# Серость

Антон Александрович Калькин

Я спускаюсь по лестничной клетке, и сталкиваюсь с соседом, Иваном Васильевичем, небрежно здороваюсь. Тот механически кивает, подтягивая хромую ногу вверх по лестнице. Иван Васильевич умер три года назад, когда к нему перестали приезжать дети и внуки. Банальный вариант, в целях сохранности залитый спиртом. Выхожу на улицу.

Толпы мертвецов, спешащих на работу. Странно, говорили, после смерти наступает покой. Глядя на эти лица, не сказал бы, что им спокойно. Скорее наличествует обреченное примирение с действительностью. Мертвый серый город.

Я подхожу к трамвайной остановке. Звеня кладбищенским колокольчиком, подъезжает катафалк-трамвай. Мертвецы трамбуются внутрь трамвая. Я не влез. Чертыхаюсь, и закуриваю сигарету. Трамвай дает звонок, и уносит свой груз дальше.

Мимо, держа маленькую дочку за руку, проходит мертвая мама. Когда-то, наверное, она была веселой жизнерадостной женщиной. Бьет муж? Или просто умерла от усталости? Неинтересно.

Я иду пешком по улицам, меня обтекают грязной селью мертвецы, то струйками, то полноводными канализационными стоками. Изредка попадаются редкие вкрапления живых, дрожащих от непонятного возбуждения и страха.

Я дохожу до здания, где я работаю. Поднимаюсь на крыльцо, вхожу, прохожу мимо вахтера. Тот мельком смотрит в мою сторону, потом боязливо отводит взгляд. Впрочем, это только привычка. Вахтер умер достаточно давно, видимо, на таких местах работают самые старые мертвецы. Иду по коридору, с потрепанной красно-зеленой ковровой дорожкой, протискиваясь между потухшими навеки лицами. Дохожу до кабинета. Открываю дверь и подхожу к столу. Ложусь в стоящий на нем черный огромный гроб, и складываю руки на груди. Пялюсь в потолок.

Я ведь тоже умер. А возможно, даже и не жил.