# Ткррористы и жервы. Пьеса о Бо = эсеров , царской охранке и их жертвах!

Владимир Дмитриевич Кабаков

Это пьеса для чтения(которую называют "засушенным романом") о Боевой Органимзации эсеров, которая через террор боролась с царским режимом и достигла своего. Власти и сам царь перестали верить, что они неприкасаемы!

На сцену выходит актёр в чёрном и читает эпиграф из Лермонтова:


- Настанет год, России чёрный год,

Когда царей корона упадёт;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь

И пищей многих будет смерть и кровь;

Когда детей, когда невинных жён,

Низвергнутый не защитит закон.


Сцена в Нескучном дворце. Великий князь Сергей Александрович ходит по комнате...

Сергей - Не понимаю! Говорят, что в Питере баррикады. О боже! За что?

Я всегда говорил, что этот народ нужно больше сечь, а если понадобится, то и вешать, пока не водворится порядок!

Входит Элла - Елизавета Феодоровна, жена князя.

Элла - Добрый день, Серёжа!

Сергей - Какой уж добрый! Вы слышали, что происходит в столице. Чернь бунтует, хотели пробиться ко дворцу Ники, но их разогнали войска. Говорят, какой - то молодой попик вёл народ к Зимнему дворцу... Я вне себя!..

Элла - Успокойтесь Серёжа. Ведь в Москве, этого пока нет.

Сергей - Вот именно пока. Но только потому, что действует закон. И пусть они, эти агитаторы, не надеются на мою мягкость. Я вызову войска и тогда... тогда...

Вот вчера тоже, встретил солдата в расстёгнутом мундире и приказал высечь его, посадить на гауптвахту и держать его в карцере пока прощения не попросит.

И я знаю, что я прав!.. Теперь ему будет неповадно и другие запомнят...

Садятся за стол, и горничная вносит чай. Пьют чай...

Сергей - Как Маша с Дмитрием?.. Вы слышали, мой брат, их отец, просится у императора в Россию. Но Его Величество, вновь запретил ему и позволяет приезжать только на несколько дней, изредка и без этой, его новой жены.

Элла - Бедный Павел! Я ему сочувствую, но понимаю, что после женитьбы на разведённой, он должен отказаться от всех прав члена царской фамилии и жить инкогнито. Но согласитесь, что закон непомерно жесток.

Сергей недослушав - Я ему всегда говорил - если хочешь любить, то живи с этой Пистолькорс, как с любовницей, как жили короли Франции со своими фаворитками. Но зачем же жениться. Ведь Маша и Дмитрий - его дети. Их надо растить, воспитывать...

Нельзя же так нюни распускать.

Люблю! Люблю!.. Заладил как гимназист.

Элла - Маша растёт очень экзальтированной девушкой - эти неприятности с её отцом, отразились на её характере.

Сергей - А мне она нравится. Такая красотка. Я только не люблю, когда они не слушаются и пытаются что-то делать по-своему.

Пауза. Пьют чай.

Сергей - Я хочу вас огорчить дорогая. Нам придётся покинуть этот дворец.

Элла - Но Серёжа! Мы ведь только недавно в него переехали...

Сергей - Я сейчас всё объясню...

- Нам вновь надо переехать в Кремль. Вчера московский полицмейстер доложил мне, что эсеры - террористы, которые год назад убили министра Плеве, пообещали убить и меня, если я предприму, что-нибудь решительное по отношению к намечающимся студенческим шествиям.

А я, безусловно, разгоню любую демонстрацию, направленную против власти и порядка!

Элла - А нельзя Сергей, как-то миром решить всё. Ведь это...

Сергей, перебивает - Ты ничего не понимаешь в русских делах. Это ведь не Германия, а тем более не Англия. Русский народ надо крепко держать в узде, а если понадобится, то и наказывать... Жестоко наказывать!

И чем жесточе тем лучше. Мой дед, царь Николай, в двадцать пятом году разогнал бунтарей, а пятерых из них повесил. Остальных же разослал по тюрьмам и на каторгу. Так после, почти шестьдесят лет все молчали, молились и работали на благо России...

Ты ведь знаешь, что чернь понимает только язык наказаний!

Элла - Но ведь Иисус говорил...

Сергей, перебивает - Иисус Христос тут не причём. Он ведь сказал в своё время: "Кесарево - Кесарю, а Божье - Богу".

Элла - Однако, Бог говорил о Любви...

Сергей, продолжает говорить, не слушая жену:

- О, как я понимаю императора! Ему трудно управлять без войск. А кругом все словно с ума посходили, требуют какой-то парламент и эту дурацкую конституцию.

Будто Россией сможет управлять какой - то парламент. Я совершенно уверен, что монархия - единственная приемлемая форма власти для России и её народа. А тут ещё неудачи в войне с этими япошками. Эти макаки упорны, коварны и фанатичны. Хотят помешать нам захватить Корею и Манчжурию. Говорят, что император хотел бы со временем присоединить к России и Тибет. Нам туда легче пройти, чем англичанам через Гималаи. И потом, если бы не эти волнения в Санкт - Петербурге, то и война быть может уже закончилась победой.

Элла - Сергей! Я хочу в начале февраля, провести благотворительный вечер в Большом театре и собранные деньги отдать в Красный Крест. Ты ведь знаешь - я патронесса этой организации. А Красный крест пустит эти собранные средства на закупку медикаментов для военных госпиталей...

Сергей - Хорошо! Я распоряжусь... А кто будет выступать?

Элла - Будет много известных актёров. Будет сам Шаляпин...

Сергей - Я его знаю. Он любит петь там, где собираются высшие чины...(Смеётся)

- Тщеславен, говорят, и деньги любит. Он ведь из мещан?..

Элла - Ну зачем вы так.


Он действительно знаменит сегодня на всю Россию. И я хочу взять с собой Машу и Дмитрия...

Сергей - Хорошо, хорошо... Я не возражаю. И сам с вами поеду.

Говорят, у этого Шаляпина такая фигура! (Встаёт, собирается уходить) Ах, да! Ты не забыла, что мы переезжаем и завтра же. Собери всё сегодня.

И до свиданья. У нас сегодня вечеринка в Английском клубе. Я буду поздно. (Уходит)

Элла, встаёт из за стола, подходит к рампе и произносит со вздохом - Опять одна... Всегда одна! (Уходит)

Занавес...


Трактир. За перегородкой сидят Борис Савинков и Евно Азеф.

Азеф - Давай Борис, выпьем на брудершафт. Мы имеем на это право, как мне кажется.

Савинков - Я думаю Валентин, это просто необходимо сделать. Наша совместная работа, заставляет нас быть более чем близкими людьми. Может быть даже более близкими, чем братья.

Пьют на брудершафт.

Азеф - Я ведь учился в Германии, в Карлсруэ. Там бурши - студенты, после дуэли, обычно пили на брудершафт со своими противниками. Лица изрезанные. А скалятся, довольны, что они смельчаки, и крови не боятся...

Их бы в Россию, да в Боевую Организацию. Вот где проверка для настоящего человека чести.

Савинков - Я думаю, когда Ницше писал о "белокурой бестии", то он и представить себе не мог, что его идея может воплотиться в России...

Давай Валентин, выпьем за это! (Чокаются и выпивают)

Азеф - А теперь к делу. Ты говорил мне, что сбор данных по выездам закончен, и что можно приступать... Маршруты и очерёдность поездок определены?

Савинков - Да, я хочу, чтобы ребята ещё недельки две посмотрели за Сергеем, а потом и дату назначим...

Азеф - Ты знаешь, меня общепартийные дела зовут в Женеву. Так что мне надо уехать. Вы без меня управитесь?..

Савинков - У нас уже всё готово, поэтому думаю что справимся...

Азеф - Ну и замечательно... А кто у вас первым номером пойдёт?

Савинков - Думаю, что Поэт. Он очень просился, и я не могу ему в этот раз отказать. Он, пожалуй, лучше всех справляется с работой по наблюдению. Если бы я не знал его, то встретив с лотком уличного торговца, подумал бы, что он откуда-нибудь из деревни в Тамбовской губернии.

Азеф - А мне он не нравится... Нет, нет... Не то слово - он мне непонятен. Зачем он вступил в дело?

Тихий, глаза в пол, а себе на уме... И уж очень он чувствителен - одним словом поэт. А боевиками могут быть только супермены, кремневые люди. Ты сам Борис понимаешь, как бывает трудно.

Савинков - Нет, Валентин. Я его с детства знаю. Волевой человек. И уже два раза арестовывался... (Наливает водки)

- Он добрый. Я таких не встречал. О себе мало думает... Ну в смысле удобств, или там жестов уважения. Ему это не нужно...

Азеф, вполголоса - Вот это и странно...

Савинков продолжает, не услышав реплики Азефа - Но по убеждениям - борец.

Он почти как старовер. А точнее, как протопоп Аваакум. Если поверил во что-то, уже не собъёшь...

Азеф - Тебе виднее Борис, но я бы его к основной работе не допустил... Так, конечно, в смысле наблюдателя, он подходит... И всё таки... (Азеф поднимает рюмку). Ну, давай Веньямин, ещё по одной...

Азеф, выпивает и, жуя кусок колбасы, чавкая продолжает - Я как себе представляю члена Боевой Организации?.. Это ведь как рыцарь без страха и упрёка. Только дело, только боевая работа... Для боевика всё в жизни, кроме боевого дела - суета: и любовь, и женщины, и семья. Это всё значимо для других. Мы же, как смертники. За нами опасность по пятам ходит. Поэтому те, кто брошюрки возит и листовки печатает, для меня партийцы второго сорта...

Савинков, смотрит в окно, а потом вскакивает... - Валентин. Мне кажется, за нами следят! (Достаёт пистолет. Проверяет патроны)

Азеф, спокойно - Да вроде бы не должны. Я проверился, когда шёл сюда. Хвоста не было... (Поднимается, подходит к окну и выглядывает на улицу из-за занавески)

Савинков - Да и я тоже проверился... (Глубоко вздыхает) Похоже, они кого-то с улицы ждут...Ага... Двинулись внутрь, за этим господинчиком...И похоже я его знаю...Это адвокат Меерсон...

Садится, наливает водки - Надо будет предупредить местных партийцев.

Азеф тоже садится - Так я продолжу... Но, давай прежде ещё по одной. Так редко мы видимся. Сидишь, сидишь в номере, как медведь в берлоге...

Савинков - Это верно. Последнее время у меня от курева голова стала болеть и кашель... Спать плохо стал...

Словно забыв, что перебивает монолог Азефа - Я ведь тоже последнее время много думаю, зачем и почему мы это делаем...

Посмотришь на этих аристократических щёголей, великих князей и тошнить начинает. Какие они все лгуны и лицемеры. Руки бы на улице не подал. А ведь они власть. Могут приказать повесить и повесят...

Особенно неприятен этот князь Сергей. Сущий развратник. А ведь сколько народу погубил. Хотя бы на Ходынском поле, когда он на коронации нынешнего царя, такую давку, "организовал".

И ещё трупы все убрать не успели, а он уже кадрили отплясывал на званом ужине...

И вот, иногда, уже под утро, после бессонной ночи думаю: "Ведь кто-то их , таких как этот Сергей, должен рано или поздно остановить, заставить покаяться и уйти. И сам себе на этот вопрос отвечаю: Если не мы, то кто?"

И ещё я понял, что для работы в терроре нужны особые люди...

С виду, конечно, они как все. Но в душе?! Они же берут на себя право решать - жить человеку или нет!

Конечно, есть партия, есть ЦК. И всё-таки...

Азеф - Вот и я говорю! Что бы они без нас делали? Рефераты бы читали в рабочих клубах. А их бы как тараканов, полиция переловила и передавила...

А сегодня любой полицейский или гражданский чин крепко подумает, прежде чем жестокий приказ отдавать. Своей работой мы всех революционеров поддерживаем. Сейчас говорят, даже малограмотный тюремный надзиратель, и тот понимает, что от БО не уйти, если не так себя поведёт. Ведь на терроре всё держится. Если бы не БО, то давно бы всех по тюрьмам замучили...

Савинков - И все-таки, трудно так жить. И товарищей жаль, кто на каторге, а кто и на виселицу пошёл... Иногда я сам себе говорю - надо мстить за погибших, и быть беспощадным. Вот провокатора Татарова убили. Говорят, до последнего врал, запирался. А ведь я его знал. С виду нормальный, положительный человек. В тюрьмах сидел...

Азеф - А я знаю, что и на членов БО подмётные письма приходят. Говорят и на меня, что-то в ЦК прислали...

Савинков - Я думаю, что это в Охранке, Рачковский, провокации разводит. Очень уж он усердствует. Тут надо быть внимательным. Они, сыщики, если захотят кого очернить, то могут кем-то и пожертвовать из своих осведомителей, чтобы дезинформацию прикрыть...

Может быть, мы Рачковским займёмся, после Великого Князя...

Азеф - Надо подумать...

Савинков - Рачковский такой хитрый лис. Что может белое за чёрное выдать и не смутится...

Азеф - Вот и я так же думаю. Эти письма - грязь и провокация...

Ну давай Веньямин, ещё по рюмочке и будем расходиться. (Чокаются и выпивают)

Савинков - Я выйду первым и гляну, а потом уже и ты Валентин... Ну прощай.

О встрече, как обычно договоримся... (Обнимаются)

Азеф - Прощай Валентин...

Уходят. Вначале Савинков, потом Азеф...

Занавес...


Савинков и Каляев в трактире. Играет фисгармония. Голос поёт: "Уй - ми - и - тесь волне - е - ния стра - а - сти...".

Савинков, наливает себе водки - А ты Янек выпьешь?

Каляев - Нет, Боря. Я лучше чайку с сахарком в прикуску, как извозчики пьют по вечерам, на постоялом дворе. Привык, да и от водки меня тошнит.

Савинков - А я вот, всё больше пью. Думаю, надо бы кончать это, а как в город из своей "норы" вырвусь, так не могу сдержаться... тошно всё. Кругом людей-то нет. Рыла какие-то. Ведь когда человека близко не знаешь, то он и неинтересен.

Каляев - Ну это ты зря, Боря. От нервов всё это. Ведь люди-то не виноваты, что их заставляют жить, как скотов.

Тут, если по-христиански, то никто и не виноват. Тем и страшна жизнь. Большинство живут так, как давно устроилось: "Одни едут, а другие везут, и деньги во главе угла!.." Я об этом часто думаю...

Но иногда понимаю, что ведь кто-то есть, кто этим всем заправляет. Бога в этом винить грех. Христос прежде ведь другому учил. Это всё люди извратили... Вроде и церквей сорок - сороков и попов больше чем учителей, а вот по-христиански люди не живут!

Савинков, выпивает ещё рюмку - А я тебе скажу, Янек, что и не жили никогда...

Каляев - Может быть, ты преувеличиваешь, Боря. Ведь в Древнем Риме христианские общины по братски жили. Я знаю это потому, что их гнали, а они не предавали друг друга, хотя, наверное, и такие были, но единицы. Кажется, в катакомбных общинах они любили друг друга - только на любви настоящую жизнь выстроить можно...

Вот я и думаю... Как свергнем царя, так всё переменится. Не сразу, конечно, но будут люди в уважении и понимании друг друга жить.

Жаль, что нас к тому времени не будет. Очень хотелось бы, хоть немного на такую жизнь полюбоваться...

Савинков - Эх, Янек! Ты мечтатель, поэт. Тебе жить легче.

Каляев - Да нет же Боря! Не я один такой. Вон Созонов из Сибири пишет. Говорит, что если бы была возможность, то снова всё бы повторил: и убил бы Плеве, и на каторгу бы пошёл.

Говорит, что такого братства, как у нас, нигде не встречал. А представь, что все люди вдруг так заживут?!

Савинков - А со мной, что-то странное происходит. Только возьмусь Евангелия читать, так из рук выпадает. Так все эти призыва Христа, на нашу жизнь не похожи... (Выпивает ещё рюмку.)

- А вот Апокалипсис, мне почему то нравится читать...

Помнишь, как там: "И впереди три всадника... Первый конь бледный скачет, а на нём всадник с мерою в руках..."

Вот мы и есть этот всадник!

И всё надо самим, на всё надо решиться самому, кого в Ад, а кого в Рай!

Каляев - Меня это тоже волнует. Ведь Иисус то говорил - Не убий!.. А как вспомню этого убийцу и развратника, Великого Князя, так сразу и понимаю: Если не мы, то кто?

И всё-таки страшно. Даже в такой гадине, как князь Сергей, ведь сердце то и облик - человеческие! А в Библии говорится, что человек создан по образу и подобию.

Савинков - Тут я тебе ничем не могу помочь. Попробуй читать Апокалипсис. Мне кажется, что Апокалипсис был написан, чтобы напугать тех, кто первохристиан сжигал на кострах и бросал к диким зверям на съедение. И потом, я думаю, что Бог Ветхого Завета уже не один раз террор против человеков развращённых устраивал. Тот же Всемирный потоп, или Содом и Гоморра... Тут как бы против не убий, в самой Библии возражения есть прямые.

Каляев - И всё - таки... Я во сне видел, что бросаю бомбу в карету, а там оказался не великий князь, а семья мещан. Проснулся от этого кошмара весь в поту. Не дай Бог! Грех был бы непереносимый для меня, если бы вместо этой Гадины другого человека убил...

Потом понял, что это сон был и перекрестился.

Савинков - Говорят, что дети безгрешные, сразу к престолу попадают. А меня то, меня то уж точно черти ждут и сковородку уже раскалили. (Грустно смеётся) Ну, ничего, поживём ещё.

Ведь если вдуматься, то и наше одиночество, и опасности каторги и смерти - призвание судьбы. Не может долго российская жизнь в такой скверне проходить!

Входит половой - Ещё чего изволите, барин?..

Савинков - ступай, ступай. У нас всё есть... (Половой уходит)

- Ты посмотри на него, Янек! Сама угодливость. А попадись я ему в тёмном углу, да имей он право, он бы меня никак не пощадил. И вот для таких мы свободу отвоевываем, террором занимаемся, для них и живём, и таимся как звери.

Каляев - Ну зачем ты так. Ведь он не виноват, что его мальчишкой из деревни в город отдали и поселили у родственника, который на кухне, в этом же трактире работал. И сам он наверняка начинал с посудомоя. И вот, теперь карьеру сделал - в чистом ходит.

Но ведь ты видишь его только с этой стороны. Ты ведь для него барин - а значит враг потаённый! То, что он о тебе думает, он ведь тебе не скажет. А думает-то, наверное, не очень хорошо. А всё равно, если узнает, что мы бомбисты, то сразу в полицию доложит. Привычка - с.

Савинков - Да, да... Я людей совсем не знаю. Что там, в массах делается, о чём крестьяне русские думают - для меня загадка. Да и как мне это знать. Тут от одиночества, да от скрытной жизни волком выть хочется...

А эсдеки призывают идти на фабрики и заводы, народ пропагандировать. У них и газетка есть - "Искра" называется. Хотя для меня это всё сладкая водичка, для мечтателей. Только террором можно чего-нибудь от властей добиться. А эсдеки, нашими жертвами питаются.

Каляев - Придёт время, может быть, жизнь заставит и нашу партию снова в народ пойти. Только это уже будет другой народ!

Я когда на постоялом дворе жил, много мужицких разговоров о земле и воле слышал. И радовался, что после каждого теракта, разговоры эти смелее становятся. И я думаю, что не зря, товарищи наши погибают. Что люди постепенно освобождаются от гипноза монархии.

Простые люди после убийства каждой значительной чиновной особы начинают понимать, что и эти царские прислужники, которые в золоте ходят и на золоте едят, тоже могут ответить за неправду и нашу серую российскую жизнь.

Савинков - А я Янек, не смог бы, вот как ты на постоялом дворе прожить.

Я чувствую, как люди с каждым годом становятся мне всё более неприятны...

Одному, конечно, тоскливо бывает, но зато никому не надо натянуто улыбаться, ни с кем из вежливости глупо болтать не надо.

Я всё чаще Пушкина вспоминаю: "Кто жил и мыслил, тот не может, в душе не презирать людей..."

Каляев - Ну что ты Боря. Ведь так и с ума сойти можно. Я вот как вспомню, что после нас революция будет и народ землю и власть получит, так на душе сразу светлеет, понятнее становится, почему мы таким злым делом занимаемся.

Мне кажется, тебе бы надо и пить, и курить бросить, а то...

Савинков - Янек, Янек! Я ведь и сам об этом думаю. Но как только из своего одинокого угла вылезу, так начинает меня отвращение от жизни мучить. Вот, чтобы отогнать его, я и начинаю водочку пить. А как становишься пьян, так вроде и мир вокруг мягчеет.

Жить легче становится. Водка - ведь это лекарство от жизни.

(Грустно смеётся).

- Вот как революцию сделаем, тогда в деревню уеду, сад разведу и буду по русским лесам и полям бродить. А за границей и того хуже. Всё чужое - все чужие...

С товарищами встретишься и как тут не выпить, Россию вспомнить. А как выпьешь, так и разговоры начинаются наши, русские, о смысле жизни (Смотрит на часы)

- А ведь нам Янек пора уходить. Мне сегодня ещё в динамитную мастерскую надо заглянуть. А перед тем по городу побегать, проверить, нет ли хвоста...

А потом ещё с Валентином встречаемся.

Каляев - Ты Боря осторожнее с ним. Он мне не нравится. Какой-то он сильно равнодушный и уверенный в себе... В террор будто на работу в канцелярию ходит!

А глаза? Глаза у него злые, как у кота, которого внезапно с тёплой печи скинули!

Савинков - Ну и зря Янек. Он отличный работник. В отличии от нас о Боге совсем не думает. Всё больше об электричестве. Он и служит в электрической компании. Вполне современный человек.

Ну прощай друг! (Обнимает Каляева)

- Мы теперь с тобой, только перед самым... делом встретимся. Я тебе "товар" передам днём, в самый канун... (Обнимает Каляева)

- Ты глянь в окно, как я выйду, нет ли шпиков. А потом и сам уходи... Прощай... (Быстро уходит)

Каляев смотрит в окно и потом тоже уходит...


Занавес.


Рачковский, шеф царской Охранки, на конспиративной квартире. Ходит, курит папиросу. Разговаривает сам с собой...

- Азеф сегодня, конечно, будет крутить и вертеться. Ведь как-то он должен объяснить, что получая такие немалые деньги, какие я сам получаю, он не предупредил нас об убийстве Плеве. Он хотя и был за границей в это время, но... С ним надо держать ухо востро... (Стук в двери.)

Азеф, входит - Могу я видеть господина...

Рачковский - Вы Евгений Филиппович, можете не беспокоится. Мы одни.

Азеф - Вы Пётр Иванович, думаете, что я излишне беспокоюсь...

Рачковский - Ну конечно, дорогой. Я ведь сам эту квартиру выбирал для встреч с вами.

Азеф, перебивает - А вы знаете Пётр Иванович, что член петербургского комитета партии эсеров, господин Ростовцев - адвокат, получил анонимное письмо, в котором, информированный источник сообщает ему, что в партии есть два крупных шпиона - провокатора. Один - некто Татаров. Вы его тоже знали - земля ему пухом. А второй - инженер Азиев, то есть я.

Рачковский, всплёскивает руками - Не может быть, Евгений Филипович! Я прикажу расследовать. Я доложу министру. Это какое то недоразумение!

Азеф - Это для вас недоразумение, а для меня это смерть! Вы знаете, что делает БО с предателями? Что сделали с Татаровым. Вы хотите, чтобы человека, который по вашему мнению получает так много денег, зарезали как свинью в тёмном углу, тёмной ночью?

Рачковский - Ну, Евгений Филиппович! Я постараюсь сделать всё, чтобы исправить ситуацию. Это пятно на всю нашу службу!

И всё - таки... Как вы вышли из положения?..

Азеф - Ростовцев, слава Богу, мне первому показал это письмо, как члену ЦК партии.

Ну, я его огорошил, что Татарова я знал, а что инженер Азиев - это, наверное я.

Наливает себе чаю и медленно делает несколько глотков...

Рачковский - Ну не томите. Что дальше то было?..

Азеф - Я встречался с товарищами и рассказал им содержание письма. Товарищи решили, что это ваша провокация, чтобы меня устранить с поста главы Боевой Организации!

Вы, то есть Третье отделение, решили пожертвовать Татаровым... Конечно, я был оправдан в их глазах, и всё же.

Рачковский - Да что вы говорите? Бог с вами! Я ни сном, ни духом! Я поражён этой новостью не меньше вашего!

Азеф - Уверяю вас, что меньше... Представьте, чего мне это стоило. Хорошо ещё, что после убийства этого антисемита, Плеве, у меня репутация в партии как никогда твёрдая!

Рачковский - Кстати, Евгений Филиппович, нам надо поговорить об этом покушении. Как так получилось. Что БО убила Плеве. Новый министр рвёт и мечет. Хочет вас арестовать и допросить!

Азеф - Ну вот, я и здесь виноват! Но я же вам объяснял, что я руковожу только центральным ядром БО. На местах есть летучие группы, которые действуют самостоятельно...

Одна из этих групп и осуществила теракт, и министр был убит.

И потом, я вас предупреждал тогда, что эти еврейские погромы на Юге, в которых и министр был замешан, я не одобряю... категорически! Они, эти погромы, вызывают ответные удары. И тут я ничего не могу поделать. А может быть и не хочу. Не забывайте, что я тоже еврей!..

Рачковский - И всё - таки?

Азеф, не слушая Рачковского - Вы объясните там, наверху, что я, благодаря предателю в рядах высоких полицейских чинов, сегодня на подозрении. Я не могу расспрашивать товарищей, без того чтобы не вызвать недоверия, кто и как готовит или готовил тот или иной теракт.

Я даже вас вряд ли смогу теперь защитить, если кто, в обход меня, задумает расправиться с вами. Вы уж извините...

Рачковский, побледнев - Ну обо мне вы можете не беспокоиться. У меня сейчас охрана есть. Но вам, я бы настоятельно советовал уехать заграницу, пока я буду выяснять здесь по поводу утечки информации.

Азеф - Да, пожалуй. Мне надо отдохнуть. Я устал от этого постоянного напряжения. Вначале это была опасность быть раскрытым и убитым в партии - сейчас эта опасность уже напрямик от полиции исходит...

Мне надо скрыться и немного расслабиться... А потом, я вновь смогу быть полезен русскому правительству и вам лично Пётр Иванович...

Но если, что-нибудь случится, ну, например, какие-нибудь преследования евреев... От полиции.

Тогда я боюсь, что не смогу вам помочь.

Вы же знаете, что в БО много евреев. Вы меня понимаете Петр Иванович?!

Рачковский - Ах, Евгений Филиппович. Я вас очень хорошо понимаю. И поэтому предлагаю вам уехать на время. А мы проведём внутренне расследование. Эти оборотни в погонах от нас не уйдут! А вы - уезжайте...

Азеф - Тут ещё щекотливый вопрос...

Вы знаете Пётр Иванович, я тут поиздержался, и потом, чтобы жить за границей.

Рачковский - Я понимаю, о чём вы беспокоитесь, Евгений Филиппович...

Вот вам деньги на поездку, а остальные, как обычно, вышлем вам на до востребования. Но я вас прошу... Министр требует активных действий и потому...

Азеф, допивает чай, берёт деньги со стола, пересчитывает их, кладёт в карман.

- Я работаю, вы же знаете...

Но вам и министру, хочу напомнить, что если бы меня не было, то всем в правительстве было бы много хуже. Я надеюсь, что это понимают и на самом верху. Без меня, процент попаданий был бы неизмеримо выше... Я знаю, о чём говорю...

Рачковский - Не обижайтесь, Евгений Филиппович. Я всё объясню министру. Ну, а о моём расположении к вам вы знаете. Мы же с вами друзья...

Азеф, встаёт - Премного благодарен, Пётр Иванович. Прощайте...

Меня моя дорогуша ждёт в пролётке на соседней улице. Так что не провожайте. Ещё раз прощайте, увидимся как обычно. Я вас извещу, когда приеду сюда после заграницы...

Азеф уходит.

Рачковский, долго глядит в окно.

- Ох и бестия же, этот Азеф... У него получается, что я и виноват во всём...Однако редкий характер!

Одевается и тоже уходит.

Занавес.


Дворец в кремле. Шпили кремлёвской стены. Гостиная во дворце, в которой Великий Князь Сергей, ходит из угла в угол...

Входит Элла - Здравствуйте Серёжа. Вы опять не в духе.

Сергей - Ещё бы. Мне министр внутренних дел прислал секретную депешу, в которой говорит, что на меня вновь ожидаются покушения и просит быть осторожным. Он получил эту информацию по каким-то своим источникам...

Элла - Ну, может быть тут обычная полицейская предосторожность.

Сергей, почти в истерике - Даже если это так, то всё равно это отвратительно. Я выжег бы этот либерализм калёным железом, если бы не эти мягкотелые министры... России нужен диктатор! Только так мы можем предотвратить развал страны...

Элла - Но, насколько я знаю, именно Девятое января стало началом волнений и здесь в Москве и, главное, там, в Петербурге, А ведь там стреляли войска в народ!

Сергей - Самое отвратительное, что мы, члены царской семьи вынуждены скрываться от "привидений", членов какой-то тайной организации, которая называет себя БО. Стыд и позор! У нас сила государственного оружия, полиции, православной веры. Наконец, сила народа!.. А тут кучка голодранцев навязывает нам унизительные условия жизни...

Элла - Но ведь Сергей, эти террористы не с неба упали. Я слышала, что среди них много дворян, кто-то из них наверное и в Бога верует...

Сергей - Они ни во что не верят. Их Бог, если он есть - это Бог сектантов, Бог окраинной, подлой жизни. А наш Бог - это герой человечества, на которого православная Россия уже почти тысячелетие молится...

Элла - Но для меня Бог - Это бог, страдающий и сильный своей слабостью...

Сергей, не дослушав её, перебивает - Нет! Русский Бог не такой. Именно поэтому Россия сегодня протянулась от Атлантики до Тихого океана. Это Бог воинов и сильных духом людей, которые пойдут на смерть за свою православную Родину...

Элла - Но ведь их, противников режима, можно успокоить. Почему бы не дать конституцию, наконец?

Сергей - Об этом не может быть и речи. Россия сильна монархией, самодержавием. А Император - помазанник Божий... И вообще... извини. Мне надо ехать в театр.

Элла - Я бы тоже...

Сергей - Нет, нет! После спектакля будет мальчишник и я задержусь. Сегодня день именин балетного артиста Селиверстова. Ты бы посмотрела, какая у него фигура... Извини, тебе это должно быть не интересно...(Уходит)

Элла, разговаривает сама с собой - Вот так всегда. То вечеринки, то мальчишники, то какие то подозрительные, напомаженные юноши. А на улицах темно и холодно и воет снежный ветер...

Начинает декламировать: "Там на Севере, где дни облачны и мрачны, живёт племя людей, которым умирать не больно!" (Вздыхает) Откуда это. Тацит?.. Геродот?.. Я здесь всё позабыла чему меня учили...(Крестится на икону в углу) - Боже! Прости меня за грех уныния, но так трудно жить в этой стране... (Поворачивается и уходит)

Занавес...


Вновь Трактир. Савинков и Каляев в отдельном кабинете.

Савинков - Здравствуй Янек. Я не только "Товар" тебе принёс, вон в саквояже, но спешил сюда, чтобы сообщить печальную новость! Покотилов в Питере взорвался, когда приготавливал бомбы для покушения на Трепова...

Каляев, крестится - Вот и ещё один прекрасный товарищ погиб... мир праху его...

Входит половой.

Савинков - Водки и закусить!

(Половой уходит и через минуту приносит бутылку, гранённые рюмки и закуски...)

Оставшись одни.

Каляев - Ну расскажи Боря, как это случилось.

Савинков - Он, Покотилов, собирал бомбы и видимо неловко споткнулся...

И бомба в руках у него разорвалась. Об этом в газете было написано. Я случайно увидел... Давай лучше выпьем. Помянем раба Божия Николая... (Выпивают)

Каляев - Ещё один из нас ушёл!.. Как это тяжело... И после этого ты спрашиваешь, готов ли я, понимаю ли на что я иду?

Конечно, я понимаю, что убийство - это убийство. Но я недавно открыл Библию и вдруг в глаза бросилось: "Кто захочет душу свою спасти, погубив её, а если погубит душу свою Меня ради, тот спасёт её..."

Я всё последнее время о душе думаю и прихожу к выводу:

- Стоит, стоит погубить её убийством одного из тех, кто приказывает сечь и вешать непокорных крестьян по всей России; стоит погубить её, за то, что они сотворили с беззащитным народом, который Девятого января шёл к Зимнему с иконами, портретами царя, пели псалмы и гимны!

Подумай сколько невинных жертв: детей, женщин, стариков!..

Ведь против этих коронованных злодеев сражаются лучшие люди России и потому, я готов умереть в любую минуту, лишь бы не соглашаться на роль Иуды, которые забывают обо всём из-за презренных сребреников жалованья!

Савинков - Я, Янек, тоже много думал о терроре и понял, что убивать можно и нужно тогда, когда это как партизанская война в родной стране, которую оккупировали деспоты - захватчики.

Для меня, эта придворная камарилья, в полной мере заслуживает смерти!

И потом, я вспомнил Льва Толстого, который писал, что когда они: короли, цари, ханы, убивают друг друга во время дворцовых переворотов, то об этом всегда молчат или говорят, что хорошие цари убивают плохих. Вспомни убийство полусумасшедшего Павла, в Михайловском дворце. Пьяные гвардейцы задушили его словно курицу, его же шарфом.

И после никого не расстреляли и не повесили, а кто убивал, после этого сделал карьеру при дворе... Но когда народовольцы убили Александра, какой вопль поднялся в династических кругах и как злобствовали царские прислужники...

Но ты подумай, сколько убийств во время усмирения крестьянских бунтов, сколько правительственных казней, сколько заморенных одиночеством и болезнями в казематах тюрем, крепостей и на каторге...

Наверное, поэтому писал великий Пушкин: "...Тебя, твой трон я ненавижу, твою погибель, смерть детей, с жестокой радостию вижу..."

Мы конечно не радуемся: убийство - это убийство, но кто-то должен делать грязную работу разгребая последствия многолетнего российского рабства и преступания заветов Христа, осеняемых официальной церковью...

Всё и все забудутся, наши имена в первую голову, но свобода останется... Если хочешь, то это будет свобода во Христе, возвращение к подлинному христианству...

Каляев - Боря! Если б ты знал, как я уважаю тебя в такие минуты! Ведь ты... ведь мы вместе об этом размышляем, но ты можешь объяснить - и причины и следствия... А я барахтаюсь в своих переживаниях и не могу найти нужных слов, чтобы высказать...

Савинков - Мы, россияне, долго ждали свободы от царей, пока не поняли, что они, цари, и делают нас несвободными...

А теперь уже будет кровь! Море крови... Свирепость на свирепость... Жестокость на жестокость... Без этого свободе не бывать!

Вот ты поэт и вспомни, что говорили русские поэты. Бальмонт писал о нынешнем царе: "Кто начал царствовать Ходынкой, тот сам взойдёт на эшафот..." А Леонид Андреев совсем недавно, в Финляндии с трибуны митинга провозглашал: "Виселицу, Николаю!"

А теперь подумай! Если бы не было наших терактов, не было сотен повешенных и расстрелянных товарищей, ещё со времен "Народной воли", разве бы могли русские писатели даже подумать об этом, не то что вслух произнести...

Пока мы убиваем прислужников и родственников главного тирана. Но придёт время расплаты и от наших рук погибнет сам монарх, чьим именем и званием, покрываются сегодня все злодейства несвободы русского народа!

Каляев - Да! Но жаль, что нас тогда уже не будет в живых...

А, впрочем, и правильно. Для меня любой террор - прежде всего жертва. Больше того - это религиозная жертва, самопожертвование...

Теперь я спокоен. Ты сам знаешь, как важно верить, когда на такое решаешься... А тебе, Борис, я благодарен вдвойне. Потому что, пока рядом такие люди, как ты, - стоит жить, и не страшно умереть.

Савинков, смеётся - Ну тут, Янек, уже твоя поэтическая натура проступает... Но я ведь тебя тоже очень уважаю и ценю. Ведь и для меня наши встречи, как глоток свежего воздуха в подземелье одиночества... (Смотрит на часы...) Извини, время... (Встаёт)

- Прощай брат! (Обнимает Каляева) - Мне ещё надо второму метальщику Куликовскому, его "товар" вручить... (Быстро уходит)

Каляев, вслед - Прощай брат! Я буду о твоих словах помнить и много думать!

Берёт саквояж, достаёт из него узелок с бомбой, осматривает и кладёт назад. - Такой малостью можно Великого князя сразить?! Воистину, неисповедимы пути господни...(Уходит)

Занавес...


Ночь после неудачного покушения. Савинков одет, как иностранец: полосатые шерстяные гетры, плед на плечах. Каляев и Куликовский - второй бомбист - ёжатся от холода, потирают руки. Одеты в крестьянскую одежду. Савинков вводит их в отдельный кабинет.

Савинков, рассказывает - Распорядителю объяснил, что буду вас о русском фольклоре расспрашивать. Сказки, былины, заговоры от сглазу...

Ведь каналья не хотел вас пускать в ресторан. Паспорта требовал. Говорит, мужиками можно приличную публику отпугнуть... (Официант приносит водку и закуску)

Каляев - я уже думал, что мне паспорт не потребуется. Я ведь его на вокзале, вместе с вещами оставил. Умирать ведь собирался. (Тихо смеётся) Ан нет, поживём ещё... Теперь уж до утра там закрыто...

Куликовский - И я тоже.

Савинков - Ничего, я договорился, что мы будем до закрытия сидеть. А там уж и утро... А пока пейте чай, ешьте, и отогревайтесь...

Каляев - Ну что вы думаете? Меня это сильно мучает... А ты, Боря, что скажешь? Я ведь не должен был бросать бомбу? Не правда ли? Ведь, там в карете и жена великого Князя сидела и какие-то дети...

Или я, нарушив план, всех товарищей подвёл?!

Савинков - А вот Куликовского спросим. Что вы думаете?

Куликовский - Я думаю... (Кашляет. Потом, справившись с кашлем, продолжает). Я думаю детей и женщин убивать нельзя. Чем мы тогда от властей, от царя отличаемся?!

Савинков - Я думаю Янек, ты всё сделал правильно. Помимо того, что мы БО, мы прежде того социалисты - революционеры, а потому имеем свой кодекс чести - что можно делать и чего нельзя. И потом люди должны знать, что мы воюем с преступниками, а не с их жёнами и детьми. В конце концов. Я сегодня убедился, что мы можем убить Великого князя... Я уже после зашёл в театр и ко мне бросились перекупщики билетов. Я спросил, там ли Великий князь и мне сказали, что да, и он и княгиня...

Но кидать бомбу там, внутри - это значит убивать посторонних, и я этот план отклонил.

Каляев - И я думаю, что теперь он от нас не уйдёт. И вообще, я только сегодня окончательно и вдруг поверил в террор. До этого я как бы действовал по долгу, по принуждению совести...

Для меня с сегодняшнего дня вся революция - только в терроре. Нас мало сейчас - но увидите - будет много! После Кровавого воскресенья, народ словно проснулся...

Этих коронованных зверей и их прислужников будут убивать теперь десятками, пока революция не произойдёт...

Завтра или в другой раз, я обязательно убью Великого Князя, а потом и сам умру. Но на моё место придут десятки и сотни новых бойцов...

Савинков - Ты пей, ешь Янек. Восстанавливай силы... И вы Куликовский. Вы плохо выглядите...

Куликовский - Кажется, я заболел товарищи. У меня внутри всё горит,словно я змеиного яду выпил. Сегодня когда я понял, что Великий князь проехал по другой улице, я так вдруг ослаб, что чуть не выронил бомбу на тротуар...

Мне надо бы отлежаться денёк, другой.

А вообще, я хотел бы рассказать свою историю, вам...

Я ведь был декадент и сторонник единения народа с царём. Мне казалось, что если миновать этих князей, графов, баронов и чиновную "гвардию", то царь вместе с народом, революцию сделает.

Поэтому, Девятого января, я был вместе с процессией в первых рядах, хотел быть свидетелем как царь и народ расцелуются...

Когда начали стрелять и я увидел, что вокруг меня убитые и раненные в снег повалились, я тоже упал, и притворился мёртвым...

Я не скрою, сильно испугался, но больше сначала не поверил, что такое зверство возможно. Ведь безоружный народ семьями шёл на поклон к царю - батюшке...

Я лежал, а рядом какая-то раненная женщина умирала. Вначале хрипела, а потом затихла...

Как пришли трупы собирать, я поднялся и ускользнул от палачей, но зато уж после решил, что пока не убью кого-нибудь из царской семьи - не успокоюсь. Так я в террор попал...

Жалко, что заболел, но надеюсь, что это не последняя акция...

Савинков - Ничего, ничего. Мы что-нибудь придумаем и найдём замену. А если нет, то отложим покушение. Ведь князь на этой неделе, завтра или послезавтра должен поехать из Кремля в канцелярию...

Каляев - Почему отложим? Ведь мы уже всё приготовили! Я сегодня мог бы его и один взорвать, он был от меня в четырёх шагах, я уже замахнулся чтобы бросить, и тут детские лица внутри увидел...

Нет, нет! Я один это могу сделать! Хорошо, что было уже темно и меня не заметили. Я ведь был так близко...

Савинков - Но с одним метальщиком, мы можем только ранить князя. А это провал покушения...

Каляев - Неужели ты мне не веришь? Я говорю тебе, что справлюсь один!

Савинков - Послушай Янек. Двое, всё-таки лучше, чем один. Представь ещё одну неудачу...

Каляев - Неудачи у меня не может быть. Ведь я уже и в акции против Плеве участвовал, но тогда, бросать бомбу доверили Созонову. Завтра - мой день! Я к этому всю жизнь готовился!.. Если великий князь поедет, я его убью, будь спокоен...

Савинков - Ну... Ну, хорошо. А пока ешьте и отдыхайте. В четыре утра, ресторан закрывается и вам придётся дожидаться открытия камеры хранения, на улице. Потом уезжайте в пригород, ложитесь там в гостинице в постель и отоспитесь. Вы Куликовский, не выходите никуда и лечитесь. Увидимся через Моисеенко. Недельки через две...

Уходим поодиночке... Вы Куликовский идёте первым...

Куликовский уходит...

Савинков - А с тобой Янек, мы увидимся - (Смотрит на часы)

- Теперь уже завтра. Я передам тебе бомбу, на обычном месте, около Кремля. Я подъеду на санях с Моисеенко... Ну, а теперь прощай! (Обнимаются). И не ломай себе голову. Ты сегодня всё сделал правильно.

Савинков уходит. Чуть погодя и Каляев.

Занавес...


Холодное, морозное утро. На фоне синего неба силуэты Кремля.

Каляев прохаживается взад и вперёд в ожидании.

Савинков, появляется - Здравствуй Янек! Давно ждёшь?

Каляев - Кажется вечность... Боялся что ты не придёшь... Я ночью решил: Сегодня или никогда.

Савинков - Ну, а если Князь поедет другой дорогой? Что тогда?!

Каляев - Нет! Я знаю, что он будет здесь, и я его убью. Я в этом уверен. В прошлый раз, когда покушение сорвалось, я ещё с утра знал, что покушение не удастся. А сегодня я абсолютно уверен...

Савинков - Я говорил с членами партии и они тоже согласны, что ни детей, ни женщин нельзя подвергать опасности...

Каляев - Я последнее время словно будущее начинаю различать. Ты не смейся, но я сегодня во сне Бога видел, а когда проснулся, то сразу подумал, что сегодня князь будет убит и меня тоже скоро убьют... Но я своё дело сделаю! Только я тебя прошу Боря, повидайся с матерью и попроси прощения, за всё. Объясни, что я иначе просто не мог...

Савинков - Хорошо! Хорошо Янек! Я передам ей все, что ты мне говорил...

А теперь пора. Мне как всегда надо наблюдать за всем, а ещё встречи есть... Ну, прощай Янек! (Обнимаются)

Каляев - Я, Боря сделаю всё как надо... И передавай привет товарищам!

Савинков уходит...


На кремлёвской башне бьют часы. Каляев ходит, с узелком в руках. Слышен цокот копыт по мостовой и стук колёс.

Кучер зычным голосом кричит:

- Поберегись!

Каляев, видя карету, бежит ей навстречу и размахнувшись, бросает узелок в окно...

Оглушительный взрыв. Раненные кони громко хрипят и уносятся с обломками кареты дальше по улице. Каляев стоит и шатается. На лице появляется кровь. Он оглушён...

Каляев, громко - Ну вот. Я и сделал это!

Набежали свистящие полицейские. Какой то господин в котелке кричит, кидаясь к Каляеву:

- Держи злодея! Я видел, как он бонбу бросил!..

Каляева хватают полицейские и волокут в сторону...

Каляев, кричит. - Да здравствует революция! Да здравствует партия социалистов - революционеров!..

Его уводят. Собирается толпа. Крики: - Великого князя убили и убийцу поймали!

Мужичок из толпы:

- Молодцы ребята! Никого стороннего даже не оцарапали.

Ему кто-то отвечает:

- А чего зря простых людей губить...

Другой мужичок:

- Смотри ребята! Евонный палец...

Голос из толпы:

- Не трож. Не мощи ведь!

Ещё голос из толпы:

- Смотри ребята, похоже, мозги! А говорят, что он был без мозгов...

Полицейские свистят. Грубый голос кричит - Разойдись! Чего не видели! Кому говорят, разойдись!


Занавес...


Бутырская тюрьма, камера смертников. Каляев сидит на табурете. Клацает железом дверь, входит Элла в сопровождении жандармов. Каляев вскакивает с табурета. Жандарм подставляет Элле стул.

Она садится и тихо говорит жандармам:

- Господа. Прошу оставить нас наедине...

Жандармы выходят, но двери до конца не закрывают...

Элла - Я пришла сюда к вам, как просто человек к человеку. Я узнала, что вы... вы не стали кидать бомбу в нашу карету когда мы ехали в ней вместе с детьми, Машей и Дмитрием.

Каляев - Да. Мы с вами мистически связаны. Я при взрыве уцелел случайно. Вы уцелели по воле нашей партии...

Элла - Знаете. Вы не похожи на убийцу...

Каляев - Да, это было, как в тумане...

Я увидел карету. Увидел фигуру в ней, которая откинулась на подушки и в страхе прикрыла рукой лицо... И я бросил бомбу!

Вы можете спросить, почему я убил Великого князя?

Да потому, что я вспомнил своих повешенных товарищей. Вспомнил родной город и кварталы наполненные грязью и нищетой, в которых живёт рабочая беднота, чьи дети начинают работать с двенадцати лет и работают по двенадцать часов на фабриках, то в жаре, то в холоде и умирают поэтому, часто не дожив и до тридцати лет...

Элла - На всё воля Божия...

Каляев - А я думаю, что это не Божия воля, а воля негодной власти...

Элла - Но ведь Иисус говорил ещё, что вся власть от Бога...

Каляев - Я об этом тоже думал и пришёл к выводу, что Христос говорил это, чтобы вывести из-под удара своих учеников, на которых охотились кесаревы прислужники. Они слухи распускали, что христиане выступают против власти...

И ещё, вы должны знать, что у моих товарищей, тоже были матери и отцы... А их детей расстреляли или повесили прячась за вывеску государства, за вывеску власти. А ведь мои товарищи были самыми лучшими людьми. Вы можете мне поверить!

Поэтому они и пошли в революцию, оставив своих матерей и отцов, как призывал Христос. И пошли умирать за дело веры, за дело свободы, и равенства всех людей. И я поклялся...

Элла - Но ведь Христос говорил о всепрощении и любви...

Каляев - Я в это не верю. Ведь Иисус говорил ещё: "Не мир принёс я вам, но меч. И поднимется брат на брата и сын на отца, и отец на сына..."

Был и такой Иисус. Я об этом много думал...

Элла - Но вспомните, как умирая, Он говорил: "Не ведают, что творят..." Ведь, умирая, Он всех простил...

Каляев, тихо - Может быть и я, когда буду умирать, то всем прощу... (Громко) Могу теперь я вас спросить. Как вы такая красивая, чистая, искренняя, могли быть женой этого... этого...человека?..

Элла - Можно, я не буду вам отвечать. Вы ведь знаете: о мёртвых или хорошо или ничего...

Каляев - Ну, тогда могу я вас спросить прямо - Что вы обо мне думаете. Вы такая красивая. А я верю, что красивые люди могут быть только добрыми...

Элла - Я вижу, что вы человек необычный, что вы мучаетесь тем, что вы совершили...

Каляев - Да! Это так! Но если бы пришлось это сделать вновь, я бы сделал это ещё раз...

Мы были врагами. Ваш муж был силён, груб и думал, что его защитят его войска, его полицейские. Но он человек и ему пришлось отвечать за свою жестокость и грубость, и за жестокость и грубость полицейских и войск, которые выступают от его имени...

А я взял на себя роль его судьбы, которая наказывает недостойных. Судьёй был народ, ради которого мы все живём и умираем...

А я был только исполнителем, и пожертвую за этот акт своей жизнью. Он думал, что его карета - это символ защищённости, а его великокняжеские вензеля - это символ непобедимой власти.

Но когда ход истории сталкивается с символами власти, то и карета и вензеля - становятся символами обречённых. Пусть меня убьют эти палачи, на моё место встанут другие исполнители воли истории, и власть, которая борется со своим народом - обречена...

Элла - Но вы ведь верующий человек...

Каляев - Именно поэтому я хочу восстановить власть справедливости, о которой притчами говорил Иисус Христос. Хочу, чтобы злые люди знали, что их ждёт суд... Уже здесь, на Земле. Хотя и потом, на Страшном суде, они не уйдут от расплаты.

Но здесь, на Земле, кто-то должен пожертвовать своей жизнью, чтобы противостоять злу. Уже в этой жизни...

Элла - Но ведь Христос сказал: не убий. Разве этого мало?..

Каляев - Христос сказал также, бойтесь не тех, кто тело ваше убивает, но душу... Цари и их прислужники, убивают не только людей. Но и их души. Убивают презрительным унижением. И я погибну. Но душа моя останется...

Элла, достаёт из сумочки иконку и протягивает её Каляеву - Могу я вам подарить эту иконку. Я буду молиться за вас...

Каляев, берёт иконку и целует её...

- Я принимаю ваш подарок... Поверьте, мне больно, что я причинил вам горе, но я действовал сознательно и верю, что в тот вечер когда вы с детьми ехали в театр, Бог отвёл мою руку от вашей кареты...

Элла, встаёт - Прощайте... Теперь я буду молиться за вас...

Каляев - Повторяю, что мне хотелось бы извиниться перед вами, но не перед теми, в чьём окружении вы живёте. Я исполнил свой долг христианина и человека. И я до конца вынесу всё, что мне предстоит. Прощайте, потому что мы больше не увидимся...


Элла выходит, вытирая глаза платочком... Жандармы с лязгом закрывают двери камеры..

Оставшись один, Каляев ходит по камере:

- Боже, как она прекрасна! И этот ангел был женой этого развратного, сластолюбивого негодяя...

Мне кажется, что я знаю её всю жизнь... Кажется, что вся жизнь моя, была только преддверием этой встречи...

Ставит иконку на окно и, опустившись на колени, тихо молится и широко крестится. Потом встаёт и снова ходит по камере:

- Но может быть это ошибка, довериться, одной из родственниц царя...Может быть моя экзальтация от расшатанных нервов?.. О нет!.. Я знаю - это судьба! Бог даёт мне утешение, когда мне надо напрячь все силы, чтобы умереть достойно... Нет! Нет! Мне кажется, что от неё исходил тёплый свет... и я верю, что если бы я кого полюбил, то эта женщина была бы похожа на неё...

Зал затемняется... Занавес...


Вновь камера тюрьмы. Раннее утро... Каляев стоит посередине и говорит:

- Я не сдамся до конца. На суде, они не смогли сломить мой дух, а речь министра Щегловитова, в ответ на мои обвинения царской власти, в надругательстве над народом, была просто испуганным косноязычным бормотаньем. Я почувствовал, что они меня ненавидят... и боятся... И я выиграл эту дуэль...

Каляев подходит к окошку и смотрит на кусочек неба, за стенами тюрьмы:

- Я готовился к смерти, всю свою сознательную жизнь... И вот это уже близко...

Звук открываемых дверей в коридоре

Каляев:

- Идут! Казнить меня! Но сегодня я счастлив! Я люблю и готов умереть в радости! - Крестится и шепчет слова молитвы. - Что есть смерть? Переход из света в тень, из одной формы жизни в другую... Мы все обречены... Главное, с каким чувством ты умираешь...

Лязгают засовы камерных дверей.

Каляев произносит:

- Встретим смерть достойно!

Входят жандармы и священник с золочёным крестом...

Священник:

- Сын мой! Покайся и целуй этот крест. Символ страданий Христа...

Каляев отклоняет крест рукой:

- Я верую, но в подлинного Христа! Ваша же церковь - Кесарева.

Одевает пальто и тюремную шапку.

Каляев: - Оставим эти глупые формальности. Идёмте! Я готов умереть!

Уходят. Впереди Каляев. За ним жандармы.

И последним уходит священник и тихо затворяет двери...


Занавес...


20. 12. 2005. Лондон.


Остальные произведения Владимира Кабакова можно прочитать на сайте "Русский Альбион": http://www.russian-albion.com/ru/vladimir-kabakov/ или в литературно-историческом журнале "Что есть Истина?": http://istina.russian-albion.com/ru/jurnal


На сцену выходит актёр в чёрном и читает эпиграф из Лермонтова:


- Настанет год, России чёрный год,

Когда царей корона упадёт;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь

И пищей многих будет смерть и кровь;

Когда детей, когда невинных жён,

Низвергнутый не защитит закон.


Сцена в Нескучном дворце. Великий князь Сергей Александрович ходит по комнате...

Сергей - Не понимаю! Говорят, что в Питере баррикады. О боже! За что?

Я всегда говорил, что этот народ нужно больше сечь, а если понадобится, то и вешать, пока не водворится порядок!

Входит Элла - Елизавета Феодоровна, жена князя.

Элла - Добрый день, Серёжа!

Сергей - Какой уж добрый! Вы слышали, что происходит в столице. Чернь бунтует, хотели пробиться ко дворцу Ники, но их разогнали войска. Говорят, какой - то молодой попик вёл народ к Зимнему дворцу... Я вне себя!..

Элла - Успокойтесь Серёжа. Ведь в Москве, этого пока нет.

Сергей - Вот именно пока. Но только потому, что действует закон. И пусть они, эти агитаторы, не надеются на мою мягкость. Я вызову войска и тогда... тогда...

Вот вчера тоже, встретил солдата в расстёгнутом мундире и приказал высечь его, посадить на гауптвахту и держать его в карцере пока прощения не попросит.

И я знаю, что я прав!.. Теперь ему будет неповадно и другие запомнят...

Садятся за стол, и горничная вносит чай. Пьют чай...

Сергей - Как Маша с Дмитрием?.. Вы слышали, мой брат, их отец, просится у императора в Россию. Но Его Величество, вновь запретил ему и позволяет приезжать только на несколько дней, изредка и без этой, его новой жены.

Элла - Бедный Павел! Я ему сочувствую, но понимаю, что после женитьбы на разведённой, он должен отказаться от всех прав члена царской фамилии и жить инкогнито. Но согласитесь, что закон непомерно жесток.

Сергей недослушав - Я ему всегда говорил - если хочешь любить, то живи с этой Пистолькорс, как с любовницей, как жили короли Франции со своими фаворитками. Но зачем же жениться. Ведь Маша и Дмитрий - его дети. Их надо растить, воспитывать...

Нельзя же так нюни распускать.

Люблю! Люблю!.. Заладил как гимназист.

Элла - Маша растёт очень экзальтированной девушкой - эти неприятности с её отцом, отразились на её характере.

Сергей - А мне она нравится. Такая красотка. Я только не люблю, когда они не слушаются и пытаются что-то делать по-своему.

Пауза. Пьют чай.

Сергей - Я хочу вас огорчить дорогая. Нам придётся покинуть этот дворец.

Элла - Но Серёжа! Мы ведь только недавно в него переехали...

Сергей - Я сейчас всё объясню...

- Нам вновь надо переехать в Кремль. Вчера московский полицмейстер доложил мне, что эсеры - террористы, которые год назад убили министра Плеве, пообещали убить и меня, если я предприму, что-нибудь решительное по отношению к намечающимся студенческим шествиям.

А я, безусловно, разгоню любую демонстрацию, направленную против власти и порядка!

Элла - А нельзя Сергей, как-то миром решить всё. Ведь это...

Сергей, перебивает - Ты ничего не понимаешь в русских делах. Это ведь не Германия, а тем более не Англия. Русский народ надо крепко держать в узде, а если понадобится, то и наказывать... Жестоко наказывать!

И чем жесточе тем лучше. Мой дед, царь Николай, в двадцать пятом году разогнал бунтарей, а пятерых из них повесил. Остальных же разослал по тюрьмам и на каторгу. Так после, почти шестьдесят лет все молчали, молились и работали на благо России...

Ты ведь знаешь, что чернь понимает только язык наказаний!

Элла - Но ведь Иисус говорил...

Сергей, перебивает - Иисус Христос тут не причём. Он ведь сказал в своё время: "Кесарево - Кесарю, а Божье - Богу".

Элла - Однако, Бог говорил о Любви...

Сергей, продолжает говорить, не слушая жену:

- О, как я понимаю императора! Ему трудно управлять без войск. А кругом все словно с ума посходили, требуют какой-то парламент и эту дурацкую конституцию.

Будто Россией сможет управлять какой - то парламент. Я совершенно уверен, что монархия - единственная приемлемая форма власти для России и её народа. А тут ещё неудачи в войне с этими япошками. Эти макаки упорны, коварны и фанатичны. Хотят помешать нам захватить Корею и Манчжурию. Говорят, что император хотел бы со временем присоединить к России и Тибет. Нам туда легче пройти, чем англичанам через Гималаи. И потом, если бы не эти волнения в Санкт - Петербурге, то и война быть может уже закончилась победой.

Элла - Сергей! Я хочу в начале февраля, провести благотворительный вечер в Большом театре и собранные деньги отдать в Красный Крест. Ты ведь знаешь - я патронесса этой организации. А Красный крест пустит эти собранные средства на закупку медикаментов для военных госпиталей...

Сергей - Хорошо! Я распоряжусь... А кто будет выступать?

Элла - Будет много известных актёров. Будет сам Шаляпин...

Сергей - Я его знаю. Он любит петь там, где собираются высшие чины...(Смеётся)

- Тщеславен, говорят, и деньги любит. Он ведь из мещан?..

Элла - Ну зачем вы так. Он действительно знаменит сегодня на всю Россию. И я хочу взять с собой Машу и Дмитрия...

Сергей - Хорошо, хорошо... Я не возражаю. И сам с вами поеду.

Говорят, у этого Шаляпина такая фигура! (Встаёт, собирается уходить) Ах, да! Ты не забыла, что мы переезжаем и завтра же. Собери всё сегодня.

И до свиданья. У нас сегодня вечеринка в Английском клубе. Я буду поздно. (Уходит)

Элла, встаёт из за стола, подходит к рампе и произносит со вздохом - Опять одна... Всегда одна! (Уходит)

Занавес...


Трактир. За перегородкой сидят Борис Савинков и Евно Азеф.

Азеф - Давай Борис, выпьем на брудершафт. Мы имеем на это право, как мне кажется.

Савинков - Я думаю Валентин, это просто необходимо сделать. Наша совместная работа, заставляет нас быть более чем близкими людьми. Может быть даже более близкими, чем братья.

Пьют на брудершафт.

Азеф - Я ведь учился в Германии, в Карлсруэ. Там бурши - студенты, после дуэли, обычно пили на брудершафт со своими противниками. Лица изрезанные. А скалятся, довольны, что они смельчаки, и крови не боятся...

Их бы в Россию, да в Боевую Организацию. Вот где проверка для настоящего человека чести.

Савинков - Я думаю, когда Ницше писал о "белокурой бестии", то он и представить себе не мог, что его идея может воплотиться в России...

Давай Валентин, выпьем за это! (Чокаются и выпивают)

Азеф - А теперь к делу. Ты говорил мне, что сбор данных по выездам закончен, и что можно приступать... Маршруты и очерёдность поездок определены?

Савинков - Да, я хочу, чтобы ребята ещё недельки две посмотрели за Сергеем, а потом и дату назначим...

Азеф - Ты знаешь, меня общепартийные дела зовут в Женеву. Так что мне надо уехать. Вы без меня управитесь?..

Савинков - У нас уже всё готово, поэтому думаю что справимся...

Азеф - Ну и замечательно... А кто у вас первым номером пойдёт?

Савинков - Думаю, что Поэт. Он очень просился, и я не могу ему в этот раз отказать. Он, пожалуй, лучше всех справляется с работой по наблюдению. Если бы я не знал его, то встретив с лотком уличного торговца, подумал бы, что он откуда-нибудь из деревни в Тамбовской губернии.

Азеф - А мне он не нравится... Нет, нет... Не то слово - он мне непонятен. Зачем он вступил в дело?

Тихий, глаза в пол, а себе на уме... И уж очень он чувствителен - одним словом поэт. А боевиками могут быть только супермены, кремневые люди. Ты сам Борис понимаешь, как бывает трудно.

Савинков - Нет, Валентин. Я его с детства знаю. Волевой человек. И уже два раза арестовывался... (Наливает водки)

- Он добрый. Я таких не встречал. О себе мало думает... Ну в смысле удобств, или там жестов уважения. Ему это не нужно...

Азеф, вполголоса - Вот это и странно...

Савинков продолжает, не услышав реплики Азефа - Но по убеждениям - борец.

Он почти как старовер. А точнее, как протопоп Аваакум. Если поверил во что-то, уже не собъёшь...

Азеф - Тебе виднее Борис, но я бы его к основной работе не допустил... Так, конечно, в смысле наблюдателя, он подходит... И всё таки... (Азеф поднимает рюмку). Ну, давай Веньямин, ещё по одной...

Азеф, выпивает и, жуя кусок колбасы, чавкая продолжает - Я как себе представляю члена Боевой Организации?.. Это ведь как рыцарь без страха и упрёка. Только дело, только боевая работа... Для боевика всё в жизни, кроме боевого дела - суета: и любовь, и женщины, и семья. Это всё значимо для других. Мы же, как смертники. За нами опасность по пятам ходит. Поэтому те, кто брошюрки возит и листовки печатает, для меня партийцы второго сорта...

Савинков, смотрит в окно, а потом вскакивает... - Валентин. Мне кажется, за нами следят! (Достаёт пистолет. Проверяет патроны)

Азеф, спокойно - Да вроде бы не должны. Я проверился, когда шёл сюда. Хвоста не было... (Поднимается, подходит к окну и выглядывает на улицу из-за занавески)

Савинков - Да и я тоже проверился... (Глубоко вздыхает) Похоже, они кого-то с улицы ждут...Ага... Двинулись внутрь, за этим господинчиком...И похоже я его знаю...Это адвокат Меерсон...

Садится, наливает водки - Надо будет предупредить местных партийцев.

Азеф тоже садится - Так я продолжу... Но, давай прежде ещё по одной. Так редко мы видимся. Сидишь, сидишь в номере, как медведь в берлоге...

Савинков - Это верно. Последнее время у меня от курева голова стала болеть и кашель... Спать плохо стал...

Словно забыв, что перебивает монолог Азефа - Я ведь тоже последнее время много думаю, зачем и почему мы это делаем...

Посмотришь на этих аристократических щёголей, великих князей и тошнить начинает. Какие они все лгуны и лицемеры. Руки бы на улице не подал. А ведь они власть. Могут приказать повесить и повесят...

Особенно неприятен этот князь Сергей. Сущий развратник. А ведь сколько народу погубил. Хотя бы на Ходынском поле, когда он на коронации нынешнего царя, такую давку, "организовал".

И ещё трупы все убрать не успели, а он уже кадрили отплясывал на званом ужине...

И вот, иногда, уже под утро, после бессонной ночи думаю: "Ведь кто-то их , таких как этот Сергей, должен рано или поздно остановить, заставить покаяться и уйти. И сам себе на этот вопрос отвечаю: Если не мы, то кто?"

И ещё я понял, что для работы в терроре нужны особые люди...

С виду, конечно, они как все. Но в душе?! Они же берут на себя право решать - жить человеку или нет!

Конечно, есть партия, есть ЦК. И всё-таки...

Азеф - Вот и я говорю! Что бы они без нас делали? Рефераты бы читали в рабочих клубах. А их бы как тараканов, полиция переловила и передавила...

А сегодня любой полицейский или гражданский чин крепко подумает, прежде чем жестокий приказ отдавать. Своей работой мы всех революционеров поддерживаем. Сейчас говорят, даже малограмотный тюремный надзиратель, и тот понимает, что от БО не уйти, если не так себя поведёт. Ведь на терроре всё держится. Если бы не БО, то давно бы всех по тюрьмам замучили...

Савинков - И все-таки, трудно так жить. И товарищей жаль, кто на каторге, а кто и на виселицу пошёл... Иногда я сам себе говорю - надо мстить за погибших, и быть беспощадным. Вот провокатора Татарова убили. Говорят, до последнего врал, запирался. А ведь я его знал. С виду нормальный, положительный человек. В тюрьмах сидел...

Азеф - А я знаю, что и на членов БО подмётные письма приходят. Говорят и на меня, что-то в ЦК прислали...

Савинков - Я думаю, что это в Охранке, Рачковский, провокации разводит. Очень уж он усердствует. Тут надо быть внимательным. Они, сыщики, если захотят кого очернить, то могут кем-то и пожертвовать из своих осведомителей, чтобы дезинформацию прикрыть...

Может быть, мы Рачковским займёмся, после Великого Князя...

Азеф - Надо подумать...

Савинков - Рачковский такой хитрый лис. Что может белое за чёрное выдать и не смутится...

Азеф - Вот и я так же думаю. Эти письма - грязь и провокация...

Ну давай Веньямин, ещё по рюмочке и будем расходиться. (Чокаются и выпивают)

Савинков - Я выйду первым и гляну, а потом уже и ты Валентин... Ну прощай.

О встрече, как обычно договоримся... (Обнимаются)

Азеф - Прощай Валентин...

Уходят. Вначале Савинков, потом Азеф...

Занавес...


Савинков и Каляев в трактире. Играет фисгармония. Голос поёт: "Уй - ми - и - тесь волне - е - ния стра - а - сти...".

Савинков, наливает себе водки - А ты Янек выпьешь?

Каляев - Нет, Боря. Я лучше чайку с сахарком в прикуску, как извозчики пьют по вечерам, на постоялом дворе. Привык, да и от водки меня тошнит.

Савинков - А я вот, всё больше пью. Думаю, надо бы кончать это, а как в город из своей "норы" вырвусь, так не могу сдержаться... тошно всё. Кругом людей-то нет. Рыла какие-то. Ведь когда человека близко не знаешь, то он и неинтересен.

Каляев - Ну это ты зря, Боря. От нервов всё это. Ведь люди-то не виноваты, что их заставляют жить, как скотов.

Тут, если по-христиански, то никто и не виноват. Тем и страшна жизнь. Большинство живут так, как давно устроилось: "Одни едут, а другие везут, и деньги во главе угла!.." Я об этом часто думаю...

Но иногда понимаю, что ведь кто-то есть, кто этим всем заправляет. Бога в этом винить грех. Христос прежде ведь другому учил. Это всё люди извратили... Вроде и церквей сорок - сороков и попов больше чем учителей, а вот по-христиански люди не живут!

Савинков, выпивает ещё рюмку - А я тебе скажу, Янек, что и не жили никогда...

Каляев - Может быть, ты преувеличиваешь, Боря. Ведь в Древнем Риме христианские общины по братски жили. Я знаю это потому, что их гнали, а они не предавали друг друга, хотя, наверное, и такие были, но единицы. Кажется, в катакомбных общинах они любили друг друга - только на любви настоящую жизнь выстроить можно...

Вот я и думаю... Как свергнем царя, так всё переменится. Не сразу, конечно, но будут люди в уважении и понимании друг друга жить.

Жаль, что нас к тому времени не будет. Очень хотелось бы, хоть немного на такую жизнь полюбоваться...

Савинков - Эх, Янек! Ты мечтатель, поэт. Тебе жить легче.

Каляев - Да нет же Боря! Не я один такой. Вон Созонов из Сибири пишет. Говорит, что если бы была возможность, то снова всё бы повторил: и убил бы Плеве, и на каторгу бы пошёл.

Говорит, что такого братства, как у нас, нигде не встречал. А представь, что все люди вдруг так заживут?!

Савинков - А со мной, что-то странное происходит. Только возьмусь Евангелия читать, так из рук выпадает. Так все эти призыва Христа, на нашу жизнь не похожи... (Выпивает ещё рюмку.)

- А вот Апокалипсис, мне почему то нравится читать...

Помнишь, как там: "И впереди три всадника... Первый конь бледный скачет, а на нём всадник с мерою в руках..."

Вот мы и есть этот всадник!

И всё надо самим, на всё надо решиться самому, кого в Ад, а кого в Рай!

Каляев - Меня это тоже волнует. Ведь Иисус то говорил - Не убий!.. А как вспомню этого убийцу и развратника, Великого Князя, так сразу и понимаю: Если не мы, то кто?

И всё-таки страшно. Даже в такой гадине, как князь Сергей, ведь сердце то и облик - человеческие! А в Библии говорится, что человек создан по образу и подобию.

Савинков - Тут я тебе ничем не могу помочь. Попробуй читать Апокалипсис. Мне кажется, что Апокалипсис был написан, чтобы напугать тех, кто первохристиан сжигал на кострах и бросал к диким зверям на съедение. И потом, я думаю, что Бог Ветхого Завета уже не один раз террор против человеков развращённых устраивал. Тот же Всемирный потоп, или Содом и Гоморра... Тут как бы против не убий, в самой Библии возражения есть прямые.

Каляев - И всё - таки... Я во сне видел, что бросаю бомбу в карету, а там оказался не великий князь, а семья мещан. Проснулся от этого кошмара весь в поту. Не дай Бог! Грех был бы непереносимый для меня, если бы вместо этой Гадины другого человека убил...

Потом понял, что это сон был и перекрестился.

Савинков - Говорят, что дети безгрешные, сразу к престолу попадают. А меня то, меня то уж точно черти ждут и сковородку уже раскалили. (Грустно смеётся) Ну, ничего, поживём ещё.

Ведь если вдуматься, то и наше одиночество, и опасности каторги и смерти - призвание судьбы. Не может долго российская жизнь в такой скверне проходить!

Входит половой - Ещё чего изволите, барин?..

Савинков - ступай, ступай. У нас всё есть... (Половой уходит)

- Ты посмотри на него, Янек! Сама угодливость. А попадись я ему в тёмном углу, да имей он право, он бы меня никак не пощадил. И вот для таких мы свободу отвоевываем, террором занимаемся, для них и живём, и таимся как звери.

Каляев - Ну зачем ты так. Ведь он не виноват, что его мальчишкой из деревни в город отдали и поселили у родственника, который на кухне, в этом же трактире работал. И сам он наверняка начинал с посудомоя. И вот, теперь карьеру сделал - в чистом ходит.

Но ведь ты видишь его только с этой стороны. Ты ведь для него барин - а значит враг потаённый! То, что он о тебе думает, он ведь тебе не скажет. А думает-то, наверное, не очень хорошо. А всё равно, если узнает, что мы бомбисты, то сразу в полицию доложит. Привычка - с.

Савинков - Да, да... Я людей совсем не знаю. Что там, в массах делается, о чём крестьяне русские думают - для меня загадка. Да и как мне это знать. Тут от одиночества, да от скрытной жизни волком выть хочется...

А эсдеки призывают идти на фабрики и заводы, народ пропагандировать. У них и газетка есть - "Искра" называется. Хотя для меня это всё сладкая водичка, для мечтателей. Только террором можно чего-нибудь от властей добиться. А эсдеки, нашими жертвами питаются.

Каляев - Придёт время, может быть, жизнь заставит и нашу партию снова в народ пойти. Только это уже будет другой народ!

Я когда на постоялом дворе жил, много мужицких разговоров о земле и воле слышал. И радовался, что после каждого теракта, разговоры эти смелее становятся. И я думаю, что не зря, товарищи наши погибают. Что люди постепенно освобождаются от гипноза монархии.

Простые люди после убийства каждой значительной чиновной особы начинают понимать, что и эти царские прислужники, которые в золоте ходят и на золоте едят, тоже могут ответить за неправду и нашу серую российскую жизнь.

Савинков - А я Янек, не смог бы, вот как ты на постоялом дворе прожить.

Я чувствую, как люди с каждым годом становятся мне всё более неприятны...

Одному, конечно, тоскливо бывает, но зато никому не надо натянуто улыбаться, ни с кем из вежливости глупо болтать не надо.

Я всё чаще Пушкина вспоминаю: "Кто жил и мыслил, тот не может, в душе не презирать людей..."

Каляев - Ну что ты Боря. Ведь так и с ума сойти можно. Я вот как вспомню, что после нас революция будет и народ землю и власть получит, так на душе сразу светлеет, понятнее становится, почему мы таким злым делом занимаемся.

Мне кажется, тебе бы надо и пить, и курить бросить, а то...

Савинков - Янек, Янек! Я ведь и сам об этом думаю. Но как только из своего одинокого угла вылезу, так начинает меня отвращение от жизни мучить. Вот, чтобы отогнать его, я и начинаю водочку пить. А как становишься пьян, так вроде и мир вокруг мягчеет.

Жить легче становится. Водка - ведь это лекарство от жизни.

(Грустно смеётся).

- Вот как революцию сделаем, тогда в деревню уеду, сад разведу и буду по русским лесам и полям бродить. А за границей и того хуже. Всё чужое - все чужие...

С товарищами встретишься и как тут не выпить, Россию вспомнить. А как выпьешь, так и разговоры начинаются наши, русские, о смысле жизни (Смотрит на часы)

- А ведь нам Янек пора уходить. Мне сегодня ещё в динамитную мастерскую надо заглянуть. А перед тем по городу побегать, проверить, нет ли хвоста...

А потом ещё с Валентином встречаемся.

Каляев - Ты Боря осторожнее с ним. Он мне не нравится. Какой-то он сильно равнодушный и уверенный в себе... В террор будто на работу в канцелярию ходит!

А глаза? Глаза у него злые, как у кота, которого внезапно с тёплой печи скинули!

Савинков - Ну и зря Янек. Он отличный работник. В отличии от нас о Боге совсем не думает. Всё больше об электричестве. Он и служит в электрической компании. Вполне современный человек.

Ну прощай друг! (Обнимает Каляева)

- Мы теперь с тобой, только перед самым... делом встретимся. Я тебе "товар" передам днём, в самый канун... (Обнимает Каляева)

- Ты глянь в окно, как я выйду, нет ли шпиков. А потом и сам уходи... Прощай... (Быстро уходит)

Каляев смотрит в окно и потом тоже уходит...


Занавес.


Рачковский, шеф царской Охранки, на конспиративной квартире. Ходит, курит папиросу. Разговаривает сам с собой...

- Азеф сегодня, конечно, будет крутить и вертеться. Ведь как-то он должен объяснить, что получая такие немалые деньги, какие я сам получаю, он не предупредил нас об убийстве Плеве. Он хотя и был за границей в это время, но... С ним надо держать ухо востро... (Стук в двери.)

Азеф, входит - Могу я видеть господина...

Рачковский - Вы Евгений Филиппович, можете не беспокоится. Мы одни.

Азеф - Вы Пётр Иванович, думаете, что я излишне беспокоюсь...

Рачковский - Ну конечно, дорогой. Я ведь сам эту квартиру выбирал для встреч с вами.

Азеф, перебивает - А вы знаете Пётр Иванович, что член петербургского комитета партии эсеров, господин Ростовцев - адвокат, получил анонимное письмо, в котором, информированный источник сообщает ему, что в партии есть два крупных шпиона - провокатора. Один - некто Татаров. Вы его тоже знали - земля ему пухом. А второй - инженер Азиев, то есть я.

Рачковский, всплёскивает руками - Не может быть, Евгений Филипович! Я прикажу расследовать. Я доложу министру. Это какое то недоразумение!

Азеф - Это для вас недоразумение, а для меня это смерть! Вы знаете, что делает БО с предателями? Что сделали с Татаровым. Вы хотите, чтобы человека, который по вашему мнению получает так много денег, зарезали как свинью в тёмном углу, тёмной ночью?

Рачковский - Ну, Евгений Филиппович! Я постараюсь сделать всё, чтобы исправить ситуацию. Это пятно на всю нашу службу!

И всё - таки... Как вы вышли из положения?..

Азеф - Ростовцев, слава Богу, мне первому показал это письмо, как члену ЦК партии.

Ну, я его огорошил, что Татарова я знал, а что инженер Азиев - это, наверное я.

Наливает себе чаю и медленно делает несколько глотков...

Рачковский - Ну не томите. Что дальше то было?..

Азеф - Я встречался с товарищами и рассказал им содержание письма. Товарищи решили, что это ваша провокация, чтобы меня устранить с поста главы Боевой Организации!

Вы, то есть Третье отделение, решили пожертвовать Татаровым... Конечно, я был оправдан в их глазах, и всё же.

Рачковский - Да что вы говорите? Бог с вами! Я ни сном, ни духом! Я поражён этой новостью не меньше вашего!

Азеф - Уверяю вас, что меньше... Представьте, чего мне это стоило. Хорошо ещё, что после убийства этого антисемита, Плеве, у меня репутация в партии как никогда твёрдая!

Рачковский - Кстати, Евгений Филиппович, нам надо поговорить об этом покушении. Как так получилось. Что БО убила Плеве. Новый министр рвёт и мечет. Хочет вас арестовать и допросить!

Азеф - Ну вот, я и здесь виноват! Но я же вам объяснял, что я руковожу только центральным ядром БО. На местах есть летучие группы, которые действуют самостоятельно...

Одна из этих групп и осуществила теракт, и министр был убит.

И потом, я вас предупреждал тогда, что эти еврейские погромы на Юге, в которых и министр был замешан, я не одобряю... категорически! Они, эти погромы, вызывают ответные удары. И тут я ничего не могу поделать. А может быть и не хочу. Не забывайте, что я тоже еврей!..

Рачковский - И всё - таки?

Азеф, не слушая Рачковского - Вы объясните там, наверху, что я, благодаря предателю в рядах высоких полицейских чинов, сегодня на подозрении. Я не могу расспрашивать товарищей, без того чтобы не вызвать недоверия, кто и как готовит или готовил тот или иной теракт.

Я даже вас вряд ли смогу теперь защитить, если кто, в обход меня, задумает расправиться с вами. Вы уж извините...

Рачковский, побледнев - Ну обо мне вы можете не беспокоиться. У меня сейчас охрана есть. Но вам, я бы настоятельно советовал уехать заграницу, пока я буду выяснять здесь по поводу утечки информации.

Азеф - Да, пожалуй. Мне надо отдохнуть. Я устал от этого постоянного напряжения. Вначале это была опасность быть раскрытым и убитым в партии - сейчас эта опасность уже напрямик от полиции исходит...

Мне надо скрыться и немного расслабиться... А потом, я вновь смогу быть полезен русскому правительству и вам лично Пётр Иванович...

Но если, что-нибудь случится, ну, например, какие-нибудь преследования евреев... От полиции.

Тогда я боюсь, что не смогу вам помочь.

Вы же знаете, что в БО много евреев. Вы меня понимаете Петр Иванович?!

Рачковский - Ах, Евгений Филиппович. Я вас очень хорошо понимаю. И поэтому предлагаю вам уехать на время. А мы проведём внутренне расследование. Эти оборотни в погонах от нас не уйдут! А вы - уезжайте...

Азеф - Тут ещё щекотливый вопрос...

Вы знаете Пётр Иванович, я тут поиздержался, и потом, чтобы жить за границей.

Рачковский - Я понимаю, о чём вы беспокоитесь, Евгений Филиппович...

Вот вам деньги на поездку, а остальные, как обычно, вышлем вам на до востребования. Но я вас прошу... Министр требует активных действий и потому...

Азеф, допивает чай, берёт деньги со стола, пересчитывает их, кладёт в карман.

- Я работаю, вы же знаете...

Но вам и министру, хочу напомнить, что если бы меня не было, то всем в правительстве было бы много хуже. Я надеюсь, что это понимают и на самом верху. Без меня, процент попаданий был бы неизмеримо выше... Я знаю, о чём говорю...

Рачковский - Не обижайтесь, Евгений Филиппович. Я всё объясню министру. Ну, а о моём расположении к вам вы знаете. Мы же с вами друзья...

Азеф, встаёт - Премного благодарен, Пётр Иванович. Прощайте...

Меня моя дорогуша ждёт в пролётке на соседней улице. Так что не провожайте. Ещё раз прощайте, увидимся как обычно. Я вас извещу, когда приеду сюда после заграницы...

Азеф уходит.

Рачковский, долго глядит в окно.

- Ох и бестия же, этот Азеф... У него получается, что я и виноват во всём...Однако редкий характер!

Одевается и тоже уходит.

Занавес.


Дворец в кремле. Шпили кремлёвской стены. Гостиная во дворце, в которой Великий Князь Сергей, ходит из угла в угол...

Входит Элла - Здравствуйте Серёжа. Вы опять не в духе.

Сергей - Ещё бы. Мне министр внутренних дел прислал секретную депешу, в которой говорит, что на меня вновь ожидаются покушения и просит быть осторожным. Он получил эту информацию по каким-то своим источникам...

Элла - Ну, может быть тут обычная полицейская предосторожность.

Сергей, почти в истерике - Даже если это так, то всё равно это отвратительно. Я выжег бы этот либерализм калёным железом, если бы не эти мягкотелые министры... России нужен диктатор! Только так мы можем предотвратить развал страны...

Элла - Но, насколько я знаю, именно Девятое января стало началом волнений и здесь в Москве и, главное, там, в Петербурге, А ведь там стреляли войска в народ!

Сергей - Самое отвратительное, что мы, члены царской семьи вынуждены скрываться от "привидений", членов какой-то тайной организации, которая называет себя БО. Стыд и позор! У нас сила государственного оружия, полиции, православной веры. Наконец, сила народа!.. А тут кучка голодранцев навязывает нам унизительные условия жизни...

Элла - Но ведь Сергей, эти террористы не с неба упали. Я слышала, что среди них много дворян, кто-то из них наверное и в Бога верует...

Сергей - Они ни во что не верят. Их Бог, если он есть - это Бог сектантов, Бог окраинной, подлой жизни. А наш Бог - это герой человечества, на которого православная Россия уже почти тысячелетие молится...

Элла - Но для меня Бог - Это бог, страдающий и сильный своей слабостью...

Сергей, не дослушав её, перебивает - Нет! Русский Бог не такой. Именно поэтому Россия сегодня протянулась от Атлантики до Тихого океана. Это Бог воинов и сильных духом людей, которые пойдут на смерть за свою православную Родину...

Элла - Но ведь их, противников режима, можно успокоить. Почему бы не дать конституцию, наконец?

Сергей - Об этом не может быть и речи. Россия сильна монархией, самодержавием. А Император - помазанник Божий... И вообще... извини. Мне надо ехать в театр.

Элла - Я бы тоже...

Сергей - Нет, нет! После спектакля будет мальчишник и я задержусь. Сегодня день именин балетного артиста Селиверстова. Ты бы посмотрела, какая у него фигура... Извини, тебе это должно быть не интересно...(Уходит)

Элла, разговаривает сама с собой - Вот так всегда. То вечеринки, то мальчишники, то какие то подозрительные, напомаженные юноши. А на улицах темно и холодно и воет снежный ветер...

Начинает декламировать: "Там на Севере, где дни облачны и мрачны, живёт племя людей, которым умирать не больно!" (Вздыхает) Откуда это. Тацит?.. Геродот?.. Я здесь всё позабыла чему меня учили...(Крестится на икону в углу) - Боже! Прости меня за грех уныния, но так трудно жить в этой стране... (Поворачивается и уходит)

Занавес...


Вновь Трактир. Савинков и Каляев в отдельном кабинете.

Савинков - Здравствуй Янек. Я не только "Товар" тебе принёс, вон в саквояже, но спешил сюда, чтобы сообщить печальную новость! Покотилов в Питере взорвался, когда приготавливал бомбы для покушения на Трепова...

Каляев, крестится - Вот и ещё один прекрасный товарищ погиб... мир праху его...

Входит половой.

Савинков - Водки и закусить!

(Половой уходит и через минуту приносит бутылку, гранённые рюмки и закуски...)

Оставшись одни.

Каляев - Ну расскажи Боря, как это случилось.

Савинков - Он, Покотилов, собирал бомбы и видимо неловко споткнулся...

И бомба в руках у него разорвалась. Об этом в газете было написано. Я случайно увидел... Давай лучше выпьем. Помянем раба Божия Николая... (Выпивают)

Каляев - Ещё один из нас ушёл!.. Как это тяжело... И после этого ты спрашиваешь, готов ли я, понимаю ли на что я иду?

Конечно, я понимаю, что убийство - это убийство. Но я недавно открыл Библию и вдруг в глаза бросилось: "Кто захочет душу свою спасти, погубив её, а если погубит душу свою Меня ради, тот спасёт её..."

Я всё последнее время о душе думаю и прихожу к выводу:

- Стоит, стоит погубить её убийством одного из тех, кто приказывает сечь и вешать непокорных крестьян по всей России; стоит погубить её, за то, что они сотворили с беззащитным народом, который Девятого января шёл к Зимнему с иконами, портретами царя, пели псалмы и гимны!

Подумай сколько невинных жертв: детей, женщин, стариков!..

Ведь против этих коронованных злодеев сражаются лучшие люди России и потому, я готов умереть в любую минуту, лишь бы не соглашаться на роль Иуды, которые забывают обо всём из-за презренных сребреников жалованья!

Савинков - Я, Янек, тоже много думал о терроре и понял, что убивать можно и нужно тогда, когда это как партизанская война в родной стране, которую оккупировали деспоты - захватчики.

Для меня, эта придворная камарилья, в полной мере заслуживает смерти!

И потом, я вспомнил Льва Толстого, который писал, что когда они: короли, цари, ханы, убивают друг друга во время дворцовых переворотов, то об этом всегда молчат или говорят, что хорошие цари убивают плохих. Вспомни убийство полусумасшедшего Павла, в Михайловском дворце. Пьяные гвардейцы задушили его словно курицу, его же шарфом.

И после никого не расстреляли и не повесили, а кто убивал, после этого сделал карьеру при дворе... Но когда народовольцы убили Александра, какой вопль поднялся в династических кругах и как злобствовали царские прислужники...

Но ты подумай, сколько убийств во время усмирения крестьянских бунтов, сколько правительственных казней, сколько заморенных одиночеством и болезнями в казематах тюрем, крепостей и на каторге...

Наверное, поэтому писал великий Пушкин: "...Тебя, твой трон я ненавижу, твою погибель, смерть детей, с жестокой радостию вижу..."

Мы конечно не радуемся: убийство - это убийство, но кто-то должен делать грязную работу разгребая последствия многолетнего российского рабства и преступания заветов Христа, осеняемых официальной церковью...

Всё и все забудутся, наши имена в первую голову, но свобода останется... Если хочешь, то это будет свобода во Христе, возвращение к подлинному христианству...

Каляев - Боря! Если б ты знал, как я уважаю тебя в такие минуты! Ведь ты... ведь мы вместе об этом размышляем, но ты можешь объяснить - и причины и следствия... А я барахтаюсь в своих переживаниях и не могу найти нужных слов, чтобы высказать...

Савинков - Мы, россияне, долго ждали свободы от царей, пока не поняли, что они, цари, и делают нас несвободными...

А теперь уже будет кровь! Море крови... Свирепость на свирепость... Жестокость на жестокость... Без этого свободе не бывать!

Вот ты поэт и вспомни, что говорили русские поэты. Бальмонт писал о нынешнем царе: "Кто начал царствовать Ходынкой, тот сам взойдёт на эшафот..." А Леонид Андреев совсем недавно, в Финляндии с трибуны митинга провозглашал: "Виселицу, Николаю!"

А теперь подумай! Если бы не было наших терактов, не было сотен повешенных и расстрелянных товарищей, ещё со времен "Народной воли", разве бы могли русские писатели даже подумать об этом, не то что вслух произнести...

Пока мы убиваем прислужников и родственников главного тирана. Но придёт время расплаты и от наших рук погибнет сам монарх, чьим именем и званием, покрываются сегодня все злодейства несвободы русского народа!

Каляев - Да! Но жаль, что нас тогда уже не будет в живых...

А, впрочем, и правильно. Для меня любой террор - прежде всего жертва. Больше того - это религиозная жертва, самопожертвование...

Теперь я спокоен. Ты сам знаешь, как важно верить, когда на такое решаешься... А тебе, Борис, я благодарен вдвойне. Потому что, пока рядом такие люди, как ты, - стоит жить, и не страшно умереть.

Савинков, смеётся - Ну тут, Янек, уже твоя поэтическая натура проступает... Но я ведь тебя тоже очень уважаю и ценю. Ведь и для меня наши встречи, как глоток свежего воздуха в подземелье одиночества... (Смотрит на часы...) Извини, время... (Встаёт)

- Прощай брат! (Обнимает Каляева) - Мне ещё надо второму метальщику Куликовскому, его "товар" вручить... (Быстро уходит)

Каляев, вслед - Прощай брат! Я буду о твоих словах помнить и много думать!

Берёт саквояж, достаёт из него узелок с бомбой, осматривает и кладёт назад. - Такой малостью можно Великого князя сразить?! Воистину, неисповедимы пути господни...(Уходит)

Занавес...


Ночь после неудачного покушения. Савинков одет, как иностранец: полосатые шерстяные гетры, плед на плечах. Каляев и Куликовский - второй бомбист - ёжатся от холода, потирают руки. Одеты в крестьянскую одежду. Савинков вводит их в отдельный кабинет.

Савинков, рассказывает - Распорядителю объяснил, что буду вас о русском фольклоре расспрашивать. Сказки, былины, заговоры от сглазу...

Ведь каналья не хотел вас пускать в ресторан. Паспорта требовал. Говорит, мужиками можно приличную публику отпугнуть... (Официант приносит водку и закуску)

Каляев - я уже думал, что мне паспорт не потребуется. Я ведь его на вокзале, вместе с вещами оставил. Умирать ведь собирался. (Тихо смеётся) Ан нет, поживём ещё... Теперь уж до утра там закрыто...

Куликовский - И я тоже.

Савинков - Ничего, я договорился, что мы будем до закрытия сидеть. А там уж и утро... А пока пейте чай, ешьте, и отогревайтесь...

Каляев - Ну что вы думаете? Меня это сильно мучает... А ты, Боря, что скажешь? Я ведь не должен был бросать бомбу? Не правда ли? Ведь, там в карете и жена великого Князя сидела и какие-то дети...

Или я, нарушив план, всех товарищей подвёл?!

Савинков - А вот Куликовского спросим. Что вы думаете?

Куликовский - Я думаю... (Кашляет. Потом, справившись с кашлем, продолжает). Я думаю детей и женщин убивать нельзя. Чем мы тогда от властей, от царя отличаемся?!

Савинков - Я думаю Янек, ты всё сделал правильно. Помимо того, что мы БО, мы прежде того социалисты - революционеры, а потому имеем свой кодекс чести - что можно делать и чего нельзя. И потом люди должны знать, что мы воюем с преступниками, а не с их жёнами и детьми. В конце концов. Я сегодня убедился, что мы можем убить Великого князя... Я уже после зашёл в театр и ко мне бросились перекупщики билетов. Я спросил, там ли Великий князь и мне сказали, что да, и он и княгиня...

Но кидать бомбу там, внутри - это значит убивать посторонних, и я этот план отклонил.

Каляев - И я думаю, что теперь он от нас не уйдёт. И вообще, я только сегодня окончательно и вдруг поверил в террор. До этого я как бы действовал по долгу, по принуждению совести...

Для меня с сегодняшнего дня вся революция - только в терроре. Нас мало сейчас - но увидите - будет много! После Кровавого воскресенья, народ словно проснулся...

Этих коронованных зверей и их прислужников будут убивать теперь десятками, пока революция не произойдёт...

Завтра или в другой раз, я обязательно убью Великого Князя, а потом и сам умру. Но на моё место придут десятки и сотни новых бойцов...

Савинков - Ты пей, ешь Янек. Восстанавливай силы... И вы Куликовский. Вы плохо выглядите...

Куликовский - Кажется, я заболел товарищи. У меня внутри всё горит,словно я змеиного яду выпил. Сегодня когда я понял, что Великий князь проехал по другой улице, я так вдруг ослаб, что чуть не выронил бомбу на тротуар...

Мне надо бы отлежаться денёк, другой.

А вообще, я хотел бы рассказать свою историю, вам...

Я ведь был декадент и сторонник единения народа с царём. Мне казалось, что если миновать этих князей, графов, баронов и чиновную "гвардию", то царь вместе с народом, революцию сделает.

Поэтому, Девятого января, я был вместе с процессией в первых рядах, хотел быть свидетелем как царь и народ расцелуются...

Когда начали стрелять и я увидел, что вокруг меня убитые и раненные в снег повалились, я тоже упал, и притворился мёртвым...

Я не скрою, сильно испугался, но больше сначала не поверил, что такое зверство возможно. Ведь безоружный народ семьями шёл на поклон к царю - батюшке...

Я лежал, а рядом какая-то раненная женщина умирала. Вначале хрипела, а потом затихла...

Как пришли трупы собирать, я поднялся и ускользнул от палачей, но зато уж после решил, что пока не убью кого-нибудь из царской семьи - не успокоюсь. Так я в террор попал...

Жалко, что заболел, но надеюсь, что это не последняя акция...

Савинков - Ничего, ничего. Мы что-нибудь придумаем и найдём замену. А если нет, то отложим покушение. Ведь князь на этой неделе, завтра или послезавтра должен поехать из Кремля в канцелярию...

Каляев - Почему отложим? Ведь мы уже всё приготовили! Я сегодня мог бы его и один взорвать, он был от меня в четырёх шагах, я уже замахнулся чтобы бросить, и тут детские лица внутри увидел...

Нет, нет! Я один это могу сделать! Хорошо, что было уже темно и меня не заметили. Я ведь был так близко...

Савинков - Но с одним метальщиком, мы можем только ранить князя. А это провал покушения...

Каляев - Неужели ты мне не веришь? Я говорю тебе, что справлюсь один!

Савинков - Послушай Янек. Двое, всё-таки лучше, чем один. Представь ещё одну неудачу...

Каляев - Неудачи у меня не может быть. Ведь я уже и в акции против Плеве участвовал, но тогда, бросать бомбу доверили Созонову. Завтра - мой день! Я к этому всю жизнь готовился!.. Если великий князь поедет, я его убью, будь спокоен...

Савинков - Ну... Ну, хорошо. А пока ешьте и отдыхайте. В четыре утра, ресторан закрывается и вам придётся дожидаться открытия камеры хранения, на улице. Потом уезжайте в пригород, ложитесь там в гостинице в постель и отоспитесь. Вы Куликовский, не выходите никуда и лечитесь. Увидимся через Моисеенко. Недельки через две...

Уходим поодиночке... Вы Куликовский идёте первым...

Куликовский уходит...

Савинков - А с тобой Янек, мы увидимся - (Смотрит на часы)

- Теперь уже завтра. Я передам тебе бомбу, на обычном месте, около Кремля. Я подъеду на санях с Моисеенко... Ну, а теперь прощай! (Обнимаются). И не ломай себе голову. Ты сегодня всё сделал правильно.

Савинков уходит. Чуть погодя и Каляев.

Занавес...


Холодное, морозное утро. На фоне синего неба силуэты Кремля.

Каляев прохаживается взад и вперёд в ожидании.

Савинков, появляется - Здравствуй Янек! Давно ждёшь?

Каляев - Кажется вечность... Боялся что ты не придёшь... Я ночью решил: Сегодня или никогда.

Савинков - Ну, а если Князь поедет другой дорогой? Что тогда?!

Каляев - Нет! Я знаю, что он будет здесь, и я его убью. Я в этом уверен. В прошлый раз, когда покушение сорвалось, я ещё с утра знал, что покушение не удастся. А сегодня я абсолютно уверен...

Савинков - Я говорил с членами партии и они тоже согласны, что ни детей, ни женщин нельзя подвергать опасности...

Каляев - Я последнее время словно будущее начинаю различать. Ты не смейся, но я сегодня во сне Бога видел, а когда проснулся, то сразу подумал, что сегодня князь будет убит и меня тоже скоро убьют... Но я своё дело сделаю! Только я тебя прошу Боря, повидайся с матерью и попроси прощения, за всё. Объясни, что я иначе просто не мог...

Савинков - Хорошо! Хорошо Янек! Я передам ей все, что ты мне говорил...

А теперь пора. Мне как всегда надо наблюдать за всем, а ещё встречи есть... Ну, прощай Янек! (Обнимаются)

Каляев - Я, Боря сделаю всё как надо... И передавай привет товарищам!

Савинков уходит...


На кремлёвской башне бьют часы. Каляев ходит, с узелком в руках. Слышен цокот копыт по мостовой и стук колёс.

Кучер зычным голосом кричит:

- Поберегись!

Каляев, видя карету, бежит ей навстречу и размахнувшись, бросает узелок в окно...

Оглушительный взрыв. Раненные кони громко хрипят и уносятся с обломками кареты дальше по улице. Каляев стоит и шатается. На лице появляется кровь. Он оглушён...

Каляев, громко - Ну вот. Я и сделал это!

Набежали свистящие полицейские. Какой то господин в котелке кричит, кидаясь к Каляеву:

- Держи злодея! Я видел, как он бонбу бросил!..

Каляева хватают полицейские и волокут в сторону...

Каляев, кричит. - Да здравствует революция! Да здравствует партия социалистов - революционеров!..

Его уводят. Собирается толпа. Крики: - Великого князя убили и убийцу поймали!

Мужичок из толпы:

- Молодцы ребята! Никого стороннего даже не оцарапали.

Ему кто-то отвечает:

- А чего зря простых людей губить...

Другой мужичок:

- Смотри ребята! Евонный палец...

Голос из толпы:

- Не трож. Не мощи ведь!

Ещё голос из толпы:

- Смотри ребята, похоже, мозги! А говорят, что он был без мозгов...

Полицейские свистят. Грубый голос кричит - Разойдись! Чего не видели! Кому говорят, разойдись!


Занавес...


Бутырская тюрьма, камера смертников. Каляев сидит на табурете. Клацает железом дверь, входит Элла в сопровождении жандармов. Каляев вскакивает с табурета. Жандарм подставляет Элле стул.

Она садится и тихо говорит жандармам:

- Господа. Прошу оставить нас наедине...

Жандармы выходят, но двери до конца не закрывают...

Элла - Я пришла сюда к вам, как просто человек к человеку. Я узнала, что вы... вы не стали кидать бомбу в нашу карету когда мы ехали в ней вместе с детьми, Машей и Дмитрием.

Каляев - Да. Мы с вами мистически связаны. Я при взрыве уцелел случайно. Вы уцелели по воле нашей партии...

Элла - Знаете. Вы не похожи на убийцу...

Каляев - Да, это было, как в тумане...

Я увидел карету. Увидел фигуру в ней, которая откинулась на подушки и в страхе прикрыла рукой лицо... И я бросил бомбу!

Вы можете спросить, почему я убил Великого князя?

Да потому, что я вспомнил своих повешенных товарищей. Вспомнил родной город и кварталы наполненные грязью и нищетой, в которых живёт рабочая беднота, чьи дети начинают работать с двенадцати лет и работают по двенадцать часов на фабриках, то в жаре, то в холоде и умирают поэтому, часто не дожив и до тридцати лет...

Элла - На всё воля Божия...

Каляев - А я думаю, что это не Божия воля, а воля негодной власти...

Элла - Но ведь Иисус говорил ещё, что вся власть от Бога...

Каляев - Я об этом тоже думал и пришёл к выводу, что Христос говорил это, чтобы вывести из-под удара своих учеников, на которых охотились кесаревы прислужники. Они слухи распускали, что христиане выступают против власти...

И ещё, вы должны знать, что у моих товарищей, тоже были матери и отцы... А их детей расстреляли или повесили прячась за вывеску государства, за вывеску власти. А ведь мои товарищи были самыми лучшими людьми. Вы можете мне поверить!

Поэтому они и пошли в революцию, оставив своих матерей и отцов, как призывал Христос. И пошли умирать за дело веры, за дело свободы, и равенства всех людей. И я поклялся...

Элла - Но ведь Христос говорил о всепрощении и любви...

Каляев - Я в это не верю. Ведь Иисус говорил ещё: "Не мир принёс я вам, но меч. И поднимется брат на брата и сын на отца, и отец на сына..."

Был и такой Иисус. Я об этом много думал...

Элла - Но вспомните, как умирая, Он говорил: "Не ведают, что творят..." Ведь, умирая, Он всех простил...

Каляев, тихо - Может быть и я, когда буду умирать, то всем прощу... (Громко) Могу теперь я вас спросить. Как вы такая красивая, чистая, искренняя, могли быть женой этого... этого...человека?..

Элла - Можно, я не буду вам отвечать. Вы ведь знаете: о мёртвых или хорошо или ничего...

Каляев - Ну, тогда могу я вас спросить прямо - Что вы обо мне думаете. Вы такая красивая. А я верю, что красивые люди могут быть только добрыми...

Элла - Я вижу, что вы человек необычный, что вы мучаетесь тем, что вы совершили...

Каляев - Да! Это так! Но если бы пришлось это сделать вновь, я бы сделал это ещё раз...

Мы были врагами. Ваш муж был силён, груб и думал, что его защитят его войска, его полицейские. Но он человек и ему пришлось отвечать за свою жестокость и грубость, и за жестокость и грубость полицейских и войск, которые выступают от его имени...

А я взял на себя роль его судьбы, которая наказывает недостойных. Судьёй был народ, ради которого мы все живём и умираем...

А я был только исполнителем, и пожертвую за этот акт своей жизнью. Он думал, что его карета - это символ защищённости, а его великокняжеские вензеля - это символ непобедимой власти.

Но когда ход истории сталкивается с символами власти, то и карета и вензеля - становятся символами обречённых. Пусть меня убьют эти палачи, на моё место встанут другие исполнители воли истории, и власть, которая борется со своим народом - обречена...

Элла - Но вы ведь верующий человек...

Каляев - Именно поэтому я хочу восстановить власть справедливости, о которой притчами говорил Иисус Христос. Хочу, чтобы злые люди знали, что их ждёт суд... Уже здесь, на Земле. Хотя и потом, на Страшном суде, они не уйдут от расплаты.

Но здесь, на Земле, кто-то должен пожертвовать своей жизнью, чтобы противостоять злу. Уже в этой жизни...

Элла - Но ведь Христос сказал: не убий. Разве этого мало?..

Каляев - Христос сказал также, бойтесь не тех, кто тело ваше убивает, но душу... Цари и их прислужники, убивают не только людей. Но и их души. Убивают презрительным унижением. И я погибну. Но душа моя останется...

Элла, достаёт из сумочки иконку и протягивает её Каляеву - Могу я вам подарить эту иконку. Я буду молиться за вас...

Каляев, берёт иконку и целует её...

- Я принимаю ваш подарок... Поверьте, мне больно, что я причинил вам горе, но я действовал сознательно и верю, что в тот вечер когда вы с детьми ехали в театр, Бог отвёл мою руку от вашей кареты...

Элла, встаёт - Прощайте... Теперь я буду молиться за вас...

Каляев - Повторяю, что мне хотелось бы извиниться перед вами, но не перед теми, в чьём окружении вы живёте. Я исполнил свой долг христианина и человека. И я до конца вынесу всё, что мне предстоит. Прощайте, потому что мы больше не увидимся...


Элла выходит, вытирая глаза платочком... Жандармы с лязгом закрывают двери камеры..

Оставшись один, Каляев ходит по камере:

- Боже, как она прекрасна! И этот ангел был женой этого развратного, сластолюбивого негодяя...

Мне кажется, что я знаю её всю жизнь... Кажется, что вся жизнь моя, была только преддверием этой встречи...

Ставит иконку на окно и, опустившись на колени, тихо молится и широко крестится. Потом встаёт и снова ходит по камере:

- Но может быть это ошибка, довериться, одной из родственниц царя...Может быть моя экзальтация от расшатанных нервов?.. О нет!.. Я знаю - это судьба! Бог даёт мне утешение, когда мне надо напрячь все силы, чтобы умереть достойно... Нет! Нет! Мне кажется, что от неё исходил тёплый свет... и я верю, что если бы я кого полюбил, то эта женщина была бы похожа на неё...

Зал затемняется... Занавес...


Вновь камера тюрьмы. Раннее утро... Каляев стоит посередине и говорит:

- Я не сдамся до конца. На суде, они не смогли сломить мой дух, а речь министра Щегловитова, в ответ на мои обвинения царской власти, в надругательстве над народом, была просто испуганным косноязычным бормотаньем. Я почувствовал, что они меня ненавидят... и боятся... И я выиграл эту дуэль...

Каляев подходит к окошку и смотрит на кусочек неба, за стенами тюрьмы:

- Я готовился к смерти, всю свою сознательную жизнь... И вот это уже близко...

Звук открываемых дверей в коридоре

Каляев:

- Идут! Казнить меня! Но сегодня я счастлив! Я люблю и готов умереть в радости! - Крестится и шепчет слова молитвы. - Что есть смерть? Переход из света в тень, из одной формы жизни в другую... Мы все обречены... Главное, с каким чувством ты умираешь...

Лязгают засовы камерных дверей.

Каляев произносит:

- Встретим смерть достойно!

Входят жандармы и священник с золочёным крестом...

Священник:

- Сын мой! Покайся и целуй этот крест. Символ страданий Христа...

Каляев отклоняет крест рукой:

- Я верую, но в подлинного Христа! Ваша же церковь - Кесарева.

Одевает пальто и тюремную шапку.

Каляев: - Оставим эти глупые формальности. Идёмте! Я готов умереть!

Уходят. Впереди Каляев. За ним жандармы.

И последним уходит священник и тихо затворяет двери...


Занавес...


20. 12. 2005. Лондон.


Остальные произведения Владимира Кабакова можно прочитать на сайте "Русский Альбион": http://www.russian-albion.com/ru/vladimir-kabakov/ или в литературно-историческом журнале "Что есть Истина?": http://istina.russian-albion.com/ru/jurnal╜