# Книга рассказов и повестей - "жестокие истории". Полный вариант

Владимир Дмитриевич Кабаков

ПОХОД


Повесть


Жил Артур Рыжков в одном из пригородов, в рабочем общежитии. Ему дали маленькую комнатку, а в обмен, он рисовал плакаты, писал объявления и числился художником-оформителем.

Приглашали воспитателем, но Артур отказался - так свободнее.

Время от времени он писал в местную областную газету фельетоны о криминальных и полу криминальных делах и эти фельетоны, имели успех у читателей. Например, очерк "Гера ищет лоха", о жизни картёжников, заинтересовал всех.

Но главное его занятием в жизни были путешествия, а точнее походы по лесам.

В свое время он зарабатывал в лесу неплохие деньги, и тогда пристрастился, "отравился" лесным одиночеством и свободой.

Тогда, от одного из приятелей он узнал, что есть в лесу, точнее в сибирской тайге такой древесный продукт под названием "камедь". Это был сок лиственницы, как определил эти потеки смолы он сам - они были похоже на сливовый сок желто-коричневого цвета, и в свежем, желеобразном виде, имели вкус того же сливового варенья. А засыхая, "этот сок" превращался в "пластиковые" сосульки и твёрдые жёлто-коричневые натёки разной формы. В сибирских деревнях, камедь так и называли - сосули, потому что за неимением конфет, сосали их...


...Несколько лет, он пропадал по дремучим лесам с приятелями, а то и вовсе с малознакомыми людьми и натерпевшись от их причуд, начал уходить в лес один и надолго.

В начале было немного скучно, потом легче.

Он открыл психологическую особенность человека, известную для одиночек давно, но для него прозвучавшую новостью.

Оказалось, что жить в тайге в одиночку не только опасно, но и психологически сложно, что оправдывает определение человека как стадного животного.

Первые день-два в лесу, человек любуется природой, вселенским покоем, если конечно на душе у него тоже спокойно.

На седьмой - девятый день одиночества наступает кризис, когда все кажется ненужным, бессмысленным и тревожно опасным - нервы напряжены, начинается бессонница и ночные страхи-кошмары.

По истечении десяти-двенадцати дней проведённых в одиночестве, наступает период адаптации - все становилось веселей, приятней и проще. Такой таёжный одиночка вдруг начинал ощущать в себе состояние гармонии с природой, с окружающим лесом, холмами, небом. Он делался спокойнее и рассудительнее, часто улыбался и любуется красивыми местами и панорамами...

Днем, захотев есть, Артур останавливался у ближайшего ручейка, едва заметно поблёскивавшего под солнышком в траве, разводил костерок, обедал, а потом, рядом с прогоревшим костром, лежа на спине засыпал на несколько минут, а проснувшись вставал бодрым и свежим и не уставая, ходил с горы на гору до позднего вечера.

На бивуак приходил довольный и без суеты готовил ужин и отдыхал.

Он переставал вздрагивать от треснувшего за палаткой сучка или непонятного шороха и наоборот, старался угадать, какой зверек произвел этот шум. И часто ему удавалось подсмотреть интереснейший эпизод из жизни природы.

Однажды видел чёрную норку, блестевшую под солнцем, как ртуть, которая перебежала дорогу перед ним и через какое - то время появившуюся вновь, но на сей раз с лягушкой в зубах. Глазки её озабоченно поблескивали и затаившийся Артур, определил, что она тащит лягушку на корм своим щенкам в гнезде.

В другой раз, долго разглядывал ворону, которая прятала кусочек сухаря, оставшегося от его обеда, закапывая его в землю, а потом схватив клювом сухой лист, положила сверху тайника, маскируя его...


И таких необычных случаев было множество...

Однако, чаще всего он выходил в лес на пять-шесть дней - ровно настолько, сколько продуктов мог унести в такой поход. Ружье брал с собой обязательно, но стрелял чрезвычайно редко: боялся нарушить лесную тишину и главное, опасаясь лишних хлопот с добытым крупным зверем. Зайцев, глухарей и рябчиков Артур стрелял не на бегу и не в лет, а только сидящих - боялся промахнуться и зря расходовать заряды, которых брал с собой совсем немного.

Ночевал во время таких коротких походов в зимовьях: хороших, похуже и вовсе плохих. Летом и осенью, во многих из них жили мыши и это раздражало и досаждало.

Нервы в тайге и без того напряжены, но если ты в полночь, вдруг чувствуешь на лице прохладные лапки, то после этого крепко засыпать очень трудно. Бывало, что и домик чистый внутри и снаружи, и теплый, и печка с хорошей тягой, но если есть мыши, то Артур долго оставаться в нем не мог...


Как-то, остановившись в глухом, заросшем молодым березняком распадке, он сидел рядом с землянкой и варил ужин на костре. И вдруг, услышал прыжки маленького животного, из кустов направлявшегося прямиком в зимовье. Были сумерки, и в сером полумраке ничего не было видно, но он догадался, что это мышь мчится в жилье человека на поживу.

Спал он ту ночь урывками и ушел из землянки на рассвете, разбуженный шуршанием бумаги, на столе у печки, где мышь пробовала её на зубок.

В этом зимовье он никогда больше не ночевал...


Но, Боже мой, какая благодать, теплота и сонные мечты связаны с зимовьями хорошими. Одно из главных условий таких таёжных домиков - это светлый, широкий обзор окрестностей. Легко и свободно дышится и живется в домике, который стоит на сухом и светлом бугре, а еще лучше, если на небольшой поляне. Хороши зимовья в сосновых лесах, на холмистых опушках с протекающим неподалеку незамерзающим ручейком, а еще лучше, если рядом бьёт из земли незатухающий родник, с холодной, до ломоты в зубах водой, не исчезающей ни летом, ни зимой.

Хорошо, когда в округе много валежника, хотя в некоторых охотничьих зимовьях это не проблема - редкие постояльцы готовят дрова на зиму, пилят "сушины" и колют чурки, складывая поленницы дров у стены.

Лучшие зимовья над речной поймой, на сосновом бугре, когда сидя на закате солнца, видишь перед собой большую речную долину, а где-то, километрах в двадцати-тридцати синеет хребет водораздела, охватывающего пол горизонта. А стоит избушка как раз на солнечном припеке, напротив южного полуденного солнца и целый день купается, греется под лучами светила от восхода до заката...


...Рейс был обычным. "Комсомолец" от порта "Байкал" отошел перегруженный и на следующих остановках, все брал и брал пассажиров на борт, пока не стало казаться, что уже не только лечь, но и сесть в каютах негде.

Артур загрузился "на старте" морского похода и бросив рюкзак, в общей каюте под капитанским мостиком, вышел на палубу, где толпились возбужденные пассажиры. Байкал открывался впереди, во всем могучем величии тёмно-синих, зеркально отражавших полуденное солнце масс чистейшей и холодной воды.

Горные хребты, поросшие дымно-серой щетиной тайги, вздымались справа и слева от теплохода, скользили отбрасывая мохнатые, колышущиеся тени гор на воду.

Их склоны, круто уходящие прямо от воды вверх, заканчивались округлыми гребнями, с расселинами ущелий и овальными луговинами долин, в начале широких падей.

Кругом царило безмолвие и только дробный, размеренный шум машины "Комсомольца" нарушал извечную тишину здешних, малонаселённых мест...


Вскоре гомон и возбуждение утихли, пассажиры разошлись по каютам, по палаткам, которые стояли на верхней палубе одна к другой впритык.

Артур, оставшись один прислонился к теплому металлу борта, прогреваемому изнутри работающим двигателем, и задумался.

Загорелое лицо, вылинявшие за лето мягкие волосы, свежая щетинистая бородка, застиранная штормовка, залатанные брюки такого же защитного цвета говорили о том, что это бывалый путешественник.

Он смотрел на таёжно-озёрные панорамы, но задумавшись о чём-то, казалось не замечал красот природы...

А берега, то, приближаясь, то убегая в сторону, открывали все новые причудливые панорамы!

Вот стометровая скала повисла над озером, ступив в глубокую воду, а вот маряна - горный луг, раскинулась на покатой плоскости склона футбольным полем, посередине которого росли две молодых сосенки.

Дальше, по засыпанному щебнем руслу, прыгая с уступа на уступ, белел пенный ручеёк, берущий начало где-то в глубине материка, за кулисой левого склона распадка. На изгибе его течения, стоят искривленные ежедневными прибрежными ветрами, изумрудно-зеленые сосны, с желт-коричневыми мазками причудливо изогнутых стволов, святящиеся сквозь зелень хвои.

А на следующей картине ложбинка, берущая начало у белопенной кромки воды, поднимаясь, раскрывается ладошкой навстречу солнцу. А там, чуть отступив, вода тихо моет укромный жёлто-зернистый дикий песчаный пляж, на который редко-редко ступает нога человека.

И всюду присутствует запах холодной байкальской воды, напоминающий запах свежевыловленной рыбы...


Часа через два озёрного путешествия, горы впереди чуть разошлись и открылась километровой ширины долина, с небольшой речкой и поселком, с деревянными избами крестьян, поселившихся в устье таёжной речки давным-давно, когда еще гоняли через эти места кандальных каторжников.

Некогда здесь был порт и до войны, здесь добывали золото, разворотив берега реки бульдозерам. После, здесь стало тихо и пустынно...

По солнечным утрам, в деревне задорно поют петухи, а на закате, возвращаясь с пастбищ коровы, с выменем полным молока торопясь к теплому, домашнему пойлу...


Здесь погрузился на теплоход хромой старик с раскосыми глазами в старенькой пилотке и сапогах. Артур отметил про себя его доброжелательную улыбку и тут же забыл о нем, но старичок вскоре вышел на палубу и подошел к нему.

Он, осматривая прибрежные места постоял немного, поулыбался, а потом, достав начатую бутылку водки предложил ему выпить вместе, по глоточку. Артур удивился такой общительности, но согласился.

Чуть захмелев, разговорились...

Старичка звали Тимофеем и он был тунгус, родом из тунгусского поселка Уоян, что неподалеку от Нижнеангарска. Артура это заинтересовало и начались разговоры, в которых Артур спрашивал, а Тимофей отвечал, рассказывал, объяснял...


- Раньше, мы жили в чумах и время от времени переезжали с мест на место, перевозя все на оленях: зимой на нартах, летом - вьюками. Ни деревень, ни поселков не было, и на севере, между Нижнеангарском и Витимом, пролегала только оленья тропа - "аргиш".

Потом, уже советская власть организовала тунгусский колхоз и построила в хорошем месте, на берегу верхней Ангары поселок, в котором поселились тунгусы...

Тимофей, рассказывая курил папиросы "Север", изредка посматривал на проплывающий берег, а Артур запоминал и снова расспрашивал.


-Но, однако, - продолжал рассказ Тимофей, - для тунгуса дом - это тайга, а работа - это охота. В избах люди разбаловались, разленились, стали водку пить без меры. Он помолчал, сплюнул за борт, достал бутылку из кармана, откупорил бумажную пробку, сделал несколько глотков и протянул ее Артуру, и тот для виду отхлебнув, вернул бутылку. Тимофей, не торопясь, запихнул в горлышко самодельную пробку, и продолжил:

- Раньше, однако, тоже пили, но только тогда, когда охота заканчивалась и охотники отдыхали. Сейчас же, иногда, такой горе-охотник с промысла бежит в поселок все бросив, а продав два-три соболька гуляет, пока денег хватит, а потом злой и похмельный бредет в тайгу. И какой же из него охотник после этого: ни собак хороших, ни зимовья, ни чума уже давно не ставят, ленятся. Да и привыкли к теплу в избах. Опять же магазин рядом. Совсем разленились, - сокрушенно покачал головой Тимофей и чиркая спичкой, держа папиросу в заскорузлых пальцах с толстыми, изломанными ногтями прикурил и втянул дым папиросы в легкие. Артуру, запах его папиросы казался необычайно вкусным, и он, некурящий подумал, что в тайге, это не только дым, но еще и необычный для леса табачный аромат...

Свежий озерный ветер дул, давил навстречу "Комсомольцу", а на берегу, ложбинки и дремучие пади круто уходили к вершине, сменяя одна другую.

Тимофей продолжил рассказ.

- До войны, в Нижнеангарске, была одна кирпичная школа, но и ту на лето превратили в тюрьму. Тогда шла борьба с вредителями. Мой знакомый - председатель Потребсоюза, тоже попал в эту тюрьму. Тогда ведь не церемонились - Потребсоюзовский катер ночью выбросило штормом на берег - матросы с вечера перепились и обо всем забыли...

А взяли за жабры председателя... Вредительство!

Тимофей помолчал, докуривая очередную папиросу...

- Его тоже в кутузку посадили. Признавайся, мол во вредительстве...Тот ни в какую... Не виноватый я, мол...

Но кто ему поверит? - Тимофей отхлебнул из бутылки, сделал паузу, а потом, вглядываясь в темнеющий впереди мрачными сумерками берег, проговорил: - Однако, Песчанка скоро...


- Ну а чем закончилось-то? - нетерпеливо спросил Артур, и Тимофей, как бы нехотя завершил свой рассказ:

- Посадили его... Но вначале, чтобы бумагу подписал, привели к колодцу, руки связали, ноги связали, прицепили к колодезному журавлю и туда его, вниз головой, чтобы вспомнил и признался...

Но, председатель характерный был мужик. Не виноват, и все! - говорит... Его снова в колодец. Подержат, пока воды нахлебается, вытащат, отойдет, суют бумагу: - Подписывай! - Нет! Ах, нет!? Снова туда...

Говорю, характерный был мужик. Так и не подписал, Посадили. Зато в начале войны ушел на фронт, старшиной стал в штрафбате, и говорят Героя заработал, но наградные бумаги где-то затерялись...

Старый тунгус помолчал, потер ладонью правой руки глаза: - Однако, спать надо, рано сегодня поднялся, на рыбалку... И хромая, чуть пошатываясь ушел к себе в нижние каюты, унося недопитую бутылку.

Наступил вечер...


Подходили к темнеющему провалу бухты Песчаной. На турбазе горели огоньки, было почти светло, на теплоходе тоже включили все освещение и нарядные блики ламп и прожекторов, отразились в черноте ленивой, непрозрачной волны за бортом.

"Комсомолец" встал на рейде. Спустили шлюпку затарахтевшую мотором и

проворно "сбегав" к причалу, она вернулась полная пассажиров и разгрузившись, снова быстро убежала к берегу...

Какое-то время спустя, вынырнув из полумрака доставила к необычно большому в играющему темноте огнями теплоходу последнюю порцию пассажиров, суетливо высадившихся на высокий борт. А шлюпка, замолкла и поднятая канатами, заняла свое место на борту теплохода.

На турбазе, клубные репродукторы пели высоким мужским голосом: "Лето! Ах, лето..!" По высокому берегу, народ поднимался от пристани к клубу, на танцы, а теплоход задрожал железными боками развернулся и густо прогудел: "До...сви...да...нья..."

И после, отмечая свой путь бортовыми огнями, медленно провалился в прохладную тьму ночи, исчез будто его и не было...

Артур постоял, подождал еще, перешел с борта на борт, а когда спустился в каюту, то лежачих мест уже не было - остались только небольшие незанятые пространства на толстой металлической трубе, выкрашенной плотной белой красой. "Не холодно и то уж хорошо" - подумал Артур присаживаясь. Он продрог там наверху, под встречным холодным ветром и потому, согревшись задремал, опустив голову низко к груди и от неудобного положения часто просыпался... Ночь казалась бесконечной...


Еще в рассветном сумраке, выйдя на палубу, Артур почувствовал кожей мелкую водяную пыль летящую по ветру. Спрятавшись под козырек капитанского мостика в середины палубы, он наблюдал обрывки береговой панорамы, то всплывающей, проявляющейся сквозь размывы туманной завесы, то пропадающей и тогда, вместо берега, видел клубы серого, влажного воздуха, поднимающегося над водой.

Чуть погодя развиднело и берег приблизился,большой, пологой долиной, с высокой травой на склонах и черными остроконечными елями по дну распадка. Они казались, чередой монахов, поднимающихся на предутреннюю молитву в скит - на гребневую серую скалу...


Вскоре долина скрылась и скалы, спустившись к озеру, рассыпали в темную плещущую воду черные валуны. Над прибрежным хребтом молочными привидениями повисли обрывки туманных бесплотных фигур, тающих под ветром. В распадках, в затишье, такие же химеры, казалось вырастали из земли и чуть оторвавшись от влажной травы, зависали на время над землёй, словно раздумывая, что же делать дальше.

"Суровые места, - подумал Артур, - вот сколько уже плывем, а ни поселка, ни домика на берегу".

И словно оправдываясь, из-за длинной песчаной косы заросшей кустарником и маленькими кривоватыми березами, показалось несколько домиков, и даже маленькие человеческие фигурки, машущие руками появившемуся теплоходу.

Теплоход оживился. Загремела цепями шлюпка, спускаясь на воду. Затарахтел мотор... Желающие погулять переправились с теплохода на сушу.

- Стоянка полтора часа, - объявил динамик и Артур, спустившись в следующую шлюпку, поплыл на берег.

По-прежнему дул сильный ветер тянувший по экрану неба ватные тучи, где-то за береговым хребтом проливших из себя всю воду на молчаливую тайгу.

Байкал, чуть пенился гребнями мелко-дробных волн - было холодно и неуютно.

Уже перезнакомившиеся пассажиры, доверчиво слушали добровольного экскурсовода. Кто-то бесцельно бродил по берегу, а Артур просто сел и смотрел на шевелящуюся воду, на красивый теплоход стоящий на якорях у входа в бухту, на темнеющий далекой полоской противоположный берег.

Потом, поднявшись прошелся до домов и обратно, увидел источник прозрачно-светлой воды бьющий в ложбинке, вода из которого незаметным ручейком, заросший полоской камыша, убегала к озеру и пряталась, растворившись в прибрежных галечниках...

Когда от теплохода, бодро треща мотором подплыла шлюпка, экскурсанты, подрагивая от влажной прохлады, с нетерпением переминались с ноги на ногу...


... Со временем, "Комсомолец" становился для пассажиров, как дом родной. Казалось, что уж очень давно все на теплоходе знакомы, кого-то узнаешь в лицо и знаешь откуда он и кем работает.

Вот и старичок-тунгус со своей очередной или вчерашней бутылкой "Московской" вышел на палубу к Артуру, как к давнему приятелю...

Утирая ладошкой, со щетинистых усов капли мороси, начал рассказывать, как в тридцатые годы, когда еще совсем был молодым, какого-то его родственника - "первого умника-разумника в деревне, государственного масштаба человека", волк заел. Тимофей, вспоминая рассказывал:

- Родственник, пешком шел из села в село, во время покоса, в самые жары, читать какую-то там директиву из центра. Он в деревне был самый грамотный...

- И вдруг наскочил тот волк на парня сзади и схватил за горло, да так до кости и вырвал все...

После приполз бедный в село, да и помер около первых изб...

Старичок почмокал губами, отхлебнул еще из бутылки... Его лунообразное лицо с рубцами морщин, задубевших от солнца и ветра, разошлось в подобие хмельной улыбки, но трезвые глаза смотрели холодно и серьезно.

- Здесь раньше народу селилось больше...Тайга, простор, зверя и птицы невиданно... Он окинул взглядом медленно тянущиеся с правой стороны крутые берега, скользнул прищуром по крутой маряне, с подъемом до гребня.

- Вот на такой же маряне, как-то весной видел, я с воды, из лодки, уже по первой травке, девятнадцать быков. Раза три принимался считать, сбивался. От молодых, с рожками-спичками, светло-рыжих, до старых быков-рогалей с рогами в семь-восемь отростков... А рожищи, почти черные... Круп, как у быка племенного. Стоит, не шелохнется...

Старый тунгус, рассказывая это преобразился, смотрел остро, дышал часто, волновался как тогда...


- Ну, а медведи? - переждав паузу, подтолкнул старика к новой теме, Артур.

- Ну, а что медведи? - вопросил старый охотник.

- Его в этих местах, - он махнул рукой в сторону берега, - всегда было много.

- Раньше, по весне, охотились на нерпу бригадами, на лодках, по плавучим льдинам высматривали и подкравшись стреляли. Но не всегда на смерть. И зверь крепкий на рану, съезжал со льда в воду и там оставался. А потом тушу его ветерок волной на берег выбрасывает. Так тут, на берегу, под вечер, три, а то четыре медведя можно было видеть. Выходили по запаху и шли вдоль берега, с разных сторон... Самый сильный других отгонял и трапезничал всю ночь. Так, к утру от нерпы, только куски шкуры оставались, да жирное пятно на камнях...


Он помолчал, закурил, долго смотрел, на клином, круто сходящий к воде склон и всмотревшись, указал Артуру на желтую нитку тропки, бегущей на высоте, параллельно берегу. - - Видишь, тропка? Это звери набили. Чуть сумерки, и они выходят погулять, да порассмотреть озеро. Тоже тварь любопытная... Летом здесь комара и мошки меньше, ветерок поддувает весь день - утром и вечером. Зверь из чащи выходит кормиться и подышать воздухом. Отдохнуть от гнуса...


...Наконец, бутылка, из которой он потягивал водку, опорожнилась, закончилась... С сожалением посмотрев на дно, старичок-тунгус, неожиданно для Артура ловко бросил ее за борт и вздохнул...

- Где-то в этих местах мой старший брат охотился, - начал он после длинной паузы, когда оба долго смотрели на заросшие густым лесом, убегающие в облака склоны.

- Там, за горами, был его охотничий участок, зимовья стояли, путик был сработан. Сотни плашек стояли на путике. Он сильный и удачливый, много соболя добывал за зиму... Первым охотником был в промхозе... С осени зайдет на промысел, по чернотропу еще, несколько зверей стрелит, мясо разнесет, по плашкам, разложит, зверька прикормит...

- Раз, вот так же зверя завалил и не успел разделать, ушел в зимовье.

Решил утра дождаться. А утром, от зверя, на него медведь бросился. Брат стрелял близко, но осеклась винтовка - патроны старые были... А может, капсули были плохие...

Навалился медведь с разбегу, заломал, порвал брата и бросил... Брат до зимовья дополз и через время умер... Нашли его недели через две и там же похоронили...

... Похолодало и быстро наползли сумерки. Старик запахнулся поплотнее в пиджак, сел на корточки, сжался в комочек привычно удерживая тепло. Артуру почему-то стало неловко и он тихонько ушел в каюту...


Вечером, в темноте пришли в Нижнеангарск. Подошли к пристани при электрических огнях сильных прожекторов и пассажиры, плывшие до Нижнего пошли на деревянную пристань, и Артур вместе со всеми.

По тихой, безлюдной, освещенной уличными фонарями улице дошли до гостиницы, - маленького одноэтажного дома с дощатыми стенами и умывальниками во дворе.

Артур быстро заполнил анкету для приезжающих, заплатил три рубля и разместившись в маленькой комнатке один, перекусил бутербродами, запивая их кипятком из титана, пахнущего прелой заваркой и угольной золой.

Потом, быстро расправив холодную постель, забрался под одеяло и уже засыпая, в тишине вечера, услышал плеск байкальских волн на берегу...


Проснувшись, выбираясь на поверхность бытия, вначале слышал только тишину внутри здания и за окном. Потом открыл глаза, через это окно увидел синее-синее небо, услышал скрип дверей в коридоре и тихие шаги мимо...

"Наверное, часов восемь" - подумал он, и ошибся - было всего шесть часов утра.

Артур потянулся, вылез из постели, поеживаясь оделся и потирая заспанное лицо, вышел узким коридором с номерами комнат на дверях, в полутемные сени, а потом во двор.

...Ветер, наконец кончился. Обилие света и тишина, приятно поразили. Огороженный двор порос зеленой густой травой и посредине, к калитке шла деревянная "тропа" из толстых, струганных досок. Оглядевшись, Артур увидел навес слева в углу, тоже деревянный, и пару металлических умывальников с плохо крашенным металлическим корытом для водослива.

Помахав руками, нагнувшись несколько раз вперед, касаясь ладонями земли, сделал десяток приседаний, задышал, согрелся и уже с удовольствием, сняв футболку, стал мыться фыркая и брызгая водой на траву мимо корыта.

Потом обтерся белым, застиранным почти до дыр вафельным полотенцем и незаметно для себя, почти бегом вернулся в комнату - очень захотелось есть.

Достал из рюкзака сверток с хлебом и остатком подсушенной колбасы, расстелил газету нарезал хлеб охотничьим ножом, достав его из деревянных самодельных ножен. Налил в стакан воду из графина, попробовал, почмокал губами: вода была вкусной, байкальской.

"Эх, эту бы воду, да в серебряных изнутри цистернах, жарким летом в Москву или в Крым. Вот был бы бизнес, - подумал и заулыбался - "фантазии..."

Колбасу не резал, а рвал зубами, почти не жуя глотал и запивал водой. Насытился быстро. Убрал все со стола, разобрал рюкзак, озираясь на дверь достал завернутый в мягкую тряпочку обрез шестнадцатого калибра. Осмотрев, вновь завернул, обвязал плотно бечевкой и положил в рюкзак на самое дно. Пощупал через боковой карман рюкзака коробки с патронами, но не стал доставать. Зато достал точильный брусок и подточил и без того острый нож.


В рамочном рюкзаке набитом до отказа, было все необходимое для большого похода: резиновые сапоги, спальник, кусок полиэтилена, брезентовый полог, два котелка один в другом, кружка, ложка. Пластмассовая коробочка с компасом. Был еще небольшой топор - легкий и острый, с длинным и тонким топорищем из березы, который он сделал сам и даже клин деревянный вклеил в обух, чтобы если рассохнется, не слетел топор с топорища при сильном ударе.

Была даже аптечка: йод, кусок бинта, таблетки от головы...

Осталось закупить продукты, и можно отправляться.


... Артура начинало жечь нетерпение - так хорош был воздух, так завлекательны горы, привидениями стоящие в полгоризонта, далеко-далеко за Байкалом, на юго-востоке. Он, уже вглядывался в эти вершины вспоминая, что по пути на Бодайбо будут и горы, тоже высокие, со снеговыми еще вершинами как Яблоневый хребет, но тоже, наверняка, красивые и величественные!

Вдруг он вспомнил название тунгусской деревни на Верхней Ангаре и повторил несколько раз странно мягкое нерусское слово, почти из одних гласных. Уоян, Уоян.... Как это красиво и загадочно звучит...


...Чуть позже Артур познакомился с соседом по гостинице, молодым парнем, едущим через Нижний, в деревню Верхняя Ангара. Вместе пили чай и Артур предложил ему заварки, цейлонского чаю. Разговорились и Коля, так звали паренька, стал рассказывать, о жизни на севере Байкала, о рыбаках и рыбалке. Артур намекнул, что он хотел бы написать об этих местах в областной газете, и узнав это, Николай - патриот Байкала - оживился.

- Да, ты подумай! Здесь все люди хорошие. Вот я говорил, что сейчас редко где омуля свежего можно достать, но ведь здесь неподалеку холодильник от промхоза, так я сбегаю и может быть, штучку омуля добуду, у меня там кладовщик родственник...


И точно, быстро собрался и убежал, и пока Артур расспрашивал старушку с худым лицом монашки, дежурную в гостинице, где и когда работают и открываются продуктовые магазины, Коля вернулся.

Мигнул, поманил незаметно рукой. Вышли в сени и Коля показал большую серебристую, круглую, как батон, мороженую рыбину завернутую в газету.

- Ты хлеба прихвати, и если есть, то перца. Я тебя на берегу буду ждать,- и вышел. Захватив все и еще ножик на всякий случай, Артур вышел со двора, обошел гостиницу и увидел далеко у воды, на бревне полузанесённом мелкой галькой, сидящего Колю.

Увидев Артура, Коля развернул газету, положил на торец тут же лежащей чурки и взяв в правую руку тяжелую березовую палку, стал колотить по завернутой в газету рыбине. - Расколотка! - весело пояснил он и ударив еще несколько раз изо всей силы, развернул сверток. Рыбина внутри от ударов потрескалась и отслоившееся белое, холодное с льдинкой омулевое мясо, легко отделялось от костей, кусочками и щепочками. Коля показал, как надо солить и перчить, взял кусочек хлеба и стал есть, чавкая и посмеиваясь. Попробовал и Артур.

Он уже раньше слышал от старых рыбаков о байкальской расколотке, но когда сам попробовал, то восхитился - такое нежное, холодное, тающее во рту солоноватое и пряное мясо.

Омуль был необычайно вкусен и новые приятели быстро покончили с килограммовой рыбиной.

- Вот это вкус - вот это сочность, - урчал довольный Артур не переставая жевать, а Николай, довольный тем, что угодил городскому гостю, гордясь за Байкал, за свои места, говорил:

- Это что! Если это все под водочку, да с солеными огурчиками или груздями - это просто сказка...

Артур охал, ахал от восторга и доедая рыбину говорил: - Впервые такую вкусноту ем, и, главное, так все просто - ни жарить, ни парить не надо...


Через время они расстались. Коля вскоре уехал, - подхватив рюкзачок запрыгнул в кузов машины, идущей из Райпотребсоюза в Верхнюю Ангару. Артур долго махал ему рукой...


... Пока новые знакомые сидели около гостиницы и ждали попутку, Коля рассказал, что каждый день в магазин, в деревню ходит бортовушка и на ней можно доехать до отворота, а там заросшая старая дорога в сторону Уояна и дальше.

Когда Артур сказал, что собирается идти тайгой в Бодайбо, Николай присвистнул и безнадежно махнул рукой, - мол, далеко это... А может просто не поверил, потому стал меньше рассказывать, иногда исподтишка разглядывая собеседника, а Артур не стал распространяться...

После отъезда нового приятеля, Артур пошел в поселок за продуктами - у него уже был написан список и потому, он знал, что ему нужно. Первым делом, галеты, потом несколько банок рыбных консервов, потом сухие супы с вермишелью и картофелем. Потом чай, сахар кусковой, соль, маргарин для жарки, и немного сливочного масла в пачках, для бутербродов. Потом колбасы и сыру для завтраков, ещё гречки или вермишели несколько килограммов. Весу в продуктах должно было быть немного, килограммов двадцать - их надо было нести на себе и это был запас на десять дней, за которые Артур собирался добраться до Бодайбо...

Галет в прохладном полутемном магазинчике, конечно, не оказалось и вместо, пришлось купить сухарей и две булки свежего серого хлеба с хрустящей корочкой. "Вначале съем хлеб, а потом уж буду подъедать сухари" - думал Артур.


Выглядел он после нескольких дней путешествия, вполне по-лесному, а жесткая рыжеватая щетина и крепкая, ладно сбитая фигура придавали ему бывалый вид. Но ведь так и было - он не был новичком - знал и мороз, и слякоть, ходок был неутомимый, мог за день отшагать под пятьдесят километров.

И главное, он не боялся одиночества и таежной глухомани и знал, что люди бывают даже в самой глухой тайге - пропасть не дадут. И потом, от одиночества человек становится доверчивым и не гордым, а людям это всегда нравится.

"Если что, буду просить помощи" - думал он, шагая под вечер в гостиницу, перед этим осмотрев Нижнеангарск, и налюбовавшись на безмерность и величавость Байкала. "Помогут! Не в джунглях живем".

Он, на всякий случай, потрогал в нагрудном кармане энцефалитки мягкие листки удостоверения внештатного сотрудника областной газеты, где была, заляпанная чернилами его фотография с большой бородой и улыбающимся лицом...

Вечер был свободен и Артур, упаковавшись, долго сидел на берегу, на бревне и рассматривал горы на противоположной стороне...


В сумерках, возвратившись в свою комнату попил чаю, пожевал бутерброды с колбасой, еще раз посмотрел карту и потом лег спать.

Однако, заснуть не мог, вспоминал походы...


... Как-то, раз придя в дальнее зимовье, километрах в сорока от города, уже в начале ночи, он, в темноте в сильный мороз, долго вырубал нижний край двери из льда. Потом, закрыв ее, растопил печь, зажег свечу и стал насаживать топор слетевший с топорища. Неловко и сильно стукнул топорищем о чурку и точеный, острый как бритва, топор, слетел вниз и ударил по правой руке. Боли не было, но мгновение спустя, Артур почувствовал, как рукав намок, и мазнув по рукаву пальцами левой руки, увидел на них кровь.

"Ну, вот приехали!" - мелькнуло в голове и засучив рукав на правой руке, он увидел, что густая кровь, течет из раны обильно и капает большими каплями на пол.


...Потрескивали дрова в печи, ровно и светло горела свеча, в избушке стало тепло, но Артура охватила невольная дрожь - кровь продолжала сочиться... Достав из рюкзака белый охотничий маскхалат из простынного полотна, он разорвал штаны на широкие полосы, как бинт и начал неумело, торопясь бинтовать руку.

Кровь из раны лилась не переставая!

"Кажется, перерубил вену, - думал он. - Если не остановится, надо затягивать узлом руку выше локтя и отправляться в сторону города". А в голове металась мысль: "Мороз, сорок километров, снег глубокий. Не дойду!"

На счастье, кровь вскоре перестала идти и Артур, успокоившись, не снимая повязки, поел и повалился спать. Позже выяснилось, что вена была под раной, но осталась цела...


... Путешественник ворочался с боку на бок, слушая сквозь дрему неразборчивые голоса беседующих за стенкой женщин. Вскоре и они замолкли. Артур представил себе городскую комнату в общежитии, постоянный шум на кухне и в коридоре, пьяные голоса из комнаты напротив, где праздновали день рождения с водкой и проигрывателем...


...Проснулся поздно. Вскочил, торопясь оделся, увидел через окно солнце над горами и безоблачное небо.

"Все не так плохо" - отметил про себя. Быстро умылся, позавтракал, оделся, попрощался с дежурной с любопытством глядящей на него, и вскинув неподъёмный рюкзак, вышел на дорогу...

Прошагав до зеленой луговины, с тропками пробитыми коровами, выбрав место поприятнее, он остановился у обочины грунтовой дороги - направляющейся на восток. (Артур начинал уже мыслить категориями путешественника, непрестанно замечая и запоминая направление).


... Вскоре, урча мотором, со стороны поселка появляется бортовой газик, и чуть волнуясь, Артур забрасив тяжелый рюкзак на плечи, вышел на дорогу и поднял руку, хотя машина была еще далеко. Бортовушка тормознула, Артур поздоровался с шофером и попросил: - Добросьте до отворота на Верхнюю Ангару?

А водитель и второй в кабине, пожилой мужик в кепке, смотрели на него с удивлением.

- Ну, садись. Когда надо сойти, стукни по кабине.

Артур кивнул, но спохватившись проговорил: - Я тут первый раз и не знаю, где сворот. Водитель улыбаясь, закурил папиросу и махнул рукой: - Я остановлюсь там...

С трудом, опираясь поочередно левой и правой ногой, вначале на колесо, а потом на кромку высокого борта, Артур перевалился внутрь и сбросив рюкзак, поместившись на одном из ящиков, уже бойко закричал: - Поехали!

Вспоминая всё это позже, для него, всё происходившее было похоже на кино.


...Шофер газует, машина броском трогается с места и набирая скорость навстречу ветру, мчится в сторону от Байкала...

Артур доволен, рассматривает предгорья слева поросшие молодым сосняком и справа, изредка мелькающую среди прибрежных увалов заболоченную долину реки.

Дорога, каменистая, жесткая, его трясет на ухабах, но он доволен и вслух, посмеиваясь повторяет: "Лучше плохо ехать, чем хорошо идти"!

Поход начался...


Через час тряской езды он видит развилку и принимает ее за очередной объезд, но машина тормозит и торопясь, ворочая рюкзак с боку на бок, он перекидывает его через низкий задний борт и помня о ружье и продуктах, осторожно за лямки опускает на дорогу, легко спрыгивает сам, подбегает к кабине сбоку и маша рукой, почему-то очень громко кричит: "Спасибо! Счастливо!".

Шофер, не улыбнувшись поднимает руку и потом, переключив передачу, со скрежетом газует. Машина дергается с места и разгоняясь удаляется, делаясь все меньше, потом ныряет в низину и остается только звукмотора, но потом и он смолкает.

Жарко. Теплый аромат смолы и хвои. Солнце припекает, и в траве, начинающей подсыхать от росы, стрекочут, звенят кузнечики, а горы слева подступили ближе и темнеют щетиной деревьев...


"Ну, вот я и один" - весело говорит сам себе Артур, и садится на рюкзак, тут же, посреди дороги. Достав из нагрудного кармана карту в полиэтиленовой обертке, он долго изучает ее, отмечая про себя, что первые тридцать километров маршрута он преодолел за час.

"Неплохо, неплохо, - мысленно повторяет он, решив, что переобуваться в "резинки" еще рано. Потом, с кряхтеньем влезает в лямки рюкзака и не торопясь, делает первые шаги дороге, врезающейся в молодой и частый сосняк. Потом решает: "Обедать буду, когда солнце к зениту поднимется". Смотрит на часы: "А времени-то еще только одиннадцать утра. Целый день впереди..."

Он весело и уверенно шагает вперёд, и его фигура постепенно становится меньше, меньше и, наконец, исчезает, растворившись в темном мареве, поднимавшемся над дорогой...


... Обедал Артур у очередного ручейка на крошечной песчаной отмели, сидя на гранитном валуне, рядом с дорожным мостиком. Не торопясь, разведя костер из соснового сушняка, он подвесил котелок с водой на таган, вырезанный здесь же, в ольшаном кусту, снял еще мокрую от пота на спине энцефалитку, остался в тоже влажной футболке. Разулся. Посмотрел натертые морщинистые ступни ног, развесил носки сушить и достал из рюкзака резиновые сапоги. Дорога была жесткой, старенькие кеды не давали надежной опоры и камешки больно кололи ступню сквозь тонкую подошву.

Пообедав вкусным хлебом с маслом, с остатками особенно вкусной колбасы, запив все сладким, крепким чаем, он залил костерок и прилег на лужайке, среди кустов, чтобы подремать.

Однако, в жарком воздухе, вдруг стали появляться комарики, которые зудели над ухом и больно кусались. Несколько раз, хлопнув себя по рукам, он поднялся и решил идти дальше и лучше пораньше остановиться ночевать.


Натруженная спина гудела, ноги без привычки подрагивали от усталости, но первые шаги в сапогах по жесткой дороге обнадежили - идти было не больно и потому легче. Комарики, уже до вечера не отставали от ходока и вились небольшой бандой кровопийц за спиной, изредка делая оттуда налеты. Пришлось выломать березовую ветку с густой листвой и беспрестанно обмахиваться...


День, как-то очень быстро подошел к концу. Солнце опускалось к земле, жара спала и от распадков потянуло прохладой. Серые тени расчертили дорогу, все, увеличиваясь и удлиняясь, и обессиленный Артур решил остановиться на ночлег.

"Пока место найду, пока дров наготовлю,- думал он. - Пока кашу сварю и чай, солнце уже сядет. И потом надо выспаться, - я сегодня здорово устал, а завтра снова тяжелый день...

- Благо погода будет хорошая. Если сейчас прохладно, то, каково будет ночью? - сбивчиво рассуждал он.- Но зато, после холодной ночи будет теплый и, главное, сухой день, без дождя".

Артур знал уже, что в начале лета, на севере Байкала дожди редки, но на всякий случай готовился к худшему.

Сбросив на землю тридцати килограммовый рюкзак, он расправил плечи, и показалось, что может он, если не взлететь, то необычайно высоко прыгнуть - свое тело ничего не весило, по сравнению с весом рюкзак.

Попив водички из прозрачно холодного ручья, Артур спустился чуть вниз по течению и найдя место на высоком берегу, под большой сосной, стал собирать сушины и валежник, стаскивая их в кучу, ближе к сосне.

Собрав целую гору дров, он сходил за рюкзаком и подняв его удивился - как он мог целый день тащить такую тяжесть!

От пережитого напряжения и перегрева, чуть побаливала голова; от усталости нервы напряглись и он, нет-нет да и оглядывался кругом, словно ждал кого.

Повеселел Артур только когда развел костер и поставил варить гречневую кашу.


Солнце садилось справа и чуть за спиной, безобидно поблескивая лучами сквозь лесные прогалы. Дрова горели весело потрескивая, почти без дыма и пламя, с едва заметными рыжими отблесками, высоко и прямо поднималось к небу.

Аромат смолистого дыма растекался волнами от огня, постепенно заполняя всю округу.

Когда каша сварилась, он поставил котелок в мелкую воду остудить, вытащил из рюкзака спальник, полиэтилен, устроил себе сиденье-лежанку, уселся поудобнее и не спеша, с аппетитом поел каши, а потом, заварив темно-янтарный, пахнущий смородиной чай, пил обжигаясь от нетерпения, восстанавливая водный баланс.

Закончив есть, убрал припасы в рюкзак, достал обрез, собрал его, вынул патроны с пулями и картечью, переложил их в нагрудный карман, зарядил ствол крупной картечью. Переобулся в кеды, залил костер водой и пошел погулять вниз от дороги, вдоль ручья, в сторону далекой уже реки.


...Солнце незаметно зашло за горизонт и прохладные сумерки поднялись над долиной ручейка. Было тихо, и по опыту своей охотничьей жизни Артур знал, что в таких чистых лесах ни зверь, ни птиц не живут, разве может быть глухарь. Пройдя метров двести-триста, он повернул назад и уже темнеющим лесом, незнакомым и таинственным, вернулся к рюкзаку.

Было немного одиноко и тоскливо, несмотря на отличную погоду, но Артур уговаривал себя, что это от усталости и что в первый день в лесу всегда так бывает. Но его не покидала тревога и чувство опасности. Только сейчас он начал понимать, какой рискованной и тяжелый поход ему предстоит...

РПодув на ещё горячие угли, он развёл большой костер и сел рядом...

Чем темнее становилось вокруг, тем ярче делалось пламя, впитывая все больше алого, багрово-красного, тем отчетливей слышен треск разрушающихся в огне веток.

Отойдя на десяток метров от костра, в темноту, он глянул на небо и поразился обилию звезд. Казалось, на эту чернеющую бездну, набросили сверкающую бархатом, плотную звездную кисею.

Круг света от костра, сферой поднимался к вершине сосны и растворялся там, в необъятной, вселенской тьме. Черные тени от стволов расходились по радиусу вокруг - чистые и тяжелые вблизи огня и невесомо исчезая в отдалении.

Настороженная тишина начинающейся ночи, замерла в ожидании: не вечно же так ярко будет гореть огонь, взвиваясь в небо красным пламенем?!

Вернувшись к костру, Артур подложил в него еще и тяжелые коряги, пламя резко поднялось вверх, опаляя хвою на нижних ветках сосны. Стало невыносимо жарко, и пришлось лежанку отодвинуть от костра...

Вскоре, уставший за день Артур стал задремывать, поминутно оглядывая одежду и охлопывая себя в горячих местах. Потом моргая отяжелевшими веками, прилег на локоть...


Чуть погодя, подложив рюкзак под голову и прикрыв зябнущую спину брезентом, ненадолго закрыл глаза. Уже погружаясь в сон, открыл их, силясь рассмотреть что-то за кругом света и уже не помня ничего, крепко заснул под ночной яркой звездой - медленно пролетающего по небу спутника...

Над черными складками, гор взошел ослепительно серебряный серп растущей луны. Все замерло вокруг: ручей притих на ночь, сосны застыли, костер уже не трещал так оживленно. Человек, свернувшись клубочком спал, отделившись от прошлого, не чувствуя настоящего, не ведая о будущем...

Ночь объяла землю...


Проснулся Артур от холода. Костер прогорел. Чуть светились огоньки угольков сквозь серую пелену пепла. Темнота подступила вплотную, затопила округу пугающими волнами. Только небо над головой светилось мириадами созвездий, да отчетливо низкая Большая Медведица перевернула свой "ковш", на четверть горизонта, выполняющего в этом случае круг часового циферблата, "наполовину" вылив воображаемое содержимое в бездны необъятного космоса.

Шатаясь, дрожа всем телом от холода и усталости, он встал, озираясь протер глаза, раздул угли, подкидывая тонкие веточки. С увеличением пламени, подкладывал все больше и больше дров и, наконец, навалил сверху тяжелый обгорелый пень. Дождавшись тепла, вновь заснул, но уже ненадолго и просыпаясь через полчаса, поправлял огонь, подкладывал новые ветки, подвигал к центру костра прогоревшие...

И вновь засыпал, когда пламя поднималось вверх. Потом, пугаясь надвинувшейся темноты просыпался, подсознательно чувствуя надвигающуюся опасность...


... И так до утра, до рассвета, а при первом свете уже заснул мертво, успокоенно.

Проснулся Артур от яркого солнца, появившегося из-за близких лесистых гор. Тело ныло от усталости, но хотелось есть и это был хороший признак - значит все-таки выспался...

Спустился к ручью, долго, фыркая умывался ледяной водой смывая остатки сна. А когда напился чаю и позавтракал, настроение поднялось и от ночных страхов не осталось и следа. Начался второй день похода...


Яркое, теплое солнце поднялось над горизонтом и быстро растопило утреннюю прохладу.

Собрав вещи, наш путешественник залил костёр и тронулся в путь, вспоминая вчерашний, наполненный событиями и новыми ощущениями.

Тяжелый рюкзак давил на плечи, ноги в резиновых сапогах вспотели, но воды кругом было так много, что переобуться в кеды Артур не мог. Ручейки, ручьи, речки текли прозрачными потоками слева, если смотреть по ходу движения и часто переливались через дорогу. Туда же, налево, косо уходили вверх "берега" падей и распадков, заросшие мелкой березой и осинником. А на каменистых возвышенностях разбросал свои лапы-ветки совершенно непроходимый кедровый стланик.

Стволы такого куста-дерева, у основания толщиной в руку и чуть более, вырастали из центра и одно такое дерево, покрывало зелёной, пушистой хвоей круг диаметром до десяти и более метров. Ветки стлались над землей на уровне метра или полутора, и невозможно было ни перелезть, ни проползти под ними.


... Старая дорога, кое-где буйно заросшая травой, сохраняла колею, которая в сырых местах превращалась в такие грязевые лужи, что с трудом верилось в их проходимость для машин.

В таких местах, кое-где, как на пограничной полосе, хорошо были видны большие, глубокие, с широким шагом следы лосей, пересекавшие дорогу. Иногда по краю колеи, видны были медвежьи следы, с отпечатавшейся голой пяткой и полукруглой гребенкой когтей, завернутых чуть внутрь. Артур, улыбаясь подумал: "Недаром их зовут косолапыми".

Однажды, дорогу по диагонали пересекли крупные, продолговатые, похожие на собачьи следы, аккуратно идущие строго по прямой. "Волчки ходют", - шутливо, с деревенским выговором произнес Артур и улыбнулся, вспомнив модную тогда среди городских любителей природы теорию, о санитарной роли волка в лесу. "Такие санитары, так подсанитарят, сломай я где-нибудь ногу, что от меня и косточек не останется" - подумал он и тихо засмеялся, вспомнив афоризм одного своего знакомого, который говоря: - Сильному - мясо, слабому - кости, - делал уморительное лицо, и задирал подбородок кверху.

"У волков - думал Артур, выбирая на дороге место посуше - все зависит от количества еды и от характера вожака. Много еды, ленивый вожак - могут и обойти, испугаться нападать. Если наоборот - пощады не жди..."


Тяжело дыша, поправляя врезавшиеся в плечи лямки рюкзака, смахивая соленые капли пота со лба, с бровей и даже с носа, он думал о чём-то своем, незаметно осматривая привычные для глаза зеленые чащи, с неподвижными тенями стволов берез и осин. "Дорогу когда-то прорубили в таежной чаще и потом заготавливали здесь лес и вывозили по ней" - подумал он.

На таких вырубках выросли лиственные деревья и кустарники. На возвышенностях кое-где осталась расти крупная сосна. Иногда встречался кедр. Все это, по низу заросло багульником и кое - где стлаником...


... Солнце поднялось к зениту. Наступило самое жаркое время дня и Артур, дойдя до очередного ручья сошел с дороги, с облегчением сбросил "каменный" рюкзак на землю. Стянув с плеч влажную от пота энцефалитку, крякая облился ледяной водой, смыл соль и пот с обожженного солнцем лица, сделал несколько глотков из правой ладошки, и после повалился на травку, рядом с пропотевшим рюкзаком.

"Буду здесь отдыхать часа три, пока жара спадет", - думал он, и наслаждаясь свободой от груза, сквозь прищуренные веки, высоко вверху, разглядывал кроны деревьев На плечах его розовыми рубцами отпечаталось место, где лямки рюкзака давили на мышцы...

Быстро разведя огонь, путешественник вскипятил чай и стал без аппетита есть обед - он очень устал...

Наевшись, убаюканный шумом воды падающей с камня на камень, задремал в тени кедра, прикрывшись брезентом с головой, - чтобы комары не мешали. Во сне видел теплоход, тунгуса-старика и пляж в Песчанке, где загорали туристы и туристки...

Проснулся неожиданно - где-то далеко впереди, с воем мотора буксовала машина. Он торопясь оделся, залил остатки костра, все сбросал в рюкзак и отойдя от дороги подальше, за кусты ольшаника, присел.

Машина приближалась, мотор выл все громче и пронзительнее - Артур не любил неожиданные встречи в лесу, и всегда избегал их. Люди были разные, а у него с собой в рюкзаке лежал обрез, который в этот сезон, нельзя было иметь даже в дремучей тайге.


- Идиотская власть! - ворчал Артур. - Оружие имеют только бандиты и браконьеры. Если ты простой охотник или походник, ты не можешь иметь даже ножа, который менты называют холодным оружием. Поэтому, простому гражданину нельзя заходить в лес, а разного рода егерям и важным персонам можно, потому что им закон не писан. Получалось так, что этим можно, а людям любящим тайгу и одиночество нельзя. Но именно охотники дорожат свободой, потому что им есть что терять, они знают цену свободы!

Машина приблизилась, мотор вездехода прорычал совсем близко, и Артур даже пригнулся. Вскоре машина уже гудела где-то далеко позади, но обеденный отдых был испорчен.

Еще часа два Артур дремал ворочаясь, ждал спада жары, временами настороженно прислушиваясь. "А ведь были времена, - в полудреме вспоминал он, - когда я любил видеть людей в лесу. Попьёшь чайку, новостями обменяешься, нового знакомого заведешь - и так приятно на душе - ты не один на свете.

То ли люди тогда были другими, после войны все радовались что выжили, то ли законы стали драконовскими, но сегодня надо опасаться незнакомых - думал он, отмахиваясь от надоедливого комара...

- А может быть действительно законы тогда были менее деспотические?! Что ни говори, а государство подмяло под себя своих граждан. И потому, сегодня уже не диктатура трудящихся, а устроилась диктатура чиновников и парт номенклатуры...

И перемены эти были такие быстрые..."


День словно потускнел, хотя так же светило солнце, так же, где-то в кустах за ручьем, птичка тонко-тонко посвистывала одну и ту же мелодию из нескольких нот.

Наконец, Артур, решившись, взгромоздил неподъемный рюкзак на плечи и выйдя на дорогу, пошагал в сторону Уояна - поселка тунгусов, живших здесь летом, а зимой, оставив семьи, уходящих на промысел в безбрежную окрестную тайгу.

Идя по заросшей колее, Артур увидел свежий след то ли Урала, то ли ГАЗ-66-го - кое-где из колеи выплеснулось вода и грязь. "Наверное, из Уояна в Нижний поехали - подумал Артур. А может быть, геологи..."

До вечера он шел напрягая силы, часто поправляя резавшие плечи лямки рюкзака, не обращая уже внимания на лес, воду, небо. Фигура его все больше сгибалась и под конец, он шел низко опустив голову, глядя только себе под ноги. Шел и терпел, говоря себе: "Вот пройду, последний километр и остановлюсь, избавлюсь от этой пытки - тащить почти "каменный" рюкзак!


Где-то часов в пять он миновал поворот дороги на Уоян и поэтому, старался уйти от поселка подальше, чтобы не встречаться с местными жителями - он вновь хотел быть свободным, каким был вчера и сегодня, до встречи с машиной.

На всякий случай, он спустился подальше от очередного мостика вниз по течению речки, гремевшей мелким течением по тинистым камням. Наконец обессиленный, уже около восьми часов вечера остановился, почти упал на траву не снимая рюкзака, а потом, полулежа вывернулся из лямок...

Но беспокоился он напрасно: места здесь сделались глуше, горы придвинулись ближе, речки шумели и пенились на перекатах, а дорога превратилась в широкую тропинку с зарослями лозняка справа и слева - след вездехода уже давно свернул куда-то вправо. Видно было, что здесь давно уже никто не ездит и даже не ходит, кроме диких зверей - грязи стало меньше и видимых следов тоже.

Наконец поднявшись, привычно и быстро насобирав валежника, Артур развел огонь, сварил очередную кашу, но добавил к каше рыбные консервы и это стало небольшим праздником - уже одолевало вязкое однообразие походной жизни - тяжелый рюкзак, пот, мошкара и усталость...


Дневной жар, к счастью скоро сменился вечерней прохладой, комаров стало меньше и. поужинав, он долго сидел у костра, пил чай и смотрел на закат, на незаметно растущие тени, охватывающие все больше пространств вокруг.

Сквозь прогалину ручьевой долины был виден крутой склон горного хребта, по гребню которого, уставленному острыми скальными вершинами, в небольших крутых распадках, были рассыпаны пороховой серости курумники. Ниже, под ними, в безлесых расширяющихся к низу падях, солнце еще освещало лесные чащи и прогалы зелёных марян...

Потом, гребни гор освещённые последними лучами солнца, затянуло тенями и откуда-то из-за спины, со стороны далекого уже Байкала пришла ночь.


Костер быстро прогорел, и накинув на плечи спальник, полу лежа на локтях, Артур, долго смотрел на угли, из которых сочилось прозрачное пламя, мелькая желто-красными язычками, выше над костром превращаясь в теплый воздух и дым...


... Большой коричнево-рыжий медведь с линяющей клочковатой шерстью, в темнеющих сумерках неслышно вышел на край поляны за спиной Артура, плавно всплыл на задние лапы, поводил большой треугольной башкой с большим черным носом и маленькими глазками, принюхался, заметил наконец, костер, проворно повернулся и так же неслышно легкой трусцой, неожиданной для такого большого зверя, исчез.

А Артур Рыжков лежал и вспоминал город, холодную пустоту набережной Ангары, широкий асфальтированный проспект, с гуляющими парами, звук ударов по теннисному мячу, восклицания игроков, красноватый цвет покрытия теннисных кортов, строй тополей вдоль притихших, полусонных улиц, белый силуэт бывшего губернаторского дома на набережной...


... Костер погас, дым попал в глаза и он, смахнув набежавшую влагу, словно проснувшись осмотрелся.

Вокруг темной толпой стояли деревья большие и маленькие, одно около другого, а внизу кусты ольхи и багульника, составляли густой подрост. А дальше, тайга, вогнутым ощетинившимся пространством, поднималась все выше, выше и справа, там, где текла невидимая река, лес уже стоял стеной и ничего не было видно далее ста шагов...

Артур поднялся, тяжело потянулся чувствуя непомерную усталость мышц, топором вырубил два колышка, вогнал их в землю по обе стороны полутораметрового соснового стволика, сверху положил еще одно, разложил полиэтилен под этим низеньким заборчиком, одну часть в виде подстилки, другую в виде покрывала. Сверху постелил спальник, и потом уже, вдоль лежанки развел ночной костер.

За работой незаметно наступила ночь и разгоревшийся костер осветил чащу за ручьем, сделав ее непроницаемой. Свет был ярок перед лежанкой, но рассеивался на поляне позади костра...


Вновь зарядив обрез крупной картечью, положил его на землю в головах и ворочаясь, устраиваясь поудобнее со вздохом облегчения лег. "Изголовьем к востоку - почему-то повторил он буддистскую фразу и стал смотреть на игру пламени в ярком костре.

Человек, вскоре задремал и не просыпаясь, надвинул на себя вторую часть спальника и полиэтилена.

Костер прогорел. Стало темно и холодно. Угольки сквозь пепел поглядывали на небо ярко-красными глазками...

Медведь еще раз появился на поляне, понюхал воздух, обошел спящего краем поляны по большой дуге, перешел ручей и потрескивая валежником ушел, растворился в необъятной тьме, под мерцающими далекими звездами на черно-бездонном небе...

Проснувшись, дрожа от холода Артур подложил в костер веток, потом сухих стволов, сверху два-три березовых, чтобы дольше горели и согревшись работой вновь уснул...

Так, он поднимался и разводил костер несколько раз, пока не наступил рассвет...


Темнота постепенно рассеялась, обозначилась линия хребтового гребня, воздух на востоке посветлел полосой и вскоре незаметно рассвело. Начавшийся новый день долго не хотел показывать солнца, но, наконец, не удержался и первые его лучи пронзили пространство и упали на темный, сонный лес.

Сквозь липкий, неотвязный сон Артур слышал пенье птиц, стук дятла по сухостойной ели без хвои, но не мог заставить себя проснуться и кутаясь в спальник, незаметно сползал к потухшему костру.

Когда Артур с трудом открыл глаза, солнце уже поднялось над лесом. Подрагивая всем телом от холода он засуетился, подложил дров, поставил котелок и не торопясь умылся. Заварил чай смородинными веточками, сыпанул туда заварки из пригоршни, отворачивая лицо от жара снял котелок с тагана и сел завтракать...


...Так было каждый день, каждую ночь, каждое утро...

Прошло восемь дней...


Путешественник отощал, зарос щетиной по самые провалившиеся, с темными синяками, глаза. Но и попривык, втянулся - рюкзак стал вдвое легче и уже не так давил на плечи.

Постепенно поднимаясь по долине Верхней Ангары, он дошел до перевала, перевалил седловину хребта по петляющей тропе, и попал в высокую безлесую долину, между двумя каменистыми гривами.

Проходя через мшистые мари, впереди, под пиками елей торчащих обгорелыми стволами, увидел стадо северных оленей, которые заметив человека, поскакали в сторону гор и исчезли в крутом распадке справа.

Еще он видел следы медведицы с двумя медвежатами, какое-то время шедших по тропе, и даже оставивших на ней колбаски черного, ссохшегося помета.

Артур насторожился, но следы вскоре ушли куда-то в сторону и, пройдя еще несколько километров, он сел обедать у горного ключа, бьющего из ямы заполненной мелкими камешками.

Остановившись на границе сползающего со склона стланика, он, из сухих, до громкого треска при переломе веток, развел костер и под прохладным ветром, сдувшем вниз, в еловые, мрачные пади всех комаров, поел и попил чаю, разглядывая широкую долину впереди внизу, и горные склоны противоположного высоко-вершинного хребта...


Спустившись в приветливую, теплую и сухую долину с зарослями прямоствольного сосняка на песчаных склонах тропа, не доходя до речки свернула влево и здесь, неподалеку, на берегу таежной речушки под крупным кедром, Артур заночевал.

По карте он видел, что отшагал от Нижнего более двухсот километров, и осталось почти столько же.

Ночь была на редкость теплая, дрова сухие и жаркие и потому, он хорошо выспался, а проснулся отдохнувшим и повеселевшим. Утром, с аппетитом съел вчерашнюю, оставшуюся в котелке кашу и насвистывая, тронулся в путь.

Тропа шла достаточно далеко от реки, и с высоты предгорий он увидел первые озера, блеснувшие серебряной монеткой внизу, там, где петляла невидимая речка Муякан.

А справа и впереди громоздились крутосклонные горы с остроконечными пиками. Курумник, сползая по долинам, доходил кое-где почти до тропы, стланик, цепляясь корнями за землю, рос, казалось, прямо из гранитных валунов, наползающих один на другой, сверху, похрустывающих под ногами корочкой окаменевшего мха.

Однако, после обеда тропа стала спускаться в расширяющуюся долину и пошла низом, вдоль цепочки озер.

Повсюду были видны следы лосей, оленей и медведей.

На берегу очередного ручья, текущего в глубоком русле, на бугре, на солнцепеке росла высокая толстая сосна с развесистой кроной. На коричнево-желтом стволе, видны были следы когтей медведя, уходящие вверх в крону. Вглядевшись, Артур заметил волосинки, торчащие из обтертой коры. Вынув волоски из щелей, он подумал, что это медведь и олень чесались об эту сосну, оставляя свои метки для любопытных сородичей.

"Сосуществуют, - констатировал Артур и тихонько засмеялся. - Им тут делить нечего - поэтому и не боится олень медведя".


... Ближе к вечеру, на подходе к крупноствольному сосняку, Артур вспугнул с тропы нарядной расцветки, коричнево-желтую копалуху. Она, подпустив близко, взлетела хлопая крыльями и пролетев по прямой метров сто, села на самую высокую сосну, на крупную боковую ветку. Продукты у Артура заканчивались, отшагал он сегодня необычно много и потому, решил поохотиться, скрадывая глухарку.

Сбросив рюкзак прямо на тропу, он, мелким березняком, крадучись, в обход этого дерева, пошел держа наизготовку обрез, собранный и заряженный в минуту.

Солнце было за спиной, освещая сосняк неяркими лучами. "Главное, не спешить" - удерживал себя Артур. Шел медленно от дерева к дереву, обходя копалуху. Крупная птица, хорошо заметная своим оперением, расхаживала по толстой ветке, щипала хвою клювом, с громким хрустом отрывая ее от ветки.

Артур, прячась за стволами подошел к ней шагов на двадцать. Медленно приложил ствол обреза к дереву, высунул голову долго и напряженно искал глазами птицу.

Глухарка двинулась, прошла по ветке, обнаружив себя. Затаив участившиеся от волнения дыхание, охотник прицелился и стараясь не спешить, чувствуя громкие удары сердца, плавно нажал на курок.

Гром выстрела улетел в окрестности, а птица стала падать, раскрыв крылья, и громко стукнула ударившись о землю. Артур прыжками побежал к дереву и увидел ярко-пестрое, заломленное крыло, хвост и маленькую куриную головку с уже закрытыми серой пленкой глазами.

"Вот повезло, так повезло! - ликовал охотник. - Это же еды на два дня и какое у них мясо вкусное! Как у крупной курицы".


Солнце село за хребет, покрыв противоположный крутой, высокий склон долины желто-розовым закатным цветом - словно прозрачная акварель окрасила далекие пади и распадки с бегущими вверх цепочками темного ельника с камнелавинами, ссыпающимися с скалистых отрогов, ломаной линией, отделяющей хребет от темнеющего небосвода.

Артур, вернувшись на тропу подхватил рюкзак и почти бегом, держа теплую еще птицу под мышкой, спустился к заросшему высокой осокой озерцу. Выбрав место посуше, он затаборился и торопясь, стал готовить дрова на ночь. Позже, сидя у разгорающегося костра ободрал и выпотрошил птицу, половину нарезал кусочками, сложил все в котелок и поставил варить.

Ему было хорошо, легко и весело на душе, несмотря на то, что место было низкое, сырое и мрачное. Остатки березовых высохших стволов стояли вокруг озеринки, в высокой траве, подчёркивая белизной коры, наползающие туманные сумерки.

Уже в полутьме, откуда-то, с пронзительным тонким криком прилетели две крупные хищные птицы и стали, плавно маша большими крыльями, низко летать над густыми кустами за озером.

"Гнездо, наверное, там" - подумал Артур, и на всякий случай придвинул к себе заряженный обрез.

Но вскоре тревога улеглась, костер разгорелся ярче, кипяток клокотал в котелке и запахло вкусно вареным мясом. "А ведь мясо у глухарей пахнет как то особо, ягодами" подумал Артур и в нетерпении глотая слюну, помешивал в котелке оструганной на конце, березовой веточкой...


Он ел не торопясь, чуть обжигаясь мясом, запивая его бульоном.

"Как это вкусно и как это здорово!" - думал он, сопя и похрустывая сухариками, обгладывая острые косточки, чмокая и чавкая от нетерпения. Наевшись, он не стал кипятить чай, а отвалившись, прилег и привычно вглядываясь в пламя костра, задумался.

"Ради таких мгновений стоит жить, - говорил он сам себе.

- Я один, вот уже десять дней... Мне тяжело, и я стал уставать. Но сегодня и сейчас, я счастлив, потому что свободен. Именно, жажда подлинной свободы, непременно почему-то связанной с одиночеством, влекли меня в леса. Здесь вольно и свободно... Воздух чист, небо над головой всегда отрыто, есть огонь костра, горы, лес, озера и река. Есть звери и птицы, которые живут не думая о богатстве, славе и почестях...

Больше того - они все живы так же как я, но они не думают о смерти, не задают себе нелепые вопросы, зачем они родились. Сейчас они так же, как я - часть необъятной, строгой и равнодушной природы, где идет вечная борьба межу живым и мертвым. Одни убегают, улетают, уползают, чтобы жить...Другие преследуют их, чтобы выжить...

У каждой твари своя роль в многообразии мироздания: есть время расти, развиваться, осваивать опыт поколений, любить, оставлять потомство, драться за жизнь вида и умирать, часто не успев состариться...

Вот и я сегодня радуюсь, весел и бодр, а вчера еще был скучен, устал и тосклив. И сегодня я думаю о своей смерти с пренебрежением, потому что все умрут, но важно кто как проживет, эту Богом данную нам жизнь..."


Что-то треснуло в камышах за озером, и Артур насторожился. "Лось, наверное, на водопой пошел, как обычно, но учуял меня и забеспокоился" - отметил он про себя и продолжил размышлять:


"Мне повезло. Сама судьба привела меня в лес, и я понял, что такое свобода и счастье. Через усталость и напряжение, через страхи и бессонные ночи я пришел к осознанию гармонии и красоты в природе, и потому эту тяжкую свободу я не променяю на любые сокровища, ибо главная цель моих походов и блужданий - это нелюбопытство, не гордость, что я это сделал и я это могу. Главное в этом ощущение независимости и свободы. У меня есть цель, но я могу ее поменять или даже вернуться отменив цель...

Это все в моей власти.

Я могу идти ночами, днем спать, могу свернуть налево, но сворачиваю направо. Я один, и вместе со всеми. Я возвращаюсь в мир, в город, чтобы вскоре, заскучав, вновь уйти, чтобы опять вернуться. И если есть Бог, а он, конечно, есть - Создатель и Глава всего живого и мертвого - то, может быть на Страшном суде..."


Тут Артур хмыкнул, иронично отмечая:

"Эх, куда тебя занесло, - и продолжил рассуждать - то, на Страшном Суде я смогу ответить, что хотел быть свободным и изредка был им... И Бог зачтет мне это стремление!".


Задремывая, он вспомнил чей-то афоризм: "Свобода - это ответственность за свои слова и поступки...

- Мудро!"- отметил он про себя и улыбнулся...

" В городах сейчас, люди сбиваются в кучи, пьют, играют, веселятся или тихо и обычно ложатся спать в тесных комната, под теплыми одеялами. И те, кто сбивался в кучи, тоже, когда все кончится, разбредутся и, убаюканные сладкими грёзами-соблазнами чести, богатства, известности и комфорта, заснут в закутах, не видя неба, не слыша звуков, кроме шума города, заснут, словно умрут на время..."


Артур, будучи один, ощущал свободу реально и готов был, ради этого испытывать лишения и трудности.


"Свобода внутри человека - думал он. - Это как инстинкт. У большинства он дремлет и только у одиночек просыпается". Артур вспомнил описание каменных мешков, в которых монахи-буддисты приходят к нирване, то есть к внутренней свободе.

"А с другой стороны, человек социально адаптирован, когда имеет возможность стать, быть свободным. - Он вспомнил Сартра: "Хочешь быть свободным - будь им!" -

и проговорив это вслух, засмеялся.

Мысли стали путаться. Он укрылся спальником и задремал, подсознанием слушая происходящее в природе, вокруг него. Из-за гор незаметно поднялась серебряным диском луна, осветившая все вокруг. Беспокойно завозилась в камышах утка, испуганная громадной, темной тенью сохатого с молодыми еще рогами и болтающейся серьгой на шее. Он вошел в воду, потом поднял голову и застыл, вслушиваясь в тишину наступившей ночи. Капли, падая с морды, оставляли на озерной воде тонкие серебристые обручи - волны...

Артур спал...


... Утром он проснулся бодрым и веселым, может быть, впервые за весь поход. Пошли одиннадцатые сутки его лесных скитаний...

Рано поднявшись, он вскипятил чай и завтракал глядя на горы. Сравнивая их с зеркальным отражением в озере он думал о красоте, о том, что живое, реально одушевленное природой, не сравнимо с самой точной копией.

"Хотя есть что-то загадочно назидательное в этом желании Природы делать свои копии. Наверное, в этом корни искусства. И в пещерах Альтамиры наглядно видно желание древних людей осуществить, воплотить такие копии живой природы как реалистического символа, который с помощью человеческой фантазии можно было оживить..."

"Параллельная реальность", - мелькнул термин. - Тут скорее чудо творчества. Человек, как Бог, когда он создает мир, которого до него не было. В этом волшебство и мистика искусства..."


Подул ветер, из-за перевала потянулись облака, похожие на горы серого, тающего снега в прозрачной воде...

Артур быстро собрался и тронулся в путь. Сегодня он решил сократить петлю, которую делала река, и идти по визиркам - лесоустроительным просекам, делящим лес на квадраты.

Остановился отдохнуть на склоне заросшем стлаником, на ковре из брусничника. Вот где ягоды-то летом! Брусника цвела маленькими бело-розовыми цветами и потому этот лесной ковер принял на время серо-зеленый цвет. Под ногами этот ковер скользил и поднимаясь почти "в лоб" на гору, Артур запыхался.

И тут в стланике он увидел, как гибкие, рыженькие существа похожие на котят, очень близко от него, проворно перебегают по стволикам гоняются друг за другом. "Соболь", - подумал он и стал вглядываться в хвойную чащу, пытаясь лучше разглядеть чудесных таежных жителей.

Артур, в зеленой кисее пушистой хвои стланика, видел переливчатое мелькание гибких зверьков, то ближе, то дальше. Они совсем не боялись человека и даже любопытствовали: может быть они впервые видели его так близко.

А в нем взыграл Охотник: осторожно, медленно двигаясь, он выбрал место для наблюдения. Собольки гонялись друг за другом, перескакивая с ветки на ветку, шурша коготками по коре, мгновенно меняя направление и вдруг замирали в неподвижности. А то подпрыгнув с земли высоко и пружинисто, цеплялись за тоненькие ветки, как акробаты влезали вверх.


Артур вспомнил Черкасова и его "Записки охотник Восточной Сибири", где он восхищался силой и смелостью соболя, говоря, что если бы соболь был величиной хотя бы с собаку, то страшнее хищник не было бы в тайге...

Вскоре собольки исчезли, так же неожиданно, как и появились...

Преодолев подъем и спускаясь вниз на небольшую террасу, покрытой кочковатой травой и густо-зеленым мхом, он увидел впереди странное сооружение, явно сотворенное человеческими руками. Подойдя поближе сбросил рюкзак на землю и стал осматривать сооружение. Это были четыре ствола, гладко ошкуренные и обрубленные на высоте выше полутора метров. К этим столбам, не вкопанным, а имеющим еще крепкие корни в земле, в форме прямоугольных ящиков были прикреплены стволики лиственницы, один над другим.

Подпрыгнув, Артур заглянул в ящик, но внутри было пусто...

И вдруг он понял, что это гроб, в котором еще совсем недавно хоронили своих умерших тунгусы.

"Так вот как это бывает!" - погрустнев и утолив любопытство, подумал Артур - он присел около рюкзака и оглядел окрестности.

"Когда-то, не так давно, здесь от чего-то умер человек. Его родственники сделали этот гроб, домовину, усыпальницу и оставив в нем мертвое тело, ушли. Через какое-то время деревья стали гнить, разрушаться, в щели проникли мыши и птички, которые погрызли тело и кости. Потом привлеченные запахом пришли крупные хищники, растащили тело по кускам и кусочкам, и через какое-то время от человека ничего не осталось, даже костей..."


Поднялся ветер. Из-за спины, откуда он пришел, по небу поползли серые клочковатые облака. Свет дня померк, деревья на гривах, монотонно загудели. Артур, не замечая перемен, сидел и напряженно думал, о природе:

"Она жестока и равнодушна. Ей нет дела ни до конкретного человека, ни до человечества вообще. Природа универсальна и многолика... Она породила человека, но она же без сожаления убьет его, когда наступит предопределенное время. Ей будет ни холодно, ни жарко, если над Землей заполыхают всеуничтожающие взрывы атомной войны, в которой погибнет все живое, включая творца атомной бомбы - Человека. И образовавшаяся пустыня, будет всего лишь очередным лицом этой реальности, которую человек называет природой... И сама Земля - всего лишь песчинка в океане космической жизни, на миг блеснувшая... И нет и никогда не будет похожей на неё звезды, в просторах вселенной..."


Он содрогнулся от этих абстракций и словно проснулся. Лес кругом потемнел, помрачнел, загудел под ветром. Стало тревожно и неуютно. Надев рюкзак на плечи, Артур заторопился, почти побежал вперед, стараясь не потерять под ногами заросшую визирку....

Проходя вдоль крутого склона, спускающегося в долину ручья, он поднял глаза и на гребне, на мари увидел силуэты оленей, пасущихся там, почти под низко опустившимися облаками. Однако, Артура это не удивило - зверя кругом было много...

Он, не останавливаясь, подгоняемый непонятной тревогой спешил выйти на тропу.

Вскоре начался дождик, мелкий, шелестящий, становящийся все сильнее.

Артур промок, но штормовку из рюкзака не вынул. "Сухое пригодится еще, - думал он, вглядываясь в извивы тропы. - Дойду до устья Муякана и, если дождь не перестанет, то буду табориться и ночевать".

По карте он знал, что где-то здесь, Муякан впадает в Мую.

Вдруг из-под ног в сторону от тропы отошла тропинка. Не задумываясь, Артур сбросил рюкзак под куст на развилке, и почти бегом побежал по тропке.

Вскоре из-за сосен мелькнул черный силуэт избушки. Артур не верил своим глазам, однако это было зимовье.

Войдя внутрь, он в полутьме рассмотрел закопченные стены, нары в дальнем конце, от стены до стены, железную печку под маленьким грязным окном, едва пропускающим мутный полусвет. Был даже стол, сколоченный из нестроганых досок.

"Давно стоит", - констатировал Артур и, обрадовавшись, побежал за рюкзаком...


Вскоре в зимовье топилась печь, варилась ароматная каша, а человек, лежал на расстеленном, на нарах спальнике. Он, сняв мокрую одежду, повесил ее сушить над печкой и задремывая, слушал сквозь наплывы сна потрескивание огня и мерный шум дождя падающего на крышу...

"Жить все-таки хорошо. - лениво размышлял он. - Еще час назад я, мокрый, голодный и усталый брел по тропе, не зная, где устроиться на ночлег. И вот я под крышей, в тепле, варю кашу и думаю уже о завтрашнем дне.

Я прошел две трети пути. Окреп, приноровился к одиночеству и усталости. И уже недолго осталось ждать, когда мой поход закончится...

И немножко жаль, что рядом нет никого, кто мог бы разделить тяготы пути, и мои восторги перед красотой и величием тайги. Но ведь я могу потом все это описать. Могу собрать книгу очерков о своих странствиях. Ведь не зря же я заканчивал журналистику...

Артур медленно перевернулся с боку на бок... - Работать в газете я не могу. Там такая суета, так много неумных начальников, и так много идеологической цензуры. Это не для меня. Но ведь писать рассказы я могу..."


Почувствовав запах горелой каши, он вскочил и, обжигая пальцы, убрал котелок с печи.

- Пора и поесть, - проговорил он вполголоса, и поймал себя на этом. "Я уже сам с собой разговариваю, - нахмурился Артур. - Ну, ничего, это обычное для одиноких людей дело".

За ужином съев кашу сверху, пригорелую залил водой и оставил до утра. Ему стало жарко и он открыл двери зимовья. Снаружи стояла мокрая темнота, шумел и покачивался под ветром темный лес. Однако, за толстыми стенами избушки он был в безопасности и поеживаясь, думал каково было бы ночевать под дождем у заливаемого костра под продуваемым брезентовым пологом.

Перед сном он занес в домик охапку дров из поленницы, при этом с благодарностью думал об охотнике, живущем здесь зимой на промысле.

Неподалеку от зимовья был срублен лабаз на верху ошкуренной сосны, метрах в пяти от земли, а у избушки стояла прислоненная к крыше высокая лестница. "Перед охотничьим сезоном на лодках завезут продукты, чтобы звери не разорили зимовье, спрячут их на лабазе, куда даже соболек не залезет, дверца то закрыта...

Вечером, он сквозь дальние деревья видел, чуть в низине широкую реку, наверное, Муякан, но спуститься к воде не было времени...


Заснул он, разморенный теплом и безопасностью, очень быстро и видел приятные сны: мать, от которой давно уехал в город, старшего брата...

Поселок, в котором он родился и жил, был невелик и находился далеко от Сибири и лесов, на Украине, в Черниговской области.

Учился он хорошо и по окончании школы решил ехать в Иркутск поступать на журналистику. Там и конкурсы были поменьше, да и жить, казалось, будет интереснее. Про дом и родных он почти не вспоминал, жизнь закружила, но иногда, во сне, он видел улицу поселка, шоссейную дорогу, по которой мчались машины в Киев и из Киева, мужиков, летним вечером толпящихся перед пивным киоском...


... В тепле спал не просыпаясь до утра, а проснулся с улыбкой на лице...

Выйдя на воздух, глубоко вдохнул влажный, пахнущий сосной воздух и огляделся. Дождь кончился недавно и серые тучи быстро неслись подгоняемые ветром на север. Иногда, кое-где в просвете мелькало синее небо, но тут же пряталось за набежавшей тучей. Было прохладно...


Артур сходил к реке, умылся речной водой и огляделся вниз и вверх по течению, но ничего кроме зарослей кустарников и высокой травы под деревьями, не высмотрел. Возвратившись, развел костер, вскипятил чай, отмыл горячей водой котелок из-под каши, позавтракал открыв последнюю банку консервов, поел хрустя начинающими пахнуть плесенью сухарями.

"Надо сегодня какую-нибудь птичку добыть", - думал он, складывая вещи а отощавший рюкзак. Уходя, помахал избушке рукой - так кстати она оказалась на его пути.

Рюкзак показался необычайно легким и тут же, Артур вспомнил, что продукты кончаются и почти бегом возвратился в зимовье. На окошке, изгрызенные мышами лежали засохшие горбушки и он, собрав их положил в продуктовый мешок. "Пригодятся, - думал он. - Буду перед едой обжигать на костре. И еще придется не жалея времени охотиться на птиц". С утра в животе голодно урчало, и, запыхавшись, он тут же вспотел...

"Слабею", - равнодушно отметил он...


Выйдя на тропу, Артур скоро промок от падающих с веток стланика холодных, крупных капель от прошедшего ночью дождя. Чтобы согреться, прибавил шагу, но несколько раз поскользнулся на мокрой тропе и старался идти осторожнее...

Вскоре тропа превратилась почти в дорогу, расширилась, и кое-где были отчетливо видны лошадиные подкованные следы.

"Человек где-то недалеко живет, - отметил про себя и стал прислушиваться и вглядываться. Невольное беспокойство вкралось в сознание - он так привык быть совершенно один на сотню километров вокруг, что готов был пожалеть о приближающемся человеческом жилье...


Большая река возникла неожиданно, словно вывернула из-за поворота.

- Это уже Муя, - проговорил Артур вслух. - И какая она большая. От берега до берега будет метров сто, а то и больше. И течение быстрое, - отметил он и спустился к воде, оставив рюкзак на верху крутого берега. Солнца не было видно сквозь тучи, но чувствовалось, что погода налаживается, и кое-где у горизонта светились синие дыры ясного неба.

Походник ступил на плоский камень лежащий в воде, присел и с удовольствием хлебнув несколько глотков вкусной воды из ладони, умыл лицо, чувствуя под пальцами отросшую, помягчевшую бороду. Потом, взобравшись к рюкзаку присел на травку и стал следить за течением на реке, выдавливающей на поверхность из глубины водные струи. Чуть дальше середины, вдруг выпрыгнула и шлепнулась в воду большая рыбина.

"Ну, почему я не рыбак!? - сокрушался про себя Артур. - Здесь в реках столько рыбы, что можно кормиться и вареной, и жареной, и пареной рыбой", - он сглотнул слюну и почувствовал сосущий голод...


За время похода он сильно изменился - похудел, оброс бородой и на голове, волосы грязные и давно нечёсаные, торчали во все стороны. Глаза ввалились, и черные зрачки беспокойно блестели. Кожа на лице и шее загорела до черноты, и светлые морщинки разбегались от глаз к вискам. Руки тоже были коричневыми, с множеством больших и малых ссадин. Одежда стала серо-зеленого грязноватого цвета от ночевок у костра и пропахла дымом, так что Артур уже сам чуял этот запах...

Сапоги он вымыл в речке, и они были более или менее чистые.

Но Артур, уже не обращал внимания на свою внешность, ему даже нравился этот запах копченостей от одежды, струйчатая мягкость бороды, длинные волосы на голове...


Речная долина расширилась, и на противоположном берегу за предгорьями виднелся высокий горный хребет с белыми снежными шапками на вершинах. Тропа, коричнево-серо-зеленой ниточкой мелькала впереди, извиваясь по берегу, то удаляясь от воды, то бежала по береговому краю.

Пара белых лебедей, медленно маша крыльями, летела вверх по течению и видела широкую серо-стальную реку, ленту тропы и маленькую фигуру человека, одиноко шагающего навстречу, вниз по реке. Гортанно перекликаясь, шурша большими крыльями, птицы вскоре скрылись за сосновыми, пушисто-зелеными вершинами прибрежного сосняка.

А человек шел и шел, неуклонно приближаясь к заветной цели...


Вдруг из-под ног с громким хлопаньем вылетела парочка рябчиков и, лавируя между хвойными лапами стланика, вскоре, вновь сели на землю.

Человек замер на секунду, потом сбросил рюкзак, достал сверток, проворно собрал обрез, зарядил дробовым патроном, клацнул замками, взвел предохранитель и, крадучись, нагнувшись, осторожно сделал несколько быстрых шагов в сторону рябчиков.

Переждав, сделал еще перебежку и, вглядевшись, заметил мелькнувшего, бегущего в стланиковой чаще рябчика. Вскинув ружье, он взвёл курок, прицелился, но рябчик мелькнув еще раз, словно растворился в хвойной зелени.

Человек поводил стволом, потом медленно опустил ружье и, глубоко вздохнув, выпрямился. Чуть погодя, он сделал несколько шагов вперед и вновь, как ему казалось, увидев птицу на земле, быстро прицелился.

Но проходила секунда за секундой, а выстрела не было. Через время, человек, опустив ружье осторожно двинулся вперед, и уже с другого места, справа от него, из кустов раздалось хлопанье крыльев взлетевших рябчиков.

Раздосадовано махнув рукой, неудачливый охотник держа ружье в правой руке стволом вниз, левой отводя ветки стланика, вышел на грязную после дождя тропу, и тут за спиной его в просвете туч, вспыхнуло яркими лучами полуденное солнце...

Он, направляясь к рюкзаку повернул голову в сторону этого яркого света...

Правая нога, ступив на скользкую мокрую кочку, поехала по липкой грязи и охотник, сохраняя равновесие, взмахнул правой рукой с ружьем. Пальцы напряглись, сжались и указательный, резко нажал на курок...

Грянул выстрел и человек упал - заряд попал в левую ногу и дробь, пробив сапог раздробила кости и хрящи голеностопа с такой силой, что почти оторвала ступню...

Артуру почему-то показалось, что он сильно ударил стволом по ступне и потому, подвернув ногу упал. При падении он выпустил ружье - оно, курком сильно ударило отдачей по пальцу.

Не понимая, что произошло, человек пошарил рукой по траве, опираясь на нее попытался встать согнув левую ногу, но от огненной боли в ступне потерял сознание и упал лицом в мокрую грязь...


Грохот выстрела прокатился над рекой, ударившись о другой берег, ответил эхом и растаял в необъятных просторах тайги...

Все так же несла прозрачно-струистые воды река, так же летели по небу на север лохматые облака, ветер шелестел хвоей и перебирал зелеными листочками на белокожих березах.

В кустах на берегу размеренно тенькала суетливая птичка и темнела на краю черной грязевой лужи скорченная фигура человека, лежащего в странно неудобной позе...

Человек дышал тяжело, со свистом, крепко сжав зубы, а пальцы правой руки, сжимаясь, царапали грязь ногтями - он был в беспамятстве.


...В его голове быстро, быстро сменяя друг друга пришли, затеснились картины из детства и юности - из прошлой, кончающейся жизни:


...Вот ему три года, и они со старшим братом идут на запретные озера, чтобы купаться с остальными дворовыми ребятами. Он никого из них не помнит, но слышит треск прозрачных крылышек стрекозы пролетающей мимо, чувствует зной и запах разогретой воды и разопревших корешков осоки, торчащей сплошным ковром из кочек и влажных промежутков между ними, слышит бульканье грязи, по которой бредет братишка почти захлебываясь ею, а на плечах у него сидит Артур и смотрит вперед - когда же закончится эта глубокая, черно-маслянистая жижа...

Потом, возможно в тот же день, разгневанная мать по каким-то приметам узнавшая об их купании, колотит мягким тапком старшего брата по заду. Тот ревет и просит прощения. Артур тоже плачет и за это получает свою порцию шлепков...

Чуть погодя они на улице, едят хлеб с маслом, посыпанный сверху сахаром, изредка вытирая непросохшие еще слезы. В лицо светит теплое, большое, заходящее солнце...


... Зима. Ему десять лет. И он перед выпиской из больницы, в которой пролежал несколько месяцев, идет гулять. Снег хрустит и искрится под ногами. Высокий берег укрытый плавными, изогнутыми складками ковровой шубы, синеватого в тени снега.

И солнце над ним - золотое, ясное лучистое, среди синего, почти темного, глубокого неба...


...Вот уже ночь и ветер с моря холодит, и толпа призывников, строем, не в ногу бредет по пирсу к невидимому катеру, который должен их переправить, на остров в большой бухте. Запах соли и водорослей и чуть беспокойство на душе - начало службы...

А вот вечер по случаю окончания университета. Он здесь гость, хотя начинал учиться с этими нарядными девушками и парнями вместе на дневном, но заканчивает уже как заочник.

Банкетный зал, звуки музыки из большого зала, и он словно посторонний, сидит и решает - кто с кем пришел, и кто в кого влюблен. Всплеск музыки за перегородкой и потом темнота, и он провожает смеющуюся Ольгу и она, держа его за руку, говорит:

"Я тебя никуда не отпущу. Квартира сегодня свободна, мы можем быть одни хоть до завтрашнего вечера. А тебе в твое общежитие уже не добраться. Автобусы не ходят".


Он хочет ей возразить, что и пешком может, столько раз ходил, но молчит, а она смеется и обнимая, крепко прижимаясь, влажно целует в губы, щекочет языком.

И наконец, он видит старичка-тунгуса, сидящего на корточках, опершись худой спиной о дрожащий борт машинного отделения, и ему становится грустно и даже тоскливо - старичок такой маленький и одинокий...

... Солнце, появившись на небе растопило тучи и к вечеру? небо очистилось, оставив прохладный ветер.

... Очнувшись от холода, Артур еще услышал эхо своего бессознательного стона и ворочая во рту сухим и распухшим языком, преодолевая бешеную боль, приподнялся на руках и глянул на ноги. Из левого сапога из небольшой дырки, после невольного движения ногой, медленно пульсируя, выливалась на грязь черно-красная кровь и стояла лужицей. Он почувствовал в сапоге мокроту и хлюпанье и понял, что голеностоп разбит вдребезги и что сапог ему не снять: разбухшая портянка заклинила.

Артур полежал, сжатыми губами громко и натужно втягивая воздух, так что получался всхлип. Каждое движение причиняло невыносимую боль, после которой все тело сотрясала волна озноба. Повернув голову, он увидел лежащее рядом ружье.

Очень хотелось пить. - Это финиш"! - пробормотал он тревожащую, бьющуюся в голове единственную мысль.

Опираясь на руки, чуть толкаясь правой ногой, Артур, превозмогая боль пополз по тропе к рюкзаку.

Он стонал, скрипел зубами, но двигался к цели оставляя на тропе кровавый след.

За поворотом, увидев лужицу припал к воде, долго пил поскрипывая илом и песчинками на зубах.

Смочив лоб, он почувствовал жар на коже и отдыхая, лег рядом с лужей.


...Солнце, спустившись к горизонту садилось за снежные вершины. Похолодало. В левом сапоге, когда он чуть двигал ногой, перестало хлюпать и похоже, кровь перестала идти, но поднялся жар и Артура тряс озноб.

Полежав немного с закрытыми глазами, он заставил себя оторваться от земли и вновь пополз, вскрикивая от боли и матерясь обессиленным полу шепотом - крови на следу не было.

Солнце коснулось вершин и стало погружаться в пучину неба за горами.

Река, под невысоким берегом шумела быстрым течением, подчёркивая плеском воды, тишину наступающего вечера...

Наконец, дрожащий, обессиленный Артур подполз к рюкзаку и с трудом, чуть не плача, преодолевая уже становящуюся привычной невыносимую боль, достал из рюкзака спальник, брезент, полиэтилен, морщась от боли, обмотался ими, как мог и, положив рюкзак под голову, замер, затих согреваясь...


...В забытьи ему казалось, что он слышит голоса, скрип телеги и, прибавляясь, появился вначале едва различимый шум мотора. Но звук нарастал, приближался, и вдруг человек понял, что слышит, действительно слышит звук лодочного мотора с недалёкой как оказалось, реки!

Артур приподнялся на руках, и в вечерней прохладной тишине, слушал гул мотора лодки, проплывающей под берегом, в ста шагах от него. Он стал шарить руками в поисках ружья, но вспомнил, что оставил ружье там, где произошел этот нелепый случай.

Он пробовал перекричать удаляющийся гул мотора, но вместо крика, услышал свой стон. В бессилии, Артур бил кулаками по земле, скрежетал зубами...

Потом заплакал и в это время, звук мотора, завернув за поворот реки почти смолк. Еще какое-то время далекий звук эхом отдавался от другого берега, но постепенно и он затих...

- Все пропало, - шептал он, вытирая слезы грязными руками. - Это был единственный шанс, и я его упустил. Он уронил голову на прохладную землю и плакал горько всхлипывая.

Он хотел умереть и боялся смерти. В голове мелькали обрывки мыслей: "Я еще молодой... Я ничего еще не сделал... Но у меня никого здесь нет, и меня даже искать никто не будет... Никто не знает, где я"...

Он обессилел от боли и переживаний и стал терять чувство реальности...


И вдруг в его помутившемся сознании всплыл, вспомнился прочитанный в журнале "Охота и охотничье хозяйство" случай из жизни тунгусов-охотников где-то на Севере.

"Заезжая на промысел, охотник вместе с оленями и нартами попал под лед. Стоял тридцатиградусный мороз и пока он ловил обезумевших оленей, пока запрягал в нарты, одежду его и унты полные водой, заковало льдом. Охотник свалился в нарты и пугнул оленей, которые домчали его до избушки. Он вполз внутрь, развел огонь в печи и упал рядом, гремя льдом на одежде...

Вскоре избушка нагрелась, и лед на охотнике растаял, но ступни он отморозил, и началась гангрена. Тогда напившись спирту допьяна, он отрезал себе ступни и, передвигаясь на четвереньках, сделал себе чулки из ичигов и закладывал туда лечебные травы. Этим он спасся..."


"Спасся - билось в сознании полумертвого Артура.

- Но ведь я тоже могу спастись. Надо только не паниковать и бороться до конца. Есть шанс,- ведь у меня только одна ступня оторвана... Ведь сейчас не зима..."

Эти мысли придали ему сил. Он освободился от спальника, брезента и полиэтилена, запихнул, торопясь, все это в рюкзак, влез в лямки и, дрожа в ознобе, пополз назад, к ружью. Конечно, он пробовал подняться, но при неловком движении, падал от боли как подкошенный...

Сапог полный крови, с разбухшей портянкой был как мягкая шина и потому, Артур мог ползти...


Солнце давно закатилось на западе и сумерки сменились ночным полумраком, когда Артур дополз к ружью. В кармане рюкзака оставалось три патрона, и он знал, что будет делать...


"Если лодка поплыла вверх по течению, то она рано или поздно будет плыть вниз, туда, откуда она пришла. Я должен выползти назад, на берег и ждать, а когда лодка появится, буду стрелять"!

Эта мысль его воодушевила. Перед ним была цель и стоило побороться за жизнь...

Нога разбухла и болела непрерывно. Озноб не проходил. При малейшем движении острая режущая боль пронзала тело и мозг. Теперь, время его жизни тянулось трагически медленно...

Передохнув, по маленькой лощине, к счастью без густых зарослей стланика, он тронулся к реке, огибая попадавшиеся по пути чахлые березки - ползти вниз, было немного легче.


...Серые сумерки, к полуночи сменились холодной светлой ночью. Над лесом взошла полная луна, похожая на серебряную монету, полу стёршуюся от времени...


...Волк-самец, живший в этих местах уже несколько лет, отлежавшись за день в зарослях кустарника, недалеко от норы, где жили его волчица и пятеро маленьких волчат, отправился легкой трусцой на охоту вниз по распадку, по направлению к реке. Ночь была светлая и острые глаза зверя хорошо видели в темноте.

Пробегая крупным сосняком, растущем на южном склоне распадка, волк услышал копошение в кроне раскидистого дерева большой птицы и остановился. Неотрывно глядя вверх, различая темный силуэт глухаря, он подбежал к сосне и поднявшись на задние лапы, поскреб когтями по шершавой толстой коре. Глухарь зло закрякал, но, повозившись успокоился и затих...

Волк тронулся дальше.


Выйдя на тропу, по которой уже давно никто из двуногих не ходил и не проезжал верхом на ушастых и рогатых животных, хищник все той же рысью бежал навстречу ветру, изредка останавливаясь и принюхиваясь.

Вдруг его чуткий нос уловил запах свежей крови и еще чего-то, пахнущего остро, едко и опасно. Волк подобрался, шерсть, ещё не успевшая до конца перелинять, поднялась неровным ежиком на загривке и он, пустился легким, машистым галопом по тропе, навстречу запаху.

Но, доскакав до места, где на тропе несколько часов назад, раздался этот роковой выстрел, он резко затормозил, отпрыгнул с тропы и тихонько зарычав оскалился, сморщил нос, обнажив белые зубы и острые клыки.

Он вновь принюхался и вздрогнув, услышал незнакомый шум-шуршание по траве. Глаза его блеснули зелеными огоньками. Хищник, напружинился и легко переступая сильными длинными лапами, стал по дуге, из-под ветра обходить место, где, то замирая то вновь двигаясь, с шумом полз кто-то большой и неосторожный.

Вдруг из полутьмы раздался стон и волк, от неожиданности прыгнул в сторону - он узнал голос двуногого существа, который слышал на этой же тропе уже несколько раз...


Однако, голод и любопытство толкали волка навстречу опасности, а запах крови, который он явственно ощущал, удерживал его от бегства. К запаху крови и мокрого кострового дыма, примешивался волнующий запах физического страдания...

Звук ползущего по траве тела затих, но волк, уже обойдя человека по суживающейся спирали, услышал его громкое, воспаленное со всхлипами, дыхание.

Наконец, сквозь кусты он разглядел неподвижно лежащее человеческое тело. Только по громкому дыханию было ясно, что человек еще жив.

Волк прилег на живот и высоко подняв голову, следил за человеком, ожидая, что же будет дальше...

Прошло полчаса и человек, наконец, поднял голову, потом поднял туловище на руках и помогая себе правой ногой, пополз на правом боку, постанывая и шепча какие-то слова...


Недалеко, под высоким берегом шумела река и то тут, то там всплескивала рыба, выпрыгивая из воды и падая назад.

Луна на темно-синем, почти черном небе, с хорошо видимыми крупными звездами, прошла половину своего ночного пути, теперь светила навстречу ползущему человеку, оставляя на бегущей черной воде широкую серебристую дорожку, которую изредка взрывали своими прыжками-полетом, отблескивающие синей сталью изогнувшиеся рыбины.

Метров через двадцать, человек, уронив голову на руки снова затих отдыхая. Его сознание работало только в одну сторону: "Надо доползти до рассвета до крутого берега... Иначе смерть...Надо доползти..."


И это многократно повторенное "надо" заставляло его раз за разом поднимать голову и преодолевая боль, тошноту и головокружение, ползти вперед и вперёд, к цели!

В очередной раз после забытья он резко поднял голову и увидел освещенный луной силуэт волка, отскочившего в куст и глаза, блеснувшие в полутьме двойным зеленоватым огоньком. Страх сковал мышцы человека, озноб прекратился и стало жарко...

"Неужели, волки, - прошептал Артур и картины, одна страшнее другой, понеслись в голове: "Набросятся, порвут... Я не смогу отбиться, если их много..."


"Санитары, - почему-то всплыло в голове, и испуг вдруг перешел в озлобление. На время он забыл о боли в ноге. Не отрывая взгляда от насторожившегося зверя, человек осторожно снял со спины ружье, прикрыв его туловищем, дрожа от нетерпения, достал из нагрудного кармана заряд с картечью, вложил в ствол и стараясь не шуметь, закрыл затвор. Потом, не отводя взгляда от стоящего в двадцати метрах насторожившегося зверя, он большим пальцем медленно взвел курок...

Услышав щелчок, зверь подпрыгнул, почуяв недоброе. Человек плавно поднял стволы, затем так же плавно, но быстро приложил ружье к плечу и выстрелил. Волк видел вспышку пламени, слышал гром выстрела, и одновременно, в грудь и в бок ударило несколько картечи, сбив его с ног. Теряя сознание, зверь высоко подпрыгнул и с предсмертным воплем-воем метнулся в чащу. Сделав несколько громадных прыжков, он рухнул в куст багульника... По телу прошла предсмертная дрожь, передние лапы несколько раз дернулись и неосторожный волк умер!


Артур ругался, матерился вслух и стуча кулаком по земле, почти ликуя кричал: - Нет! Мать вашу так! Я не бессловесная и покорная жертва! И не нуждаюсь в ваших санитарах - чудовищные лицемеры, кабинетные охотнички!

Торжество победы над своим страхом добавило ему сил - он пополз быстрее и вскоре, увидел черную, плывущую водную равнину реки, серебристую дорожку на воде и темной стеной стоящие в лунной тени, на той стороне реки, горные склоны ...

Не теряя времени, вновь зарядил ружье, чуть помедлив, снял, стянул через голову энцефалитку и грязную с серыми пятнами белую футболку.

Из кармана рюкзака достал кусок веревки и привязал к короткому стволу обреза эту белеющую даже в темноте тряпку. Потом, теряя силы, вскрикивая от боли, одел энцефалитку, снова завернулся в спальник, брезент и полиэтилен и дрожа от усталости, чувствуя непрерывную, разрывающую левую ступню на части боль, согрелся.


Дрожь прекратилась. Стало даже жарко, и на грязном лбу выступила испарина.

"Теперь я буду ждать - повторял он, теряя на мгновения чувство реальности...

Буду ждать и слушать, столько, сколько понадобится... Я не умру, потому что я не жертва..."

Уже в бреду, он вспомнил слова молитвы, увидел картину из детства: дорожка к дверям маленькой деревянной церкви, в которой, как рассказывала ему мать, его окрестили младенцем. И содрогаясь, он тогда всматривался в безногих, безруких, инвалидов войны, двумя рядами сидящих вдоль этой дорожки. "Боже! Спаси и сохрани!"...

Ему казалось, что он кричит, но губы его едва шевелились...


Луна спряталась, стало очень темно, но через некоторое время на востоке посветлело, и тьма, редея, отступила...

Артур, то проваливался в горячий бред, то всплывал на поверхность сознания. Он ждал эту спасительную лодку нетерпеливо, даже в бреду повторяя: - Она вернется. Она скоро приплывет назад..."


...Отец и сын Кирилловы едва успели закинуть сети по свету и уже в темноте пришли в зимовье. Открыв дверь, они учуяли запах недавнего тепла и печного дыма.

- Кто-то тут был, батя, прошлой ночью"- обеспокоенно, высоким, не по фигуре голосом произнес Семен - младший Кириллов.

- Сам вижу" - недовольным голосом ответил Петр Семеныч-отец и, почесав бородку, стал щипать лучину. Семен, бросив рюкзак на нары, вышел наружу прикрыв скрипнувшую дверь и загремев ведром, проворно принес воды, занес две охапки дров и пока отец ставил котелок с водой на печку, приставив лестницу слазил на лабаз, достал банку тушенки, металлическую банку с крупой, спустился, заодно закрыв дверку лабаза на щепочку.

- Вроде все цело, батя - довольным голосом произнес он, с кряхтеньем, подражая отцу снимая сапоги.

- Да и я вижу, что все вроде на месте - ответил старший Кириллов и помолчав добавил: - Кажись, одну только ночь ночевал.

Быстро сварили кашу, поели и легли спать. Не сговариваясь, решили, что встать надо пораньше, снять сети и уплывать домой от греха. Петр Семеныч недовольно сопел, потом притих, зевая и крестясь.

Семен заснул мгновенно, по-молодому, а отец ворочался, проснувшись слушал тишину за стенами и засыпал снова.

"Кто бы это мог быть? - спрашивал он себя. - Может, охотовед районный пожаловал порыбачить, но если он проскочил незаметно мимо села, то у геологов, которые стоят отсюда в двадцати километрах, обязательно бы знали, что он пожаловал и предупредили бы".

Он прикидывал и так и эдак, но совсем не думал, что кто-то может зайти со стороны Нижнего - на его памяти, в одиночку, никто из Нижнего на Мую не ходил и даже не пытался!


... В пять часов утра, в избушке уже топилась печка, и чайник закипал, когда Петр Семеныч толкнул в бок сына: - Семка, вставай, зорю проспишь!

Семен вскочил, ошалело хлопая глазами, приходя в себя после сна посидел минуту, а потом быстро обулся и выскочив на улицу, фыркая умылся, звякая кружкой о ведро...

Когда гребли к сетям, на востоке разлилось яркая заря, окрашивая воду попеременно, чуть ли не во все цвета радуги.

Семен греб, а Петр Семеныч, захватив тетиву сети, перебирал её клещневатыми, заскорузлыми пальцами, аккуратно и быстро освобождая трепещущую, извивающуюся, крупную, блестящую боками рыбину, одну за другой.

Через полчаса, уложив выловленную рыбу в черный толстый полиэтиленовый мешок, бросили его под сиденье, а сети тоже спрятав в чистый мешок из-под картошки, забросили в бардачок и закрыли замок. Петр Семеныч позволил Семену сесть на мотор, и тот молодецки, ловко намотав на шкив кусок бечевы с узлами для сцепления, дернул и мотор взревел. Недовольным голосом отец проворчал сыну: "Легче ты!"...


Улыбаясь, держа ручку газа, после перегазовки, на малых оборотах, Семен аккуратно переключил скорость, и лодка сначала медленно, задирая нос тронулась, толкая воду перед собой, потом набрав скорость, поднялась над водой и волны, все более острым углом уносились за корму и лодка пошла, полетела вниз по течению, мерно урча мотором. Петр Семеныч сидел на переднем сиденье и из-под мохнатых бровей, вглядывался остренькими глазками в проплывающие берега.


...Плавно обогнув тупой угол косы при впадении Муякана в Мую, лодка шла вдоль левого берега и пройдя несколько километров вниз, они оба услышали выстрел, близко, на берегу.

- Вороти! - через небольшую, паузу после выстрела, закричал отец, и Семен, напрягшись, повернул мотор от себя, и лодка пошла почти перпендикулярно к берегу.

- Близко не рули! - прокричал сквозь ветер и шум мотора Петр Семеныч, и Семен послушно выправил мотор, посылая лодку как коня, вдоль берега.

Оба внимательно смотрели на берег и почти напротив, снова раздался выстрел и затем отец и сын, одновременно увидели белую тряпку, качающуюся справа налево и назад, почти у земли.

Мотор сбавил обороты, и отец крикнул: - Тормози!

- Там, кажись человек и тряпкой машет, - нерешительно произнес Семен, а отец, уже различивший фигуру человека, почему-то сидящего на земле и машущего тряпкой, скомандовал: - Заворачивай!

Когда подплыли ближе, Семен плавно ткнул лодку в берег и отец, спрыгнув в воду, затащил лодку, как можно дальше на сушк. Проворно вскарабкавшись на обрыв, Петр Семеныч увидел грязного бородатого мужика, полулежащего и завернутого в какие-то лохмотья.

Человек протягивал ему навстречу руки и хрипло повторял: - Братцы! Братцы! Спасите! Нога!..


Семен из лодки кинул наверх бечевку, отец подхватил ее, и вдвоем они еще подтащили лодку повыше. Отец привязал бечевку к низу березы, растущей почти на обрыве и осторожно подошел к человеку - Семен тяжело дышал за спиной...

- Братцы! - бормотал Артур, едва слышно, теряя сознание. - Нога... Спасите! - и повалился навзничь головой в траву...


Кирилловы засуетились. Осторожно освободив бесчувственное тело от тряпья намотанного вокруг туловища, разглядели дырку в сапоге и сукровицу, сочащуюся наружу. Кряхтя, опустили тело в лодку, подстелив спальник и брезент на мокрое дно. Отплыли от берега подальше и уже посредине реки, понеслись вниз по течению.

Человек стонал и что-то бормотал в бреду...


Солнце поднялось над лесом на востоке, яркое, словно умытое. Стали видны заросшие ельником крутые распадки уходящие к каменистым вершинам справа, и сумрачная тайга, полого уходящая вдаль, слева.

Вскоре там же, на левом берегу, примыкая к воде начались просторные покосные луга, и завиднелось небольшое поселение. Из трубы избушки шел дым, и неподалеку, паслась коричневая, стреноженная лошадь.

Когда причалили и Семен побежал к начальнику геологов, Артур очнулся, огляделся и измученно улыбнулся, неотрывно смотревшему ему в лицо Петру Семенычу.

- Ногу отстрелил - прохрипел он и облизнул пересохшие губы.

Петр Семеныч достал кружку и зачерпнув воды за бортом, подал ему. Артур жадно пил стуча зубами о край кружки и проливая воду.

Он был страшен: грязная, рваная одежда, лохматые грязные волосы, худое, изможденное лицо в полосах грязи, с дико блестевшими глазами.

- Откуда ты? - спросил Петр Семенович и удивленно покачал головой, когда услышал: - Из Нижнего... Две недели иду.... А вчера, в полдень, ногу случайно отстрелил. Забыл, что курок взвёл - слабым голосом объяснял он.

По берегу, к лодке уже спешили мужики во главе с Семеном, неся в руках старую дверь, снятую с петель. Когда Артура вытаскивали из лодки и клали на дверь, он скрипел зубами от боли, но молчал...


... Начальник геологической партии, молодой еще, светловолосый, с рыжей бородой, Володя Бахтин, связавшись с Бодайбо говорил в микрофон: - Ступню отстрелил парень. Мы сапог не снимали, но, видно, что мужик едва живой. Надо санитарный вертолет высылать.

Поправив наушники, он выслушал ответ, покивал, потом ответил: - Да. Хорошо. Ждем - и спохватившись добавил, - Связь будем держать каждый час, по нолям...

Артура внесли, толпясь и сопя в кухню и положили прямо на двери, на пол. Он кусал губы от боли, но улыбался и повторял: - Хорошо... Так, хорошо...

- Ты точно пришёл из Нижнего? - спросил Бахтин недоверчиво улыбаясь. Артур поднял на него глаза и ответил: - Две недели иду, - потом помолчал, улыбнулся. - Сегодня ночью волка стрелил - криво ухмыльнулся, обнажив чистые белые зубы.

- Убил, кажется, санитара! - пробормотал он невнятно.

Мужики сели вокруг, Бахтин тоже присел на край скамьи.

- Как же ты так, один? - недоверчиво произнес он - Артур виновато улыбнулся.

- Ведь умереть мог, или медведи бы заели...

Он помолчал, вспоминая. - Прошлой зимой у нас волки одну собаку утащили и съели...


Стряпуха, баба Настя стояла в кухонных дверях и, скрестив руки на животе, с жалостным любопытством смотрела на Рыжкова. Потом, спохватившись, всплеснула руками: - Что же это я? Ведь его умыть надо.

Она принесла таз с теплой водой, мыло, чистое вафельное полотенце.

Обмывая лицо, шею, руки, она вздыхала и приговаривала: - И зачем же тебя, касатик, понесло по тайге, да в такую даль. Сроду здесь не бывало, чтобы кто из Нижнего, да пешком сюда, в этакую даль. Это ж, какой черт тебя толкал!?

Артур слушал, улыбался так, что уже щеки устали.

- Вот захотел пройти до Бодайбо. Посмотрел карту и захотел...


Мужики удивленно и настороженно качали головами. Пожилой рабочий, смолящий цигарку с едким табаком в углу, не удержался и прокомментировал: - Тут только тунгусы на оленях аргишили, да и то давно это было...

Помолчал, выдохнул клуб табачного дыма: - А мы еще лет десять назад на лошадях подходили к перевалу. Недельная была дорога. Еще Димитрий Петров, медвежонка на кедрухе стрелил.

Матка ушла, испугалась нас, а Митька глядь - медвежонок наверху, и сбил его.

Пососал цигарку, потом помял окурок желтыми от табака пальцами, бросил, и заключил: - Мясо у медвежонка дюже вкусное было...- и после паузы закончил: - Энергетическое...

Мужики, посидев еще немного разошлись на работы. Бахтин ушел к себе в каморку и начал писать отчет в полевом дневнике. Баба Настя накормила отказывающегося и стесняющегося Артура манной кашей с маслом и напоила горячим крепким чаем с сахаром, и все расспрашивала как да что...


... К обеду прилетел санитарный вертолет, и там был врач. Первым делом он тщательно вымыл руки, потом попросил поднять дверь с Артуром и положить ее на столы. Расспросив походника, он между разговорами сделал ему обезболивающий укол, потом, дождавшись начала его действия, раздел Артура, безвольно опустившего руки и часто моргающего полусонными глазами на суетящихся людей.

Ножницами, разрезали штанины и уже потом, осторожно стали резать сапог, с которым пришлось повозиться. Кровь внутри превратилась в водянистое, фиолетовое желе.

Артур морщился от боли, когда неловко прикасались к ступне, но молчал. Доктор, осмотрев стопу, осторожно обмывал распухшую покрасневшую ногу. Баба Настя привычными к грязной работе руками крестьянки, обмыла Артура, осторожно клоня его то в одну, то в другую сторону и вытерев полотенцем, дала чистую белую длинную рубаху, в которой он чувствовал себя неуютно.

Доктор, протерев стопу спиртом, ушел к Бахтину в каморку, о чем-то поговорил и потом оба вернулись. При этом Бахтин смущенно улыбался и подойдя, стал над головой лежащего Артура. Доктор еще раз осмотрел ступню, словно примериваясь...

Заряд дроби, войдя в голеностоп с внутренней стороны, разбил кости сустава в мелкие щепки, порвал сухожилия, превратив мелкие мышцы в немыслимый фарш. Ступня висела на сухожилиях и коже куском мяса, набитого дробью и обломками костей.

Сделав еще местную анестезию, врач ткнул металлической иглой выше сустава и спросил, почему-то перейдя на ты: - Чувствуешь?

- Нет - ответил Артур. - Ничего не чувствую? Ничего!

Доктор аккуратно приподнял ступню и колено, и баба Настя дрожащими руками, подсунул туда свернутое полотенце...

- Не смотри, - приказал доктор и Бахтин, положив тяжелые руки на плечи Артура, напрягся.

Доктор что-то ещё мазал. Запахло спиртом и йодом.

В полудреме, Артур иногда чувствовал удары боли, но после того, что было с ним ночью, в лесу, это казалось ему несущественным.


Закрыв глаза, он видел стаю волков, окруживших его полукольцом. Он повторял: - Ну, кто первый? Без бою не сдамся.

Самый крупный из волков, бросался вперед и успевал укусить его почему-то каждый раз за левую ногу, за разорванный уже сапог. Вдруг вдалеке загудел мотор и волки испуганно отступили, а Артур, хромая пошел навстречу звуку...


... Сквозь пелену забытья он чувствовал, что его куда-то несут потом везут - ревел мотор и дрожал кузов, потом наступил тишина...

Он на несколько минут открыл глаза. Увидел над собой круг с лампами внутри рефлекторов, потом сверху наплыло лицо в белой шапочке и с повязкой на нижней части лица. На лбу человека блестели капельки пота.

- Еще анестезию! - приказал голос, и через какое-то мгновение, Артур вновь погрузился в мир нереальных видений.


... В Бодайбо, в больнице он пролежал полгода. Там же ему сделали протез вместо отрезанной ступни и там же, он заново учился ходить - вначале на костылях, потом с тросточкой.

За эти полгода он изменился, похудел, помрачнел и начал седеть...


...После выписки из больницы, Артур прилетел в Иркутск и снова поселился в общежитии, где мучились без художника и были рады его возвращению, хотя после его исчезновения, никто его очень не искал. Подумали: уехал на Украину...

- Мало ли куда может исчезнуть неженатый молодой человек, - хихикала начальница общежития...


После этого несчастья, Артур, всё свободное от работы время, сидел в своей комнате и читал книжки или писал статьи в газету.

...И как-то так случилось, что он начал писать сценарии для ТВ, вначале для эфира, в молодежную редакцию, а потом и сценарий документального фильма "Осенние песни".

Сценарий неожиданно всем понравился, а когда его отвезли в Москву, то там сценарий понравился самому председателю Комитета по ТВ и радиовещанию.

Рыжкова все поздравляли, а он не знал за что и почему: сценарий он написал за одну ночь и потом, только поправил по просьбе редакторов студии телефильмов.

Так он стал постоянным автором на ТВ...

Вскоре написал второй сценарий к документальному фильму, который назвал: "Говорят, медведи не кусаются".

С работой и зарплатой все постепенно наладилось. Он привык к протезу и ходил почти не хромая...


Как - то, проходя по улице, увидел в витрине большого магазина, мотоцикл...

Придя домой, некоторое время, о чём то, сосредоточенно думал, а потом, присмотревшись, купил себе, небольшой и недорогой мотоцикл "Восход".

... К тому времени, он ушел из общежития и снял квартиру в пригороде, рядом с загородным лесом.

Постепенно, научившись водить мотоцикл стал временами уезжать на нём в лес и спрятав его в кустах, жил несколько дней в зимовье, делая недлинные прогулки.

Артур научился не торопиться, ходил тихо, смотреть внимательно...

Красоты и загадки дикой природы, его по-прежнему восхищали и поражали. Он начал вести лесной дневник, в который вносил всё увиденное и услышанное в лесу, в таких поездках...


... В личном плане все тоже устроилось. Хромота не мешала ему ходить в гости, знакомиться с женщинами и девушками. Он был улыбчивый, спокойный, самостоятельный мужчина, а хромота делала его в глазах романтически настроенных дквушек, еще привлекательней.

В него влюбилась Люся, студентка филологического факультета, проходившая практику в молодежной редакции местного телевидения.

Неожиданно для всех, они стали жить вместе.

Досужие сплетницы поговорили, перемыли косточки необычной паре и успокоились: появились другие новости. Да и что особенного, когда тридцатипятилетний мужчина живет с двадцатипятилетней девушкой...


2000 год. Лондон. Владимир Кабаков


"С волками жить, по волчьи выть!"


...Толя Петров, поднимался в гору по курумнику, осторожно. Он давно не бывал в тайге и потому, чувствовал себя не совсем уверенно. По предыдущему опыту он знал, что навыки таёжной жизни утрачиваются очень быстро и потому, поход в тайгу, после большого перерыва, чреват неожиданными осложнениями...

Ему вспомнилось, как несколько лет назад, вот так же после паузы в одиноких своих походах, он едва не погиб, в один из последних тёплых осенних дней в тайге, совсем недалеко от города.

Тогда, в прекрасный солнечный день он собрался послушать олений рёв в окрестных лесах. Дойдя до места ночёвки, он оставил рюкзак под старой сосной, на берегу небольшого болотца, и пошёл высматривать и слушать оленей - он увидел в одном месте, на звериной тропе много оленьих катышей помёта и подумал, что место для рева вполне подходящее...

Незаметно, ближе к вечеру погода испортилась и небо затянули тяжёлые тучи. А он все шел и шел, то останавливаясь ненадолго, прослушивая окружающую тайгу, то снова двигался вперёд.

Очнулся он только тогда, когда с мрачного неба на руку упала первая снежинка!

Так бывает поздней осенью, когда целый день с синего неба светит неистовое, почти летнее солнце, а потом вдруг погода портится и начинается снег или проливной дождь. Так случилось и в этот раз. Толе казалось, что он знает места в которые попал, но это оказалось не совсем так. Сначала, уже под снегом, он вышел на незнакомую просеку, а потом, уже под снегом, почти бежал пытаясь выправить свой путь к оставленному рюкзаку.

А тут и темнота подоспела и вместо снега начался проливной дождь...

Когда он выправил наконец свой путь, и узнал знакомое болотце, вокруг была уже непроглядная тьма. На беду, батарейки фонарика, который он постоянно носил с собой в леса, сели, а дождь все прибавлял и прибавлял...

Уже мокрый, задыхаясь от внутреннего напряжения он, почти бежал по тропе, то и дело поскальзываясь и падая, часто лицом вперед. Несколько раз он чуть не выткнул себе встречными ветками глаза и потому старался идти осторожнее. Он промок насквозь, замерз и его начала бить крупная дрожь от волнения и непонимания, как такое могло случиться с ним, опытным таёжником.

Правда он всегда знал, что природа бывает жестока и коварна и словно нарочито подстраивает ловушки для потерявших бдительность лесовиков. В начале она словно заманивает красотой и хорошей погодой, а потом, начинает мстить за легкомыслие!

И в этот раз, в такую ловушку попался он сам.

Уже теряя последние силы, он наконец добрался до знакомого места, нашёл рюкзак, с большим трудом, всхлипывая и дрожа всем телом, под непрерывным дождём кое-как развел костёр!

Но уже через час, когда костёр разгорелся и палил свои теплом его лицо и руки, он успокоился, достал из рюкзака свиную вырезку и принялся делать аппетитный шашлык, с волнением вспоминая, что мог бы потеряться и замерзнуть в этой совершенно неопасной ситуации!

И в этот раз, день был солнечный и жаркий. После вчерашнего перехода с автодороги, куда его привёз приятель на своем авто, в зимовье, он устал и много пил воды. Поэтому чувствовал себя неважно, очки запотели и со лба, пот каплями катился по бровям, попадая в глаза. А до перевала оставалось ещё изрядно и потому, Петров старался не смотреть вверх, в ту сторону...

Ближе к вершине, валуны курумника лежали уже не так плотно один к другому, как внизу и потому идти становилось все труднее и опаснее.

...В какой-то момент восхождения, когда, вытирая пот на глазах, он неловко шагнул мимо очередного шатающегося камня, нога вдруг ушла вниз, попала между двумя валунами и в колене что-то хрустнуло.

Нога странно вывернулась вбок и от удара боли Толя потерял сознание!


...Очнулся он, от очередного приступа боли, лёжа на камнях, в неловкой позе. Глянув вниз, вдоль сложившегося циркулем тела, увидел, что там, где раньше было колено и коленный сустав правой ноги, вместо, торчало бесформенное утолщение, заметное через лесные тонкие шаровары.

"Наверное ногу сломал! - была первая мысль...

Потом пошевелив ногой и испытав очередной болевой шок, застонал и выругался вслух.

- Нет, это я ногу вывихнул!

И тут, подгоняемые болью, мысли в голове судорожно заметались: - Что делать! - Ну, что теперь делать!

"Ну и что теперь делать?! - повторял про себя Толя щупая рукой тестообразной утолщение на колене. - Умирать здесь, в половине горы. Наверх мне теперь не подняться, а вниз, может быть сползу до наступления темноты...".

До автодороги, с которой он зашёл в эти места было километров сорок!

Пошевелившись, он вновь застонал, но перевернулся со спины на живот...

...Ещё некоторое время полежал не двигаясь и собираясь с мыслями...


...А вокруг, как обычно светило солнце, так же назойливые комарики вились в воздухе над его головой, но жизнь, сделала резкий поворот и предстала перед человеком в почти безысходном, драматическом обличье!

Переждав некоторое время, Петров натянул лямки тяжелого рюкзака на плечи и пополз вниз, назад, ужом извиваясь между камнями, с надеждой глядя туда, где склон заканчивался и переходил в узкую долинку с маленьким ручейком, тихо звеневшим среди кустов и высокой травы.

Через какое-то время, сделав паузу в продвижении вниз, выбросил из рюкзака мешок с продуктами и оставил с собой только ружьё и топор...

"Если доберусь до зимовья, то там есть и сухари и крупа, поэтому с голоду не умру - думал он, с тоской прощаясь с остатками безбедной жизни, оставленных под большим валуном!

Его немного успокаивала мысль, что там, внизу, была тропинка по которой ещё час назад, он бодро шагал из зимовья в сторону перевала в большую речную долину...

... Петров уже не помнил, как выполз на тропинку и как лежал почти до захода солнца, то приходя в сознания и мучительно размышляя что делать дальше, то снова отключаясь, впадая в беспокойное забытьи...

Отлежавшись, он снова стал думать, что же предпринять в его теперешнем незавидном положении: "Очевидно, что я ногу вывихнул в колене. И чтобы восстановить её, надо её каким - то образом вправить... Но как и где?!"

Этот вопрос больше не уходил из его головы ни на минуту...

Толя, вдруг вспомнил, прочитанный когда-то рассказ, о том, как геолог, где-то в горах, вывихнул ногу и чтобы вправить её, привязал к ноге камень потяжелее, потом взобрался на метровый скальный уступчик и кинул камень вниз и от боли потеряв сознание, упал с уступчика, но через время очнулся и увидел, что нога вправлена, хотя и жутко болела.

"Вот и мне бы так! - подумал Петров, но оглядевшись никакого уступчика не увидел...

"Надо что-то новое придумывать!"

...Он ещё раз огляделся и вдруг в голову пришла мысль: "Надо подползти к развилке дерева, вставить туда ногу, а потом дернуть ногой и попробовать вправить сустав!"


...Эта операция была мучительна и потребовала всех сил и особого мужества...

Найдя пару молодых березок растущих из одного корня, Петров долго вставлял вывихнутую ногу в промежуток между стволиками, придерживая ногу руками и скрипя зубами от невыносимой боли...

Потом вставив таким образом ступню в резиновом сапоге, в эту "рогатку" он отполз чуть подальше и отдыхая стал готовиться к самому страшному и болезненному...

Ему вспомнилось далекое детство и случай, когда он играя в футбол, упал на вытянутую руку и что-то повредил в суставе, - потому что рука болела не переставая.

Придя домой, он пожаловался отцу и тот, определив, что это вывих, стал сильно дёргать за руку! Рука заболела ещё больше и после бессонной ночи, назавтра по всей руке выступили безобразные синяки! Конечно, это не было вывихом, но после дёргания руке и суставу стало ещё хуже!

Но сегодня, Толя с самого начала понял, что нога вывихнута и надо её вправить, чтобы как-то двигаться дальше.

Наконец решившись, сжавшись в комок ожидания и нервов, он с выдохом, сильно дёрнул ногой, ощутил невыносимую боль и движение в суставе, и потерял сознание!


...Ночевал он у ручья и не смог заснуть до рассвета. Устроившись неподалеку от воды, часто пил, потому что его мучала жажда. С вечера его одолели комары, хотя боли от их укусов он не чувствовал - её перебивала боль в опухшем колене. Оно вздулось и кажется пульсировало, неутихающим ни на мгновение физическим страданием.

Но главное было сделано - ногу в колене он вправил и теперь, оставалось только ждать заживления

...С утра, чуть подремав, он решил добираться до зимовья.

В рюкзаке, как обычно в таёжных походах, торчал длинной рукояткой небольшой, но острый прикладистый топор. Выбрав среди молодого подроста небольшую березку, растущую неподалёку, он подобрался к ней, сел поудобнее и срубил, несколькими неловкими ударами топора. Потом обрубил ветки и получился посох с небольшим ответвлением на тонком конце стволика.

Собравшись с силами, Петров охая и матерясь встал, поднялся на здоровую ногу и попробовал идти, опираясь на посох. Первые шаги получалось плохо и каждый шаг отдавался в колене повреждённой ноги сильной болью.

Скрипя зубами, он сделал несколько шагов и бормоча бессвязные ругательства, которые кажется помогали преодолевать боль, двинулся по знакомой тропе, назад к зимовью...


...Этот "крестный путь", охотник запомнил на всю жизнь!

Идти было неловко и временами от боли он стонал, но неуклонно, сцепив зубы продвигался вперёд.

Солнце медленно поднималось над горизонтом, когда обессиленный Петров рухнул на траву и сделал небольшую передышку...

Потом догадавшись, он разрезал острым охотничьим ножом штанину, выкроил из материи подобие ленты и натуго перевязал опухшее колено. Стало намного легче и сустав держался плотно, что помогало преодолевать боль...


... Только на закате этого бесконечного дня Толя увидел в лесной прогал крышу зимовья и чуть не закричал от радости! Кажется его жизнь была уже спасена!

В зимовье, он наконец почувствовал себя в безопасности и первый раз за двое суток нормально поспал...


...Проснувшись, Петров полежал некоторое время осматривая зимовье словно в первый раз. Потом встал отжавшись на руках, подскакал на одной ноге к двери, чуть касаясь повреждённой ногой земли и вышел из зимовья, захватив с собой топор.

Вырубив пару березок, с развилкой на концах, он приладил эти палки под мышки и уже более уверено стал передвигаться, используя берёзовые стволики, как костыли.

Ночью, перед большим переходом до шоссе, ведущего в город, он опять не мог заснуть и почему-то вспомнил случай столкновения с бандюками, произошедшие лет десять назад, в самые лихие годы в России, в начале девяностых...


...В их городе, с недавних пор начали орудовать вымогатели-рэкетиры. И на Петрова они вышли по чьей-то наводке. Это была банда отморозков из бывших спортсменов и зэков, отсидевших уже по несколько раз...

Перед тем как бандюки забили стрелку с Петровым, они разузнали, что Толя, выкупил квартиру в центре и собирался, отремонтировав её, продать или сдать желающим, тем самым заработав несколько тысяч баксов - место было центровое и востребованное у богатеньких буратин!

Когда Петров узнал, от испуганной жены, что к нему домой уже один раз наведывался главарь этой банды, бывший зэк по кличке "Хыра", знакомый всей округе своими жестокими делами, он вначале и сам испугался, настолько жалко выглядела его любимая Машка, испуганная визитом бандита до полуобморока.

Но потом его охватила злость, и бешенство тугой волной всколыхнуло его сердце!

"Ах вы так! Ну посмотрим, кто кого?!"

А опыт участия в молодые годы в уличных драках помог ему успокоится и обдумать ситуацию...

"Ладно! Они все смелые пока выступают как неузнанные злодеи, зная где и как живут их будущие жертвы. А мне надо самому разузнать, где и с кем живёт этот Хыра, и заявиться к нему с визитом. Вот уж он обрадуется!"


Потратив несколько дней и несколько тысяч рублей на взятки и подарки, через знакомых в паспортном столе, он узнал не только фамилию Хыры, но и его домашний адрес.

Несколько дней, он наблюдал за этим домом и убедившись, что главный бандит живёт именно в той квартире, которую ему указали, решился!

...Однажды вечером, заметив свет на кухне квартиры, где жил Хыра с женой и двумя девочками - подростками, Петров постучал в нужные двери.

Разговора не получилось...

Хыра, открыв двери, сначала не понял, что происходит и начал права качать, но когда из комнаты раздался детский голос: - Папа, кто там с тобой? - Хыра изменил тон и ему вдруг стало понятно, что его жертва теперь знает не только его "нору", но знает, что у него есть дети...

Тут срабатывает личный опыт - Хыра сам не один раз шантажировал своих "подшефных" здоровьем их жен и детей...

А Петров, увидев в глазах нахального бандюка страх, был удовлетворён - теперь Хыра знает, что его тоже вычислили!


...После этого, Толя стал осторожней - жену услал к родственникам, а сам ходил по городу только с травматическим пистолетом...

Наконец, у Хыры нервы не выдержали и он, через своего "засланца", забил с Петровым стрелку!

Договорились, что увидятся неподалеку от той квартиры, которую Петров выкупил - а значит почти на центральной улице города, что было много безопасней, чем встреча где-нибудь в заброшенном гараже.

Бандиты после ряда безнаказанных наездов на своих жертв уже ничего не опасались и были в себе уверены. А Петров назначая встречу на этом месте надеялся, что в случае осложнений, легче будет сопротивляться бандитам, а потом и убегать!


...Он, к этой стрелке соответственно подготовился...

У Петрова, уже давно появился постоянный работник - Василий, который занимался ремонтом и строительством интерьеров выкупленных квартир. Парень был непьющий, но ещё с армии, нюхал клей и балдел потихоньку. Характер у него, от этого постоянного балдежа стал портиться, и временами казалось, что он уже не в себе, от разного рода глюков.

Жилья постоянного у него не было и он мотался по притонам и квартирам приятелей, похожим на него своей заброшенностью.

Однажды, приглядевшись, Толя разобрался, что у парня золотые руки и что ему стоит помочь с жильём. Проверив Васю на вороватость - тот ничего никогда чужого не брал - Петров определил его зимой, сторожить свою дачу в Головино... Так Вася всю зиму там и прожил.

Он целыми днями торчал в гараже Петрова, в заснеженном саду, и перебирал моторы тех авто, которые Толя собирался использовать в своих лесных поездках.

И так ему понравилось такая обеспеченная и тёплая жизнь, что теперь, он готов был за Петрова в огонь и воду, лишь бы место сохранить. А Петров, иногда, ему ещё и денег подкидывал на прожитьё...


С оружием, тоже как-то легко и просто все решилось!

С наступлением опасных лет, Петров, слыша от своих знакомых о беспределе бандюков-отморозков, у своего знакомого в военном городке, не задорого купил автомат и рожок патронов к нему. К тому же, была у Толи мечта поохотиться с автоматом на медведя, на берлоге. Охота была его страстью и отдохновением.

Этот автомат был спрятан в гараже, в надёжном месте...


Когда Петров окончательно убедился, что стрелка состоится в назначенном месте, он достал автомат, смазал его, почистил и однажды вечером, рассказал "безбашенному" Васе о будущей стрелке.

Вася уже был готов за Петрова жизнь отдать и Толя подумал, что надо хорошенько использовать ситуацию, да и подстраховаться было необходимо, на случай неожиданного конфликта на стрелке.

А Василий, к такому развитию событий, как никто иной подходил почти идеально: молчун, лишнего слова не скажет, да и какой-то высокой чувствительностью не страдал.

Клей, который он продолжал периодически нюхать, отбил у него и без того малозаметную рефлексию и желание кому - либо сопереживать!


...Приехали они на стрелку вдвоем с, проинструктированным соответствующим образом, Василием, который нервно подрагивая, сел на переднее сиденье машины, приоткрыл окно и приготовленный для стрельбы автомат, спрятал под куртку, на коленях. В армии на учебных стрельбах он особо не отличался, но и грубо не мазал мимо цели.

А Петров, привесил на ленточке себе на шею "травматик", да так, чтобы бандюкам рукоять была видна...

Бандиты пришли втроём, и оторопели, когда увидели, что Петров вылез из машины один, оставив на сиденье ещё кого-то и спокойно подошёл к ним.

...Начались тёрки "по теме", но увидев, что Петров не испугался и временами внимательно посматривает в сторону машины, бандюки сами струхнули! В машине сидел человек и что-то напоминающее ружьё держал на коленях...


Чтобы не потерять лицо, они ещё некоторое время поторговались, уже понимая, что проиграли этому безобидному с виду, решительному очкарику!

Хыра откровенно занервничал, и когда Петров предложил небольшие отступные за купленную квартиру, он согласился и нервно задышал, переживая поражение...

Вот такая история произошла с Петровым несколько лет назад...


...Вспоминая перипетии той истории, то волнение и страх, на уровне безнадеги, Петров, ещё в зимовье лёжа на нарах, вдруг напряг тело, не почувствовал уже той ужасной боли, которая была в начале травмы и сквозь зубы, улыбаясь прошептал, почти вслух:

- Ничего ещё! Мы как-нибудь пробьёмся! Ведь до шоссе отсюда каких-нибудь тридцать километров. Я их и хромой, одолею денька за два...

- А там и в город добраться не проблема..."


Август 2016 года. Лондон. Владимир Кабаков


Дэвид Духовны: "Я люблю собак. Они живут данным моментом и не заботятся ни о чем, кроме любви и пищи. Они лояльны и счастливы. Люди просто чертовски сложны..."


...Волки шли на охоту. Отлежавшись днём на окраине мохового болота, на бугре заросшем молодым сосняком, они, поднялись в сумерках полные сил, долго отряхивались, потягивались, топтались в мягком снегу, чувствуя лапами острые краешки подмёрзших уже, утренних следов.

Наконец волчица вышла на опушку долго принюхивалась, осматривалась, а четыре волка стояли позади и тоже нюхали воздух...

Днём, когда ярко светило солнце, сквозь дрёму волчица слышала далеко справа, в болотах, лай собак и два выстрела.

Сейчас, она решила пойти в ту сторону - может быть после людей что-нибудь осталось. Иногда, после дневных выстрелов, ночью, волки находили остатки человеческой охоты - ещё незамёрзшую большую лосинную голову; ноги с ободранными камасами и вывернутые на снег внутренности - было чем перекусить вначале перехода...


Волки выстроились цепочкой и размеренной рысью, ровно и точно ступая след в след, тронулись туда, где совсем недавно красное солнце село в холодные тёмные тучи.

Изредка, из строя выходил один из волков, привлечённый кучкой тёмных перьев, рассыпанных на снегу, или услышавший выпорхнувшего из-под снега не обсидевшегося, не задремавшего ещё рябчика.

Сумерки ещё не стали тьмой и рябчик, сидя на высокой берёзе испуганно тренькал, видя серые тени неслышно скяользившие внизу, под деревьями...


След тут удваивался утраивался, чтобы через некоторое время, вновь сойтись в один - это делалось инстинктивно.

В стае всегда есть волк, который слышит лучше всех, есть и тот, кто видит в темноте лучше и потому неудивительно, что стая имела уши, глаза, обоняние, которые принадлежат не только волчице, идущей во главе. Она по праву главенства только ведёт, направляет собратьев, но каждый член стаи имеет свой характер, свою волю, свои приметы и особенности. Конечно, объединившись легче выживать, но в случае если стая распадётся по каким либо причинам, природа даёт шанс каждому волку выжить в одиночку...

Волки, дойдя до густого, высокого сосняка свернула направо, пересекла зарастающее молодым березняком болото и вышли на широкую прогалину, раньше бывшую озером, а сегодня превратившуюся в заросшую трясину, с кочками поросшими клюквой и морошкой...


Кочки, промёрзшие ещё в декабрьские морозы, были засыпаны снегом и ямы между ними заметены недавними метелями...

Тут волки постояли немного, послушали свистящий в метёлках камыша студёный ветер, повернули налево и пошли по краю болота, между редкими, уродливыми сосёнками и торчащими то тут, то там, сгнившими изнутри, обломанными стволами берёз.

Стараясь спрятаться от пронзительного ледяного ветра, волчица увела стаю чуть в сторону и пошла кромкой молодого сосняка, подступающего к кочковатому, заметённому снегом открытому пространству...


Здесь, в темноватой чаще, волки натолкнулись на следы двух собак...

Волчица остановилась, рыкнула сквозь сжатые челюсти, шерсть на её загривке поднялась дыбом - это был запах извечных врагов волков - собак - зверей прислуживающих человеку...

Пройдя немного по следу, опустив голову и принюхиваясь она прибавила ходу и за ней послушно, галопом тронулись с места остальные.

Загибая чуть вправо, волки, мелькая серыми тенями меж запорошёнными снегом елями, прошли низинку держась всё время по краю собачьих следов, потом укоротили рысь, а один раз даже остановились перед небольшим спуском к таёжной речке...


Волчица хорошо знала эти места, потому что её первое логово было здесь, неподалёку, на другой стороне речки, в крутом берегу мелкого ручейка. Там она родила первых своих волчат и выкармливая их, охотилась здесь, ловила зайцев и глухарей - на гриве, в крупно- ствольном сосновом бору был глухариный ток.

Иногда мимо её логова проходили люди, и она слышала их беспечные голоса, а далеко на дороге - урчание моторов машин и мотоциклов... Но сегодня, всё это казалось ей событиями совсем из другой жизни - ведь с того времени прошло уже четыре года...


Было тихо. Мороз крепчал. Начинали трещать - "стрелять" рвущейся от холода корой промёрзшие стволы берёз, стоящих на берегу. Речка зимой тоже перемерзала, вода почти исчезала в русле и крутые, обрывистые берега, сдавливали ледяной панцирь остановившейся воды...

Волчица помнила речную стрелку, где эта речка впадала в большую реку - там была дорога и мост....

Раз в году, к этому мосту, размытому весенним половодьем, приезжали люди на большом, урчащем совсем по медвежьи грузовике, и настилали его вновь...

До ближайшей деревни было километров восемь. Зимой, машины почти не появлялись здесь и если проходили, то днём - ночью все люди жили в домах, неприятно пахнущих дымом. Это волчица тоже знала...

Прослушав речную долину, волки, развернувшись, по дуге стали обходить речные изгибы и зигзаги, стараясь не отдаляться от собачьих следов...

Через несколько километров, они вышли к крупному сосняку, в котором собаки облаяли глухарей...


...Глухари сидели на большой, раскидистой сосне и кормились, когда их услышали пробегавшие мимо собаки. Они прискакали сюда, увидели крупных, чёрных птиц и залаяли звонко, с подвывом, перебегая с места на место, подняв головы и не отводя глаз от глухарей царапали когтями лап сосновую кору...

Птицы, чувствовали себя наверху в безопасности, крякали и сердито скрипели, поворачивая ало - бровастые головы то вправо, то влево...


... За собаками пришёл человек. Он долго подкрадывался, прячась за толстыми стволами, высматривая беспечных птиц в зелёной хвое.

Вместе с ним пришла третья - молодая собака, которая ещё ничего не понимала в охоте...

Потом человек стрелял - вначале один раз, потом второй. Две птицы упали, а третья, громко хлопоча крыльями сорвалась и улетела в сторону реки. За ней убежали старшие собаки задирая головы и стараясь не потерять из виду, мелькающую в чаще птицу.

Молодая крутилась у ног хозяина, потом увидев упавших птиц, кинулась к ним, стала мять их, кусая безжизненные уже тушки.

Хозяин, улыбаясь, довольный удачей, гладил собаку повторяя: - Молодец, Молодец! Умница! Будешь рабочей собакой!..

Потом, отогнав лайку поднял птиц - взвешивая на руке, аккуратно сложил крылья, подвернул головы под крыло: одну запихал в маленький рюкзак, а у второй обрезал лапки и кинул прибежавшим взрослым собакам...


Белка - собака с серыми пятнами на белом фоне, с маленькой головкой и остро торчащими ушками, схватила глухариную лапку на лету, два раза хрустнула косточками, проглотила и виляя хвостом стала ожидать ещё. Кучум - крупная чёрная лайка, не спеша пережёвывал и нехотя глотал хозяйский "подарок", Он был хорошо откормлен, и выглядел довольным и ленивым, хвост на его широкой спине лежал, красиво загибаясь кренделем...

Молодой собаке тоже досталась часть лапки, но она поваляла её в снегу и бросила...


Перед уходом, человек потрепал собак по загривкам и проговорил: - Ну теперь, давайте, лося ищите... Если найдёте - всем мяса хватит...

Он закинул двустволку за круглые, жирные плечи, поправил старую, искусственного меха шапку чёрного цвета и с хрустом продавливая наст ногами обутыми в большие, резиновые сапоги - ботфорты, тяжело зашагал к дороге, к оставленной там машине.

Собаки, ободрённые успехом, убежали снова в лес и с ними увязался молодой Загря. Они, мелькая вдалеке скоро скрылись в чаще...


...Волки, принюхиваясь, обошли место под сосной куда падали убитые глухари. Волчица, наморщив нос и обнажив клыки рыкнула, учуяв кисловатый запах пороха, идущий от красных папковых стреляных гильз, лежащих на снегу, и брезгливо отошла в сторону. Глядя на неё, отшатнулись и молодые волки...

Через минуту, они, вновь выстроившись цепочкой, по дуге обходили сосняк, направляясь в сторону речной стрелки. Волчица вела их туда, где обычно останавливались машины охотников, и где эти нелепые, неловкие двуногие обедали, закусывая пили водку в конце дня, перед отъездом...


...Собаки, выпугнули крупного лося из - за большой, поваленной давним ураганом осины. Зверь поднялся не спеша, заслышав издали хруст снега под лапами бегущих собак. Встав, он осмотрелся переступая светло - серыми голенастыми ногами, несущими чёрно - коричневое крупное туловище, большую, ушастую голову, с болтающейся на шее, длинной волосяной серьгой. Увидев собак издалека, зверь двинулся с места рысью, широко переставляя ноги, сохраняя на бегу, спокойствие и деловитость.

Собаки, услышав стук копыт о пеньки, спрятанные под снегом и хруст сломанных сухих веток, метнулись вперёд, и быстрая Белка первой увидела лося, поддала, затявкала, заголосила и скоро ей стал вторить басистый лай Кучума, и иногда добавлялся жиденький баритон Загри...


Лось, под холодным зимним солнцем пригрелся в лёжке, отошёл от ночного мороза и потому, бежал неспешно, разминая мышцы и разгоняя кровь по большому, тяжелому телу. Но разогревшись, стал прибавлять ходу, по временам переходя в галоп...

Собаки вскоре отстали, но возглавляемые азартной Белкой, бежали изо всех сил по хорошо заметному, "парному" следу...

Лось набрал ход и постепенно стал уходить от собак. Поскальзываясь, большой зверь выворачивал копытами сухой валежник и куски смёрзшегося снега...

Охотник, услышав лай Белки, а потом и Кучума, остановился. Он подождал, послушал, определяя направление удаляющегося, прерывающегося лая, потоптался решая, что делать, но потом лай замолк и охотник, ещё немного послушав начинающую замерзать тишину, тронулся дальше, в сторону дороги. Там его ожидали товарищи, услышавшие два выстрела и на всякий случай, пораньше вернувшиеся к машине...

Солнце уже опускалось за зубчато-еловую кромку горизонта, справа, за рекой, когда к машине подошёл Толстый. Он, распарившись от ходьбы вспотел, тяжело отдуваясь расстегнул ватник и готов был скинуть и толстый шерстяной водолазный свитер, который ему по блату достали ребята из районного сельпо...

Его напарники - Худой и Молодой - давно уже были у машины. Они натаскали дров, прямо на дороге разожгли костёр, и жарили на ивовых прутиках сало, сидя на коротко отпиленных чурбаках, оставшихся здесь ещё с прежних времён...


Заметив выходившего из леса Толстого, они, по его неспешной походке определили, что он стрелял что - то по мелочи и успокоившись, вновь присели к костру. Подойдя, Толстый бросил прямо на дорогу, глухо стукнувшего о землю глухаря и показал через пройму рюкзака, второго. Напарники, немножко завидуя удачливому приятелю, стали рассматривать птицу цокая языками и взвешивая на руке распустившего мёртвые крылья, глухаря.

Толстый, скинул пропотевший ватник, хлопнув дверцей, достал оттуда свой мешок с продуктами и подсел к костру. Он улыбался, глядя на зевающих, осунувшихся и усталых приятелей. С непривычки и недосыпу (проснулись рано и долго ехали по лесным дорогам), они заморились ходить по лесу, и, хотя снегу было немного - прилично наломали ноги...

Толстый, достал из холщового мешка, кусок копчёной свинины, хлеб, лук, бутылку самогонки. Подбросив в костёр дров, охотники разлили самогон в эмалированные кружки, чокнулись за удачную охоту и крякая выпили, поглядывая в сторону лежащего на белом, чёрного глухаря. Потом, хрумкая луком и чавкая, пережёвывая хлеб с поджаренным салом, закусили, и стали рассказывать кто где побывал и что видел...


Но главным рассказчиком был, конечно, Толстый. Он начал свой рассказ с того, как услышал собак в сосняке, понял, что это на глухарей; как крался; как прицеливался в двух сидевших рядом птиц... Потом, как выстрелил - в начале по первому, затем по второму и как третий улетел в ужасе.

- Они упали даже не мявкнув - заключил Толстый и его приятели засмеялись. Самогонка разогрела и разохотила мужиков. Уже не чувствуя горечи и сивушного запаха, выпили по второй. На душе стало светло и свободно. Замаслившимися глазами они смотрели на солнечный закат, вяло закусывая потирали зябнущие руки. Но Толстый, одел ватник, устроился поудобней и стал есть: хлеб, копчёную свинину, солёные огурцы, лук...

За разговорами не заметили, как где - то далеко, несколько раз тявкнула Белка.

Сумерки опустились на лес, на реку, на поля вдоль речной долинки. Заметно похолодало. Костёр поменял цвет пламени - жёлтое стало красным и заалело яркими оттенками. Темнота неслышно подкралась к машине, которая чёрным жуком горбилась на обочине...


Разговоры смолкли... Стали прислушиваться...

Мороз прибавлял и охотники, начали застёгиваться на все пуговицы и поправлять шапки, натягивая их на подмерзающие уши...

День прошёл и после выпитой самогонки захотелось спать...

Толстый собрал оставшуюся еду, уложил всё в мешок, отнёс в машину, сел за руль, воткнул ключ зажигания и нажал на стартёр. Машина не заводилась...

Вместе с темнотой, пришёл мороз. Метал машины "накалился", набрался холода и казалось, что снаружи было теплее, чем в машине...

Толстый, морща круглое лицо, лазил в мотор, смотрел "свечи", ставил их на место, пытался заводиться - всё безрезультатно...

Худой замерз, его била крупная дрожь и он, то и дело монотонно спрашивал Толстого: - Ну как? - словно от этого вопроса, что - то могло измениться.

Молодой поддерживал костёр и без конца кипятил чай, хотя пить больше никто не хотел...


В семь часов вечера, решили идти в деревню, ночевать, а утром по свету прийти назад и пытаться заводить снова... Но собак не было...

Толстый матерился, свистел несколько раз, потом махнул рукой и стал собираться. Закинув рюкзаки за спину, они, оглядываясь на машину, поскрипывая снегом побрели по дороге - впереди уверенно топал Толстый.

- Никуда они не денутся... Придут сюда, покрутятся и рванут за нами - говорил он приятелям и те на ходу поддакивали. Все промёрзли до костей и хотели скорее в тепло, к людям...


...Через час после их ухода, вернулись собаки. Последним, жалобно подвывая притащился уставший за день беготни Загря. Белка, несмотря на трудный день была по-прежнему активна - она, отыскав мёрзлые корочки хлеба, кусочки оброненного сала колбасные шкурки съела найденное, пока озабоченный Кучум обнюхивал машину...

Белка сразу поняла, что хозяин ушёл, но была уверена, что он вернётся и потому, обтоптавшись легла в снег, на обочине. Вслед за ней, на утрамбованной колее легли Кучум и Загря. Там было жёстко, морозило снизу, но от усталости они не хотели двигаться...


... Волки, обошли машину по большому кругу. Волчица поняла, что люди от машины ушли, но, когда они вернуться - не знала.

Зайдя под ветер, она учуяла запах собак, неслышно оскалилась, сверкнув в полутьме вспыхнувшими яростью глазами...

Потоптавшись и ещё раз понюхав воздух, она легла и вместе с ней улеглись поодаль остальные. Длинная зимняя ночь, только начиналась...


Через два часа, волчица, всё это время внимательно прослушивавшая тишину встала, облизнулась и неспешной рысью, ещё раз повела волков делать проверочный круг. Диаметр круга сократился и в какой-то момент Белка учуяла волков. Она мгновенно вскочила, шерсть на ней поднялась дыбом. Всматриваясь в темноту, собака залаяла гулким напряженным басом, как лаяла только на крупного зверя или на незнакомого человека.

Загря и Кучум всполошились, повскакали с лёжек, загавкали ничего не понимая со сна. Но им сразу передался страх и злоба Белки и они заголосили - при этом Загря бухал редко, а Кучум лаял тоже басом с подвывов в конце.

Лаяли долго, стараясь громкими звуками отогнать страшную опасную тишину вокруг.

Волки стояли и слушали. Волчица высоко подняла голову, понюхала струйки вымерзшего воздуха, перешла с одного места на другое, и когда собаки на время затихли, она, вытянув голову вперёд и вверх завыла: - У- У - У - начала она низко, потом тон возвысился до визгливо - злобного и опускаясь, перешёл в пронзительное - О - О - О -... И оборвался... Собаки вновь испуганно и яростно залаяли, но в ответ, вой волчицы подхватили остальные волки...


Это был страшный концерт! Кто хоть раз слышал песню волка зимой, морозной ночью, в безмерном, застывшем лесу, тот поймёт меня.

Казалось, вся страсть, злоба, тоска и жажда крови говорили языком этих диких кровожадных певцов, основным природным предназначением которых было убийство...

Собаки под напором воющих голосов, замолкли, сбились в кучу и лязгали зубами от страха. Они почувствовали, что это звучит песня их смерти, что уже не уйти, не убежать, не пробиться и остаётся только ждать развязки - может быть люди ещё вернуться...


А волки уже ничего не боялись - для них и этот мороз и эта ночь были одной из множества зимних ночей, а собаки их законной добычей, отданной им на растерзание равнодушной природой... Они не спешили... Они знали - это был их мир: леса, болота, поляны, перелески - всё необъятное пространство тайги, заваленное снегом, прибитым морозом к заледенелой земле. И зимний холод, и эта насторожённая тьма вокруг - тоже были частью их жизни...


... А собаки издавна служили человеку и были частью того мира, который принадлежал человеку. Эти островки человеческого мира, были разбросаны по земле, гудели моторами на дорогах, стучали металлом на стыках железнодорожных путей, когда по блестящим стальным рельсам проносились мимо дремучих, тёмных, лесных урочищ вагоны, с ярко освещёнными окнами и мелькающими тенями за ними.

Эти человеческие островки грязно и опасно пахли: горьким ядовитым дымом, помойками и бензиновым перегаром. Люди и животные, служившие им, спали тогда, когда волки и другие лесные обитатели кормились, дрались за жизнь, любили и умирали. И наоборот, люди жили, бегали, суетились только тогда, когда над землёй вставал день и над горизонтом повлялось солнце. Ночами, для своей безопасности, от страха и неумения видеть в темноте, они зажигали на улицах этих островов и островков, маленькие электрические солнца... От страха же, люди сбивались в большие стаи и жили в многоэтажных норах, покрапывая землю между этими норами толстой коркой асфальта...


Они были врагами земли, чистой воды, травы. Они валили деревья, сжигали леса, беспредельно расширяли свои городища, уничтожали птиц, рыб, и животных. И хорошо, если бы они всё это ели, но они, часто просто травили всё живое вокруг себя...

Ели они тех животных и птиц, которых держали рядом. Выращивали, "заботились" о них, а потом убивали и ели - беззащитных, обманутых "лаской и уходом"...

Хищники!!!

Собаки были послушными рабами этих двуногих существ и потому, волки ненавидели их как предателей, некогда вышедших из их рода, но променявших свободную дикую жизнь на конуру и миску жидкой похлёбки. Они, живя с человеком утратили боевой дух, стали трусливы и потому, их надо было беспощадно уничтожать, без жалости и сочувствия...


...В это время, Толстый с приятелями, сидели в избе, одиноко живущего, старого лесника дяди Семёна.

Тот, услышав, уже в темноте, стук в калитку и крики - Хозяин! Отвори?! - испуганно закричал в ответ, через закрытую дверь: - Кто такие?

Потом со скрипом дверь отворилась и он продолжил: - Кого там черти носят? Кого надо?

- Отец - проговорил в ответ Толстый - пусти Христа ради переночевать. Машина в лесу заглохла. Охотники мы - потом помолчав, добавил: - Я Лёшка Петров, из Заболотья. Да ты меня знаешь. Я в прошлом годе, лес мимо возил с лесосеки на нижний склад...

Дядя Семён помолчал, соображая - какой такой Лёшка, потом вспомнил, подумал, что в жизни такой человек с машиной пригодится и нехотя пошёл отворять калитку...


Через час, в доме жарко топилась печка, осмелевшие гости развешивали на верёвках за печью влажные портянки и Толстый, почёсывая жирную волосатую грудь рассказывал, как осенью, из кабины застрелил кабана, переходившего лесную дорогу в темноте, и попавшего в свет фар...

Он варил глухаря в большой эмалированной кастрюле, а Молодой уже начистил картошки и облокотившись о стол, слушал с восхищением, как его старший товарищ живописал ситуацию...

- У меня всегда под сиденьем, в кабине, старенький дробовик валяется. - распространялся Толстый... - Мало ли чего? - глухаришка на дорогу сядет или тот же кабанчик на поле выскочит из леса. Они ведь машин почти не боятся. Вот и в этот раз - стоит кабанишка, в двадцати метрах от машины, смотрит и в свете фар глаза зеленью отдают. Я не люблю спешить... Тихонько окно открыл, приложился прицелился и бахнул картечью - один, а потом и второй раз. Он и сковырнулся. Я выскочил подошёл осторожно, вижу мёртвый уже... Тут же вывернул потроха, шкуру срезал, на куски "разобрал", и в мешок сложил... Славный был кабанчик, сладкий - и Толстый довольно рассмеялся...

Он поднялся подошёл к пышущей жаром печке, помешал варево алюминиевым черпаком, попробовал на соль и тут же, грязными руками ссыпал картошку в кипяток и снова помешал...


В доме было жарко натоплено, пахло сладковатым запахом варившегося глухариного мяса - чуть ягодами и перепрелой хвоей...

За слезящимися, отпотевшими, грязными, кое - где треснувшими стёклами окон стояла тёмная, морозная зимняя ночь...

... Волки постепенно сжимали круг. Собаки уже не лаяли - они залезли под машину, жались друг к другу и повизгивая дрожали...

Волки, боясь запах железа и бензина, медлили, стояли кругом вздыбив загривки и на одной ноте прерывисто рычали, сморщив нос и губы, обнажив белые острые клыки...

Р - Р - Р - Р - слышалось в темноте и из-под чернеющей на белом снегу машины, в ответ, доносилось испуганное дрожание и лязганье зубов...

Луна серебряным полумесяцем поднялась над чёрным зубчатым горизонтом, осветив мрачный застывший под снегом лес и прогал дороги, убегающей в темноту...


Когда незадачливые охотники, в избушке дяди Семёна, уже храпели на разные голоса, когда мороз достиг апогея, волчица решилась. Она как - то боком вышла на дорогу, оскалившись, на полусогнутых, напружиненных лапах подошла к машине, вначале на метр ближе, потом передвинулась ещё... ещё и вдруг, бросилась, и схватила Загрю, потерявшего от ужаса способность двигаться и сопротивляться! Она выдернула его из под машины, полоснула клыками по гривастой шее. Собака повалилась на бок и тут же второй волк мощной хваткой вырвал часть собачьего бока, на мгновение обнажив белые рёбра...

С отчаянным визгом, Белка, на своих длинных ногах рванулась от волчицы, часто - часто толкаясь задними лапами, понеслась по дороге... А - А - А - залился её тонкий визг и смолк - ближний волк в прыжке настиг её, ударом груди сбил и повалив, тренированной хваткой вцепился в глотку...

Кучум пытался убегать молча, несколько секунд грызся с двумя волками, схватившими его с двух сторон, но вскоре с клокотаньем захлебнулся собственной кровью... Всё было кончено в несколько минут...


Волки оттащили трупы собак чуть в поле, подальше от пугающего силуэта машины и разорвав их на части, долго насыщались - хрустя перекушенными костями и с треском разгрызая крупные...


...Утром, на рассвете, выпал морозный, блестящий кристаллами иней, прикрыл следы ночного кошмара, присыпал кровавые пятна на дороге, и на восходе солнца, всё вокруг, празднично играло разноцветными искрам...


Август. 1999г. Лондон. Владимир Кабаков.


Жестокие законы природы.


Свинцовая вода в реке переливалась и шумела на перекатах...

Прохладный ветер, ещё с ночи гнал по низкому небу серые тучи. Лес неприветливо шумел вокруг и где - то, в чаще тревожно поскрипывала наполовину сломанным стволом, наклонённая к земле, сухая осина...

Выйдя из густого темнохвойного леса, молодой лось прошёл по берегу, оглядываясь и прислушиваясь, и остановился на галечном берегу небольшой, неглубокой речной заводи.

Плоская часть открытого берега, в весеннее половодье заливаемая водой, была покрыто зелёной травкой и осенними последними цветочками, горящими среди серо - зелёной пожухлой травы, ало-красными капельками чуть удлинённой формы.

Рядом, шумела быстрым течением, серо-свинцового цвета река.

По небу ползли тёмные снизу, ватно-влажные облака...

Постояв на обдуваемой прохладным ветерком щебёнчатой косе, молодой лось, медленно шагая своими нескладными, длинными ногами с черными копытами, и серой, жесткой шерстью на их внутренних поверхностях, подошёл к воде. Остановившись перед заливчиком, долго стоял и слушал тишину наступающего вечера, поводя большой, горбоносой головой, шевеля длинными ушами, разворачивая их как локаторы, в сторону неожиданно громко плеснувшей речки или тихо треснувшей ветки под ёлками.

Зверь наконец, словно решившись, не торопясь вошёл в воду, почти по брюхо и стал не спеша пить булькая животом, в котором, вода переливалась как в большой кожаной бочке...

Напившись, молодой лось поднял голову, вновь осмотрелся, прислушался и только после этого, вышел на берег, громко ударяя острыми копытами по камешкам...

Не доходя до кромки леса несколько шагов, он решил чуть подождать, не покидая продуваемого ветром берега, насладиться отсутствием комаров и лосиных клещей, которых в лесу сегодня было, как никогда много...

Эта его пятиминутная остановка и стала причиной всех трагических событий, развернувшихся вскоре, на берегу этой таёжной безымянной речки ...

... Стая волков, состоящая из волчицы, матёрого и четырёх полугодовалых щенков, после днёвки в болоте, густо заросшем молодым ивняком и кустами жимолости, поднялась на невысокий, сухой бугор и вслед за волчицей, чуть растянувшись цепочкой, мерной рысью направилась к реке.

Последним шёл матёрый, заметно отличавшийся своими размерами и большой гривастой головой. Казалось, что она росла из самого туловища, без шеи. Он переставлял ноги в два раза медленнее, чем щенки, но ступая широко, не отставал и даже временами, остановившись, что то вынюхивая и после, быстро догонял стаю.

Пройдя берёзовый распадок поперёк, волки вышли на звериную тропу и волчица, замедлив ход, несколько раз обнюхала ветки на обочине, высоко поднимая голову.

Учуяв, совсем недавно прошедшего здесь лося, напружинившись, она коротко рыкнула и молодые волки, подтянувшись поближе, тоже стали принюхиваться.

Волчица, определив направление откуда ветер принёс знакомый запах, перешла на неслышный галоп и замелькала серой с чёрной полосой по хребту шерстью среди хвойной зелени.

Склонив голову к земле, она поскакала по звериной тропе, которая вскоре вошла в густой ельник и чуть повернула в сторону речки...

Торная тропа, всё больше и больше отклоняясь влево, вдруг вынырнула из чёрно-зелёного ельника на открытое прибрежное пространство и волчица отчётливо увидела стоящего метрах в семидесяти впереди молодого лося с небольшими, плоскими раздвоенными рожками на нескладной голове и волосяной серёжкой, висящей на тонкой ещё шее.

Лось успел перелинять и потому, был почти черным, с короткой шерстью на брюхе и на ногах, отросшей чуть подлиннее только на загривке...

Матёрый задержался, приотстал, вынюхивая свежий лосиный запах оставленный на тропе - несильный порыв ветра принёс его слева, от реки...

Матёрый волк, резко свернул с лосиной тропы и напрямик, перепрыгивая через ягодниковые кусты и проскальзывая под низко растущими еловыми ветками, устремился к берегу реки, который он за годы жизни в окрестных лесах уже хорошо знал...

Лось боковым зрением заметил у себя за спиной движение серых быстрых теней и сорвавшись с места, галопом помчался к спасительному ельнику...

На границе лесных зарослей, стояла большая разлапистая ель.

И как только лось поравнялся с ней, откуда то сбоку, из под ели, стрелой в его сторону метнулась ещё одна крупная серая тень.

Матерый, оттолкнувшись сильными задними лапами от земли, в прыжке, вцепился длинными белыми клыками в левое заднее стегно лося...

От сильного удара, зад крупного зверя занесло в сторону, но он удержался на ногах, и мощно оттолкнувшись, сбросил с себя хищника и помчался дальше. Волк, однако, успел клацнуть зубами и почти вырвал из бедра большой кусок мышцы, которая повисла на коже и стала болтаться на бегу разбрызгивая кровь - в это момент он почти не чувствовал боли...

Кровь из раны пошла сильней и залила, промочила шерсть на ногах и на брюхе зверя...

В ельнике, крупному зверю трудно было набрать скорость и поэтому, услышав, что волки с азартным взвизгиванием настигают его, лось вновь свернул в сторону реки...

Выскочив на берег, проскакал до воды, стуча копытами по щебню, и так же широко, мощно прыгая, поднимая тучи брызг, наперерез течению преодолел реку, задевая копытами неглубокое дно, на время оставив волков далеко позади.

Речная вода, после этого окрасилась кровью и течение унесло бурые разводья вниз по реке...


...Медведица не торопясь, вперевалку, перешла полусухое болото и вслед за ней, из береговых кустов, появились медвежата и наперегонки, словно два круглых мячика, покатились по траве, толкаясь и похрюкивая от щенячьего восторга...

Весёлая компания перешла через открытое пространство и вошла под полог густого лиственного леса.

В этот момент, заросли папоротника скрыли медвежат и только мохнатая спина медведицы была видна среди зелени и не торопясь "плыла" среди зарослей. Изредка заботливая мамаша, останавливалась, поднимала лобастую голову и поджидала деток, посматривая вокруг и прислушиваясь...

Неожиданно, медвежья семейка вышли к реке и спустившись с невысокого берега к воде, звери вошли в воду и долго пили отфыркиваясь, лакали, капая влагой с намокшей шерсти.

Вдруг медведица учуяла запах свежей крови, принесённый ветерком вдоль поверхности реки...

Она рыкнула и медвежата по этой команде выскочили на берег и вертя головами, начали тревожно осматриваться. Медведица, необычайно проворно, по прямой, вспрыгнула на берег и поводя влажным, чёрно блестящим носом определила направление, откуда по ветру прилетел запах...

Все трое, выстроившись походным порядком, идя вдоль берега против течения, направились к источнику запаха, которым был раненный волками, лось...

В полу километре от медведей, молодой лось стоял почти по брюхо в воде, а с двух сторон теснилась, иногда нетерпеливо вбегая в воду, волчья стая, догнавшая раненного зверя.

Часть волков быстро переправилась через небольшую реку и отрезала жертве отступление.

Молодые волки повизгивали от азарта, с брызгами заскакивали в быструю воду и тогда лось, делал угрожающие движения в их сторону, мотая рогатой головой...

А матёрый и волчица не спешили, понимая, что очередная их жертва, теперь далеко не уйдёт. Они стояли у воды и переминаясь с ноги на ногу, не отрывая пристального взгляда серо - жёлтых, колючих глаз от лося, изредка облизывали розовыми, тонко-плоскими языками, белые острые зубы...

Крупные, с чёрно блестящим оперением вороны, увидели происходящее случайно, пролетая над речной долиной, и тут же расселись на вершинах елей. Наблюдая за развитием событий, они коротко, но возбуждённо переговаривались, а точнее каркали, обмениваясь впечатлениями о происходящем на берегу.


... Медведица с медвежатами вышла на прибрежную галечную косу и увидев лося, стоящего посередине, направилась в его сторону. Волки вскочили засуетились, повизгивая и вздыбив шерсть, чуть отбежали подальше от реки, но продолжали наблюдать за лосем...

Медведица была раза в два крупнее матёрого и потому, последний скаля длинные, острые клыки, визгливо рыча от раздражения, тоже отошёл чуть в сторону.

Медвежата, один из которых был необычно светлого серо-коричневого цвета, а второй, тёмно коричневый, теперь, видя столь необычайное скопление зверей испуганно жались к матери, занявшую позицию, поближе к лосю, она стояла неподвижно, нюхала воздух, поднимая голову высоко и казалось, вовсе не глядя на раненного зверя...

Она попробовала напасть на лося, но тот отошел подальше, на глубину, и медведица, покрутившись у воды, но боясь оставлять медвежат одних, рядом с волчьей стаей, недовольно рявкнула и медленно удалилась в лес, оставив зверя на растерзание волкам...

Прошел почти час этого противостояния...

Лось ослабевший от потери крови и долгого стояния в ледяной воде, медленно умирал...

Зверь уже несколько раз падал в воду, но проплыв несколько метров по течению, вновь поднимался на ноги...

Так, боясь утонуть, он постепенно выходил из реки и всё ближе к нему подкрадывались волки...

Наконец измученный зверь лёг, прямо на неглубокой отмели, повернув большую горбоносую голову с крупными, тёмными глазами в сторону берега.

Волки, казалось, успокоились и легли на берегу, не рискуя напасть на ещё сильного зверя в воде.

Первым, очень близко к нему подлетел чёрный ворон и по кромке берега, как-то боком, готовый в любой момент улететь, подскакал почти вплотную к печальной голове молодого лося и казалось, заглянул в его глаза...

А в глазах лося уже утвердилась смерть!

Но тут, умирающий зверь собрал последние силы и поднял голову и испуганный ворон, сердито каркнул и отлетел чуть в сторону, где на него резко бросилась волчица и клацнула зубами в нескольких сантиметрах от крыльев. Ворон взлетел на всякий случай повыше, и ещё долго возмущённо каркал, осуждая такое вероломство.

Медведица с медвежатами, на время покинула берег и волки, уже никого не опасаясь, окружив лося цепью, сантиметр за сантиметром подбирались к нему, приближая эту лесную драму к развязке...

Лось совсем ослабел и лежал уже не вставая в мелкой воде, головой вперёд, в сторону подступавших врагов...

Наконец матёрый, видя, что молодой лось уже не может поднять голову, напрягся и крадучись мелкими шажками стал подходить всё ближе и ближе к обездвиженной жертве. Глаза лося, после долгих мучений от боли и страха уже затуманились равнодушием смерти...

Но он всё ещё был жив, когда вожак волчьей стаи, вдруг коротко рыкнул и прыгнул вперёд, в мелкую воду, вонзил клыки в незащищённую шею, и стал рвать лося, мотая головой из стороны в сторону, вцепившись намертво в горло. Остальные волки, словно по неслышной команде, тоже кинулись, набросились на умирающего зверя, поднимая брызги и на какое - то мгновение почти закрыли своими серыми телами чёрного лося...

Через минуту всё было кончено, и лось умер, а оголодавшие волки принялись терзать, рвать жертву, отдирая от туши куски мяса и слизывая кровь, выступившую на месте глубоких ран и разбавленную водными брызгами...

Незаметно, из лесу вышли, возвратились медведица и медвежата.

Они по касательной, насторожившись и вздыбив жёсткую шерсть, подошли к туше убитого волками лося, и волки, ощерившись и утробно рыча, скаля зубы и поджимая хвосты, медленно отошли от полу растерзанного зверя...

Медведица, заметив, что матёрый слишком близко подошёл к медвежатам, вдруг сорвалась с места и рявкая на каждом прыжке отогнала волка подальше, после чего, озираясь и порыкивая приблизилась к окровавленной туше и лизнув кровь, сильными челюстями вцепилась в основание задних ног и упираясь сильными лапами вытащила тяжёлую тушу на берег...

Затем, вырвала кусок плоти из безжизненного тела и оттащив это мясо подальше по галечному берегу, принялась есть...

Медвежата копошились тут же, может быть впервые в своей жизни пробуя свежее мясо с кровью...

Наконец наевшись и не рискуя больше раздражать долгим ожидание, насторожённых, лежащих невдалеке волков, медведица вновь рыкнула и медвежата, опасливо косясь в сторону серых разбойников, вплотную за матерью ушли в ельник и отойдя несколько сот метров, легли отдыхать, облизывая окровавленные мордочки...

Воспользовавшись суетой, несколько воронов слетели с деревьев и переругиваясь, каркая и стараясь держаться от вожака - ворона на расстоянии, стали клевать окровавленную тушу убитого зверя...

Волки, после ухода медведей, вновь бросились на свою жертву и испуганные вороны с криками негодования взлетели, и вновь уселись на ветках тёмных елей, беспрестанно и злобно каркая...

Привлечённые карканьем из лесу вышел ещё один медведь, только поменьше медведицы и увидев сцену пиршества, валкой рысью кинулся на волков, которые теперь уже обозлённые голодом и долгим ожиданием, вздыбив шерсть на загривках и почти на прямых, негнущихся лапах окружили пришельца и рыча, почти взлаивая бросались молниеносно на крупного медведя, по два - три одновременно, кусая его за зад и за лапы...

Соперники завертелись, закружились в поединке и неизвестно, чем бы эта схватка закончилась, если бы медведь, недовольно рявкая не отступил, теснимый сплочённой стаей...

Наконец - то волки получили возможность насладиться плодами своего разбоя...

Они вгрызались во внутренности, разрывали толстую кожу на брюхе, отрывали мясо от костей и завладев крупным куском оттаскивали его в сторону и лёжа, уже не озираясь и не вздрагивая, насыщались...

Поедание жертвы длилось долго и как - то незаметно из лесу приблизился и принял участие в трапезе ещё один, молодой медведь. Он подошёл осторожно боком, подняв шерсть на загривке.

Но, видя, что волки заняты едой, устроился с дальнего краю туши лося, стал рвать и кромсать острыми молодыми зубами, мясо на левой задней ноге...

Волк и волчица с большими кусками мяса перед собой, поедали его в нескольких шагах от туши, а молодые были не настолько агрессивны и готовы к схватке, чтобы пытаться отогнать медведя от туши.

Казалось, что молодые звери на время заключили перемирие, понимая, что в этот раз мяса хватит всем...

Наконец медведь перегрыз сухожилия и оторвав ногу от туловища поволок ее по камням в сторону, темнеющего темно-зелёной стеной, ельника...

Молодые волки, с вздувшимися от большого количества съеденного мяса животами, отяжелев, по одному отходили от туши, облизывая окровавленные морды и устраивались под деревьями, вокруг матери волчицы.

Матёрый лёг чуть в стороне и задремал, время от времени поднимая тяжёлую голову и оглядывая окрестности...

Наконец-то настало время и для воронов. Они, планируя, всей стаей, один за другим слетели с деревьев, расселись вокруг разорванной уже на клочки туши, и стали своими сильными, чёрными клювами отрывать кусочки мяса.

Раз за разом между ними возникали короткие драки из - за лакомых кусочков, и только вожак вороньей стаи, клевал то, что хотел и при его приближении, другие вороны испуганно отпрыгивали в сторону или даже на время взлетали, уступая место сильнейшему, помня силу и остроту его клюва и когтей...


Этот рассказ о суровой жизни природы, предваряет историю жизни нескольких поколений диких животных!


...Убитый и съеденный молодой лось, совсем недавно отделился от лосиного стада. Ещё несколько месяцев назад, он ходил вместе со своей матерью-лосихой в окрестностях реки Волчьей и был опекаем и защищаем своей родительницей...

Но настало время и молодой лось стал жить самостоятельно.

Рано или поздно, всем приходится уходить от родителей и начинать самостоятельную жизнь...

Однако, жизнь в сибирской тайге трудна и сурова. Всё природное сообщество живёт сообразуясь с её законами, и потому, зависит друг от друга. Хищники охотятся на копытных, копытные поедают траву и кустарники.

Поэтому, молодая поросль деревьев и кустов в некоторых местах, бывает съедена почти полностью копытными.

А в засушливые годы, от недостатка растительной пищи умирает много животных, которые кормятся ею и соответственно бывает меньше выживших хищников...

В мире живого одни умирают для того, чтобы спасти и сохранить жизнь другим, то есть хищникам!

Так было и с этим молодым лосем, который отделившись от лосихи, в какой-то момент не смог спасти свою жизнь и умер, как и многие его ровесники умирают каждый день на просторах дремучей тайги.

Но те потенциальные жертвы, которым удаётся выжить в первый год своей жизни, благодаря прессу хищников, научаются быстрее бегать, выше прыгать, становятся крупнее сильнее и умнее, увеличивая свои шансы, в этой бесконечной, неостановимой гонке на выживание!

И всё в природе существует по этим жестоким законам, и потому, жизнь длится вечно!


2010 год. Лондон. Владимир Кабаков