз, рассказал о пережитом чувстве матери, она тоже тихо заплакала и стала гладить его по голове, а потом, утешая, чему-то тихо улыбалась.

На следующей неделе, она отвела его в русскую православную церковь, Московского патриархата, которая ютилась в полуподвале, в небольшом переулке, неподалёку от русского кладбища.

Она, поговорила со стареньким седеньким священников, а потом ушла по делам, оставив Андрея в Церкви.

Батюшка, побеседовал с ним, расспросил его про школу и про организацию "Русские витязи", а потом дал ему большую книгу- Библию, в чёрном кожаном переплёте, где были вместе напечатаны, и Новый и Ветхий Заветы...

... А потом была первая служба в церкви, в присутствии нескольких пожилых русских женщин и мужчин и пока шла служба, он стоял в углу, в тени, и пробуя молиться, крестился размашистым порывистым движением!

Он запомнил из этой службы, седенькую старушку, которую в церковь привела тоже уже пожилая дочь, сидевшую на старой, тёмной деревянной лавке и не способную встать, даже тогда, когда возглашали здравие Патриарху и Митрополиту и троекратно пели Аллилуя.

Запомнил он и священника, который, во время службы, словно помолодел и стал выше ростом, когда обходил церковь позванивая стареньким кадилом, и останавливаясь перед каждой иконой низко ей кланялся...


... Владыку, от воспоминаний отвлекла пробегавшая мимо собака, которая вдруг резко свернула в его сторону, и приблизившись, положила к его ногам палку, словно приглашая поиграть, швырнув эту палку подальше, на травку.

За спиной Владыка услышал весёлый смех, и подошедшая девушка - хозяйка собаки, извинилась и увела собачку в сторону.

"А ведь я наверное сейчас так обессилел, что и палку то бросить не смогу..." - подумал Владыка и грустно улыбнувшись, в очередной раз тяжело вздохнул.

Потом, покряхтывая он поднялся со скамейки и медленно пошёл к храму, растирая на ходу онемевшие, озябшие руки...

... Возвратившись домой, Владыка, не спеша налил себе чаю и сев за письменный стол, начал разбирать почту - ворох разного рода бумаг, которые приносил ему на квартиру молодой и высокий почтальон, каждый раз через окно, вежливо здоровавшийся с Владыкой.

Отложив в сторону рекламные проспекты, с предложением заработать побольше денег, он вскрыл письмо присланное, судя по обратному адресу из России, из Москвы.

Какая-то девушка, наверное, студентка университета, писала ему, что после того, как побывала на его беседе в одной из церквей, то невольно пересмотрела своё отношение к вере, и вообще ко всему в своей прошлой жизни.

"...Я и раньше, как-то странно томилась от никчёмности своего существования - писала она - однако после вашего рассказа о внезапном приобщении к Богу, и о вашем решении пойти в монахи, меня вдруг словно кто-то подтолкнул!

Ведь я тоже, всю мою жизнь тяготилась обывательской суетой, вокруг - несмотря на то, что я родилась и живу в Москве, шум и гул столичной жизни с детских лет отталкивал меня..."

После описания девических разочарований и скуки обывательской жизни, девушка делилась намерением уйти в монастырь, так как представить себя учительницей или журналисткой в районной газете, она никак не могла...

Заканчивалось письмо испрошением благословения, которое только узаконит её твёрдое желание порвать с миром.

Владыка вздохнув, отложил письмо, отпил немного остывшего чаю и подумал, что надо ответить этой искренней девочке и благословить её решение и решимость, связать свою судьбу с монастырём.

Пододвинув себе несколько листов чистой бумаги, он, глянув на часы, стал быстро, почти не задумываясь писать ответ:


"Милая девушка!

Я с волнением прочитал ваше письмо и судя по тону, думаю, что вы уже не остановитесь и потому, благословляю вас на трудное служение Господу нашему Иисусу Христу.

Ещё, я подумал, что у меня, тоже были очень похожие мысли в моей молодости. А вся дальнейшая жизнь, только утверждала меня посвятить себя молитве и служению людям. Конечно, я не был журналистом, а стал врачом, и таким образом мог приносить пользу несчастным людям, помогая им в излечении болезней.

Но началась война, и я несколько раз сидел у постели умирающих солдат и понял, что помимо боли и страданий, всех этих людей мучило невольное и уже окончательное одиночество.

И когда я начинал говорить с ними о Боге и его милосердии ко всему живому, их страдающие лица светлели а глаза загорались надеждой. И эти разговоры, эти людские надежды на продолжение жизни, пусть в другой форме, малопонятной и чудесной, невольно помогали им в их медленном, беспокойном умирании.

Сидя там, у постели этих несчастных, я вдруг со всей остротой осознал своё призвание, стать монахом - священником. И я это осуществил, сразу после того, как закончилась эта страшная война, и никогда ни при каких обстоятельствах не жалел об этом своём выборе...

Дерзайте милая, но советую на всякий случай ещё раз подумать, потому что уйти в монашество не так уж сложно, но вот возвратиться в мир, если вы не выдержите - намного сложней и может быть трагичней.

Ещё раз хорошенько всё взвести и если не передумаете, то Бог вам в помощь!"


Выдвинув ящик письменного стола, Владыка достал конверт, положил внутрь написанное письмо, запечатал и надписал адрес. А потом отложил на тумбочку к изголовью кровати: "Завтра надо будет отдать почтальону..."

... Длинный весенний день заканчивался и за окном наступили синие прозрачные сумерки.

В комнате потемнело и Владыка, встав на колени, сосредоточенно глядя на икону Христа - Спасителя, помолился за эту славную девушку, которая каким - то чудесным образом, смогла верить так чисто и так сильно... "Дай бог тебе милая здоровья и сердечной чистоты, для совершения задуманного..."

Потом, с трудом поднявшись на ноги, он, включив свет расправил постель и раздевшись лег под одеяло, подвинув к себе книгу русского богослова и церковного историка Георгия Флоровского.

Он был знаком с ним в молодые годы, и не раз слушал его увлекательные рассказы о святых отцах, живших и монашествующих в четвёртом - пятом веках после рождения Христова...


...И ещё долго светилось жёлтым светом окно в спальне Владыки, и только когда в парке и рядом, в храмовом садике неистово запели дрозды, перекликаясь и отвечая многоголосой песней на страстные призывы установившейся в городе весны, огонёк погас.

В наступившей темноте, чуть видны были тёмные контуры храмовой башни, возвышающейся на десятки метров в глубину тёмно-синего, почти чёрного неба, силуэты деревьев в церковном скверике, мрачное прямоугольное здание большой гостиницы, расположенное напротив...

Владыка Серафим лежал неподвижно, прикрыв усталые веки и вспоминал свою длинную жизнь, своё служение здесь, давно и недавно умерших друзей и знакомых, вереницей бесплотных духов, проходящих через зоркую память сосредоточенного, старого человека...

"Господи, Иисусе Христе, Сын Божий, спаси и помилуй мя..." - повторял он несколько раз, привычно и неслышно, и в его душу снизошла благодать и он невольно улыбнулся и прошептал: "Благодарю тебя Господи за всё, чем Ты меня так щедро одарил в этой непростой длинной жизни..."

И вновь, из подвалов памяти нахлынули воспоминания, и всё пережитое, так ярко и выпукло вставало перед внутренним взором Владыки...

На письменном столе, тихо тикали старинные ходики, привезённые сюда ещё из Парижа, а через время, в дальнем углу, вдруг запел свою монотонную песню сверчок...


...Незаметно, на улице стало светать и звуки моторов первых автомобилей, проезжающих мимо парка, нарушили рассветную тишину.

"Вот и новый день настаёт"! - подумал Владыка, повернулся на правый бок, к стенке и задремал, словно медленно отплыл по водам лёгкого сновидения в другой, тихий и светлый мир небытия.

Весною ночи бывают слишком коротки для пожилого человека...


2013 год. Лондон. Владимир Кабаков