# Никита Капернаумов - Истоки моих поступков. Книга 1

Никита Александрович Капернаумов

Инструкция, как расшифровать зашифрованные фрагменты текста (внутри таких скобок: //// \\\\) и получить оригинал.


Это то, как я делал, и точно всё работало.


1. Переконвертируйте или перекопируйте книги в простой текст (.txt). С оригинальным вордовским файлом, где оглавление и всё прочее, - у меня не работает.

2. Вставьте или откройте в Ворде.

3. Нажмите Alt + F11. Выйдет редактор макрос-команд.

4. Нажмите Insert > Module

5. В появившееся окно вставьте всю макрос-команду (она ниже).

6. Сверните окно и вернитесь к тексту.

7. Нажмите F8. Выйдет окошко, в котором уже будет нужная макрос-команда.

8. Нажмите "Выполнить". Всё расшифруется. И нажмите "ОК".

9. По желанию напоследок автозаменой (Ctrl + H) замените "////" и "\\\\" на ничто, чтобы убрать эти скобки. Ну и сохраните файл. Можно каждую книгу в отдельный файл опять же, чтобы не было громоздкого файла в итоге, который на смартфонах, например, может зависнуть.


Макрос-команда расшифровки:

---------------------


Sub РасшифроватьФрагменты()

Dim rng As Range

Dim startPos As Long, endPos As Long

Dim fragment As String, result As String


Application.ScreenUpdating = False


Set rng = ActiveDocument.Content


Do

With rng.Find

.Text = "////"

.Forward = True

.Wrap = wdFindStop

If Not .Execute Then Exit Do

End With


startPos = rng.End

rng.SetRange startPos, ActiveDocument.Content.End


With rng.Find

.Text = "\\\\"

.Forward = True

.Wrap = wdFindStop

If Not .Execute Then Exit Do

End With


endPos = rng.Start

rng.SetRange startPos, endPos


If Len(rng.Text) > 0 Then

fragment = rng.Text

result = РасшифроватьЦикл(fragment)

rng.Text = result

End If


rng.SetRange endPos + 4, ActiveDocument.Content.End

Loop While True


Application.ScreenUpdating = True

MsgBox "Расшифровка завершена!", vbInformation

End Sub


Private Function РасшифроватьЦикл(txt As String) As String

Dim alph As String: alph = "абвгдеёжзийклмнопрстуфхцчшщъыьэюя"

Dim i As Integer, pos As Integer, shift As Integer

Dim result As String, ch As String

Dim isUpper As Boolean


result = ""

For i = 1 To Len(txt)

ch = Mid(txt, i, 1)

isUpper = ch Like "[А-ЯЁ]"

If isUpper Then ch = LCase(ch)


pos = InStr(alph, ch)

If pos > 0 Then

Select Case (i Mod 3)

Case 1: shift = 3

Case 2: shift = 2

Case 0: shift = 1

End Select


pos = ((pos - 1 + shift) Mod 33) + 1

ch = Mid(alph, pos, 1)

If isUpper Then ch = UCase(ch)

End If

result = result & ch

Next i


РасшифроватьЦикл = result

End Function


---------------------


-------------


Никита Капернаумов - Истоки моих поступков. Книга 1.


Версия от 04 апреля 2026.


*

*

*

*

*

*

*

*

*


-----------------------------------------------------


Оглавление Книги 1


___Часть 1.


>>> Предыстория по линии мамы.


___Часть 2.


>>> Предыстория по линии отца и мой допамятный первый год.


___Часть 3.


>>> Часть 3 текст 1. Описание квартиры на Льва Кассиля.


>>> Часть 3 текст 2. Титя,,, стены в прихожей,,, ////зюйэь\\\\,,, курочка и психология слёз.


>>> Часть 3 текст 3. Манка,,, вырвало,,, клизма,,, страх перед неизвестным своим организмом,,, дневник первых слов,,, "У нас в доме лев",,, знакомость,,,.//// кяйю ёё яюмкщ амкээ. \\\\


>>> Часть 3 текст 4. Выходим гулять со Львы Кассиля,,, в магазин с мамой на площади,,, воспоминания о набережной и тюльпанах,,, обратно домой по Театральной.


>>> Часть 3 текст 5. То ли сон,, то ли явь о празднике на площади,,, парк,,, карусели,,, слабак ли я,,, Рита,,, дядь Серёжа,,, кроватка.


>>> Часть 3 текст 6. Игры на полу в зале,,, пуговицы,,, фильмы Михалкова,,, серость бытия,,, кроссовки с дырочками как у дяди Серёжи,,, про пляж,,, белые плиты музея,,, мороженое,,, на маленьком велосипеде по квартире,,, отец делает мебель для маленькой комнаты.


>>> Часть 3 текст 7. Заболел,,, лечимся,,, приходит врач.


___Часть 4.


>>> Часть 4 текст 1. Идём в поликлинику.


>>> Часть 4 текст 2. Экскурсия по поликлинике,,, первые два этажа.


>>> Часть 4 текст 3. Третий этаж садизма и остаток поликлиники.


>>> Часть 4 текст 4. В Саратове были,,, джонснз-бейби.


>>> Часть 4 текст 5. ////Нгжкэ мжрщиз,,, \\\\ поход к дедам.


>>> Часть 4 текст 6. Заклеивание окон,,, писиюсь,,, первый снег,,, на санках к бабе,,, немного про двор у дедов,,, про тройные зеркала,,, обратно на Гавеле,,, на Горького в фотосалон,,, троллейбус.


>>> Часть 4 текст 7. Первый сознательный Новый год.


___Часть 5.


________________Новый год.


>>> Часть 5 текст 1. Утро нового года.


>>> Часть 5 текст 2. Дед мороз и у дедов,,, все книжки,,, букварь,,, лопаты,,, хоккей.


>>> Часть 5 текст 3. На кухне Льва Кассиля,,, Москва,,, маяк,,, Россия,,, открытки,,, новые обои,,, день рожденья,,, весна на полу в зале,,, журнал "Большая игра".


>>> Часть 5 текст 4. Робот полицейский,,, вермишель.


___Часть 6.


>>> Часть 6 текст 1. Белый медведь в парке,,, как всегда болею,,, клизма,,, цыганки,,, пальмы,,, Рики-тики-тави и змеи,,, ходим к бабКлаве,,, к дедам,,, утро на Фрунзе.


>>> Часть 6 текст 2. Едем на дачу с дедами.


>>> Часть 6 текст 3. Устройство дачного участка дедов.


>>> Часть 6 текст 4. На Фрунзе познаю окружающую среду,,, вечер на Фрунзе,,, парад коров,,, соседи на Фрунзе,,, на голубом велосипеде по Фрунзе сложно, соседи по сторонам от нашего дома.


>>> Часть 6 текст 5. Вечер на Фрунзе,,, парад коров,,, соседи на Фрунзе,,, на голубом велосипеде по Фрунзе сложно, соседи по сторонам от нашего дома.


___Часть 7.


________________Лето до детсада.


>>> Часть 7 текст 1. Тариндра-дуриндра,,, собираемся в Саратов,,, поехали в цирк.


>>> Часть 7 текст 2. Заезжаем в Саратов,,, на представлении в цирке.


>>> Часть 7 текст 3. В Крытый рынок,,, в Детский мир.


>>> Часть 7 текст 4. Идём по Кирова,,, в парикмахерскую.


>>> Часть 7 текст 5. Дальше по Кирова,,, в кафе и пирожные,,, конец прогулки по Кирова.


>>> Часть 7 текст 6. Идём гулять утром с отцом по площади,,, карусель цепочная,,, тина,,, катамараны,,, камни,,, спуск Солдатов,,, Пристань смелых.


___Часть 8.


>>> Часть 8 текст 1. Поехали с отцом к бабе Вале.


>>> Часть 8 текст 2. Заходим к бабе Вале,,, ужин в бабвалиуме,,, посиделки в зале,,, массаж перед сном.


>>> Часть 8 текст 3. Утро у бабы Вали,,, поехали с бабой Валей на дачу.


>>> Часть 8 текст 4. Дорога до дачного участка бабВали,,, дом-вагончик и участок.


>>> Часть 8 текст 5. Возвращение с бабВалей с дачи,,, купание,,, мигание светом с Ларисой,,, массажи.


>>> Часть 8 текст 6. Баба Валя в профилакторию,,, маска.


___Часть 9.


>>> Часть 9 текст 1. Идём на пляж,,, путь до пляжа.


>>> Часть 9 текст 2. Купаемся,,, греемся,,, про кошельки и деньги,,, зяблик,, трясогуска.


>>> Часть 9 текст 3. Про ////еюрягсёры нзоъйр,,, \\\\психология стыдливого смеха,,, уходим с пляжа.


>>> Часть 9 текст 4. Отец у библиотеки,,, мозайки,,, пазлы,,, шершавое,,, Мойдодыр,,, зарядка ,,, мама с "приберись" и узел.


>>> Часть 9 текст 5. Вечером второй раз на пляж,,, жилет,,, песок бисер,,, Саньки,,, чужие люди.


>>> Часть 9 текст 6. Жара,,, бисер киров,,, сны комары.


>>> Часть 9 текст 7. Третий раз на пляж,,, сестрички,,, тема чужих людей и не говорю родителям.


___Часть 10.


>>> Часть 10 текст 1. Снова к бабВале,,, зоопарк и лев,,, к Ларисе.


>>> Часть 10 текст 2. Санта-Барбара,,, диван,,, неприятность дневного сна,,, бабВалины Светы,,, кружок.


>>> Часть 10 текст 3. Идём на пляж с отцом днём,, сестрички там,, всё больше о них думаю,,, приезжают знакомые отца с Валиком.


>>> Часть 10 текст 4. Пазлы,,, идём к дедам,,, с утра у дедов,,, вечером дед со мной за паровозом,,, с утра с отцом на площадь,,, пацан на велосипеде,,, Робин-Бобинщина.


>>> Часть 10 текст 5. В шкафу,,, ////мжрщия,,, чдзмсзю,,, \\\\чужие люди.


>>> Часть 10 текст 6. Ливень радуга,,, новый велосипед,,, гуляем фоткаемся,,, тутовник,,, арбузы.


>>> Часть 10 текст 7. К бабВале на дачу,,, Таи,, Аллы,,, ягоды.


>>> Часть 10 текст 8. В профилакторию,,, уснул,,, на машине в Энгельс на Фрунзу.


___Часть 11.


________________Осень до детсада.


>>> Часть 11 текст 1. Начало очень серой осени,,, гуляем с мамой по серости.


>>> Часть 11 текст 2. Игры в зале с подушками,,, мостик,,,//// нзоъйэ. \\\\


>>> Часть 11 текст 3. Идём на "свиной базар" или "колхозный рынок",,, барахольщики,,, ряды со шмотками,,, звериная часть базара.


>>> Часть 11 текст 4. Снова про вермишель,,, про стресс с мамой.


>>> Часть 11 текст 5. Мама начала уходить по делам,,, "я от тебя уйду",,, "вызову милицию",,, один дома.


>>> Часть 11 текст 6. Вечером кот Леопольд,,, дядя Серёжа заходит на обед,,, не хочу такое серое будущее.


___Часть 12.


>>> Часть 12 текст 1. День рождения бабы Клавы,,, клетка инфантильности,,, телесности,,, снова болезнь,,, дядя Серёжа привозит телевизор.


>>> Часть 12 текст 2. На Фрунзе,,, лопата,,, идиллии,,, горка смелых,,, утро на Фрунзе.


>>> Часть 12 текст 3. Возвращаемся на Льву Кассиля к Новому году,,, пошли предновогодние дни,,, покупка ёлки,,, первые залёты Деда Мороза.


>>> Часть 12 текст 4. Последний день года,,, Никулин в телевизоре,,, приходят знакомые отца Дима Артошкин и Лёша Васильев.


>>> Часть 12 текст 5. Застолье на маленьком столике,,, новогодняя еда,,, Пугачиха,,, прогулка до площади вечером,,, возвращение домой и подарки,,, созвоны и поздравления.


___Часть 13.


________________Новый год перед детсадом.


>>> Часть 13 текст 1. Подарки с утра,,, дни дома,,, к дедам.


>>> Часть 13 текст 2. К новогодней бабеВале,,, к Ларисе,,, к Игорю.


>>> Часть 13 текст 3. К Шурыгиной,,, Король Лев,,, грустный конец праздников.


>>> Часть 13 текст 4. Просто зима пошла,,, болею,,, Морозко.


>>> Часть 13 текст 5. ////Цгйлрмшг,,, нгйпюкщлъв з нплхзв свйдолъв жэяяящ\\\\,,, в поликлинику на анализы.


>>> Часть 13 текст 6. Прогулка все вместе с Валерой,,, Фрунза праздники,,, пушкинские сказки,,, передачи по телевизору,,, игра Чиполино,,, в зоопарк с дедом.


>>> Часть 13 текст 7. К бабВале,,, к Игорю,,, Симбирь,,, шпроты,, вырвало.


>>> Часть 13 текст 8. На Фрунзу,,, на Льву Кассилю,,, купы,,,//// ляпэмрры нзоъйр,,, \\\\несём куда-то мягкие игрушки,,, визит в подозрительное место.


___Часть 14.


________________Начало детсада.


>>> Часть 14 текст 1. Первый день детского сада,,, истерика в детсаду,,, ступор,,, чувство жути и узла в груди,,, стыд только перед определёнными людьми.


>>> Часть 14 текст 2. Все мне какой я взрослый,,, книги про животных,,, жук в тарелке Яны,,, тихий час и молоко вместо крови.


>>> Часть 14 текст 3. Переводят на первый этаж в детсаду,,, Косарев и первая стычка,,, я - плачущий аутсайдер.


>>> Часть 14 текст 4. Во двор на прогулку,,, тянущий узел в груди,,, Артём,,, кошмар обеда,,, формирование ненависти к системе.


>>> Часть 14 текст 5. Дневной сон без сна,,, ненависть к грёбаным чужим людям,,, полдник и ожидание родителей.


>>> Часть 14 текст 6. На Фрунзу после детсада,,, коттедж,,, церковь,,, книги,,, выезжаем с Фрунзы в Саратов,, я как взрослый.


>>> Часть 14 текст 7. Из детсада на Льву Кассиля,,, отец и деды,,, к бабе Вале,,, ТЮЗ,,, в церковь крещение.


>>> Часть 14 текст 8. Поганый детсад,,, чужие не свои воспитатели,,, на игровой площадке во дворе,,, Артём смельчак,,, союз мам,,, на Фрунзе у палисадника,,, начало Алины.


>>> Часть 14 текст 9. Семейное сборище по Ивану на Киселёва в Саратове,,, истерика с шариком,,, с дедами на кладбище.


___Часть 15.


________________Первое лето с детсадом.


>>> Часть 15 текст 1. С бабВалей на дачу ночёвка,,, к разрушенному дому,,, на электричке,,, в Энгельсе гастроном на горького и игры,,, опять к бабВале,,, Иван на "Девятке",, дарит КАМАЗ.


>>> Часть 15 текст 2. В детсаду,,, про заусенцы,,, общее с чужими через телесность,,, с бабой на серую Фрунзу,,, набор кошечек,,, бабВаля забирает из Энгельса,,, бабВалиум,,, возвращение с отцом и Иван на рынке


>>> Часть 15 текст 3. К бабКлаве на работу на завод,,, на Льве Кассиля новый ковёр,,, на Фрунзе медведки и ядовитости,,, деды близки к пенсии.


>>> Часть 15 текст 4. Змея у палисадника,,, знакомство с Аней Гавелой.


>>> Часть 15 текст 5. Дочки-матери с Аней и Алиной,,, с Алиной без Ани - хулиганство,,, жара,, в доме прохлада.


>>> Часть 15 текст 6. Дальние соседи по Фрунзе,,, катаемся с Алиной по траве,,, жара,,, зовут на Геракла,,, женщина-змея и прочий гениталиум,, а также окаменение навсегда.


>>> Часть 15 текст 7. С какой-то Дашей,,, вокруг меня - одни женщины,,, к Семёновой с Яной,,, Король лев и драконы,,, алые закаты на Фрунзе и король Артур.


>>> Часть 15 текст 8. Район стадиона,,, ознакомительный визит на спортивную гимнастику,,, подтягиваюсь на Фрунзе,,, на даче с дедами,,, с мамой в окружную,, и тут загорелые смельчаки на речке.


___Часть 16.


>>> Часть 16 текст 1. Львакассильная линия,,, ходим на пляж,,, сестрички всё бестолку,,, в Саратов в "Детский мир",,, Кен,,, загон по масштабу Барби,,, нёрдский интерес.


>>> Часть 16 текст 2. В Саратове на Рахова,,, различие Саратов-Энгельс,,, ассоциации с академизмом.


>>> Часть 16 текст 3. В церковь на музейной площади,,, на набережную,,, старый Саратов,, всякие Братиславы,,, пароходы.


>>> Часть 16 текст 4. В планетарий,,, музыка о ракетах и космосе,,, в саратовский музей.


>>> Часть 16 текст 5. Детсад,,, я - последний приходящий,,, наклейки Короля льва и Пумблик,,, наклейки в жвачках про любовь,,, половые тряпки,,, дневной сон и фантазии с коляской в небе.


>>> Часть 16 текст 6. На один день в другой детский сад,,, в моём детсаду в другую группу,,, загорелый пацан с Королём львом,,, снова плачу,,, Фатюшкин Лёша,,, другие соседи на Фрунзе,,, лавочные посиделки.


>>> Часть 16 текст 7. Резиновая саранча,,, балаган,,, с отцом снова балаган,,, к бабВале после рыбалки,,, беспросветность с сестричек,,, выследил сестричек по дамбе,,, угодливые мои родители.


>>> Часть 16 текст 8. Рассказы отца,,, с бабВалей на площади,, акулы,,, увидел трупа в гробу с бабВалей,,, всё понятно теперь с этой жизнью.


--------------------------

--------------------------


*

*

*

*

*

*

*

*

*


.:.

___Часть 1.


.:::.

>>> Предыстория по линии мамы.


.::::.

Я начну с моей прабабки по материнской линии. Звали её Александра, а моя мама с бабой называли её баба Шура. Родилась она примерно в тысяча девятьсот десятых годах и, по рассказам мамы, была бедной и необразованной. Наверное, это было обычным делом для Саратовской области в начале двадцатого века. Сужу по фотографиям тех времён: там одна грязь, бабки в платках и полуразвалившиеся деревянные дома. Ненавижу даже думать о том времени. Муж бабы Шуры, Григорий Гришин, погиб в какой-то войне между Россией и Финляндией - в первом же бою, как мама рассказывала. Его где-то под Выборгом и похоронили. В принципе, всё, что я буду рассказывать о маминой линии, рассказывала мне она сама.

Баба Шура осталась с двумя детьми в Энгельсе - городе прямо напротив Саратова, через Волгу, которая в этом месте шириной три километра.

Вообще, баба Шура происходила из большой мордовской семьи, корни которой были в городе Сердобске. Это в Пензенской области, граничащей с Саратовской. Мордва - народ, который антропологически как-то связан с финнами, хотя проживает в центральной, даже южной России. В основном светловолосые, голубоглазые, невысокие, некрупные. Менталитетом - малоамбициозный, провинциальный народ, чей традиционный уклад ассоциировался с сельской жизнью, сконцентрированностью на личном быте. Последние этнографические стереотипы я уже впитал от отца - к людям с такими чертами быта и мышления он всегда относился иронично-презрительно, и вот он их всегда и называл "мордва", а ещё одним другим словом. Мама тоже употребляла слово "мордвин", но в её случае это было именно по отношению к мужчинам и не для описания личности, а для описания внешности. Обычно это про очень белобрысых. Лично на меня эта акцентуация на моих мордовских корнях тоже повлияла, но это было в юности, когда я хотел быть потомком исконно русских людей, потомком викингов, и расстраивающе обнаруживал, что я потомок тех, кто у викингов были рабами. В моей детской биографии поэтому про этот комплекс вообще не будет.

Баба Шура не умела писать всю жизнь, а умерла она примерно в тысяча девятьсот девяностом году. Во время Второй мировой войны она, как я уже говорил, жила в Энгельсе с двумя детьми - моей бабой Клавой, рождённой в ноябре тридцать седьмого, и дядей Толей. Баба Шура работала медсестрой в больнице возле дома, приносила оттуда остатки еды. Жили они, по рассказам мамы и бабы Клавы, в мазанке из глины, земляной пол которой был ниже уровня земли. На участке был огород. Уровень жизни был ближе к глухой деревне.

Моста через Волгу тогда не было. Пока мост не построили и не открыли в тысяча девятьсот шестьдесят пятом, люди переправлялись через реку на пароходах. Не знаю, сколько людей жило тогда в Энгельсе и Саратове, но в моё время - двести тысяч и семьсот тысяч соответственно.

Надо отметить климат региона: иногда летом плюс сорок, а зимой минус тридцать. Воздух очень сухой - казахские степи начинаются сразу за Энгельсом. Да и за саратовскими, выжженными солнцем и морозом, холмистыми берегами - тоже степь ещё на несколько сотен километров, пока ближе к Москве не начинается ассоциирующийся с Россией лесистый ландшафт. Очень солнечно в Саратовском регионе большую часть года. Много снега зимой.

Моя баба Клава обращалась к бабе Шуре на "вы". Возможно, для тех времён это ещё было нормой. Но отношения там были соответствующие, по рассказам мамы.


Когда баба Клава выросла, она поступила в Политехнический институт, находившийся в Саратове довольно далеко от берега. Не знаю истории её поездок туда. Наверное, это было адом - ездить каждый день в Саратов (около пятнадцати километров, и на всех видах транспорта, кроме самолётов). Может, она жила в общежитии. И я не знаю, почему она вообще решила получать высшее образование, откуда пришло вдохновение. Наверное, без технического образования не было хорошей работы - страна ведь тогда индустриализировалась. Это же был не университет, где читают книги и становятся филологами, а институт, где учились на инженеров. Она становилась инженером, связанным со строительством больших домов. Вроде бы, она потом специализировалась прям конкретно на вот этих наших панельных девятиэтажках.

Она закончила институт и, как было принято, была направлена на несколько лет работать в другой край страны - в город Красноярск. Ничего не знаю о её жизни там, кроме того, что она там сточила себе передние зубы, грызя кедровые орехи - она рассказывала.

Через несколько лет она вернулась в Энгельс. Ей было около двадцати семи. К этому времени мой дед уже переехал жить на соседнюю улицу к своим родственникам. Как я понял, из этой же семьи брат бабы Клавы, Толя, взял себе жену - маленькую мордвинку Люсю (они там тоже были мордвой).


Мой дед Владимир, или просто Вова, воспитывался вместе с несколькими братьями - насколько я знаю - матерью в далёком маленьком городке Ершове на энгельсском берегу Волги. А точнее - даже в каком-то селе там рядом, с названием "Штурм". Это где-то в степях, где уже даже не кони, а верблюды. Мама говорит, что она однажды или дважды ездила туда, и место было предельно бедным. Ещё она рассказывала, что мать деда была огромная, толстая и любила готовить яичницу на жире, от чего её - мою маму, то есть - чуть ли не рвало. Несмотря на сухую степь вокруг, возле Ершова было полно озёр с рыбой, и дед привык к рыбалке. Его братья - не говоря уж о его отце - умерли от алкоголизма. Он же каким-то образом оказался в Энгельсе и учился на сантехника.

Деда Вова всегда отличался молчаливостью. История, которую он рассказал, когда был пьян, по словам мамы, такая: однажды в школе он сказал сентиментальную или смелую реплику на уроке, но дети засмеялись - и он замолчал на всю жизнь. Ещё он был довольно маленький, хотя и симпатичный: тёмные волосы, голубые глаза. А его лицо всегда напоминало мне главного героя "Унесённых ветром" или, точнее, Майкла Мэдсена в фильмах Тарантино.

Он отслужил в армии нормально, пограничником, без происшествий. Его родственники, с которыми он жил в Энгельсе, не говоря уж о моём бабье, с которым он связался, менталитетно были очень мордовские - в смысле, они не признавали никаких возвышенных устремлений, ничего им было не нужно, кроме посиделок возле дома на лавочке и картошки в погребе (эта иллюстрация - в духе отцовских презрительных стереотипов). Мама рассказывает, что все отговаривали деда от того, чтобы стать художником. А он уже рисовал портреты. Вот так он и пошёл в итоге учиться на сантехника в самое простое училище и больше никогда уже никаких инициатив не проявлял.


Мама ничего не знает о своём рождении. Баба с дедом никогда ей на эту тему не рассказывали. Сомнений в том, что она их дочь, конечно, нет - она явно унаследовала их внешние черты. Тем не менее, мне она рассказывала, что, например, когда она меняла мне подгузники, баба Клава комментировала: "Фу, как ты можешь?", и было много других признаков, по которым мама, хоть и скорее иронично, но недоумевала, как же тогда баба Клава занималась ею в раннем детстве.

Трое - баба Клава, дед и мама - жили вместе на протяжении маминого детства. Не знаю точной последовательности квартир, в которых они жили. Всегда было то основное место - главный родовой частный дом - на улице Фрунзе, где жила баба Шура и где мама провела значительную часть детства. Я буду чаще называть тот дом просто "Фрунза". И были также квартиры, которые баба Клава начала получать от государства одну взамен предыдущей. Это же была обычная практика для рабочих людей СССР. И если была семья, то давали хотя бы двухкомнатную.

Первой квартирой, должно быть, была та, которая, по рассказам мамы, была недалеко от Фрунзы - в пятиэтажке, в районе, известном как "Живые и мёртвые" (там дома стояли на месте бывшего кладбища). Мама рассказывает, что бывало даже то, что дети находили кости во вскопанной земле во дворе. Район также был рядом с важным для моей истории местом - городским стадионом. Это целый квартал, где, помимо самого стадиона, на территории много разных спортивных площадок, футбольных полей и рощ деревьев с тропинками для бега.

Весь тот район - "Живые и мёртвые", одноэтажные кварталы вокруг Фрунзы и, в целом, весь восточный Энгельс - всегда был в моём воображении очень советским. СССР же пропагандировал здоровый образ жизни и спорт. Я представлял себе частые соревнования и спортивные игры на том стадионе, духовые спортивные оркестры, представлял всех этих прилежных рабочих советских людей и их детей, пионеров, стекающихся туда в выходной день.

Вдоль того района идёт улица Полиграфическая, одна из основных в городе, по которой оттуда в одну сторону ходили автобусы в центр и дальше в Саратов, а в другую - на дачи, к военному аэродрому (одному из основных в стране) и на главное городское кладбище.

Мама рассказывала, как выглядели похороны в её детстве. Тело в противном красном, почти розовом, гробу с рюшечками клали на кучу цветов и венков в открытый кузов грузовика, и он медленно ехал по Полиграфической к кладбищу, а за ним шла процессия старпёров и бабок в платках. А сначала ещё покойник должен был пролежать дома в гробу три дня, согласно какой-то православной традиции (что странно для атеистического СССР). Возможно, образ похорон конкретно в части процессии по Полиграфической улице сформировался у мамы от особых похорон - может, героев войны, потому что трудно представить, чтобы у всех в городе были такие похороны. А что касается тех трёхдневных традиций с гробом дома, а ещё тазом формалина и подвязываемой челюстью, чтоб не открывалась - это вообще отдельная тема, как это всё отпечаталось на невротичной маме.

Мама ходила в школу номер десять на улице Телеграфная - это недалеко от Волги. Она была в центре района, состоящего исключительно из частных домов, как Фрунза, только чаще ещё беднее. Контингент там жил соответствующий - люди, ходящие в туалет во двор, держащие кур и всё такое. Большая деревня просто.

На Фрунзе на участке, где жила прабабушка в полуземлянке, рядом построили новый дом, полукаркасный, полукирпичный. Строить полноценный кирпичный было дорого, да и не было принято. А эти полудеревянные скоро начинали гнить, скрипеть и легко прованивались.

В строительстве была задействована вся семья. Как я понимаю, к маминому рождению он уж был построен. Деревянные ворота были зелёными, дом был одноэтажным, облицован оранжевым кирпичом. Проходишь через калитку во двор, потом на крыльцо, затем в холодные сени, где валялись сапоги и галоши, мётлы и посуда в шкафчике. Затем главная утеплённая дверь, ведущая сразу на кухню. Справа - мойка, плита, газовая печка и кухонный стол в углу у окна, слева - маленькая жилая комнатка, впереди - дверь в проходную комнатку, из которой вход в вообще крошечную комнатку около трёх квадратных метров, а слева - ещё одна комната - основной зал с двумя окнами. Весь дом - около сорока квадратных метров. Туалета в доме не было. Надо было предугадывать нужду, хватать газету, одевать телогрейку и холодные галоши и, если ещё не поздно, бежать по тропинке в конец двора к вонючему деревянному туалету в морозной темноте. Лишь ближе ко времени моего детства из первой маленькой комнаты сделали туалет внутри дома, но пользовался им только я, так как хозяйка - баба Клава к тому времени - не хотела то ли изнашивать систему, то ли тратить ресурс выгребной ямы, которую по заполнению нужно было откачивать специальной службой, что, в свою очередь, ещё и могло повлечь юридические проблемы, так как по каким-то причинам яма не была и не могла быть узаконена.


В школе, куда ходила мама, была та же проблема. Был примерно семьдесят пятый год, и туалетов внутри здания по-прежнему не было. Они были где-то во дворе - представляю, какие засранные. Во дворе школы ещё было болото с камышом и утками.

Мама не раз рассказывала, как она не могла перестать смеяться в школе, когда все о чём-то хихикали. Это её природная черта, как у меня. В смысле, когда учитель приказывала всем замолчать, другие могли остановиться, а мама - нет. И учитель выгоняла её из класса.

Она с детства ковыряла пальцы - кожу вокруг ногтей. Вся кожа над ногтями у неё была в ранах, и пальцы были как опухшие, хотя руки были тонкие и модельные. К моему времени большие пальцы у неё были всегда самыми "съеденными" - и в грязи, которая никогда полностью не смывалась после чистки картошки.

Какое-то время она занималась спортивной гимнастикой. Это было не в спортшколе на городском стадионе - её ещё не построили, - а в одном здании в центре города, рядом с главной площадью и парком. Вместе с ней занималась ещё её одноклассница Лена Семёнова. На первых порах у мамы шло нормально, но как начались всякие рискованные прыжки через бревно, она бросила.

Также она некоторое время ходила в музыкальную школу на фортепиано. Преподаватель там била учеников указкой по рукам.

Вся мамина семья тогда состояла из следующих людей: прабабка Шура, моя баба Клава, мой дед, сама мама, сын бабы Шуры - Толя, его жена Люся, а также сыновья последних двоих - Валера и Юра. Валера, как знаю, на три года старше мамы. Все восьмеро собирались в родовом доме на Фрунзе на праздники и, кроме моей мамы и её родителей, там жили.

Валера и Юра оба были рыжеватыми, по крайней мере Валера. У Валеры были усы, и ещё глаза у него как-то близко друг к другу, так что вместе с его рыжестью он мне в детстве напоминал варёного рака. Их мать - Люся, которую я в детстве буду называть тётей Люсей, - была простой, скромной и работала медсестрой.////

А ърнй аввмлк ё мваплрзфлнй нзотдгмёж Яюквоя, бёвзйм, оно фрйзаюмёпсшк, мжэянфгмкщл ьмумл. Йлбгэ лкг ющкл нзмкл гваюплябфяпж, кяйю нюроияеюкэ н пнющсёж ёё вд бгсорбэ. Лля, Бэйдню ё зт рлпдб-пладолзз заояиж ям баннг кю Соткёд, з ряй, я рэояв, Яюквоя и кги ияз-сл рвиррюкщлн ннбмллбяипю. Нкю кжйлкт ма ыслк кг амблозию, упэлзию ърн ияз йлёънъ, ж пмкщин а ърн ед апвкю, йлбгэ пэпрзюжэйя кмв, янднаъв пэпрзюжэйя ма ыслк ююав Йиюбв б жф мцводблнж оводмюкзг.

Рязжд "зеляожклаякжю" (э р ге лдяонпжжймл ммё блпонжмёкяижрщ зйгмкм пюй) гиэ кге лд яъиж нггзмрпъэ. Нбжм ояе нкю хйя аглйы рднозпмпёж орябжнкю, инпмпшз ющк нн нтпж кю Соткёт мс внйю, бгв нкю джкэ р онбжсвйюйж, ж лрсрвя аъхгк ктджй ж ойнягркм мозоряи р пдзптэйыкщлё мэкезюлё. Ямс рязми пкрхяж, кюонжлво. Ж лля ннйлзп ьпм япэ езелы. Я гшг онм Ълввйыопйёз амплврзми няни лля ояопйэёъяюкэ йэи л лвпсв, ёёбвпскмл жжяояцгмуюлё. \\\\

Но было и реальное нападение один раз - позже упомяну.


Дед продвигался в своей карьере и теперь работал на городской ТЭЦ. С бригадой они лазили ещё в люки по городу с налобными фонариками что-то чинить, мама, вроде, рассказывала. Ну а вечером он предавался своей наследственной склонности к алкоголю. Баба Клава этого не терпела и устраивала скандалы. Вроде бы она его даже била. По крайней мере, она била маму. В итоге, в общем, у них доходило до того, что дед брал нож и грозился бабу зарезать. Бегал за ней вокруг какого-то стола, по рассказам мамы. Сама мама, естественно, была предельно напугана. Дед в эти моменты просил её уйти в другую комнату и ещё больше взбешивался оттого, до чего баб-Клавины скандалы доводят их дочь. Вот так, по рассказам мамы, было всё детство. То есть, исходя из её рассказов, проблема была не столько в пьющем деде, сколько в том, как баба Клава его пилила и провоцировала выходить из себя.

Потом, не найдя решимости применить нож, дед угомонялся, уходил в своё мрачное забытие, а баба Клава направляла свою злость на маму, наказывая её за малейшую провинность.

Мама рассказывала, что один раз её тревога была настолько сильной и продолжительной, что она не спала двое суток и из-за этого видела в воздухе перед собой будто какие-то звёздочки, а на следующий день не пошла в школу.

Била и издевалась над мамой именно только баба Клава. И только тогда, когда дед не видел. После того как мне исполнилось восемнадцать-двадцать, мама впадала в такую ярость, вспоминая своё детство и отношения с ней, что называла её "чёртовой сукой" и говорила, что убьёт её, как только вернётся в Энгельс (когда мы уже жили в Санкт-Петербурге), и что бабу Клаву следовало бы упечь в тюрьму за то, как она с ней обращалась. У них всё моё детство были трудные отношения, а в годы моей взрослости - даже драки, с заявлениями в полицию друг на друга.

Мама часто рассказывала, что в детстве она мечтала, чтобы родители исчезли. Не умерли, но чтоб их не было.

Есть истории и фотографии, где они втроём ездили на морские курорты. В одну поездку, мама рассказывала, там была штормовая погода, и никто не ходил к морю - кроме деда. Он вышел под дождь и пошёл на берег, "чтобы встретить стихию". Мама с бабой пошли смотреть, что он затеял. Он стоял на краю утёса, будто бросая вызов буре - наверное, пьяный.

Он любил уходить от них, побыть один и выпить там. Его рыбалка, думаю, была прежде всего для этого. Машины тогда у него не было, но в моём раннем детстве был так называемый "мотороллер" - большой трёхколёсный мотоцикл с прицепом на двух колёсах. Наверное, он у него был и до меня, и это на нём он ездил на рыбалку. Потому что когда мне было шесть, он купил машину, и мы начали ездить на рыбалку вчетвером, он уже хорошо знал энгельсский берег и рыбацкие места.

Они недолго жили в доме на "Живых и мёртвых" - им выделили новую квартиру, и они переехали. Она была немного дальше от родового дома, в районе, называющемся "у первой школы" - в честь главной школы там. Я не помню никаких интересных историй об этой квартире, кроме той, что дед однажды чуть не сжёг её вместе с собой, забыв выключить газ.

А вскоре, в районе маминого подросткового возраста, баба Клава, уже немало проработавшая на железобетонном заводе, получила третью и последнюю квартиру - трёхкомнатную в центре Энгельса.

Баба Шура устраивала истерики всякий раз, когда появлялась перспектива того, что баба Клава может переехать слишком далеко от родового дома. Когда баба Клава после института работала в Красноярске, ей там предлагали какое-то постоянное место, но баба Шура категорически запретила, и баба Клава вернулась.

Первые две квартиры были достаточно близко. Но когда бабе Клаве предложили переезжать из той квартиры у первой школы, выбор был такой: двухкомнатная в Саратове или эта трёхкомнатная в Энгельсе. При мысли о том, что баба Клава переедет в Саратов и привычный семейный образ жизни прекратится, баба Шура грозилась повеситься. Поэтому и согласовали трёхкомнатную квартиру в центре Энгельса - в доме на улице Льва Кассиля, шестнадцать. Это та квартира, в которой пройдёт моё детство. Саму квартиру я опишу подробно, когда начну о себе. Улица Льва Кассиля - это в честь советского детского писателя, домик которого там прям под окнами квартиры. Дом - панельный, шестиподъездный, сто пятьдесят метров в длину. А квартира - угловая. Это была очень дурацкая квартира. Зато не Саратов. До Фрунзы от Льва Кассиля - три километра.

Я также помню, что мама говорила, что бабе предлагали не только трёхкомнатную, но и две однокомнатные - или даже одну однокомнатную и одну двухкомнатную. Это для детей, на вырост, так сказать. Но это, теперь, было неприемлемо для бабы, так как она - как это в течение жизни стало видно - не приемлела мысли, чтобы кто-то, по крайней мере мама, получил целую квартиру просто так, когда вырастет. Воспитание или отношение было таково, что баба Клава считала, что мама должна заработать квартиру сама, проливая пот и кровь, работая долгие годы, как она. Вспоминая их споры, мама всегда вспоминала бабины слова: "Заработай сама".


Вообще, я с трудом могу представить моих бабу Клаву и деда, живущими в квартирах, тем более в той трёхкомнатной. В моё время они жили в родовом доме. Но, тем не менее, это было, и я перечислю то, что помню про их ЛьваКассильную жизнь из рассказов мамы.


Не то чтобы кто-то в семье был музыкантом, скорее просто по модной тогда тенденции, баба с дедом купили на Льву Кассиля пианино. Стоило оно несколько месячных зарплат, и несли его шесть мужиков.

Однажды дед пришёл домой пьяный и уснул в прихожей на полу посреди обуви. Баба с мамой просто перешагивали его, а он там ещё и обоссался.

Когда баба Клава заканчивала принимать ванну, по какой-то причине - скорее всего той же самой брезгливости, из-за которой она и подгузники детей менять брезговала - она не собирала этот плавающий по поверхности воды мыльный эпителий. Смывать и оттирать его от ванны приходилось потом маме. А также маме приходилось стирать адские носки деда, и она говорит, её чуть ли не рвало.

Между ними тремя не было физических проявлений привязанности - никаких объятий, разве что, наверное, формально, на день рождения.

Как понимаю, вскоре после времён, когда была сделана фотография бабы Клавы в тридцать с чем-то лет - где она выглядит более-менее женственно с длинными волосами - её стрижка была короткой.

По тому, что видела мама, признаков романтических отношений между бабой и дедом никогда не было. Спали они в отдельных кроватях. Баба спала на спине, руки под головой. Дед спал на редко стираемом постельном белье и вечно завывал во сне. Мама у меня тоже всю мою молодость кричит во сне, а когда просыпается, рассказывает, что ей снятся кошмары по мотивам детства. У бабы завываний во сне, вроде, не было.

Голуби пытались селиться и вить гнёзда на балконе, но дед их отпугивал - и, как рассказывала мама, он в них даже из чего-то стрелял, хотя из чего - непонятно: у него никогда не было ни ружья, ни охотничьего ножа. К тому же - это мама так всегда выражалась - он из тех, кто "и муху не обидит". Смутно помню какие-то её рассказы о том, что ему и другим рабочим выдавали на работе ружья для отстрела голубей, но, скорее всего, это для отстрела на рабочей территории, а не там, где жилые дома.

Баба Клава и дед работали в учреждениях, располагавшихся на промзонистых окраинах Энгельса. Я был на их работах по одному разу - это были самые серые места, в каких я только был.


Дам немного деталей о планировке города, хотя всё это можно увидеть в гугле.

Из района с улицей Фрунзе и нашим родовым домом к центру Энгельса идут несколько улиц. Персидского (я часто называю её Персидская) - самая важная в нашей истории и по которой мы ходили чаще всего, так как это был ближайший путь в центр - ведёт к Детскому парку (так он официально назывался), в котором в моё время была православная церковь. Через дорогу от Детского парка, в свою очередь, можно выйти на главную городскую площадь, с которой вход в городской парк, а за ним и набережная, - или, повернув от Детского парка налево и через триста метров, дойти до Льва Кассиля. А между Детским парком и Волгой, находится городская ярмарка - главное место торговли в городе. Расстояния небольшие, город маленький.

Другая, идущая параллельно Персидской, улица - Телеграфная (она ближе к Волге) - тихая и с одноэтажными домами, на которой мамина школа, ведёт прямо к главной площади. Ещё другая - Нестерова, по которой ездили автобусы в Саратов, а также грузовики и всякие похоронные автобусы. И была уже улица Тельмана - проходившая мимо ранее упомянутой Первой школы. Но в мамино время и в моём детстве она была не четырёх-, а двухполосной, и по ней ездили в основном троллейбусы в серые многоэтажные спальные районы на восточной и индустриальной части города; это сильно дальше района Первой школы. Один из тех районов называется "Химволокно". Там ничего нет, кроме промзон вокруг и ещё какого-то старого городского кладбища.

Стадион находился рядом с пересечением Полиграфической и Нестерова. Эти две улицы в моей памяти самые увешанные искусственными венками на столбах и деревьях - в память о тех, кого там давили.

На востоке города Нестерова кончалась неприятным жилым районом - Лётка, названным от слова "лётчик". Он был связан с ближайшим военным аэродромом - там жили работники. Очень серый и удручающий район.


Видя, что атмосфера дома с двумя родителями всегда напряжённая, мама любила проводить время на Фрунзе.

Фрунза, родовой дом, стоял на краю длинной десяти-пятнадцати-метровой возвышенности (в моё время мы её также называли "гора", это было одним из нарицательных родового дома и имело ещё ироничный оттенок), простиравшейся с севера на юг через весь город. Улица Фрунзе как раз идёт вдоль этого склона. Родители мне говорили, что тысячи или миллионы лет назад это был левый берег реки - то есть вся нижняя часть города была под водой. В досоветское время город часто топило - в музее есть фотографии людей в лодках среди домов. Потом построили дамбу и сделали по ней набережную. Это, правда, не помогло избавиться от грязи в городе. Кроме той возвышенности, Энгельс абсолютно равнинный город и всегда славился грязевыми замесами в дождливые дни, из-за отсутствия ливнёвок.

Так что семейный дом, стоящий прямо на краю возвышенной части города, был с видом на запад - центр Энгельса, колесо обозрения и даже Саратов, по крайней мере ту часть, где мост подходит к городу.


Зимой там, соответственно, были снежные и ледяные горки, катания. Население округи, как я говорил, было бедное, полудеревенское, а дети - грубое хулиганьё. Пацаны в драных пальто, в расстёгнутых шапках-ушанках - как маленькие бомжи - и ещё конопатые, подлые, ставящие друг другу подножки. Это и мама всё так вспоминала, и я помню детей на тех горках даже из своего детства такими. Поэтому на эти горки мама ходила с дедом, и он присматривал сверху.

В мамино время самая популярная горка для катания была по улице Персидского - от больницы, которую я уже упомянул, где работала баба Шура и ставшая к этому времени уже онкологической - и вниз примерно двести метров до районной бани. К моему времени по Персидской уже иногда ездили машины, и катание там прекратилось.


Примерно в это время началась череда смертей на Фрунзе. Первая - дядя Толя, брат бабы Клавы. Какой-то рак у него был. Наверное, именно его случай оставил на маме наибольшее впечатление. Тётя Люся там подставляла формалин под гроб, трупу подвязывали челюсть, воняло на весь дом, ну и всё в этом духе. Мама всю жизнь вспоминала всё это с тревожным юмором. Она стала некрофобкой.

Будет ещё двое похорон - тоже в том доме. И, конечно, соседи (среди которых было много пожилых, так как молодые переезжали в многоэтажки) там тоже умирали на ура. У мамы поэтому тот дом и место, особенно в её снах, связываются со смертью.


В мамином юношестве были часты так называемые "вечерние" или даже "ночные походы". Изначально, при составлении этого текста и как я эти истории помнил долгие годы, это было по следующему сценарию. После какого-нибудь скандала дома на Льве Кассиля, когда никто ни с кем не разговаривал, - вот в такие моменты мама молча собиралась и уходила на Фрунзу к более спокойной бабе Шуре. Я не стану удалять эту версию, потому что не просто же так я всю молодость помнил именно такой сценарий. Может, и он имел место всё-таки. Но на стадии коррекции текста, когда мама в очередной раз в воспоминаниях коснулась темы этих ночных походов, история звучала иначе, и именно этот сценарий поэтому единственный достоверный, и вот я его сейчас вписываю. Ночные походы совершались, наоборот, с Фрунзы. После смерти дяди Толи у впечатлительной мамы начались кошмары или даже наяву паника и мысли, что в дальнем краю двора, в сарае, стоит гроб, и всякое в этом духе. У неё ещё позже в жизни, когда вечно просыпалась от кошмаров, были сны с вертикально движущейся, как привидение, мёртвой бабой Шурой. В общем, пиздец намного хлеще того, что будет у меня в конце детской истории. И вот, тогда, в своём юношестве, она не могла выносить оставаться там на Фрунзе и собиралась и молча шла на Льву Кассиля, а следом за ней шёл присматривающий за ней дед. А что касается того, почему она делала это молча - ну, это потому что отношения в их семье, в которой никто даже никого не обнимал, рассказы о психологических проблемах и вовсе были не приняты.


Что ещё вспомнить о мамином детстве... На месте тех соседей по дому на Фрунзе, у которых в моей истории будет фамилия Гавелы, в мамино время жила семья цыган.

Однажды мама там перелезала через какой-то забор, задела ногой гвоздь и буквально повисла на нём вверх ногами, пока её не сняли и не отвезли в больницу. Больница там рядом. Там и городская больница, и онкологическая, и морг - всё в ста метрах от Фрунзе.

Не знаю с какого момента, но у бабы Клавы ещё была дача. Там построили дом из каких-то бетонных блоков. Дача была в десяти километрах от Фрунзе. У мамы дача в её детстве и юности ассоциируется с понятием "каторга". Как и холодная угловая трёхкомнатная, дача у баб Клавы тоже была неудачная - на выжженом солнцем месте, с глиной, а не землёй, с отсутствием каких-либо преимуществ типа какого-нибудь пляжа рядом. У многих людей дачи были недалеко от Волги, и вот там была совсем другая история. Под конец её подростковых лет мама уже ненавидела поездки на дачу.

В Саратовской области было нечего делать, было плохо с продуктами. Так было во всех советских провинциях, конечно, но говорят, что так как Саратов был стратегическим городом - с Саратовским авиационным заводом, военным аэродромом и другими заводами - он был особенно закрыт. Была проблема с мясом, с колбасой (известная фраза: "В Москву за колбасой").

Через бабу Шуру, чья родня разъехалась по всей стране, как я понимаю, у нашей семьи имелись дальние родственники в Латвии (тогда части СССР). Вот мама ездила туда к ним пару раз. Там, она говорит, было всё в избытке - как в Москве.

И если Саратов был такой, то в Энгельсе уж тем более всё было отстало.

По телевизору было два канала. Даже джинсов ни у кого не было.

Никогда не думал, что когда-нибудь буду рассказывать о чёртовом СССР как старпёр. Это было нужно, чтобы описать детство мамы.

Но теперь она закончила школу и, как она говорит, была почти единственной в классе, кто пошёл получать высшее образование. Остальные пошли или в училища, или сразу работать. Один её странный одноклассник, который ещё красил волосы в зелёный, в конце концов то ли умер, то ли погиб.

Чуть не забыл - один из одноклассников был в неё влюблён и таскался за ней. Расскажу о нём когда-нибудь позже.

В последний год школы она училась на подготовительных курсах в Саратове и немного вкусила саратовской жизни. Институт, куда она собиралась, был тем же, где училась баба Клава.


Теперь снова о географии и локациях.

Саратов находится на другой стороне Волги через мост. Чтобы попасть на этот мост из центра Энгельса, садились на автобус - обычно тот, что шёл мимо главной площади и городского музея. Дальше автобус проходил по нескольким небольшим улицам и местам, каждое из которых названо или в честь какого-нибудь коммуниста, или в честь индустриализации и труда - вроде "улица Трудовая", "улица Рабочая", "улица Лесозаводская". Справа за высокой набережной проезжали пляж. Затем, вонючий на километры вокруг, Клеевый завод. Потом автобус поворачивал направо и вскоре - на мост. Мост длиной три километра, высокий, на совокупно три ряда машин, считается красивым и местной достопримечательностью, проходит над пляжем посередине Волги и приходит на сторону Саратова возле десятиэтажного жилого дома, в народе называющегося "Пентагон". Вдоль "Пентагона" транспорт шёл либо дальше по холмистой улице Соколовой, либо, если это общественный транспорт, поворачивал налево на маленькую улицу, затем сворачивал на мост через Глебучев овраг, потом снова маленькие улицы с обеих сторон и затем направо на длинную главную улицу Саратова - Московскую, которая в конечном итоге заканчивается у главного железнодорожного вокзала, где и конечная.

Я, разумеется, буду описывать ситуацию на улицах и местах в центре Саратова ещё много раз. Сейчас лишь хочу описать маршрут мамы до института.

Я сам никогда не был в Политехническом институте и наверное не видел его - только несколько раз проезжал мимо на машине или автобусе, и мама или отец указывали и говорили: "Вот там Политехнический институт", но я всё равно не мог понять, что именно там этот институт.


Этот институт, Политех, - почти у подножия гор, на другой стороне железной дороги, идущей вдоль Саратова. В общем - далеко от центра Саратова, и кроме как в этот Политех бывать там больше незачем.

Чтобы туда попасть, нужно было выйти из энгельсского автобуса на Астраханской и Московской - отстоять на морозной остановке, пока за спиной молодёжь, выбравшая "гуманитарное" образование, уже заходит в свой университет, - и потом примерно пятнадцать минут ехать на холодном трамвае до института.

Вот я точно не знаю, на чём именно мама переезжала через Волгу. Если это был популярный троллейбус номер девять, который перестал ходить в две тысячи четвёртом году, то ей нужно было садиться на него рядом с Энгельсским музеем, где была конечная. Всё зависело от того, откуда она начинала маршрут. Но когда мы с ней говорили о грязи в Энгельсе, она часто вспоминала, как баба Шура провожала её и забирала галоши, когда она, в обуви для Саратова, садилась на автобус двести сорок девять. Значит, либо маршрут начинался от квартиры Льва Кассиля (и тогда она ехала на пустом морозном троллейбусе номер девять или уже набитом автобусе), либо с Фрунзе, и тогда она садилась на ещё относительно пустой автобус на Полиграфической.

В любом случае ей, я так понимаю, нужно было попасть на перекрёсток Московской и Астраханской в Саратове, где проходит трамвай до Политеха.


Она рассказывала, что до поступления в институт хотела стать балериной - к тому же у неё была подходящая фигура. Не знаю, почему она не попробовала пойти по этому пути, ведь она часто, в разговорах о взрослении и независимости, рассказывала, что никто не наставлял её в вопросах будущего и профессии - и именно она сама решила и поехала в Политех на подготовительные курсы и потом поступила туда примерно в шестнадцать лет. Наверное, баба Клава намёками всё же дала понять, что она должна поступать туда.


В школе у неё был одноклассник, который, как я упоминал ранее, к ней романтически подкатывал. Нёс ей её портфель до дома, вероятно, дарил цветы и всё такое. Ей он не был интересен. Пока что больше информации о нём нет. Он появится в моём детстве.

Потом, когда ей было примерно шестнадцать, появился кто-то по фамилии Козлов. Не знаю, насколько этот Козлов был козлом, но по рассказам я понял, что ей он не нравился. Я также не знаю, где она с ним познакомилась. Он был то ли на восемь, то ли на десять лет старше её. Пару её воспоминаний, связанных с ним, я запомнил.

Однажды она пошла к нему домой, что в Энгельсе рядом с Первой школой, и там были его родители. Его отец тоже проявлял к ней симпатию разными забавными способами. Когда она собиралась уходить и одевала свои высокие сапоги, она закричала - почувствовала что-то внутри. Его отец подбросил туда щётку. Все смеялись. И ей он, между прочим, нравился больше, чем сын - она всегда так рассказывала.

Потом мать этого Козлова звонила маме с вопросами вроде "Когда вы двое поженитесь?". А ещё Козлов любил устраивать проверки любви к себе, что маме, разумеется, тоже не нравилось. Так что, когда они однажды встретились на пляже уже взрослыми - и стало известно, что жизнь у него сложилась не ахти как - мама напомнила ему о тех проверках и их бесполезности. Вот всё, что я знаю про этого Козлова.

Потом был велосипедист. Снова не знаю, как он появился, но он явно нравился маме больше предыдущих. Уже было заметно, что СССР на последнем издыхании и скоро откроются границы, и этот велосипедист - любитель дальних поездок на велосипеде - обещал отвезти маму в Европу, во Францию. Не знаю, насколько это было серьёзно, может, просто болтун.


При СССР граждан постоянно куда-то распределяли. То на те работы по распределению, то в армию, то ещё куда-то.

Вот перед началом института вновь набранных студентов отправляли на летние работы, никак не связанные с будущей профессией. Так мама и её будущие однокурсницы попали в Балаково - город в ста тридцати километрах от Саратова - чтобы то ли копать картошку в совхозах, то ли выполнять какие-то работы на территории строящейся там атомной станции. Такие отработки у них были не один раз.

Мама вспоминает, что жили они в этом Балаково в общежитии или даже в новом, но недостроенном доме без удобств - с ведром для ссанья ночью.//// Хсл-сл нкю йлд ояопйэёъяюкэ онм йгрплът зеапэчдкфдя, змслоъв рпгйэйзоъ з лвпср зт онмёёаякжю, мл бнмгв мёхдам огпщджкмвл. \\\\


В общем, она начала изучать архитектуру, и ей это нравилось.

В институте заимела подружек. Первой была Шурыгина. Еврейка: большой нос, без подбородка и уши летучей мыши. Второй была Рита Чёрная. Необычная фамилия такая. Эта Рита была немного пухлой, с не слишком длинными волосами, как я её помню из своих первых двух лет жизни, и с грубым голосом от сигарет. Она могла сесть в машину к какому-то незнакомцу и уехать с ним фиг знает куда. Такое поведение было неприемлемо для мамы, но они всё равно дружили.

Мама говорит, что получила комнату в общежитии. Отец Шурыгиной помогал там с лампочками, но мама осталась там на ночь только один раз: место кишело тараканами.

Мама рассказывала, как она и с однокурсницами работали над заданиями и проектами допоздна, и как это было интересно, и как она не хотела ехать домой. Кто-то то и дело предлагал ей остаться у себя на ночь в Саратове.

Однажды она возвращалась домой очень поздно, почти ночью. Не было возможности позвонить бабе Клаве. И общественного транспорта через мост уже не ходило. Она была красивая, и все всю жизнь ей помогали. На саратовской стороне находился пост ГАИ, и она пошла к ним, и они, не помню точно, то ли предложили отвезти её через мост, и она согласилась, то ли посадили на троллейбус, возвращавшийся пустым в депо Энгельса - то ли это были две разные ночи и случаи. А когда ехала, она посреди моста увиделась с бабой Клавой, ехавшей на такси из Энгельса её искать. Это показывает заботливое отношение бабы Клавы - несмотря на то, что дома всё равно следовали побои.

В другой раз, поздно вечером на перекрёстке улиц Московской и Чернышевского, она шла к автобусной остановке, когда, как обычно, какой-то извращенец прилип к ней, пока кто-то со второго этажа дома, мимо которого они проходили, не вылил на него ведро воды.

Баба Клава по-прежнему командовала, поэтому лето по-прежнему означало обязательные поездки на дачу.//// Анп б рн апвкю пкрхзипю ипрнмшз ойтфюи пдзптэйыкмвл мэпзижю ляб лэкнж. Бюцкщи ннодкли кюфлвзппю агэйдзг лр айяялнам хмрог, ж мм зюйлз-пм мозфжмв - кндгс, яярнюсрла кг ющкл - а пмс ояе лэкд нпёцклпы жгпж лр ърнам хмрог псгэ овцйлк ё нблнж. Мм ляд пслонкщ пюл яъиж ммкь р ннбпнилттюлё, ё блр зюйлз-пм кюрёйыкжй пфяюсёй вд ё тдг еюбэйзи срвя. Мл йпм-пм монвёёэй йжлл мэ лэцзкг, ияз нкю нюроияещбэйя, з ге с кгвл нпязи. Пмс савеяи, э ьпмс хдимбви бмбгё вд моюйм бм бюцё, авд ияз аш нпхзпюк яяюс о гввнй жэ сл, фрн ёяоряяжкё дг збрз хднгж рязжд ядеояоптблъв лэочнссш. Км бюёв дойз ннойд рнам ойтфюю яяюю Зйяяю ё нойяюжкэ фяюсзс я оиюмв гэхз, нкю ямрорякюбижбэйя яяиюмо гнсвёкз рпвяняюмёэлё зиж монорн рдигркщлё мэияеюмёэлё. Пюл ееорйл ашйн. Лэкя хяорн арммлёляию ойтфюз, сёня инавя ммэ овобшз нюж пкрхяжлн пйэёяию "якёл", йлбгэ мэоюдюкэ еиит а хгрплябфяпъ игс, з яяюю Зйяяю яодеюкэ дж ол вряяй. Э йлбгэ лэкя ляфюкэ йнюрёрыоэ ё млпзпъ юмквг нюрзмбэлмрь ймклведлты нбгёбс, яяюю Зйяяю кюжшаяию вд "якьвэхия". \\\\


После отношений с велосипедистом у мамы начались новые - с преподавателем и экзаменатором в институте - дядей Серёжей, как я его звал.

Он приехал из Ростова-на-Дону. Он был армянином или полуармянином, потому что у него были почти серые глаза, и он не был темноволосым (скорее, у него вообще не было волос, по крайней мере в моё время). В детстве его бедная мать отправила его в детский дом. Это была обычная практика, как мама объясняла. Когда ребёнок вырастал и мог сам себя содержать, он возвращался домой. Он служил в армии. Отучился в каком-то известном Ростовском институте архитектуры, а потом переехал в Саратов с компанией других молодых архитекторов и теперь был уже вот в такой старшей должности в саратовском Политехе, с перспективным будущим. Он был почти в два раза старше мамы и уже имел семью - жену и пару дочерей, уже родившихся к тому времени, как я понимаю.

Отношения мамы с преподавателем в советское время были уже достаточно неприемлемым делом, но всех однокурсниц вокруг возмущало ещё и то, что мама была красивее их. Мамина внешность всегда давала ей преимущества, но также и конфликты с ровесниками повсюду. Сблизились мама с дядей Серёжей в ходе какого-то полунеформального мероприятия от института. Ей было, как я понимаю, около девятнадцати.


Во время учёбы в институте она снова ездила к родственникам в Латвию с подругой Ритой и теперь уже архитекторским взглядом оценила местные соборы, их всякие арки, замощённые улицы. В моё детство она рассказывала, как они ходили в Рижский собор послушать орган, там были гробницы королей, готические своды и витражи, и внутри было холодно, как в склепе - чем этот собор и был. Она привезла домой наборы открыток, которые мы рассматривали вместе, когда я был совсем маленьким. Они с Ритой зарисовывали местную архитектуру, посещали парк - который, по сравнению с парками в Саратове и Энгельсе, был больше похож на лес - и она часто вспоминала, как, зайдя глубоко в этот парк, она наклонилась, чтобы сорвать огромный мухомор, и когда поднялась, прямо перед ней оказался настоящий лось - видимо, тоже за грибом, но опоздавший.

Они ездили там на электричке к морю - или к какой-то бухте - в город Юрмала, который был и знаменитым советским курортом, и местом музыкальных фестивалей, транслируемых по всей стране. Песок был незнакомого белесого или сероватого цвета, и, хотя было лето, было холодно, и никто не заходил в воду глубже колен. Родственники снова тепло приняли маму - но не Риту, которая вела себя слишком разнузданно для тамошнего строгого европейского менталитета. А ещё и в принципе было ощутимо местное презрение к русским.

Из Латвии мама привезла новинки одежды - джинсовые шорты или что-то такое. Говорит, была первой, кто носил такие вещи на улице Фрунзе.

Когда было лето или каникулы, у неё вообще было много поездок. Она рассказывала, как было обычным делом поехать в Москву только на два выходных дня, или как она однажды опаздывала на поезд, он уже тронулся, а она бежала за ним, и друзья кричали ей, и даже проводник кричал, чтобы запрыгивала в последний вагон - но она всё равно не угналась, ведь поезд набирает скорость, а бегущий - наоборот теряет. Она всегда хотела жить в Риге или Москве из-за воспоминаний.

Только большинство поездок, кажется, было с дядей Серёжей. У него была машина. Они не ездили на поездах - только на машине, и именно из поездок с ним мама помнила, как это - ехать в Москву на машине, и как это занимало всего шесть часов, тогда как на поезде - пятнадцать. В Москве я не знаю, что они делали, вероятно, он был по делам, а она просто была с ним. Они также ездили на юг страны - в Ростов и к морю, как я понял. Она всегда говорила: "Ой, где я только не была!".


Трудно понять, почему мама на него запала. Ни в моё время, ни тогда, как говорит мама, у него не было той типичной харизмы мачо или чувства юмора, столь важного для мамы (мой отец-то её привлёк именно этим). В моём детстве она часто, возвращаясь после часов, проведённых с дядей Серёжей, говорила мне: "Ой, как скучно с ним". У него были выпученные глаза и усы, он напоминал мне моржа, и в моё время между мамой и мной его лицо было предметом смеха.

Может, молчаливостью и отсутствием юмора он напоминал маме её собственного отца, к которому она, видимо, всегда испытывала сочувствие, но не могла его выразить. И оба были значительно старше её, в какой-то мере подкаблучные (дед, конечно, гораздо больше), и в то же время недоступные: дед - из-за той же замкнутости, а дядя Серёжа - потому что уже был семьянином и не мог обещать маме ничего больше любовничества.

А ещё дядя Серёжа был ревнив, обидчив, его гордость была уязвима, и он, по рассказам мамы, очень сильно в этом плане чудил. Доходило, по её рассказам, даже до шантажа: что он мог добиться её отчисления, если она не будет ему верна. Рассказывает, что, когда она пропадала по состоянию здоровья, он через свои связи искал подтверждение её словам, правда ли она вызывала скорую и всё в таком духе. Даже в моё время он продолжал быть вспыльчивым - мог высадить маму из машины и уехать, и они потом какое-то время не общались.


В общем, от него мама забеременела. Когда она сообщила об этом бабе Клаве, это повлекло скандал, и баба Клава выставила её из дома. Но не серьёзно, конечно, а ради драматичности. Баба любила такое. В ответ мама заявила, что сохранит ребёнка. Так это было, как я понял.

Рожать, конечно, было неразумно, и мама сделала аборт.

Небольшая заметка о фразе "не серьёзно". Это одна из базовых психологических черт в нашей семье (и со стороны мамы, и частично со стороны отца): никто никогда не серьёзен, когда угрожает. Так что, когда кто-то угрожает повеситься, он на самом деле этого не имеет в виду, а тот, кому угрожают, хотя и понимает, что это игра, предпочитает вести себя так, будто угроза серьёзна - чтобы потом, уступив угрожавшему, иметь возможность свалить будущие несчастья на то, что его загнали в такие обстоятельства теми угрозами.

Всё это очень тонко и может показаться извращённым - и так оно и есть, - но с опытом я понял, что самые извращённые вещи в нашей семье происходили тогда, когда кто-то выходил из этой игры и принимал угрозы всерьёз. В моей истории будет немало примеров этого.

Я сознательно использовал понятие "угроза", а не "блеф", потому что все контексты, что я с ним находил, подразумевали, что блефующий преследует какую-то конкретную, практическую цель.

В наших типичных ситуациях, когда мы угрожаем, мы не так - мы скорее тестируем качество отношений между собой, и это работает в обе стороны: если мы угрожаем что-то сделать себе, тестируем, заботятся ли о нас; если угрожаем им, проверяем, верят ли они, что мы способны причинить вред им; если угрожаем третьей стороне, дорогой для угрожаемого, проверяем его веру в то, что мы не способны на вред тем людям - и так далее.


Мама рассказывала, что на каких-то там выпускных экзаменах она была абсолютно тупой, и дядя Серёжа буквально отвечал за неё.

Он сам продвигался по карьерной лестнице и уже тогда занял пост главного архитектора Энгельса - в администрации города. Он помог маме устроиться туда на работу, где она сразу после института работала среди важных людей - что вызывало у многих недовольство, но никто не выступал, видя, кто её покровитель.


Вот в те годы два жителя Фрунзы ушли из жизни. Юра, сын уже умершего брата бабы Клавы, погиб, служа в армии. Никто так и не узнал, что произошло. Он служил в далёкой части страны и был бунтарём в молодости, говорит мама - хотя это всегда было, как говорится, "за правильное дело", то есть против несправедливости. Возможно, это как-то связано с его концом. Его брат Валера даже ездил туда, где он служил, чтобы разобраться, но, вроде, был остановлен всей этой армейской секретностью. Вроде бы, Юра застрелился.

БабКлава вспоминала: "Как твоя мама плакала, когда пришла сюда и увидела венки и всё прочее - выбежала из дома и сидела, рыдая на лавочке".

Потом баба Шура отмучилась. Я никого из тех трёх умерших не видел - даже на фотографиях.

Перед смертью бабе Шуре - владелице всего родового дома на Фрунзе - нужно было завещать кому-то дом. Тётя Люся с Валерой, вроде бы, жили уже в отдельной двухкомнатной квартире в соседнем районе дальше на окраине Энгельса. Мама рассказывает, что сначала баба Шура завещала дом бабе Клаве и тёте Люсе зачем-то напополам. Но потом с низа улицы пришла здравомыслящая соседка с фамилией Ильина и вразумила неграмотную, и всё досталось бабе Клаве. Но тётя Люся-то за счёт брака с дядей Толей тоже имела отношение к дому, и поэтому было решено выплатить ей с Валерой какие-то деньги. А тут сразу пришли все те кризисы в стране, и они обнулили сбережения всех - включая ту выплаченную долю, а также ещё то, что баба с дедом копили на машину.

Вот, видимо, эта вся фигня - и, вероятно, другие события - разругали тётю Люсю с моей бабой Клавой. И аж уже во времена, когда я это пишу, Валера до сих пор, пользуясь извечным разладом между моей мамой и бабой Клавой, ошивается там на Фрунзе со своими сыновьями, ожидая увядания нашей бабы Клавы, что откроет новые наследственные возможности.


Тем временем была у мамы одна знакомая, имя которой я не помню - но я всегда помнил, где она жила: недалеко от входа в Саратовский городской парк, на пересечении улицы Рахова и Новоузенской, там панельная десятиэтажка.

Когда мама рассказывала о ней, она всегда представлялась мне из тех женщин (и, может, вымышленных, потому что я никогда не встречал таких, кроме как в сказках), чьё главное занятие - сватовство, устраивание и регулирование чужой личной жизни.

И именно она познакомила маму с тогда популярным среди молодых женщин после падения Железного занавеса способом устроить свою жизнь, известным как "интер-гёрл" - то есть найти и выйти замуж за мужчину из-за границы (ничего такого в моей истории никогда не будет, я просто вспоминаю всё, что могу).

И именно у неё мама познакомилась с отцом.

Это был чей-то день рождения: либо этой маминой знакомой, либо её мужа. Я не знаю подробностей с того дня рождения и того, как они там познакомились, но знаю подробности другой квартирной пьянки-гулянки, которая, как я понимаю, была довольно скоро после этой первой, и на которой меня и зачали по глупости.

Но сначала, конечно, - про отца.


.:.

___Часть 2.


.:::.

>>> Предыстория по линии отца и мой допамятный первый год.


.::::.

Нужно отметить, что во всём тексте моей автобиографии я буду называть отца отцом, хотя в реальности в детстве называл его папой. Причины относятся к главным темам моей детской истории и особенно к её концу - там всё должно быть понятно, и я, поэтому, сейчас не стану тратить время на объяснения.


Мама моего отца, Валентина, которую я буду называть баба Валя, была, насколько я помню, двенадцатой и самой младшей в семье. Её семья, как я понимаю, была не такой уж нищей, как изначально семья моей прабабушки по материнской линии. Как рассказывал отец, они были связанны с чем-то типа торговли и жили почти в центре Саратова со всеми его возможностями (эта тема "центр или окраина" - тоже один из моих стереотипов, привитых отцом). Ничего близкого к меркантильности или хоть финансовой грамотности, тем не менее, у бабВали не было; у неё совершенно отсутствовало, например, желание откладывать деньги, что в итоге привело её и моего отца к довольно дурацкой жизни вдвоём в однокомнатной квартире.

Баба Валя окончила только обязательную начальную школу. Возможно, она слишком была занята домашними делами - будучи самой младшей и последней, кто должен был получать образование, всегда обслуживая более занятых первых - и это определило всё её дальнейшее призвание. Её семья жила в отдельном доме где-то возле Сенного рынка, который был главным базаром города, с тысячей прилавков всякого рода. До университета (далее я могу называть его "эС Гэ У") по Астраханской улице там идти минут десять, а также там рядом главный железнодорожный вокзал Саратова. Хотя я был в том доме пару раз, точно не могу вспомнить, где именно он находится.

Жизнь в этой части города, около рынков и всего прочего, означала - это вот очередной стереотип, - что вряд ли они были людьми культурными или что их занятия имели отношение к интеллекту. Хотя эС Гэ У был рядом, центр Саратова, тем не менее, и место проживания городской интеллигенции ассоциировались с районами около главной площади и дальше вниз к Волге, особенно вокруг парка "Липки". А люди, жившие в районе Сенного рынка, больше занимались торговлей, ремонтом и автомобильными услугами. Таков вот мой стереотип, основанный в основном на рассказах отца, который на эту тему был обсессивен. Баба Валя в молодости даже ходила в школу вождения мотоциклов и получила официальные права. Стали бы дети интеллигентов осваивать мотоциклы - или, скорее, пошли бы на какие-нибудь курсы в консерваторию? Вот я про что. Плавать баба Валя никогда не умела - что, я думаю, говорит о том, что её семья нечасто проводила выходные на Волге или на пляжах.

Она была очень разговорчивой и рассказывала много историй из своей жизни, но я почти ничего не помню - когда я был ребёнком, они казались мне недостаточно захватывающими, чтобы их запомнить, а в поздней юности, когда я жил у неё, я её вообще не слушал, только кивал, полностью погружённый в свои собственные проблемы и мысли.


Как я знаю, почти все её братья и сёстры разъехались по СССР - некоторые даже в Латвию, кто-то другой обосновался возле Санкт-Петербурга - и баба Валя побывала в обоих местах. Однажды она рассказала о какой-то платонической связи с каким-то парнем во время визита в Санкт-Петербург. Я едва слушал, когда она это рассказывала.//// Лн э ойтхюк п ёлсводомл, йлбгэ б кнгк бгсорбв, игс а бгрьры, нкю нюроияещбэйя м ёёбнюшвлхв. Лля пслэкэ б юбпмарпд ж кюцэйя мшрчяпъ, хсл цпм-пм поеппю м вд онзкс ёйз эвлвзущ, ммэ нюгпкскэпы, з ысл цпм-пм - авйняюслг, ияз нкю ящпэёзиюрщ - ннмюкл мэ дг нбгёбс лр йсёфжмш, орньачвбн оюбмл, з ммэ бшцкэ зе яярнюсрэ. Вз ющкл лвожзм.

А ймдж экмрпж, инавя э фюрпм вд кюбвчяи, вз кояяжклпы бнямпёры м йсёфжмэу ё н пблдл йэюмбкмл едиюмёж "яъпъ о йэизй-мёятбъ орянжцзмл" ("псэозфинй", ннпмлр цпм лля пяйю ющкэ тдг я блёпэпсв) - р инпмпшк ймёкм ющкл вланнжсщ, джсщ бйгрпг, вдиюсщ лэпрэе бота гнсвр, бюёв бйгрпг мозкжлэры аяклт. Мл ашйн ёяйгскм, хсл св мэнябгмёэ ёёбнюшвлхва ммбижюиж кю кге, з рдйю огйою р мвд ющкэ онмаиглкюю. \\\\


В Саратове был большой авиационный завод, стратегически важный, вокруг которого образовался целый жилой район под названием Заводской - из пяти- и десятиэтажных сталинок, хрущёвок и панелек. Он находился на юге вытянутого вдоль Волги Саратова. В тот район вели только две дороги - ниже и выше железных путей (ещё выше уже были горы) - примерно семь километров от центра. Вот Баба Валя как-то устроилась на работу в тот завод. Ей приходилось ежедневно ездить из дома, насколько я понимаю, пока она не получит двухкомнатную квартиру в том Заводском, когда моему отцу было около двадцати-двух. Не знаю с какого момента, но позже и до конца она работала в профилактории, относящемся к заводу; делала там всё, что могла - от приготовления пищи и уборки бассейна до приёма советских шишек, приезжавших проверять работу завода, - и была там тамадой и развлекателем.

"Товарищи" со всего СССР съезжались на работу на этот завод, один из которых - как я понимаю - вот и был мой дед по отцу - из Украины, из города недалеко от Одессы. Я пишу "как я понимаю", потому что точно не знаю, зачем он здесь был, но судя по тому, что он жил - как однажды баба Валя рассказала - в большом доме рядом с заводом, значит, работал здесь, поскольку почти все жители окрестных домов состояли из работников завода.

Они не поженились. Наверное, могли бы, но по рассказу бабы Вали, этот мой дед однажды вечером, услышав, что его знакомый с кем-то ссорится, взял в руки какой-то металлический предмет и пошёл за него заступиться, а по прибытию на место его по ошибке - как она говорила - арестовала милиция, и он отсидел несколько лет, после чего по какой-то причине воссоединяться с бабой Валей не стал и вернулся в Украину. Он писал ей оттуда, чтобы она приехала с сыном - но они не поехали.

Когда моему отцу было несколько лет, у бабы Вали была связь ещё с одним, и родилась Лариса - родная сестра отца. Но этот второй мужчина был какой-то совсем мутный - баба Валя о нём даже не рассказывала, а моя мама узнала от кого-то, что он был чуть ли не убийцей и тоже попал в тюрьму.


О детстве отца я помню мало, хотя он, как и баба Валя, рассказывал много, и в нашей семье его считают красноречивым и интересным рассказчиком. Это правда, и я слушал его истории с интересом, полные насмешек и юмористических деталей - но его прошлое само по себе никогда не интересовало меня так, как мамино. В его прошлом, похоже, не было страданий. Хоть и по натуре он невротик с множеством фобий, когда он рассказывает истории, он, тем не менее, всегда оптимистичен и беззаботен, и даже когда говорит о серьёзных вещах - тюрьмах, войне или подобном - это не отражается на его настроении. Более того, он любит СССР в целом, образ жизни - об этом я ещё скажу много раз, - тогда как я всегда ненавидел уродливое серое советское прошлое и мне приходилось терпеть рассказы о нём.


В общем, их было трое: баба Валя, отец и Лариса. Отец рассказывал, как возил маленькую Ларису в школу на велосипеде. Баба Валя была снисходительна и никогда не кричала на него, хотя домашние обязанности распределялись между тремя, и все они были трудными. У них в доме был график - кто, что и когда должен делать. Был какой-то взрослый родственник, о котором я много слышал - может быть, один из братьев бабы Вали (для меня все эти детали никогда не имели значения) - который жил неподалёку, был автомобильным энтузиастом, имел гараж и инструменты для ремонта. И некоторое время, насколько я помню историю, у него была машина американского производства, или что-то вроде того. Или у него был друг с такой машиной. Или он просто однажды видел такую машину вживую - что тоже могло сделать его местной легендой. Он был единственным мужчиной, который появлялся в детских историях отца и действительно на него повлиял. Немногое в отце от типичного мужчины, который любит машины и всё такое - а именно, его обожание мужчин, у которых есть собственные гаражи и которые имеют дело с классическими машинами (я говорю "обожание", потому что у отца самого никогда не было ни одного такого предмета - он просто бесконечно говорил о том, как хотел бы иметь гараж, как бы он сделал, как он должен, как он мог бы...) - было привито этим дядей.

Отец умел и любил паять радиоприёмники в юности, любил советские журналы с конструкциями кораблей и техники, как большинство пацанов его времени, любил фильмы про индейцев - которые тогда были только производства западных республик СССР. С подростковых лет, говорит, он смотрел футбол и биатлон по телевизору, хотя сам никогда этими видами спорта не занимался.

В других отношениях он всегда жил среди женщин, общался с ними и находился под их влиянием. Я буду ещё много раз описывать бабу Валю, но пока достаточно сказать, что она была чрезмерно опекающей и потакающей. И, вкупе с тем, каким немужским он стал во взрослости, думаю, кто-нибудь, мыслящий такими обобщающими терминами, справедливо предположил бы, что в детстве отец был, хоть и не забитым, но маменькиным сынком. СССР - судя по тому, за что он его любит - тоже был для него как сверхзаботливая мать.


Он закончил все одиннадцать классов, то есть среднюю школу, но по какой-то причине не пошёл в университет, так что ему пришлось служить в армии обязательные в то время два года. Я спрашивал его, почему он не пытался уклониться, как большинство парней в моё время. Он сказал, что мужчины тогда так не делали. Ещё существовал послевоенный героизм и чувство национальной воинской гордости. Служба в армии считалась долгом - хотя, как я понимаю, уже тогда было возможно её избежать, как сейчас, поступив в высшее учебное заведение.

Он рассказал мне, как его направляли. Это была своего рода лотерея. Призывники стояли в гурьбой перед военными офицерами, которые произносили их имена и распределяли их по группам. Между призывниками кто-то пустил слух, что следующая группа будет отправлена в Прибалтику - коллективное название более развитых западных советских республик (Латвия, Эстония, Литва) - куда все хотели попасть. Так отец, напросившись в ту группу, стал одним из дураков, хотя не понял этого, пока из окна поезда, в котором он ехал на третьей багажной полке несколько суток - не увидел в степях верблюдов.

В Узбекистане его изначально определили в охрану мужской тюрьмы. Вскоре там был случай, когда группу охранников, и его в том числе, отправили разрешить какой-то инцидент с бывалым заключённым, который восстал, - и этот заключённый, под дулом их автоматов, в театральной манере достал изо рта лезвие и порезал себя. Это он мне рассказывал. Как я думаю, это из-за таких случаев и увиденного у отца развилась пожизненная фобия милиции, тюрем и преступников. Остаток двухлетней службы он служил в женской тюрьме. Он рассказывал истории о своём времени там, которые интересовали меня только тревожным аспектом потери двух лет жизни.

Он не припоминал случаев дедовщины. Вместо этого он рассказывал, как ел огромные ягоды тутовника, которые росли там в изобилии, как посещал местные восточные базары, и ещё про один случай, когда его сослуживец пошёл в гражданский город с оружием, задержался (что было запрещено) и вызвал переполох в их части. Были ещё сослуживцы из тех же азиатских республик, которые хвалились рекой в своём родном городе - узкой и по колено - и тогда отец рассказывал им про Волгу, шириной в километры, и они поражались. Два года службы в тюрьме сформировали у отца, кроме фобии тюрем, ещё и лёгкий интерес к ним - в моё время, переключая телеканалы, он порой задерживался на фильмах по этой теме.

Так что, ничего особенного в его службе в армии, кажется, не было - кроме первого шока.


После армии он всё ещё не знал, чем заняться в жизни. Он сформировался человеком без конкретных целей и увлечений. У него не было наставника, кроме одного дяди, и других влияний, которые могли бы его поставить на какой-то путь. При этом он не пережил драму отцовства или другие реальные трагедии в детстве, поэтому не был психически травмирован. Если бы был, возможно, возникшая оцепенелость позволила бы ему довольствоваться скучной жизнью, работая на каком-то заводе до смерти. Вместо этого он сформировался романтиком - только бесполезным, не обученным в тех областях, где романтичность могла бы пригодиться. Он читал книги с детства, но больше тяготел к фильмам и их производству. А в Саратове не было места, где можно было получить образование, связанное с кино.

Так что он пошёл в университет. ЭС Гэ У, рядом с их домом у Сенного. Сначала поступил на географический факультет - ожидая будущего с путешествиями, экспедициями и приключениями. На деле он, вероятно, навсегда остался бы работать в каком-то скучном госоргане, возясь с документами и картами - или, в лучшем случае, время от времени ездил бы в Сибирь разведывать места, где позже олигархи добывали бы нефть и обогащались. Так он сам говорил. Через полгода он это понял, перешёл на журналистику, а увидев там такие же скучные перспективы, полностью бросил университет и устроился в обслуживающий персонал местной саратовской документальной киностудии - где всё сразу было интересно, и без четырёх лет учёбы. Эта киностудия была в другом конце Московской улицы - рядом с пересечением с Октябрьской.

Обслуживающий персонал работал в разных городах СССР, снимая документальные фильмы, и отец даже хвастается, что видел какую-то советскую кинозвезду вживую. Он также работал в самой низкой должности в саратовском театральном колледже, где жал руку Евгению Миронову, который станет одним из самых известных актёров России.

Я помню некоторые истории, которые он рассказывал о тех годах. Почти всегда это были истории о невезении - настолько, что, слушая их снова и снова в детстве, я сложил о нём образ неудачника.

Однажды, катаясь на водных лыжах за лодкой, он упал в воду и с него сорвало плавки.

Однажды зимой, поднимаясь по скользкой улице в центре Саратова, он увидел двоих детей впереди. Девочка упала и начала скатываться вниз - отец поймал её, а это оказалось карлица, а другой "ребёнок" - её муж, и выглядел он возмущённым.

Ещё однажды, будучи студентом-журналистом, он был отправлен осветить деятельность какого-то завода или фермы на окраине Саратова. Накануне кто-то - вероятно, Нина Фёдоровна (о которой я упомяну позже) - подарила ему редкую пару чешских кожаных туфель (трудно было достать в Саратове в те времена). Надев их в поездку, он там зашёл на той ферме в какой-то гараж - и встал в этих ботинках прям по щиколотку в масло.

Однажды он был на одном квартирном сборище, и там был парень около тридцати, который впечатлял всех энциклопедическими знаниями, дословно цитируя статьи. Мой отец, обладая более художественным складом ума, не любил это, и сказал ему, что у него нет собственного мнения, он просто цитирует энциклопедии. Не сумев вызвать из памяти подходящую энциклопедическую статью для ответа, энциклопедист заехал отцу в лицо кулаком.

На другой квартирной тусовке кому-то нужно было покакать, но туалет был закрыт. Он зашёл в тёмную пустую комнату, залез на подоконник, выставил задницу в окно - а кто-то вдруг вошёл в комнату, включил свет и увидел двух ошарашенных влюблённых на диване и парня, срущего с подоконника. Это было не с отцом, и я даже не помню, был ли он на той тусовке - но он рассказывал об этом, и пусть это останется здесь в тему неудач. По крайней мере, это всё показывает, что отец ходил на квартирные сборища или знал людей, которые ходили, так что он не был социальным аутсайдером.

В целом, я знаю или помню мало о тех его годах, и мама тоже.//// Ммэ рфжсэгс, цпм лл ющк лянинйюмлк я слр мгпёмг. Ю гвл олонж гнюжкжк: "Пщ дг кюбвомлг кюпзмлэлзи б рд бнбщ?". Ё нк б цтпит мсягцэй: "Гэ, зммвхмл, ожгвй ммг смёряемл ж змклйрь. \\\\Чем мне было ещё заняться?". Ближе к времени коррекции орфографии этого текста мама, суммируя все воспоминания, доходила до того, что допускала, что он в те годы сидел в тюрьме, был там опущен, и она обречённо сетовала на то, что просто вляпалась.


Что касается его сексуальной жизни, он однажды рассказал мне, когда мне было около девятнадцати, что после армии, когда ему было двадцать, один приятель пригласил его на студенческий кутёж в общежитии, где было полно глупых деревенских девушек, и там он потерял девственность. Для отца это не имело последствий, а вот девушка его приятеля забеременела, и он вынужден был на ней жениться - и они до сих пор жили вместе какую-то уродскую жизнь и поддерживали контакт с отцом на тот момент, когда он мне это рассказывал.

Мама говорит, что слышала сплетни о том, что до неё у него был роман с женщиной, которой пришлось сделать аборт.

Я не могу представить, чтобы его кто-то любил. Для меня он всегда казался классическим "френдзонщиком" - хотя на его юношеских фото он выглядит уверенным в себе и презентабельным. А также, мне он всегда казался человеком со слабым сексуальным влечением. Я опишу эту его сторону позже.


У бабВали была знакомая, её ровесница, по имени Нина Фёдоровна. Эта Нина Фёдоровна увидела, что отец теряет время и не имеет карьерных перспектив без высшего образования. Она убедила его снова пойти в университет, что он и сделал. На этот раз он выбрал филологический факультет русской литературы. Поехать в Москву или Санкт-Петербург, чтобы поступить там во что-то, связанное с тем, что ему было действительно интересно - кино, - по каким-то причинам было немыслимо. Я, конечно, всю жизнь был уверен, по каким, но ближе к тридцати стал понимать, что не всё всегда так просто.


Так что в то время он учился на третьем курсе из четырёх, и ему было двадцать четыре или двадцать пять лет, когда на том дне рождения он встретил маму, старше его на год. Затем, вскоре, как я уже сказал, была ещё одна квартирная гулянка, на которую они пошли вместе.

Этот квартирник был в честь очередного чьего-то дня рождения - отцовского знакомого, насколько я понимаю, - и проходил в какой-то квартире в доме на западной окраине Саратова. Начиная от Сенного рынка, в Саратове тянется ряд районов под названиями "Дачная номер..." с номерами до десяти для самого дальнего, и это была Девятая Дачная, как я помню. Это очень угрюмые спальные районы с хрущёвками.

Мама говорит, что они там напились, что для неё было крайне нетипично, и её там рвало, и это было ужасно. Она рассказывала, что, когда они там с отцом еблись, она просила его вынуть, но он не стал, а ей в итоге было и пофигу - настолько была пьяная. Так что всё произошло абсолютно глупо: ни их высшее образование, ни пуританское воспитание мамы не помогли.

Рано утром они уже были на остановке у цирка и Крытого рынка - одно из самых оживлённых мест города - ожидая автобус до Заводского. Отцу было так заебись, что он лёг прямо на асфальт на автобусной остановке. Это была одна из его типичных театральностей, говорит мама. Тогда её это всё веселило.

Они ехали в Заводской, уже в двухкомнатную на Пензенской улице, которую баба Валя недавно получила за работу на заводе, и где, после отхода бабВалиного родового дома - возможно, после смерти того дяди-автолюбителя - каким-то её родственникам, они - баба Валя, отец и Лариса (ей было двадцать) - теперь и жили втроём.

Мама часто рассказывала, каким странным ей это воспринималось, что отец, которому приходилось ежедневно ездить в центр в университет (где, кстати, он был почти единственным парнем в группе), и который при этом вроде как ненавидел жить в квартирах, и особенно в пролетарских районах, вообще не пытался, тем не менее, съехать от своих женщин в отдельное жильё.

Но тогда маме было лишь бы вырваться из своей жизни со своими родителями, в особенности с бабой Клавой, которая, после того как перестала её бить (после того как мама долбанула её в обратную где-то в студенческие годы), всё равно продолжала её морально угнетать. Они до сих пор жили на Льва Кассиля, а дом на Фрунзе сдавался студенткам.

Также по какой-то роковой причине мама временно не поддерживала связи с Дядей Серёжей в то время. Может, не похвалила его за какую-нибудь спроектированную им пристройку - и он обиделся, или, может, ей просто самой надоела его детская обидчивость, и она перекрылась.

В общем, все обстоятельства были благосклонны к тому, чтобы маме связаться с отцовской стороной (так правильнее выражаться, чем "с отцом"). Домашняя атмосфера в Заводском была полной противоположностью тому, к чему она привыкла. Здесь все шутили, ни у кого не болела голова, никто не устраивал скандалов и истерик. Это вот той всей хероте, от которой маме хотелось сбежать, я и обязан своим существованием. А иначе мама повстречалась бы с отцом ещё чуть-чуть, увидела всю его нестандартность, сделала бы аборт - и на этом история бы закончилась. Она сама так и говорила.

Мама часто вспоминала, как спросила отца по поводу беременности, стоит ли меня оставлять, на что он решительно ответил "Да" (я всегда представляю его отвечающим это, лёжа на асфальте на той автобусной остановке возле цирка). И она посчитала, что он, как мужчина, будет ответственен за это решение.


Вообще, я не знаю точно, переехала ли мама к ним сразу после событий на Девятой Дачной или позже, после свадьбы. Мама рассказывала, что баба Клава приехала на свадьбу с постельным бельём и вещами для неё из дома - предполагая, что в квартире в Заводском белья может не быть.


Свадьбу провели в ста метрах от квартиры, прямо в том профилактории, где работала баба Валя. Баба Валя вела мероприятие. Свадебное платье не покупалось: мама была во всём простом. Но конкретно это - не показатель того, что отец не мог позволить себе купить ей платье (хотя у него действительно вряд ли были бы деньги). Дело скорее в том, что мама никогда не была до конца как большинство женщин - она никогда не любила детей, кукол и всё такое - поэтому, возможно, и платье не захотела сама.

Гости были, как на обычной свадьбе. Присутствовала подруга мамы Шурыгина, а также Рита, и одна из них была свидетельницей на свадьбе. Насколько я понял, Иван, который позже стал мужем Ларисы, впервые появился и познакомился с Ларисой там. Мама рассказывала, что пыталась познакомить страшную Шурыгину с кем-то - по-моему, с тем же Иваном - но всё было бесполезно. Я бывал в этом профилактории в раннем детстве (и я, кстати, произносил "профилактория" - в женском роде) - там был обеденный зал как в ресторанах и пара бассейнов, и номера для гостей с кроватями - так что думаю, мероприятие выглядело прилично. Свадьбу снял на видео один мамин знакомый из соседнего дома в Энгельсе, и видеокассета была у нас дома в моём детстве, но мне никогда не было интересно её посмотреть. Я помню, что глянул только несколько секунд - и всё.


Теперь у мамы было своё постельное бельё, и она стала жить постоянно у бабы Вали.

Летом девяносто второго, или уже девяносто третьего, при мне, мама с отцом ездили с кем-то на турбазу. Подробностей я не знаю - это просто чтобы составить представление о том, какой у них был досуг и путешествия. Никаких там не было даже поездок в другие города. А турбазы - это просто такие маленькие скопления примитивных гостевых домиков, с лягушками в комнатах и удобствами на улице - обычно на островах, которых тысячи по всей Волге. Мама рассказывала, что эти острова и турбазы - прибежище для скрывающихся преступников, а уж тем более в девяностые так было.


Лариса начала встречаться с Иваном. Этот Иван переехал из Ульяновска, Ульяновской области, что выше по Волге, и жил в центре Саратова на улице Киселёва, рядом с улицей Чапаева, Цирком и упомянутым Крытым рынком. Всё это - самый центр города.

Мама помнит, что на столе у бабы Вали никогда не было мяса - но как только Иван собирался прийти, мясо тут же появлялось, потому что Иван не привык к бедности. В двухкомнатной квартире никогда не было горячей воды, и баба Валя бегала между кухней и ванной с ведрами кипятка.

Деньги на жизнь молодой семье в значительной части давала баба Клава из Энгельса. Брала их баба Валя, и мама говорит, что даже не интересовалась, на что они тратятся. Ей самой было "не до всего". Ей всегда было "не до всего". Про отца она рассказывает - и это легко представить - что он пролёживал на диване, читал книги, ходил в университет и развлекал трёх сожительниц по вечерам разговорами. Она часто вспоминала, как он говорил: "Хочу, чтоб мне платили деньги за то, что читаю книги".


Когда Иван приходил трахать Ларису, отец с мамой - и со мной внутри неё - перемещались с постелью из спальни в зал. Баба Валя спала на кухне, наверное.

Ларисе было около двадцати, как я сказал, и у неё не было образования, кроме начальной школы - и, вроде, она так никогда нигде больше и не училась. Мама рассказывает, что она ходила на вечеринки, возвращалась пьяная, и её рвало. Если у отца был наставник в лице того дяди, то у Ларисы вообще не было никакого наставника, кроме бабы Вали - а она не могла развить ничего интеллектуального или практического. Баба Валя всегда выдавала себя за прилежно воспитанную, культурную, чуть ли не знающую аристократический этикет - ведь работала в гостинице и имела дело с важными людьми - и всегда была скромной, и всё такое. Всё так, да, но у неё кроме этого больше ничего не было. А все эти правила застольного поведения, вся эта тема Джека Доусона, приглашённого на ужин в первый класс, - надолго в жизни не продвигает. Просто форма, просто обёртка. Отец тоже заразился этой глупой верой - он всегда читал лекции о манерах и джентльменской этике, рассказывал, сколько писателей никогда не сели бы работать, если бы не были одеты как джентльмены. В итоге и баба Валя, и он - в дерьме.


Мама говорит, что потеряла весь романтический интерес к отцу в первые месяцы. Баба Валя была везде и всё время. Она - пример супернадоедливой и навязчивой женщины. Как будто недостаточно было того, что отец с мамой - отдельная семья и должны жить отдельно - она врывалась к ним в спальню по утрам под предлогом открыть окно, проветрить, сновала по комнате, клала им что-нибудь на столик - какой-нибудь небольшой перекус - просто чтобы хоть как-то отметиться и не быть забытой. Отец наслаждался такой жизнью. Мама говорит, что ей казалось, что она вышла замуж за бабу Валю. И, как я уже говорил, мне кажется, у отца было естественно слабое либидо.

Мама начинала всё это невыносить, но теперь сосредоточилась главным образом на своей беременности и предстоящих родах, которые были уже близки.

Ну, конечно, отец не был совсем уж прям никудышным. В какой-то момент во время беременности маме стало плохо, и ей нужно было в больницу, но по какой-то причине других вариантов не было, и отец понёс её на руках весь путь от их дома на Пензенской улице, двадцать пять, до автобусной остановки - что было либо около двухсот метров, если остановка была на Пензенской, либо все семьсот, если на проспекте Энтузиастов. Мама говорит, что весила тогда около шестидесяти килограммов.


На пересечении Московской и Соборной есть кирпичный дом - раньше это был роддом - вот там я и родился третьего марта девяносто третьего. Кесарево сечение. Когда мы с мамой в моём детстве сидели на приёме у врачей в поликлинике, она не раз рассказывала им какую-то историю о том, что меня как-то там не так тянули - что-то про щипцы - и вдруг что-то повредили. Она даже произносила какой-то диагноз. Но врачи не видели ни признаков, ни следов ничего подобного.

После операции, когда она пришла в себя, ей меня какое-то время не давали - насколько я помню, чуть ли не пару дней. Я не знаю причину, но так практиковалось. Детей не отдавали матерям сразу, как это обычно показывают в фильмах.

Также, в отличие от фильмов - современных фильмов - обычно отцы не допускались в роддом.

Когда маме наконец дали ребёнка, это был не я. Медсёстры перепутали детей и дали ей чужого. Если бы не его тёмные глаза, я, вероятно, не писал бы всего этого сейчас. Короче говоря, всё было абсурдно и типично по-советски.

Через несколько дней мама вернулась домой в Заводской со мной - пятым жильцом квартиры.

Первая какашка после двух недель заживления шва у мамы была толщиной с руку, она рассказывала. В моём детстве, когда она мне это рассказывала, я не верил, что такая толщина может пройти.


Я начал включать мелкие (а иногда довольно крупные) детали непристойного характера, от которых не уйти при психологическом самоисследовании, и которые, следовательно, будут обильны в моей автобиографии, так как я хочу дать полный отчёт о том, что помню - особенно о том, что повлияло на меня или впечатлило.


Меня назвали Никита. Хоть это имя и произошло от какого-то греческого корня, в итоге оно почему-то не имеет аналогов в западноевропейских языках (Николас и Ник - это Николай. А французско-канадская Никита - женское), и из всей информации, что я находил я в юности вывел, что Никита в качестве мужского - исключительно православно-русское имя. Ну, это просто заметка в духе той, что про мордовские корни в начале. Я ненавидел своё имя в детстве - за восприятие его женским, а с юности стал ненавидеть ещё и за нетранслируемость в английский.

Про значение моей фамилии - где-нибудь позже. Отцу она досталась от бабы Вали, которая никогда не была замужем и, следовательно, не меняла фамилию. Мама тоже стала Капернаумовой через брак; прежде она была Богомазова (что означает "тот, кто пишет иконы маслом").

Однажды, идя из поликлиники со мной, мама с отцом встретили того, чью фамилию я должен был носить. Точнее, он их увидел и подошёл. Отец тогда поспешно взял маму за локоть и повёл прочь, несмотря на то, что этот мой дед крикнул им что-то дружелюбное, вспоминает мама. Он, значит жил в Саратове аж до того времени, а уже потом уехал в свой Джанкой, откуда он писал и приглашал бабВалю с отцом, но они не поехали.


Возраст моих основных близких на момент моего рождения: мама - двадцать шесть, отец - двадцать пять, баба Клава - пятьдесят пять, деда Вова - пятьдесят три, баба Валя - сорок шесть, тётя Лариса - двадцать один.


Баба Валя, отец и Лариса всегда что-то скрывали от мамы. Они не объясняли, в чём дело с этим отцом отца, или, например, не говорили маме, что баба Валя получила вторую квартиру - однокомнатную - в доме, который тогда достраивался неподалёку.

И не только от мамы они были скрытными и утаивающими. Как можно понять, семья отца, в которой главной была баба Валя, была глуповатой, а потому и суеверной. В первые недели моей жизни, мама рассказывает, они не пускали в квартиру чужих людей и не давали никому меня видеть, чтобы от чего-то там уберечь. Была женщина по имени Зинаида Фёдоровна, которую я тогда не помню и больше в жизни никогда не видел, и которая, я думаю, больше не появится в этой истории, но которая тогда была очень близка с бабой Валей, судя по рассказам. Какая-то ясновидящая и крайне суеверная - вот именно она наставляла бабу Валю во всех таких делах и, думаю, ответственна за большую часть её дури.

Всё это было странно для трезвомыслящей мамы, но она пока особо не придавала этому значения.


Однажды, она говорит, ей нужно было избавиться от лишнего молока, и отец пососал грудь, а потом сказал, что чуть не стошнило. Я просто вспоминаю всё, что могу вспомнить из рассказов мамы о тех временах.

Есть истории про отца и Ивана, которые вроде как летали на маленьком самолёте по каким-то делам, и про то, как цыганка выманила у отца драгоценное кольцо. Также отец рассказывал, что примерно в то же время другая цыганка выманила у него в парке кучу денег. Цыгане в России, напомню на всякий случай, - это не такие цыгане, как в фильме Гая Ричи "Большой куш", где они выглядят как обычные белые европейцы. Здесь все загорелые, с чёрными волосами, а женщины носят традиционные наряды. Они будут появляться время от времени в моей истории детства.


Иван был начинающим бизнесменом. Он был низкого роста, довольно маленького телосложения и молчаливый - как мой деда Вова. Только если молчаливость деды Вовы коренилась будто в какой-то проглоченной обиде на судьбу, то молчаливость Ивана объяснялась его естественным типом личности, типом привязанности. Отец говорит, что называл Ивана шпионом, но я думаю, Ивану это не нравилось. Иван всегда легко обижался - так говорили в нашей семье. Я даже думаю, что отец называл его шпионом не вслух, а только про себя. Обычно-навязчивая баба Валя в моё время всегда была с Иваном кратка и не доставала лишним вниманием.

Иван был уверенным в себе и спокойным. Хотя жил в центре Саратова, он не поступал ни в какой университет или институт, насколько я знаю. Но, может, учился в каком-то колледже. Отец рассказывал, что как только Иван достиг совершеннолетия - восемнадцати лет - он поехал в Польшу, купил какой-то товар и вернулся его продавать. Это было в России время, когда все, кому нужны были деньги, стали барыжничать: СССР кончился, и людям разрешили обогащаться. Но эта поездка Ивана в Польшу противоречит тому, что в его возрасте его должны были призвать в армию (и только учёба в высшем образовательном заведении могла спасти - не колледж). Не знаю, как он её избежал. Я не помню рассказов о том, чтобы он был в армии.

В общем, он был начинающим бизнесменом. Он не пил - или почти не пил, ничего не понимал в сентиментальности, был молчалив и очень уверен в себе, как я уже сказал, и имел связи и знакомства (я не пишу "друзья", потому что мама говорит, что он иногда мог быть предательски настроен к друзьям ради денег, и она даже называла его "бессердечной сволочью", когда мы однажды обсуждали его). Отец некоторое время был его бизнес-партнёром, и когда меня интересовала та криминальная эпоха нашей страны, он рассказывал разные истории об их первых шагах - что они продавали сигареты, мебель и всё подряд. Но, судя по тому, что Иван даже продавал сигареты - зарабатывая на чужой зависимости - он не был разборчив, в отличие от моего отца, который всегда был избирателен и боялся криминала, милиции и закона. Так Иван продолжал зарабатывать, расти и жить мужскую жизнь - с машиной, с бизнесом и всем прочим - а отец в итоге отстал и так и остался "у бабы Вали под юбкой", как мы с мамой говорим. Отец и сам с этим не особо спорит - только не использует такую формулировку, а объясняет тем, что он - мечтатель.


Отец заканчивал университет; его выпускная работа была по Скандинавской Эдде, он рассказывал. Мама помнит, что он учился лениво, и она даже помогала ему с английским. Как она могла ему с ним помочь, я не знаю - она сама знает всего несколько английских слов.

Она рассказывает, что он иногда возвращался домой, и у него изо рта воняло каким-то говном, будто он где-то курил какое-то говно. К этим рассказам она всегда добавляет, обращаясь ко мне: "Всё это тогда было весело, жалко только тебя", имея в виду, что не нужно было с таким никого рожать.


Прошло некоторое время после моего рождения - может быть, несколько месяцев, - и мама начала приходить в себя, и ей стала надоедать жизнь в тесной сорокапятиметровой двухкомнатной квартире со мной, отцом, бабВалей в качестве мужа, Ларисой и Иваном - он тоже переехал к ним. Баба Валя постоянно - в той крошечной кухне на восемь квадратных метров - принимала всё новых и новых гостей. Приводила гостей из профилактория - любила угождать разным важным людям, чтобы попасть к ним в милость и, возможно, извлечь выгоду. Но в основном приходили её знакомые - всякие недалёкие женщины, но также и им противоположные - типа той Нины Фёдоровны. Эта Нина была из того типа бабВалиных знакомых, которые, наоборот, пользовались её недалёкостью и, пусть и в чём-то ей помогая, думали в первую очередь о своих выгодах. Позже эта Нина работала в "Фаберлик" и интенсивно впаривала бабе Вале всякую ненужную продукцию.

Перспектив переезда в отдельную квартиру не было, и стабильной работы у отца не намечалось. Конечно, в те времена было трудно найти работу - но вакансии были. Только ему не нравилась идея таких работ - они были физические и тупые. Мама рассказывает, как баба Валя ей как-то раз сказала: "Нет, Саша работать не будет". Также мама часто мне рассказывала, как позже после этого, когда она пересказала те слова - ну или просто объяснила, что отец не работает - своим родителям, которые в тот момент копали грядки в огороде на Фрунзе, дед аж выронил из рук лопату.

И никто так ничего и не рассказывал маме о ещё одной квартире, которую получила бабВаля. Мама говорит, что баба Валя - гиперопекающая кормилица, одержимая благополучием детей, - хватала любую возможность получить какую-нибудь жилплощадь. Рассказывает, что она прислуживала за состоятельными пожилыми еврейками, мыла их после смерти, организовывала поминальные мероприятия и застолья, всегда надеясь что-нибудь получить от их родственников. И ничего ей не доставалось. А баба Клава и дед владели трёхкомнатной квартирой и домом на Фрунзе. Так что есть основания полагать, что отцовская сторона решила держать новую квартиру в секрете с целью подождать - может, родители мамы выйдут с предложением отдать что-нибудь из своего молодой семье. В ретроспективе это сделало ситуацию для мамы ещё гаже: отец знал о второй квартире и молчал вместе с остальными. Но мамины родители, как я уже говорил, - и особенно теперь главная там владычица, баба Клава, - не уступали жилплощадь просто так.


В общем, в той двухкомнатной в Заводском не было сцен или скандалов. Мама просто устала от всей такой жизни там, собрала вещи и в ноябре девяносто третьего уехала со мной в Энгельс, в квартиру на Льва Кассиля к бабе Клаве с дедом. Отец остался со своими и в итоге переехал с бабой Валей в ту новую однушку неподалёку - на проспекте Энтузиастов, - где баба Валя на всю оставшуюся жизнь поселилась на кухне, а отец - в зале. Однушка была на девятом этаже, как и двушка. В двушке остались Лариса с Иваном.


По стране уже шла та суета, известная как "приватизация", которая означала не только присвоение всяких заводов будущими олигархами, но и присвоение гражданами жилья, в котором они жили или на которое имели какое-то право. Все те квартиры, выданные людям за работу, как дедам и бабе Вале, а также участки земли, на которых стояли частные дома, - всё это по заявлению, часто, правда, через множество бюрократических препон, стало оформляться населением в частную собственность.

Ключевую роль в том, имелось ли у жильца право оформить жильё в свою собственность, играла перешедшая из советских времён и очень бюрократическая, российская вещь - прописка - адрес, указанный в паспорте, по которому человек должен жить и в районе которого мог пользоваться благами, положенными в нашем государстве бесплатно -больницами, школами и прочим. Адрес прописки - это также первое место, куда приходит милиция и другие представители власти, если человека нужно найти. Прописанного человека нельзя было выписать без его согласия или согласия опекуна, что делало невозможным продажу собственности владельцем. А если прописанный - ребёнок, - то он и вовсе автоматически претендовал на долю при приватизации. При этом, насколько я помню всю эту систему (она была актуальна и играла ключевую роль в моей истории и во времена моего позднего детства), родитель ребёнка должен был также быть прописан или даже иметь долю в квартире с ребёнком.


И вот, переехав со мной на Льву Кассиля к дедам (так мы с мамой их всегда называли, с ударением на последнюю гласную), для того чтобы меня привязали к детской поликлинике в Энгельсе, и чтобы мне вообще дальше в Энгельсе существовать, маме было необходимо там меня прописать. Как я понимаю, это было сделано, и это - а точнее, то, когда все те юридические последствия, то есть становление мамы фактически собственницей квартиры, стали понятны, - и было стартом новой пожизненной психологической тяжбы между мамой и бабой Клавой.

Ни "заслужив", ни "пролив ни пота, ни крови", да ещё и наделав дел - связавшись и родив от неработающего весельчака, - мама получит результат тридцати лет бабКлавиной работы на заводе. Для бабы Клавы это был кошмар, и с ней началось то, чем она лучше всего всем и помнилась. Она ходила за мамой по жилищным инстанциям, называла её аферисткой. Итог был тем, что баба Клава, как мама всё это часто рассказывала, сдалась и отписала ей всю квартиру с проклятьем. А тётки в кабинетах маму ещё спрашивали: "А она у вас нормальная?". Только я не знаю, когда эта окончательная приватизация на маму произошла точно - когда мне был год или когда я был уже чуть старше.


В начале девяносто четвёртого, должно быть, деды окончательно и навсегда вернулись в своё родовое место на Фрунзу, а студентки оттуда съехали. Но контакт между мамой и бабой Клавой был отнюдь не порван. Все те закидоны и истерики бабы Клавы - это у неё было обычное. И такие драмы у мамы с бабой были всегда - я потому и сказал, что начавшаяся с отходом Львы Кассиля маме психологическая тяжба - новая, то есть лишь очередная.

С отцовской стороной у мамы раскола тем более не было, и он наезжал или даже более-менее постоянно жил у нас. Он ходил со мной в здание по адресу: улица Ленина, дом один, - рядом с Энгельсской пристанью, которой будет в моей истории потом много. В том старом здании было какое-то учреждение, где выдавали бесплатно детское питание. Этого всё не помню.

Ближе к возрасту моей памяти, больше ради любви к книгам, чем к деньгам, отец начнёт продавать книги с маленького лотка на улице возле энгельсской городской библиотеки. Я это упомяну в основном рассказе. Девяностовщина и рэкетирство по моим детским воспоминаниям будто бы обошли наш регион стороной - в моей истории будет почти ноль эпизодов про это - но тем не менее вот даже у отца есть что вспомнить по теме: в первое время его торговли какие то парни в олимпийках подошли к нему с намёками на дань, и он дал им какие то детские пазлы.


Маме нужны были деньги на жизнь, поэтому нужно было опять найти работу. То есть - дядю Серёжу. Он, как я уже упомянул, был в должности главного архитектора Энгельса. Она ему позвонила, они возобновили отношения, и как было дальше - я уже не интересовался, куда он там её пристроил. Ну, устроена куда-то она была в то время всегда, но основная его помощь ей в те золотые годы её недолгой архитекторской карьеры была в том, что он давал ей клиентов, ну или просто заказы на исполнение, которые она сидела и чертила дома на доске всё моё детство. Только она не была какой-то там деловой и финансово-проворной женщиной, как можно представить. Вообще - абсолютно наоборот.

Она мне часто вспоминала, как брала три тысячи за проект, когда другие уже сто лет как брали десять. Даже и не думала, что цены растут, - была дурой. И никто ей не подсказывал, конечно же, а она ни с кем на тему денег и не общалась - после того как ещё изначально выучила, что в вопросах, касающихся зарплат и денег, никто ничего не скажет, и только испортишь отношения, если будешь интересоваться. (Стаж, кстати, ради которого она была всегда куда-то устроена, ей ни хрена не учли, и она получает минимальную пенсию: "Нужны свидетельства коллег, а никто мне помогать не будет".)

В начале моей молодости, ещё до того как я занялся деньгами, она целый год продержала накопления, вложив их в квартиру в строящемся доме, и продала её, когда он построился, за те же деньги - даже и не подумав, что цена выросла. Это как можно было так до сорока пяти лет жить? "Золотые годы", "золотая жила" - это её названия тем временам, когда она чертила проекты. Только вот жили мы с ней как абсолютный средний класс и даже ближе к бедным, в то время как её знакомые без всяких золотых жил строили себе коттеджи, меняли машины, обзаводились новинками техники без задержек. Часто вспоминает с восторгом: "Три тысячи, ещё три тысячи, как с неба!". Просто она сравнивает с беднотой, с физическими работами, и "золотым" называет то, что деньги ей поступали не за торговлю селёдкой на базаре, а за спокойное рисование, сидя за столом дома, в тепле. А то, что эти три тысячи - это даже меньше, чем на базаре, - её не волновало. У неё точно такое же мышление и сейчас, когда она ходит по мусоркам и сдаёт макулатуру: "Вот так да! Прошлась - и на пирожное себе картона сдала!".


Я навалил этих подробностей, чтобы было из чего заключить ещё более важное: она была проблемная. Деморализующие последствия трудных отношений с матерью известны сегодня на уровне интернет-мемов. Мама буквально всю мою молодость каждый день вспоминала свои драки с бабой Клавой. Но, кроме этого, я знаю мамину "дурость" и по себе - в более общем смысле. Когда у меня нет фокуса на каком-то деле, я начинаю в нём проёбываться. А фокуса нет, потому что гложут другие проблемы.

К примеру, сейчас, на момент финальных коррекций текста, у меня психика уже на той стадии, что из двух очевидных вариантов я выбираю неверный. То же самое, кстати, можно сказать и про наоборот чрезмерную дотошность. Там тоже нет фокуса - там фокус уже к деталям, а не к делу.

В общем, мама - проблемная. И именно тогда - может быть, даже особенно тогда. А я-то точно это улавливал.


Я постепенно перехожу к описанию себя.

Первый и второй годы жизни, как я считаю, - самые определяющие периоды формирования психики (помимо и после генетических факторов), но, естественно, и к сожалению, из первого я всё-таки ничего не помню.

Мама говорит, что я много плакал в младенчестве, меня было очень трудно успокоить. Когда она жила со мной в Заводском, туда заходила кузина отца, которая унаследовала, как я понял, дом бабВалиной семьи возле Сенного рынка. Тётя Света её звали. Мама говорит, что я начинал орать как резаный, и меня невозможно было успокоить, пока она не уходила. Женщину ту я потом, повзрослев, видел. Обычная. Ровесница родителей, может, даже чуть младше. По характеру - типа бабы Вали: заигрывающая, оптимистичная. Если там был страх, а это похоже на то, то, по аналогии с другими эпизодами из будущего, дело могло быть вот в чём. Эта тётя Света была светловолосая. Я мог её путать с мамой - только, конечно, я видел, что это не мама. А изменённая мама, изменённые близкие - это даже пострашнее моего базового страха потери близких. Тут они, наоборот, рядом, и видно, что их больше нет.

Уже после переезда в Энгельс мы с мамой ездили в Заводской к моим - ещё в двухкомнатную (так мама называет отцовскую сторону: "твои"). И я там опять же ревел, только теперь уже от матери Ивана - Татьяны; она, видимо, теперь туда наезжала. С этой уже не так ясно, в чём было дело. Маленькая, добродушная тётка с волосами, окрашенными в свекольный цвет.

А ещё, в месяцы, когда мы с мамой жили ещё у них, там рос тополь вплотную к окну, где я лежал, и в него ударила огненная молния, и я там сильно разорался.

В общем, я постоянно ревел, и меня постоянно рвало в общественном транспорте.//// Ю вче нзоъйэ олпслэмкм орньйя. \\\\Всё это мама рассказывала.


Мама часто вспоминает, что я рвал свои игрушки (но это уже годы после младенчества). Я, конечно, очень хорошо помню случаи, когда рвал игрушки и вещи в возрасте от трёх до шести и старше. Но всё-таки среди моих "жертв" мама часто упоминает и, например, какую-то бумажную игру, которую, хоть она говорит, я порвал в четыре года, я совершенно не помню. Игра была из её детства, так что здесь, будучи сильно восприимчивой к моему отношению к ней, она вполне могла запомнить неверно - ввиду такого аффекта - и я в реальности мог её порвать в те самые первые годы.

Дед купил мне игрушечный кран, и я его бросал из колыбельки и заставлял дать мне обратно - и так по кругу. Не помню. Мама рассказала осенью девятнадцатого года.

Мама возила меня в простой детской коляске, но я этого всего не помню. В самом раннем детстве я, вроде бы, видел её сложенной в тамбуре у квартиры, но вскоре она исчезла.

Мама рассказывает, что мы с ней постоянно бывали в городском парке, и я там играл со своими ровесниками, в числе которых была Даша Серебрякова, которая будет в моей истории в районе десяти лет. Я не помню этих игр в парке ни с кем. Это было, получается, летом девяносто четвёртого.


Ну вот, наверное, и всё, что могу рассказать, прежде чем начать автобиографию. Каламбур... Ну, просто основной текст я начну в другом стиле, и он, кстати, будет очень надолго - до определённого момента.


***


.:.

___Часть 3.


.:::.

>>> Часть 3 текст 1. Описание квартиры на Льва Кассиля.


.::::.

Энгельс, улица Льва Кассиля, дом шестнадцать, шестой этаж, квартира двести четыре. Угловая трёхкомнатная, пятьдесят квадратных метров.

Как входишь в квартиру - на полу тут старая плитка из каких-то синих и красных пластиковых пластин. Налево - коридор пошёл. Направо - ванная. А прямо - кухня.

Направо - в ванную, значит. В ванне нет места ни на что, кроме как стоять. Как в ванную вошёл - тут справа куча белья для стирки. Впереди - ванна вдоль стены, а слева - раковина. Рядом с дверью в ванную - дверь в малюсенький туалет. В нём, кроме унитаза, - ничего. Места нет вообще. Между комнаткой унитаза и ванной - зеркало высокое висит. Это в котором отражаешься. Я туда не достаю смотреть.

Дальше, после туалета, - кухня. В неё есть дверь со вставленным цветным стеклом - какой-то узор. Справа сразу тут раковина, а под раковиной - мусорное ведро за дверцей. Дальше идёт разделочный стол по правой стене. На нём мама готовит. И потом плита. Наверху, на стене, приделаны шкафчики из того же набора, что и разделочный. Тут всё для готовки еды. После плиты, перед внешней стеной с окном, - тумбочка с выдвижными ящиками. В них там интересных вещей полно.

Да, в принципе, везде полно всего интересного. Тут неизведанно и непонятно вообще ничего, кроме каких-то элементарных вещей, типа ложек. Они понятно зачем - чтоб ими есть. И то, на них узор какой-то непонятный.

Окно - во двор дома.

В левом дальнем углу кухни - кресло. Оно - козырное место на кухне, типа самое удобное. Для взрослых - и именно таких, которые более-менее приближены к нашей семье. Там сидишь как бы весь развалившись, а развалившись простые гости обычно не сидят, как я заметил. У меня вообще немного наблюдений пока. Я в том кресле не сижу, в общем.

Дальше в центре кухни - главный кухонный стол. Высокий для меня. Табуретки вокруг него стоят. Всё кухонное такое, всё связано с едой. А у стола треугольные такие ноги. У него две ножки всего, но каждая из двух досок, стыкующихся в форму угла. Такие вот у стола ножки. На столе - телефон стоит. Телефон - это который звонит, и мама через него говорит с людьми.

Поворачиваемся назад, выходим из кухни. Сейчас у нас слева - дверь в туалет, зеркало, дверь в ванну, впереди - входная дверь, ну и поворот направо - в коридор. По левую сторону коридора стоит большая конструкция - шкаф до потолка, на всю оставшуюся длину коридора. В этом шкафу, я даже не знаю, чего только нету. Ну, в главном отделении, ближе к выходу из квартиры, там висят разные пальто взрослые, мамины. Оттуда ещё скучно пахнет деревяшками и шерстью.

По центру этой всей шкафины есть как бы ниша-углубление, и там, на дальней стене, зеркало опять, а перед ним вот стоят разные пузырьки. Это мамино всё. Но я не замечаю, что она особо этим пользуется. Не, ну в смысле пользуется, но просто значительная часть пузырьков, насколько я заметил, ею не используется. Там лак какой-то для ногтей есть - пахнет который ещё.

После ниши с зеркалом - такой же отсек, как и для пальто, но вот тут-то уже висит моя уличная одежда. Куртка. Я очень люблю куртку свою. Сразу что-то такое неизведанное, сразу улица, сразу новые неизведанные вещи. Обычно новое открытие связано с какой-то интенсивной позитивной эмоцией. Поэтому мне всё новое интересно. А я постоянно узнаю что-то новое. Я вот вроде живу в своей квартире, но мне тут только маленькая доля известна о ней. Да и о себе. Но я это так не оставлю - я тут всё изучу.

В отсеке, где моя куртка, там пылесос стоит. У этого коридорного шкафа есть нижние отсеки, в которых башмаки. А вот наверху, у потолка, отсеки, в которых я даже не знаю что. Я бы хотел туда залезть.

Вообще я бы хотел залезть, например, туда - и наблюдать за ходоками коридора. Хотел бы, чтоб пришли гости какие-нибудь, а я там сидел, смотрел за всеми и был в курсе всего. Сижу там такой, и у меня там уютно, тёпленько, а все - внизу и зачем-то суетятся.

А напротив коридорного шкафа - средняя комната. Дверь в неё там, где коридор только начинался, то есть возле прихожей. Коридор, кстати, не широкий - взрослому полшага. В комнате там спальня, короче. Вот туда входишь, и там вот так: в центре дальней стены - окно во двор дома, опять же, потом там какая-то тумбочка, по центру - большая кровать, а слева, в углу, как заходишь в комнату, вдоль стены, за которой зал, - там стоит моя кроватка. У неё высокие перила. Я бы не смог из неё вылезти. Меня оттуда поднимают. Эту спальню называем средней комнатой - из-за размера.

Под каждым окном в квартире - батарея, забываю сказать.

Выходим обратно в коридор и идём по нему дальше - и входим в зал, самую большую комнату квартиры, с телевизором. По левую руку, как и в коридоре, идёт как бы такая стенка с полками. На них - книги. До потолка тоже, как и коридорный шкаф. Внизу - отсеки с посудой и очень интересными штуками. Там есть коробка с пуговицами и много чего ещё. Разные какие-то фотографии, вставленные в картонную коробку.

Книг много, но книги не понимаю. Ну, там текст, и надо как-то его читать, и там рассказ. Мне это неинтересно вообще. Вот пуговицы, посуда или дальний нижний ящик - это да. Дальний ящик - уже у окна. Это окно - то, которое прямо по курсу, когда идёшь по коридору в зал. То есть оно уже не на дворовой стене дома, а на торцевой. Квартира-то угловая. Зал - угловая комната дома. Есть и второе окно в зале, вот оно - во двор. Ну, точнее, на балкон.

Вот, значит, заходим из коридора в зал, и впереди это окно, а направо - сам продолговатый зал. Справа, по длинной стене, граничащей со средней комнатой, стоит диван. Дальше, в конце зала, - дверь на балкон. Рядом с дверью, влево, - окно. У этого окна стоит телевизор. Тут дальний угол зала, и пошла обратно вторая длинная стена. Вдоль неё, то есть напротив дивана, стоит пианино. Никто не умеет на нём толком играть, но оно есть. Ну, или отец разве что. Я пока не понял. Мама на нём никогда не играет. Ближе к первому этому окну стоят два кресла. Они из того же набора, что и диван. Зелёные поролоновые сидушки и спинки. Я с ними буду играться скоро. А в центре книжного шкафа вдруг - раз - и проход. В маленькую комнату.

В маленькой комнате - она ровно квадратная - там сейчас непонятно что. Ну, там есть шкаф, и в нём опять же разные вещи висят. Этот шкаф кажется не очень интересным, но я уверен, что и там можно что-то найти, если захотеть. Ещё там есть швейная машинка - это такой немаленький деревянный комод, который как-то раскладывается, и там появляется какая-то опасная для пальцев штука, а в дверце, во внутреннем кармане, как бы, - куча ниток и иголок.

В комнате этой тоже есть окно, и тоже оно, соответственно, не во двор, а в торцевой стене дома. Меня иногда мама поднимает, и я вот там вижу слева улицу, вдоль которой наш дом стоит, и ещё прям под окнами у нас кирпичный красный дом, одноэтажный, внизу. А за ним дальше - тоже большой дом, как наш, девять этажей.

Про балкон не могу ничего пока сказать - я туда даже не выхожу.


***


.:::.

>>> Часть 3 текст 2. Титя,,, стены в прихожей,,, ////зюйэь\\\\,,, курочка и психология слёз.


.::::.

Нас двое в квартире - я и мама. Это вот такой хмурый полдень, всё серо за окном. Я тут весь в слезах и реву, как всегда, но только сейчас сильнее обычного, не остановить вообще: я узнал, что мама выкинула мою титю. Это слово я произношу с ударением на последней гласной. Я титю не сосал уже очень давно, уже даже не помню, как она выглядит, но сейчас вот о ней вспомнил, а мама сказала, что выкинула её, и я впал в истерику. Я бегаю по квартире и вою: "Где моя титя?". Она говорит, она её выкинула, потому что пора взрослеть. Я ещё сильнее вою.

Я рыл сейчас в шкафу в маленькой комнате, но там её нет - только одежда и пластмассовый "микрофон".

Прибежал вот сейчас в ванну - тут в белье ищу. Она говорит: "Хватит". Она даже весёлая. Я из-за этого ещё сильней вою. Она ходит, хлопочет по дому со всякими тазами и стиркой. Я не знаю, как теперь жить - титя была очень важной вещью для меня, а теперь её нет. Реву и реву.

Не, ну понятно, что она всё правильно, наверное, делает. Так, видимо, и положено. Я имею в виду - она очень спокойно реагирует на мой плач, даже выглядит весёлой, как я заметил. По такой её реакции я понимаю, что я уж по-любому переживу то, что у меня нет больше тити. Иначе бы она пыталась мне её найти. А это она сама её выкинула. Значит, всё мне на благо.

Но всё-таки мне слишком херово, несмотря на какие-то благие мотивы.

Раньше я ревел, истерил - и мне её обязательно всегда давали. То есть я выучил это всё так, что теперь, сейчас, не мог подозревать, что отсутствие тити будет мне на пользу. А мне резко заявляют, что это на пользу. Это очень резко и без предупреждения, без подготовки.


***


Прошло несколько дней после инцидента с пропажей тити. Я уже спокоен сейчас. Мне она не нужна, у меня другие вещи на уме.

Засыпая, вспоминаю то да сё. Стены в прихожей и в коридоре напротив шкафа у нас отделаны какими-то пластиковыми выпуклыми пластинами. Выпуклые квадраты с заострённой сердцевиной. На эту сердцевину хочется надавить или стукнуть - и вдавить выпуклость внутрь, к стене. Иногда делал. Последствия - разные. В основном, когда их туда вобьёшь, они сами потом выпячиваются обратно. Иногда так и остаются. А иногда, если пластик совсем высохший и хрупкий, то они могут проломиться вообще вовнутрь. Мама не ругает.

Пластиковые пластины есть и на полу. Тут всё какое-то пластиковое, и не кажется, чтобы мама уже берегла эту отделку. Всё старое. Из какой-то старой жизни, которую я не видел. Я тут уже после неё.


***


////Огифюр анп сэинв црарпан взоинйтннря а пгкв, оёябж, а ммов. Еляфжс, мэвн жгпж зюйэры. Ю бнямпы лэкд: "Тмцр йэияпъ". Ьпм угкшз монугро. Лля кмв нпипшаявр баднъ, ннблзйюдп лвлю, ю ажаонймёбюэоъ кю рлзпюж, з ммэ олия мстмгёр бгкэры вдию кю зсфкг кггэйдзм. Вбвоы а псяигс лд ёязоъяюдппю. Я кяйю, инавя унбжс а псяигс, - ммэ жэипшаявр кю хнзкбяигс жжксснж.

А ляшвк, э кю рлзпюжв. Оляфюкэ оёпзы. Э гэйыхг псс пджхяо мэвн ртджсщпю, цпмаш йэияхия аъхйя. Вланнь: "Йэ-йэ". Ряз лэкя сцёйя бнямпёры, йлбгэ срезхърь, фрню бшцкл. Ямс ммэ сэк огифюр аътмгёр, иязючзю. Соэйя а рлзпюж. Норяпиз гшг бшаяижбэьсоэ. Э - бод. Ипёхт: "Ь олиязюк!".

Нпёунбжс ннбрзнюсщ олнт. Нкю ркдвр, ю ь олия лд мрямзи. Бю ь, ймёвр, ж окна аш тдг, лн э кг тмцр. Иьаиь, инавя ммэ лкг ммгпжпэгс.

Ьпм, а мозкфзмг, пяйщд йтфцзв нцсшвлзь - инавя ммэ жэянпжсоэ ё фимолхдп блёкв лвлю. Ю йэюжл, ю лтдгм, ю бкэамшз псс, бод ямйнсв кдкэ, арг гиэ йгмь. Э ю лд вниедк жэянпжсщпю лз м змл. Ю ед одюдмли псс. Я пяй ю рниъйл оёпзы. \\\\

Ну всё, мама смывает унитаз - поднимает там эту штуку в форме грибка. Вода подхватывает какашку - и куда-то там всё уходит.


***


Смотрю, какие у меня игрушки. Какое-то время назад у меня была игрушечная курица. Это была очень грустная курица. У неё грустная судьба. Во-первых, она должна была стоять на какой-то механизированной подставке, но не было никакой подставки. Была просто курица с металлическим огрызком вместо ног. Она, видимо, наклонялась на подставке и клевала. Но сейчас её нет вообще, этой курицы. Её жалко: она и так была сломанная, а теперь вообще аж нет её.

А был с ней вот такой ещё случай. Был то ли вечер, то ли утро, то ли вообще ночь. Я слаб, сонный, может, болел вообще. Я же тут вечно болею, но об этом позже. Всё как в тумане, в общем. И вот я с этой курицей побежал из зала в кухню по коридору. А потом мама за мной пришла, а я плакал. Даже и не объяснить, из-за чего плакал. Но курица была в руке. Что-то связанное с ней, с той её грустностью. А в зале были разбросаны игрушки, и уже темнело за окном или, наоборот, светало.

Да я вообще часто плачу. Если нет причины, то могу её просто выдумать. С той курочкой я мог плакать, например, просто потому, что мог себе надумать, что она умела говорить и пожаловалась мне на то, что она игрушечная и на то, что у неё нет ног. На то, что она вообще есть. Вот сейчас, например, я прослезился от этой мысли. Цып-цып-цып, где ты, моя курочка... Я прям плачу уже.

Но я вытру слёзы, не стану их показывать маме - я же не смогу объяснить ей причину. Я говорить-то толком не умею ещё. Я сам-то не до конца понимаю, а она уж тем более не поймёт всей сложности причин моего плача.

Да и вообще, я не люблю, когда меня видят плачущим. Я люблю плакать, когда наедине с собой. Только тогда это приятно. Потому что, если не считать плача по курочке, идущего от опекунских потребностей, зачем я плачу в большинстве случаев? Чтобы получить помощь. И вот начинаем разбираться. В чём смысл той фантазии - сидеть на шкафу и за всем наблюдать? В том, что, находясь там, я бы "контролировал" ситуацию: кто-то идёт куда-то по коридору, а я уже сверху вижу, к чему он придёт. Чтоб я знал больше и оттого имел преимущество. Это нужно, чтобы оставаться счастливым. И вот чаще всего мои слёзы - это результат осознания, что не могу что-то контролировать, результат осознания моей беспомощности и немощности. Рефлекс плача для того и срабатывает, чтобы окружающие быстрее поняли, что я нуждаюсь в помощи. А мне не надо, чтобы другие видели и запоминали, что я немощен. Главным образом потому, что отношение ко мне как к немощному будет подрывать мою и без того уязвимую веру в то, что я не немощный. И вот, учитывая, что почти всегда я плачу по такому механизму, я не хочу, чтобы слёзы ассоциировались со мной в принципе. Поэтому я не хочу показывать и скрываю свой плач даже и по всем остальным, несвязанным с моей беспомощностью, причинам. И избегаю ситуаций, где у меня могут пролиться слёзы. На этом всём формируется во мне понятие и тема стыда, унижения и позора.


***


.:::.

>>> Часть 3 текст 3. Манка,,, вырвало,,, клизма,,, страх перед неизвестным своим организмом,,, дневник первых слов,,, "У нас в доме лев",,, знакомость,,,.//// кяйю ёё яюмкщ амкээ. \\\\


.::::.

Мама ведёт какой-то "дневник моих первых слов". Сижу у неё на коленях, и она рассказывает, какие слова я сказал первыми: "мама", потом - "кран", потом - "папа".

У нас есть журнал, и он называется "У нас в квартире лев". Про семью, у которых дома жил лев. Я опять у неё на коленях, и она рассказывает и показывает, кто такие львы. Это моё первое знакомство со львами. И даже как-то в целом - с дикими зверями. Там ещё другие животные в том журнале. До этого для меня существовали только привычные животные - кошки, собаки и птицы. А оказывается, есть ещё разные другие - по подобию моих игрушек.

Ещё, разглядывая тот журнал и фотографии, я ощущаю как-бы "знакомость" в том, как выглядит быт той семьи. Я же не бывал ещё ни у кого в гостях, и вот тут вдруг я смотрю эти картинки, вижу жизнь других людей и вижу, что у них выглядит всё так же: туалеты, трубы, диваны, кухня, плита. Тоже там у людей какие-то родственники, как у меня - баба с дедой, которые, кстати, приходят к нам иногда, и мы вот все вместе читаем со мной такие журналы. Формируется идея во мне, что все сплочены. Даже чужие люди, чужие семьи. Связаны одинаковостью быта и поэтому - заодно.

Ещё, возвращаясь к теме льва и зверей, у меня появляется в голове вот эта идея о том, чтоб держать в доме зверей.


***


В квартире.

Опять серое пасмурное утро. Мы с мамой на кухне, за столом, на табуретке. Я у неё на коленях. Нужно есть манку - она меня кормит из ложечки. На краю стола - телефон, горит лампа. После очередного проглатывания манки что-то пошло не так. Ужасное чувство внутри живота. Кажется, это конец. Так плохо никогда не было. Полезла съеденная манка изо рта наружу. Это что вообще? Я на полу и вижу, как моей манки всё больше и больше на полу подо мной. Я в таком состоянии, в котором вообще ничего не понятно, и всё безразлично, кроме того, что происходит. Первый раз со мной это - на моей памяти. Это худшее, что было в жизни. Мама взволновалась и что-то говорит - и это плохо. Тут точно не как с соской, где я по её реакции был уверен, что всё нормально. Тут мне реально плохо, а мама взволнована. Поэтому тут, в отличие от тити, и плохо, и страшно.

Вот, кстати, есть такая тема. Я, когда страдал из-за утраты тити, чувствовал, что я "переживу". А в каком смысле? У меня появляется понятие "переживу". Но что оно значит? Я имею в виду - чего нужно бояться? Я же чего-то боюсь. А чего? И вот сейчас, с этой манкой, тоже - я чего-то боялся. Ужасное чувство. Я не знаю о себе многого. Но, наверное, мама знает обо мне всё, что нужно - она же взрослая. Полагаюсь на неё.

Я так и не понял, что произошло, но я буду бояться рвоты впредь всегда. И то, что я ничего не знаю, не понимаю механизма - только добавляет страху.

Есть такая вещь, как клизма. Это что-то устрашающее. Не то чтобы я помнил, чтобы кто-то делал мне клизму, но откуда-то я уже знаю про неё. Я уже знаю её форму - оранжевая вся, и запах резины. Она где-то у нас лежит в ванной, где-то, где полотенца, мыло.

////Я нолнялнй, бслээ л йижжйг, э яполкзкюэ кяйс, рпвятычты нп лвлю аъмжсщ йэизв-сл сэякврйё. Ёляфг, бнямпёр, ги нпёвеппю пгвйяпъ йлд икёёлр. Рпсэляяйзяюдппю кнь алэжкъ зйзек. Ж лля, рзмпвг япдам, вядг кг ёё-ею пмвл, фрн э еляы, фрн икёёлэ - ысл рпояхлн ж еляы, фгл инкипврмл, э нп слбн, цпм ь, кюнюмплр, лд ёмэь. Ысл мв цпм-пм эярлйэплн лдящмлпзймд, ю ёмэь. Ж кюлкмвл лвлдв рпояхлнв, фгл облря. Мл бод нюбкм ърн пбьёякм о уёёзфгрзжлё нцсшвлзькз, р кнёк пгклк, инпмплг ь дцд кг еляы з яныпы мс лдам нюжкщф аътмгли - сёня облр, тзежцвпйёу юмквз ё онмцвбн, - ж ямс мс ыслбн лделякжю ж орпэцмл.

Вче э еюлвхяы гиэ огаь, фрн ыслр орпэу олняю змрягмкщл манюжлк бю оаюеюм п ящгвйдкжюйж - йэи ё йэинв-мёятбъ ймклин, пямсэ, зюйэцйё. О ёлннж ьпми анкьцвз ё йэияхияйж, с змслоът рямю езелы ннойд рнам, ияз зт рйщбэгчщ б смёряег. А ляшвк, ысл - лдёётфгмкмд. Ю яныпы, йлбгэ мв жкюэ. \\\\


***


Полдень. Мама - в ванне, закрылась там, а я хочу в туалет. Мне нужно включить в нём свет, а я и не достаю, и не знаю, что точно там надо нажать. Тут стоит стул, и я лезу на него. Я что-то нажимаю, но в туалете света не загорается, а мама что-то заговорила из ванны. Она отодвигает шпингалет и открывает дверь: в ванне темно - я выключил свет там.//// Ммэ бшунбжс мспсгэ боэ амкээ. Ряй, авд с йгмь оёпю, т лдг блйнощ. Э япдам бмкы рвитквъ ля ысл рймснгк. Сёрз иядссоэ елязмлшкз, мл сл, фрн анимрэрнв - ысл онэл лдмммьрмл цпм. \\\\


***


.:::.

>>> Часть 3 текст 4. Выходим гулять со Львы Кассиля,,, в магазин с мамой на площади,,, воспоминания о набережной и тюльпанах,,, обратно домой по Театральной.


.::::.

Я сам не обуваюсь и шнурки не завязываю - мама мне всё делает. Вот она обула и завязала мне, и мы идём гулять в парк. Сейчас утро.

За дверью в квартиру - общий тамбур с соседями. Тут начинается всё чужое. Тут часто какой-то едкий дым и вонь, и чужие люди сидят на корточках.

Из этого тамбура вторая, следующая дверь - на площадку с лифтом, и там ещё две квартиры. Как вышел из этой второй двери на лестничную площадку, тут сбоку слева сразу лестница вниз и вверх, и там ещё толстая труба мусоропровода через все этажи, и в ней люки на площадках между этажами - туда мама постоянно выходит с нашим синим мусорным ведром и вытряхивает в дырку между нашим и седьмым этажом.

Мама жмёт кнопку лифта, он приезжает и с грохотом открывается. Туда могут поместиться вплотную четыре взрослых человека. Мама нажимает на нижнюю кнопку. Кнопки нижних этажей выломаны, некоторых верхних кнопок - тоже нет. Наша шестая почти вмята внутрь, поэтому выломать её не получится. В лифте темно, сыро и пахнет кисло.

На первом этаже из лифта - направо, потом ещё раз направо. Несколько ступенек вниз к уровню земли уже. Пока ещё не вышел из подъезда - справа лаз в какой-то подвал, который иногда открыт, и там непонятно что. Проходим через драные деревянные двери в полутьме и выходим во двор.

Сразу, как из подъезда вышел, справа, буквально в одном шагу - ещё одна дверь, типа как вход в подъезд, только это там помещение, куда сверху прилетает мусор по той трубе, и если эта дверь открыта, видно, как он там вылетает из вонючего её дула. Туда нельзя заходить, туда только бомжи - люди, живущие в мусорках - и кошки иногда заходят. Ну и приезжают сюда без конца мусорщики к нашему подъезду на грузовике, и вот они выгребают всю эту хрень лопатами. В эти моменты воняет до шестого этажа, и мы закрываем форточки. Потом они уезжают, и если вскоре выходишь из дома, то идёшь по остаткам мусора и полу, мокрому от вонючего гнилья. Но прямо перед мусоркой есть лавочка, и там бабки с дедками сидят, разговаривают - и им хорошо.

После мусорки - направо, там дальше другие подъезды нашего дома, всё как у нас. Но мы, выйдя из дома, поворачиваем налево, и тут узкий проход вдоль стены дома под окнами квартиры на первом этаже, которая получается точно под нашей, только у неё нет балкона. В ней слышно, как обитатели стучат кастрюлями и разговаривают. Это мы прошли кухню, а теперь мы идём, считай, под нашим балконом, заворачиваем ещё налево - как бы вокруг нашей квартиры. Справа от этой тропинки, где мы сейчас идём, - угловой палисадник, и вот теперь тут, в этом палисаднике, растёт берёза. Когда дома меня мама поднимает на руках, я смотрю сверху из окна маленькой комнаты на эту берёзу, и её ещё болтает ветром. А ещё рядом растёт рябина, это у которой какие-то ягоды.

Мы выходим на улицу Льва Кассиля. Мне эти слова ни о чём не говорят, кроме того, что это как-то связано с красным домиком из кирпича справа.

Мы пересекаем дорогу - эту улицу Льва Кассиля, - прямо тут же сразу, и идём по улице, которая ответвляется от неё косо. Сначала тут слева - стоянка машин. Потом идут несколько частных домов, начиная с каких-то запыленных и кончая кирпичным новым, который странный тем, что в него вход прям снаружи, но эта дверь всегда основательно заперта, и непонятно, как в этот дом заходят.

С этой косой улицы мы поворачиваем направо, и тут огромное дерево - вяз. Оно почти такое же высокое, как наш девятиэтажный дом. У его подножья - колонка с водой, и жители соседних деревянных домов подходят сюда с вёдрами, и тут бывает целая очередь. Потом они заходят в калитки своих дворов, и там видно, как лают собаки везде, и везде какие-то вёдра и сараи.

Этот путь - начало большинства наших прогулок.


***


Сейчас тёплые дни идут. Раньше было хмуро, как тогда, когда титя пропала и когда манка, а сейчас солнце уже постоянное. На него не посмотреть - ослепляет.

Сейчас мы в продуктовом магазине на городской площади. Тут очередь, а по другую сторону прилавков снуют тёти в фартуках и выдают продукты. Синие весы у них. Продукты тут - основные: хлеб, молоко и другое в этом духе. Тут всё похоже на нашу квартиру. Ну, в смысле, тут всё чужое, но тут тоже вот какая-то плитка на полу, всё квадратное, все элементы тяготеют к квадратности и пластмассовой примитивности. На подоконниках тут стоят растения в горшках. Я смотрю на потолок - он весь в зеркалах, и я вижу себя, и ещё там крутятся потолочные вентиляторы. Мухи летают, жарко, и вокруг тёти.

Выходим из магазина. Впереди нас небольшая дорога, потом аллея со скамейками и деревьями, и дальше там уже площадь. А за ней - городской парк и ещё справа - парк аттракционов, это где большие качели. Мы не раз проходили мимо. Парк аттракционов наверху чуть-чуть, а просто парк - чуть ниже, и после спуска там ещё тир, небольшое здание. Не знаю, что такое тир. За ним растёт дерево, с которого опадают маленькие лёгкие штучки, множество раз вращаясь в полёте. Мы когда-то с мамой стояли и бросали их в воздух. Она говорила, они называются "вертолётики". Дальше, в сторону Волги, там такие клумбы с тюльпанами. Этой весной мы туда ходили - был туман, на земле плиты, между ними трава, мох, диковатое место. Я там бегал. А ещё там такие бетонные стенды, на которых разные надписи, имена. Что-то всё связано с "войной". Я это всё не знаю, мне это не надо. Война какая-то. Мне вот нравится вспоминать, как мы были тогда в том месте - почти только мы с мамой, всё было в нашем распоряжении вокруг. Но кто-то подходил к маме, и они разговаривали, пока я бегал и резвился в тумане. А дальше там была Волга.

Волга - это вот эта наша большая река, края которой тогда в тумане даже не было видно. Прямо после тюльпанов там идёт дамба вдоль берега, и внизу там вот эта Волга. А дальше - вдалеке неизвестность. Мне вот это нравится. Всё неизвестно, всё безгранично. Полно чего изучить.

Мы тогда там заодно ходили за хлебом. Прямо под дамбой, рядом с местом с тюльпанами и стендами с именами, там забор, ограждающий какую-то территорию, а со стороны дамбы есть здание с окошком, и мы там брали, и до сих пор иногда берём хлеб.

Вот всяких скучных походов в магазин - я не хочу. Я хочу открывать что-то новое, чтобы мне было интересно и хорошо, чтобы я был "приятно взволнован". Чтобы было всё безопасно, безболезненно, но всегда чтобы было что-то новое, что испытывать и узнавать. Вот так мне нравится. А как сейчас было - вот это стояние в очереди и ожидание каких-то продуктов - не хочу.

Мы отходим от магазина влево, и скоро тут уже поворачиваем ещё раз налево, в направлении дома, оставляя площадь позади. Тут сейчас вокруг разные места, где мама обычно деловая и что-то делает.

Идём по короткой пешеходной аллее. По бокам - лавочки, а за ними - деревья в клумбах и ещё тротуары вдоль зданий. Но мы ходим обычно посередине, как и все. Подошли к улице, ждём, переходим. Мама всегда держит за руку, а иногда где-то даже несёт. Когда через дорогу, то это как минимум за руку. По дорогам ездят машины.

На той стороне улицы, с которой мы перешли, был ещё один хлебный магазин. Туда тоже заходим часто. А на этой стороне, на углу слева от нас - ещё один продуктовый. Но мы идём домой дальше.

Большие здания справа - это "театры". Их тут не один. Первый - самый главный, большой. Театр оперетты называется. Он для взрослых. Дальше какие-то дома. Они тут все одноэтажные, старые. Какие-то люди там живут. Не знаю, как они там живут, что там внутри. И вот, пройдя пару домов от первого театра, справа - опять театр. Точнее, он называется кинотеатр "Ударник", мама говорит. Вот тут что-то для детей. На фасаде - большая детская картинка с какими-то человекообразными зверьми. В смысле, у них на лице есть эмоции. Не то что у настоящих зверей. Рядом с этим Ударником - ворота, а за ними видно, что там какой-то заросший кустами зелёный двор, длинная аллея и вдалеке тоже что-то для детей - качели.

Дальше у нас справа - маленький деревянный домик, снова что-то связанное с театрами или фильмами. Кино какое-то смотреть. Что это всё такое - я не представляю. Я вижу только здания и знаю, что это - "театр", это - "тир" - и так далее. А что там такое внутри - мне неизвестно.

К концу этой улицы с театрами мы идём по левой стороне, потому что нам сейчас налево надо будет. Мы проходим ту самую колонку, где набирают воду. Толпится очередь из людей с вёдрами, лишняя вода течёт на дорогу, лужи вокруг. И всё это под ветвями того огромного вяза, о котором я рассказывал. Ствол у него толстый, что не обхватить даже двум людям. И я, как всегда, обращаю внимание на его высоту, которая почти как наш дом. Вон, наш дом уже виден. Поворачиваем к нему налево.

Так заканчивается большинство наших прогулок.


***


.:::.

>>> Часть 3 текст 5. То ли сон,, то ли явь о празднике на площади,,, парк,,, карусели,,, слабак ли я,,, Рита,,, дядь Серёжа,,, кроватка.


.::::.

Очень солнечный день. Мы с мамой на площади. Тут какое-то празднество... Много народу, жара, на площади - торговые палатки и какая-то кутерьма. В этом всём сейчас ощущение чего-то очень пышного и яркого. Много каких-то ярких нарядов, как в сказках. Тут даже какие-то кони и стоги сена, а также какие-то блины, что-то пекут.


***


Ещё один день... На улице уже совсем тепло и далеко от серого времени. Мы с мамой выходим из дома, идём по косой, потом по улице с театрами, переходим дороги, переходим площадь и идём в парк аттракционов. Ещё только утро, и на мне джинсовая куртка-рубашка, как обычно. Входишь на территорию парка аттракционов через калитку - и сразу касса, покупать билеты. Мама берёт билет пока, я жду.

Сразу за кассой - детская карусель: по кругу вертится круг, а на нём - фигуры животных, которые служат сидячими местами. Вот мы - сразу к этой карусели. Мы сюда зачастили так ходить. Сначала я ездил с мамой, а теперь стал уже один. Я - обычно на лошадке.

Сажусь, берусь за ручки как за руль велосипеда и езжу по кругу. Мама снизу сидит, смотрит.

Дальше от этой крутящейся по горизонтали карусели, сразу следующее от него в сторону Волги - мини-колесо обозрения. Высотой с человека три взрослых. На всём колесе несколько люлек с местами для двоих. Тут - с мамой. Садимся и едем несколько вращений. Я еду и смотрю на аттракционы для взрослых. Вдалеке, в самом северо-восточном углу парка, - большое колесо обозрения. Когда-нибудь на нём поедем.

Впереди нас - вертящиеся по кругу цепочная карусель. Там на длинных цепях просто свисают одиночные сидения, и садящихся детей ещё пристёгивают цепью над поясом. Там вращаются быстро, высоко над землёй, а родителю рядом не сесть - и для меня одного это пока рано.

А сразу за теми качелями зловеще виднеется большая и тоже крутящаяся штука - "Сюрприз", называется. Это вообще для реально взрослых. Там просто люди встают в такие ячейки по краям по кругу, а дальше это всё сначала начинает вращаться по горизонтали, а потом, разгоняясь, ещё и наклоняется вертикально, и, за счёт физического этого разбрасывания тяжести в стороны, люди как бы вдавливаются спиной к спинкам своих ячеек и не вылетают. От этого "ожидаемого сюрприза" там все визжат, ну и, в принципе, он шумно вращается, что добавляет страху.

В какие-то дни мы ходим ещё на другой аттракцион прямо перед кассой, где тоже фигуры зверей, только там крупные и они не вращаются, а будто клюют или скачут.

В общем, в основном мы пока ходим на ту первую классическую карусель, которая за кассой, на то мини-колесо обозрения и на те третьи клюющие фигуры животных, которые перед кассой.

Понятно, что первая горизонтальная карусель - это просто для самых маленьких. Я со временем, поэтому, начинаю её больше любить за зверюшек, которые становятся как друзья и фактически единственными, с кем я "коммуницирую", помимо членов моей семьи.

А есть ещё в другом углу территории, недалеко от касс, аттракцион "Лодочки". Это просто качели такие большие в форме лодок. Туда обычно вдвоём встают в разные концы и начинают раскачивать. Можно очень высоко раскачаться. Но там как-то нет страховочных никаких пристёгиваний, и там надо просто держаться двумя руками. И видимо поэтому мы пока туда не ходим, только смотрим. Как и на все остальные карусели этого парка.

Вообще, в теме этих каруселей и аттракционов мне сразу бросается во внимание вот эта тема преодоления страха и продвижения в какую-то дальнейшую, взрослую, более смелую жизнь. Каждая карусель - это как ступень. Не то чтобы я сильно чего-то боялся, кроме "Сюрприза", но тем не менее на каждый новый аттракцион я иду сначала с мамой всегда, по её инициативе. Таким образом я понимаю, что там есть что-то, чего, она думает, я могу испугаться, или какая-то опасность, о которой я не знаю. "Инстинктивно" я боюсь только "Сюрприза", как я уже сказал. За счёт его размера, визга людей оттуда и шума. А страх перед остальными аттракционами создаётся, - за исключением, может быть, ещё их механизированности и вращения самих по себе, что будто оживляет их в больших чудищ, - скорее вот этими всеми страховочными ремнями и маминой инициативой идти на них первый раз всегда с ней. Вот этими всеми опасениями взрослых за непонятно что. Всё это создаёт дискомфорт перед чем-то неизвестным. И вот преодоление этого дискомфорта формируется в отдельную тему, на которой я становлюсь немного зациклен. Тема - "Слабак и трус ли я?".


***


Вторая половина дня, ближе к вечеру. За окном солнечно, светит в среднюю комнату. Я встал в своей кроватке. Кто-то к нам пришёл. Открывается дверь- и в комнату засовывается голова маминой подружки. Улыбающаяся.

У мамы есть подружки. Немного, но есть. Это тётя Рита была сейчас. Вроде какая-то связанная с мамиными деловыми делами. Дела, где она ходит в районе площади, в какие-то здания, с кем-то здоровается. Вот и Рита откуда-то оттуда же.

Мама меня поднимает из кровати - и я побежал по квартире. Они там сидят на кухне, а я - тут везде. Я вот люблю так. Чтобы мама была занята кем-то - она так веселее. Да, в смысле, так вообще в принципе веселее. Мы, когда вдвоём, - какие-то беззащитные. Когда мы вот были вдвоём некоторое время назад, всё было как-то серо, а на улице холодно. А сейчас вот какая-то движуха началась, к нам стали приходить, и параллельно погода стала солнечной всегда.

Есть ещё дядя Серёжа. Тоже приходит иногда. Вот он вообще сильно связан с мамиными делами. Там всё по-взрослому, там какие-то листы бумаг, какие-то разговоры, которые мне ни интересны, ни понятны. Тётя Рита - попонятней. Женщины вообще попонятней. Я вот живу с мамой, и мне с ней очень понятно. Женщины часто заигрывают, говорят на понятных мне словах. Дяди - не так, дяди - более чужие. Но этот дядя Серёжа всё равно нормальный. Из мужчин в принципе я знаю только трёх - отца, деда и дядю Серёжу. Дядя Серёжа - средний по возрасту между дедом и отцом.

Отец был с мамой изначально, они давно вместе, они у меня считаются самыми близкими. Не сравнить с дядей Серёжей. Дядя Серёжа - какой-то чужой, совсем не близкий. А тут - мама, отец, они намного ближе друг к другу, намного лучше понимают друг друга, и между ними никогда не бывает сильно заумных разговоров, и они смеются.

Я давно в этой кроватке, но я помню лишь только недавний период меня в ней. Как-то раз к нам приходила бабКлава и поднимала меня, а потом подносила и ставила обратно в кровать. Часто описываюсь, и начинается возня вокруг меня. Запах мокрого белья, запах резиновой клеёнки под простынёй. Мама с бабой возятся, меняют мне эти пелёнки, пока я жду на двуспальной кровати.


***


.:::.

>>> Часть 3 текст 6. Игры на полу в зале,,, пуговицы,,, фильмы Михалкова,,, серость бытия,,, кроссовки с дырочками как у дяди Серёжи,,, про пляж,,, белые плиты музея,,, мороженое,,, на маленьком велосипеде по квартире,,, отец делает мебель для маленькой комнаты.


.::::.

В последнее время наиболее популярное у меня занятие, с которым я коротаю время дома, - это игра на полу в зале с какими-нибудь предметами. У меня нет своей комнаты и какого-то места, я большую часть времени провожу всё-таки в кровати и сплю. А вот когда не сплю - то я на полу в зале. Мои игрушки лежат тут.

Но больше интересуют не игрушки, а какие-нибудь пуговицы и непонятные предметы. Только тут всё как-то связано либо с одеждой, либо с мебелью, либо с уборкой квартиры, либо с запахом из шкафа с одеждой в коридоре, где стоит пылесос. Всё какое-то хоть и неизведанное, но всё-таки скучное. Как и журналы, лежащие тут, в столе на колёсиках в зале, - на которых нарисованы женские пальто и женщины-модели. Страницы у журнала - старые, скучные. Рисунки - скучные. Так же и пуговицы - скучные. Вот если пуговица блестящая - это уже интереснее. Но в основном они у нас не блестящие.

А в телевизоре идут неинтересные фильмы. В смысле, я ничего не понимаю. Они ещё и чёрно-белые. Да у нас телевизор в принципе чёрно-белый. Я видел на витринах магазинов цветные телевизоры - и это был другой мир. А в нашем прям всё скучное, серое. И ещё в последнее время я не раз слышал песню "А я иду, шагаю по Москве". Хоть и запоминается мелодией, но навевает какую-то тоску. Но мне запоминается, что её поёт дядька - как мама говорит, с моим же именем: Никита. Никита Михалков. Он ещё и режиссёр. Я так и не понимаю пока, как он выглядит. Но он становится моим любимым режиссёром. Хоть я ничего о нём не знаю - как и не знаю ни других режиссёров, ни что такое режиссёр в принципе.

В шкафу, в маленькой комнате, где-то в белье, там лежит какой-то "микрофон", на который я натыкался в истерике из-за утраты тити. Помимо микрофона, там лежала некоторое время ещё какая-то штука с клавишами из этой же темы. Вместе с микрофоном, это что-то связанное с музыкой. Это никогда не доставалось и принадлежало какому-то знакомому моих родителей из соседнего дома, хоть и почему-то лежало у нас. А у тех знакомых ещё какая-то девочка моего возраста - Ингой звать. Её отец - весь необычный, непохожий на нас, в смысле людей нашей семьи. С длинными волосами он.

Сейчас нету уже и микрофона. Это были интересные вещи. Не то что наше бельё и пуговицы. Те вещи были связаны с жизнью, которой в нашей семье нет. И с магазинами, где какие-то лампы, провода, незнакомые запахи и длинноволосые мужики.

Снова отмечу - и не в последний раз - что вся жизнь пропитана вот этой невыносимой серой скукой. Всеми этими пуговицами и тряпками. Бесконечной одеждой угрюмых цветов. Я пока не имею представления, как может быть иначе, но просто чувствую, что то, где я нахожусь и с чем имею дело, - слишком скучное и угрюмое. Люблю яркие вещи сочных цветов. Например, мой яркий домашний костюм из жёлтого бархата. Особенно когда он как-нибудь лоснится на свету. Вот это мне нравится. А в серой и чёрно-белой фигне - всех этих шкафах с родительской одеждой, фильмах в нецветном телевизоре - в этом всём я просто не понимаю, что можно любить. И мне не интересны обычные взрослые и их обычная жизнь, типа того, что в фильме с Михалковым.


***


То ли баба Валя приезжала и привезла, то ли передала, то ли откуда-то ещё: появились у меня кроссовки. Белые, с дырочками для проветривания. Это явно более крутая обувь, чем мои предыдущие сандали какие-нибудь. А главное - то, что они с дырочками и белые, - делает меня похожим на дядю Серёжу, у которого белые мужские ботинки с дырочками. Дядя Серёжа-то - крутой и серьёзный.

Вот мы идём с мамой в парк аттракционов в солнечный день, с утра, и тут ещё немного людей, и мы встречаемся тут с дядей Серёжей. Совместили их деловую встречу по бумажкам и меня выгулять. Вот стою, смотрю на его ботинки, переминаюсь с ноги на ногу и оцениваю, чья обувь лучше: его или моя. Взялся теперь сравнивать вещи. Мои кроссовки - новые. Мои - лучше.


***


С родителями я постоянно хожу на прогулки и часто на пляж. Это отдельная тема, значительная часть моего бытия, и это я опишу как-нибудь отдельно и детально.

На пляж ходим, когда втроём, а когда только я с отцом. У меня есть трёхколёсный голубой велосипед, и почти всегда мы берём его с собой.

Вот возвращаемся с отцом домой с пляжа. Спустились с набережной, идём вдоль музея. Лёгкий дождь - мы из-за него и ушли. Мокрый асфальт, запах прибитой дождём пыли. Мне уже знакомо это всё: и места, и улица, и запахи.

Наискосок от музея продают мороженое - продавщица на стульчике, и перед ней белый ящик с отодвигающейся прозрачной крышкой. Мы тут постоянно берём. Вот и в этот раз: пломбир в стаканчике - самое простое. Мы почему-то никогда не берём никакие остальные в блестящих фантиках, которые мне как раз хочется.


***


На велосипеде я катаюсь и по квартире. Вот заезжаю в маленькую комнату. Тут почти пусто - шкаф вынесли и перенесли в среднюю, а здесь готовят комнату для меня. Отец мастерит мебель. Первым делом он сделал кровать для меня. Я уже не знаю, где та моя колыбелька-кроватка из средней комнаты. Новая кровать - простая, из ДСП досок. Это основной материал, из чего он делает; реально деревянного - почти нет. А дно моей кровати - ДВП листы. Те, которые порвутся как бумага, если размокнут. Постоянно, в общем, отец сидит, пилит по всей квартире, опилки летят, и пахнет этими материалами. Мне опилки нравятся - они будто тёплые, в них хочется залезть, как мышь, и сидеть, высунув лишь нос. Я на них чуть ли не кувыркаюсь.

Вскоре я уже основательно в маленькой комнате. Тут также изготовлены напольные полки, и на них стоят мои скучные игрушки, матрёшки, скучные машинки из пластика. И тем более скучные книжки. Но мне часто читают из этих книжек какие-то рассказы или сказки. Я во всё это верю, и меня даже впечатляет. Но только покуда есть иллюстрации. Без них - не могу представить того, о чём читают. А в наших книгах - не много иллюстраций, и они обычно очень эскизные.


***


.:::.

>>> Часть 3 текст 7. Заболел,,, лечимся,,, приходит врач.


.::::.

Заболел.

Для меня это уже знакомое - то, что происходит со стабильной регулярностью, обычно раз в сезон. Первым делом с утра я чувствую усталость и маленькую острую резь в горле. Как будто там полоска, просто трещинка какая-то. Проходит несколько часов, и я уже не могу говорить. Всё горло болит. А главное, появляется очень сильный озноб на фоне этой боли. Это снова нечто непонятное - я не понимаю механизмов и что происходит, не представляю, как выглядит там горло. Мама смотрит в мой открытый рот и говорит, что горло красное, и я просто ложусь в кровать в своей маленькой комнате, а мама начинает суетиться вокруг, и она ещё достаёт большую красную коробку с таблетками. По моим наблюдениям, когда я болею - отца сразу нет. Возиться со мной, бегать с таблетками и малиной - занятие мамы.

В основном она сразу даёт мне чай и вот малиновое варенье. Или мёд. Мёд у нас стоит в трёхлитровой банке на кухне, в разделочном столе за дверцей. Мёд - это такая твёрдая жёлтая масса, которую мама почти откалывает ложкой. Я не очень его люблю - слишком сладкое, и мне кажется, оно ещё больше раздирает режущее горло. Вот, в общем, мама начинает мне это всё давать, а я всё больше дрожу, поднимается температура и вскоре я просто засыпаю в аду боли горла и всего.

Ночью я просыпаюсь непонять сколько раз, и у меня вообще всё мешается - прошла ли это одна ночь или прошло уже несколько дней так. В течение этой бесконечной ночи мама ставит мне какие-то горчичные компрессы на грудь, даёт то кислые, то горькие таблетки, постоянно меряет температуру градусником мне подмышкой, и если температура совсем большая,//// рн ммэ онжмлпзп йэизв-сл ёэонмммёеяычзв рягцё б ннмс - з ысл рэкнв рпояхлнв. \\\\До последнего я отговариваю, ну а если всё-таки вставляет, то это обычно когда меня совсем лихорадит и мне уже на всё пофиг.

Хотя мамина кровать - в той средней комнате, каждый раз, как просыпаюсь, - она рядом. За окном темнота. Вот, пока в очередной раз "потею" после очередного завара малины, она сидит и ждёт, чтобы потом сменить мою пропотевшую футболку на другую.

Часто мама звонит по телефону, который, кстати, можно подключить в розетку и в маленькой комнате, и в разговорах - наверно с бабой - то и дело звучит слово "ангина".

Я лежу в этой лихорадке и думаю, как "ангина" похожа на слово "Инга". Ещё у мамы есть эта белая большая тяжёлая книга с тысячей страниц, которая называется "Мать и дитя", и она периодически отходит в зал на кресло и сидит, читает её. Я иногда смотрел в ту книжку, и там кучи картинок непонятно чего, и, хоть они и все на один вид, некоторые из них - это картинки горла, и там есть картинки горла больного ангиной. Мама показывала, и там наверху нарисован маленький язычок, и я видел такой у себя в зеркале между ванной и туалетом, когда мама меня приподнимала посмотреть. Но я никогда не видел у себя этих белых штук, которые там нарисованы по бокам от язычка. Похоже на гриб мухомор в целом.

В состоянии "заболел" тоже есть что-то звериное, только в этом случае - инстинктивно самоуспокаивающее. Потому что при вот такой болезни - простуде и температуре - не возникает сильного страха, что что-то случится. Это то, что отличает болезнь, как у меня сейчас, от рвот и всяких острых болей в других местах. А те острые боли и рвота - они прям инстинктивно страшные, как я и рассказывал.


Ну и вот второй, следующий день - утро. Утро - ужасное: горло, по ощущениям, обволокло какой-то адской скорлупой.

Мама до сих пор хлопочет рядом, как будто и не отходила. Тон у неё другой сейчас: доброжелательный, но серьёзный. "Сейчас придёт врач". Тут сейчас всё серьёзно, сейчас будет чужой человек в квартире, причём так глубоко в квартире, что аж дойдёт до моей кровати в этой дальней комнате.

И вот звонок в дверь. Звонок у нас звучит звуком "динг-донг", или даже ближе к какому-то "чамп-ча", и непонятно откуда - я, наверное, никогда не узнаю.

Мама открывает, слышу её комментарии: "Ой, да не надо, идите прям так, идите". Шаги по коридору нашему длинному. Вот она, уже не раз приходившая и потому знакомая - тётя врач. Не разуваясь, зашла. На шее у неё слушалка сразу. Просит у мамы ложку. Ложка уже была заготовлена. Смотрит мне горло. Мне надо привстать, и она меня слушает. "Дыши глубже". Когда я угождаю достаточно глубоким вздохом, она говорит "хорошо". Всё, я могу лечь обратно.

Выписывает маме бумажки какие-то и что-то про лекарства. Говорит, что нужен постельный режим. О чём-то мне непонятном говорят. У меня ощущение, что они с мамой уже давно знакомы, даже не по теме моей болезни. Тётя врач что-нибудь мне говорит подбадривающее и подшучивающее. И постепенно уходит. После ухода тёти - немного тревожно.

Всегда после ухода любых гостей из квартиры и оставаясь с мамой вдвоём становится тревожно. Всё потому, что мама сама какая-то тревожащаяся. Когда она остаётся одна на один со мной, я, вот так ощущая отсутствие теперь дополнительной поддержки в лице врача, например, или гостя в доме, чувствую, что она начинает себя чувствовать беспомощной. Если уж совсем утрировать, то после ухода гостей и врачей становится "тошно". Таким словом мама сама характеризует чувство тревоги, она его как-то раз употребляла. Ну а когда у нас гости, когда нас хотя бы трое в квартире - вот тогда прям пир и веселье.

Вообще, я замечаю, что настоящее веселье и "коллективное" счастье начинается от трёх человек. В двух людях есть рискованность. Когда людей только двое, если один как-нибудь выходит из строя - второй остаётся один. Если с мамой что-то случится - я ведь останусь в квартире один. И всё. А учитывая, что я ребёнок, я понимаю, что тогда пропаду. Я ведь даже до ручки двери не дотянусь, не смогу помочь ни ей, ни себе.


Через несколько дней горло начинает проходить, возвращаются силы, и в куче тёплых свитеров можно чуть-чуть поиграться на полу.

По вечерам мама читает мне книжки. Сейчас у нас - про унесённых на льдине. Там ещё какие-то пожарники, про то, как они спасали унесённых на льдине, или что-то такое. Есть иллюстрация пожара на тонущем большом пароходе. Иллюстраций - мизер, по одной на рассказ.

У мамы кипит чайник на кухне, и она уходит, а я продолжаю листать книгу. Это всё - в маленькой комнате. Вечер, свет от лампочки на потолке. Мы пока никак не можем пройти дальше первых историй. Каждый раз начинаем читать с первой, или я просто сам сижу, разглядываю иллюстрации.

Ещё у нас есть книжка "Путешествия Карика и Вали", очень большая и долгая, там один большой рассказ. Пробовали начинать, но пока не пошло. Что-то про миниатюрных детей, в смысле вообще размером с пальчик, и как они попали в мир насекомых и всей этой мелкой жизни в траве. Интересная идея.


Парим мне ноги. Это мама сыплет какую-то горчицу в горячую воду в таз, и я сажусь и пытаюсь окунуть туда ноги. Сначала горячо и мучительно, но потом, когда остыло и я уже опустил - наоборот уютно, и сидишь в итоге, пьёшь чай, пахнет мокрой горчицей, ну и читаешь с мамой эти книжки. Ну в смысле она читает, а я только представляю и смотрю картинки.

После того как я переболел, обычно недели полторы, я уже знаю, что нужно будет идти в поликлинику. Давно не был на улице.


***


.:.

___Часть 4.


.:::.

>>> Часть 4 текст 1. Идём в поликлинику.


.::::.

Идём в поликлинику.

Вышли из подъезда, прошли между палисадником и торцом дома - и вот мы на улице. В этот раз нам не на улицу с театрами - которая, кстати, так и называется - "Театральная" - а в сторону бабКлавы. После палисадника, поэтому, - направо. Проходим красный кирпичный домик "музея Льва Кассиля". Тут есть лестничный спуск на глубину цокольного этажа - и потом такой же подъём обратно, и я тут постоянно спускаюсь и пробегаю там.

После этого домика дальше сразу опасно - дорога-выезд из двора дома, на торец которого у нас окна маленькой комнаты и зала. Тут машины могут выезжать или заезжать - за руку с мамой сразу, поэтому.

Дальше мы переходим улицу Льва Кассиля на другую сторону. Проходим остаток улицы Льва Кассиля в сторону улицы "Площадь Свободы".

С Льва Кассиля поворачиваем на улицу Площадь Свободы. Тут какая-то гостиница - не знаю, что это. Для взрослых это. Дальше идём, идём, идём по этой улице. Долго идём. По пути разные дома и окна на первых этажах - в окнах растения в горшках на подоконниках и занавески. Если вижу в этих окнах людей, то это целое событие - и я потом полдня об этом вспоминаю.

И ещё тут всяческие въезды во дворы - пока идёшь по этой улице, поэтому тут всегда за руку с мамой.

Доходим до перекрёстка с улицей Коммунистическая. Тут светофор - один из нескольких, что я видел в нашем Энгельсе. Мама всё поучает, что надо ждать зелёного света. На красный стоишь, жёлтый готовишься, а зелёный - пошёл. По ощущениям, правда, кажется, что пройдёт ещё вечность, прежде чем я буду один ходить по улицам.

Переходим Коммунистическую, а потом ещё и улицу, по которой шли, - и оказываемся на углу возле спуска в Детский парк - и тут ещё стоит памятник. Этот памятник - монумент "Родине-Матери" или какой-то "Учительницы с детьми".

А на другой стороне Коммунистической от этого угла стоит здание, которое так и называется "Родина".

Тут мне постоянно объясняются разные вещи, связанные с этим всем, но у меня всё мешается в голове. И тут Родина, и там Родина - и всё это ещё и мать. А женщина с детьми в этом памятнике вся какая-то не женщина, а мужичка. И ещё я уже где-то слышал слово "Родина-Мать" и вообще видел уже каких-то других таких женщин-мужичек в форме памятников. Всё это у меня в итоге связывается с ушедшим временем - с чем-то прошлым и предельно скучным. С чем-то серым, как наша половая тряпка в дырках.

Женщин-мужичек я вижу даже и просто в реальности. Вот они - прямо мимо нас идут. Это всё такие "бабины". Куда-нибудь они идут тоже в сторону поликлиники или тут по делам. Или они идут в эту Родину, в это здание. Их одежды - прям серые. На головах какой-нибудь берет. Мне они неприятны - они не как мама. Мама - хрупкая и моложе явно, а те - уже прям тётки. С сумкой какой-нибудь идут, кудрявые, некрасивые. Ну, короче, не могу. И мне неприятна в итоге вся цепочка ассоциаций: Родина, памятники, половая тряпка, некрасивые тётки-мужички, кормилицы с большими титьками, толстыми руками, способные колоть дрова и всё такое. Вот из-за того, что я живу среди этого всего и вынужден это всё каждый день видеть - я и стремлюсь к вещицам "оттуда" - типа шампуня Джонсонз Бейби. По телевизору видел рекламу и хочу его.

Спустились в парк. Он как бы в низине. Через него идёт Косая аллея насквозь - она выведет нас на улицу Персидскую, на которой и находится поликлиника, и которая является главной дорогой к бабе. В парке сначала идёшь - и по бокам скамейки, на которых бывает пьянь. Для меня пьянь и бомжи - это как волк в мультфильмах. Что-то страшное, непредсказуемое. Чувствую, что и мама их боится. Чувствую, что она не защищена в этом мире - даже она, взрослый человек. Чувствую, как она крепче сжимает мою руку, когда рядом такие субъекты, и ускоряет шаг. Ещё они воняют. В основном бомжи водятся в мусорках, а пьянь - на скамейках. Что значит "пьяный" - не знаю.

На середине парка, за забором, - большая церковь. Туда мы ни разу не ходили - я не знаю, что это такое. Но иногда оттуда - звон колокола, и если мы его слышим, то опять же это целое событие, и мы потом идём и обсуждаем.

Теперь идём вдоль серого бетонного ограждения двора церкви справа. Оно выставлено плавными изгибами - то впадает, то возвращается. На земле вдоль него - грязь, лужи, и в совсем непроходимых местах поверх этого положены настилы, чтоб по ним пройти.

А слева нас - деревья. Тут очень дико - ни детей, ни кого. Я думаю, что в этих деревьях - волки и ещё эти бомжи. Я туда поэтому и смотрю - вдруг я там увижу что-нибудь страшное. Иногда там действительно что-то мелькает и шелестит, как будто кто-то ходит. И это называется "Детский парк". Но в одном месте за кустами виднеется площадка, и там стоит ракета. Раскрашена яркими цветами, но вся старая, и я никогда не видел с ней никаких детей - никто туда не подходит, тут все стараются быстрее пройти весь этот парк.

И вот наконец за деревьями впереди снова видно цивилизацию и улицу. К ней подъём вверх - несколько раздолбанных ступенек опять. Справа и особенно слева - какие-то ветки, бурелом какой-то вообще.

Как выходишь из парка - слева вдалеке где-то Волга, а справа - фиг знает что. Дорога с машинами. Переходим тут улицу Пушкина и идём по левой стороне Персидской - потому что тротуар тут только с этой стороны. По Персидской машины едут очень редко, но мы всё равно идём почти всегда по тротуару.

В самом начале Персидской, слева - сначала опять старые дома, в которых окна наполовину под землёй - и туда видимо стекают все лужи. Непонятно вообще, как там живут. Мимо этой полуподземной жизни под лужами, тут ещё постоянно ходят в поликлинику тётки с детьми - а вокруг всё предельно серое и безрадостное. А дальше после этих домов сразу ещё начинается какой-то цех, от которого пахнет мучным, печеньем и в котором постоянно что-то гудит. Я бы ни за что не хотел тут жить.

В конце первого квартала Персидской, на углу, - кондитерский магазин "Сказка". Там есть конфеты, но их нужно ещё заработать - нужно сдать какие-нибудь анализы или отсидеть в скучной очереди поликлиники. Учитывая то, что я всё равно не могу отказаться ни от чего, зачем мы ходим в поликлинику, мы в эту "Сказку" заходим почти всегда, даже если идём просто к терапевту послушать меня слушалкой, как сейчас. Это единственное, что есть приятного в походе в поликлинику.

Ну а сразу через дорогу от "Сказки" - поликлиника. Четыре этажа боли и деструкции психики. Сначала вдоль по первому её этажу идёт такой длинный балкон-веранда с перилами. Туда, когда мама с кем-то говорит, выходя из поликлиники - я захожу и хожу туда-сюда. Оттуда никаких дверей в здание нет.

Ну и вот после этого балкона - там ступеньки вверх и вход в поликлинику. Дверь - деревянная, старая, обшарпанная. Заходишь сначала в холодный тамбур - тут изредка стоят коляски. А дальше - вторая дверь - вот она уже в главный холл поликлиники. Все эти двери в этих сенях отделаны какой-то деревянной облицовкой. Всё очень старое.

Как зашёл в поликлинику - сразу запах медицины и больниц. Мама научена, и она идёт сразу к окошку - оно называется "регистратура" - из которого тётки в белых халатах уже выдают медкарты. Медкарта - её называют просто "карта" - это вот такая книжечка, в духе родин-матерей и половых тряпок. Открываешь скучную шершавую обложку - и там вклеено миллион бумажечек, исписанных предельно скучнейшими надписями. Почерк такой, что даже если бы я умел читать, я бы ничего не понял. Но мама с умным видом водит по надписям пальцем и что-то там понимает.

В этом холле ещё есть аптека, прям внутри поликлиники. Перед анализами мама обычно там что-то покупает. Ну а ещё тут гардероб. Туда сдаём верхнюю одежду в холодное время, и тётя выдаёт номерок - металлический такой диск с цифрой и с дыркой, который я могу крутить на пальце. А ещё рядом с гардеробом - лоток с пирожками и булками с сосиской. Мини-буфет.


.:::.

>>> Часть 4 текст 2. Экскурсия по поликлинике,,, первые два этажа.


.::::.

Экскурсия по поликлинике. Я сделаю её по ходу этого нашего шаблонного похода в поликлинику после болезни, когда нужно всего лишь посетить терапевта.

Вошли, спиной к Персидской улице, впереди - регистратура, слева - пирожки, гардероб в окошке, за стойкой - тётя. Справа - аптека. На нижней части витрины аптеки - большая детская картинка, какие-то рисованные персонажи из детских книжек. В стилистике картинки на том кинотеатре "Ударник" на Театральной улице.

После аптеки справа дальше - продолжение коридора первого этажа, и там всё темно и воняет сортиром. Там сортир, а ещё там в самом тупике - кабинет "Дневной стационар" - там сидят тётки за столами и что-то пишут. Туда мы ещё не заходили.

А где аптека - тут сразу лестница. Поднимемся на пол-этажа. Между первым и вторым этажом из окна вид на какое-то здание, мама говорила - "бывший туберкулёз". Не знаю, что это, но как-то связано с заразой и гадостью.

Но это первая лестница. А есть вторая. Это если от главного входа пойти по коридору мимо гардероба и прочего в другой конец первого этажа, как бы в сторону магазина "Сказка". Вот там мы и ходим чаще. Сначала гардероб, потом узкий дверной проём, и дальше двери в кабинеты пошли справа.

Тут нестрашные кабинеты, кажется. И мы сюда ещё не заходили.

Кроме входной части в поликлинику на первом этаже, где люди без конца заходят и топчутся, и поэтому там на полу плитка, во всей остальной части поликлиники - везде рыжий старый линолеум с выбоинами.

План всех четырёх этажей примерно одинаков, и поэтому если идёшь по поликлинике на запад - слева вдоль стен и, когда слева нет кабинетов, в углублениях у окон - везде стулья. Стулья тут деревянные, и они выставлены одним рядом и скреплены, и у них ещё подлые переворачивающиеся сидушки: если поставишь сумку на дальнюю их часть - сумка провалится. Ну а если вставить пальцы в щель между спинкой и сидушкой и кто-нибудь сядет на сидушку - то всё. На этих сидушках сидишь, и можно смещать вес тела назад и как бы проваливаешься с сидушкой.

Как я говорил, иногда по левой стороне коридора кабинетов нет, и тогда там углубления с окнами на Персидскую и цветками в горшках. Вот в конце коридора первого этажа, возле поворота направо на лестницу - как раз слева такое углубление с окнами на балкон на уличной части поликлиники, и тут по кругу стулья для ожидания. Тут кабинет, где делают соскоб херов.//// Ысл мэвн пмьры цсэлъ, пэёгяжмрры ннмс, ж яояфжфэ сшиявр псгэ йэинж-сл ррунж оёйнж, ё ьпм кгбшлножлл. Ь олия вядг кг модбпсэакьь, хсл сэк я жэвмёфд, йэи пюл арг бшбкьвзп. Ммрпмюклн втйюэ м пмл, цпм лрсрвя аъигжэьс иязючзж, хсл ьпм оюлээ аоюеляь цэпсщ свйя. Я анп слйызм яояфжфэк - рэкяь риюрпъ ммцвкт-рн ртбю еюквёсщ. Пщйксс ж оояес кюцёляыр аодйгсщ рямзйж монюжпзюлё, бюёв мв тондяюдхъ ммрймснгсщ, фгл ысл нкж пюл ръзлтиж. Ю вче, тфжсшаяь, фрн лябм олзйюсщ чпюмш - ппэёт унимгкм, ж ляграявр мжрщит ж джблр. Лдмозьрмлг лчтцгмёг лбниэсщпю а кгглкяхлдж нюпсэлняид. Б мацгл, мвннкэскмд ж кгонжюплнв. Км ею ърн кмв олрнй арвдп йллувря жж "Рзюжзж", мэ йлрннсэ ияз пэё яжг жж мйкю ялтпоз пноинюлнам зюаёлдпю. Кяйю ом йлнж б ияюжмврд. \\\\Ну, соскоб - это цветочки по сравнению с другим. Вот через один этаж вверх и прямо в этом же месте коридора - вот там жесть будет.

Сейчас нам на соскоб не надо, мы заходим на лестницу и идём на второй этаж и сразу направо - в конец коридора с окном прямо на "Сказку", а по сторонам тут несколько кабинетов с самыми нестрашными врачами поликлиники - терапевтами. Тут всегда многолюдно и долгая очередь. Сидим, ждём, а часто стоим, потому что сесть негде.

На отрезке между выходом с лестницы и кабинетами терапевтов есть неосвещённое углубление слева, и там просвечивающаяся стеклянная дверь - в туалет. Я туда как-то раз заходил, там окно на туберкулёзный двор поликлиники, и чувство как будто я был в этом туалете очень давно. Как будто я здесь родился. Светлая плитка, слишком большое окно по отношению к помещению, много света, несмотря на тёмную сторону.

У меня вообще ощущение, как будто, пока я живу, прошло уже очень много лет.

Я брожу от скуки по всем этим коридорам, пока мама стоит, ждёт нашей очереди у двери в кабинет. Дети с бабками, дети с мамками заходят, выходят. И вот, когда какая-то мамка с ребёнком выходит, мама меня подзывает: "Никит, мы следующие. Тихо". Вход - по приглашению. Стоим наготове. Какие бы нестрашные врачи ни были, при вызове в кабинет всё равно тревога всегда. "Проходите следующие". И мы заходим.

У терапевтов в каждом кабинете по две тёти, друг напротив друга, за двумя столами, и очень много бумаг. Что интересно, это как раз те тёти, которые приходят на дом, когда болею. Пару из них уже помню. Самая знакомая и которая последний раз к нам приходила - темноволосая, короткостриженая, и у неё ещё приросшие мочки на ушах. Незнакомая форма ушей - у нас таких в семье ни у кого нет. Сразу в глаза бросается.

Терапевты эти редко поднимают голову от бумаг, постоянно что-то пишут своим огромным почерком. Сидишь молча, не отвлекаешь, мама тоже молчит. Если мама спрашивает врачей что-то, то обращается по имени-отчеству с большим уважением, пытается быть доброй и шутить. Тёти эти тоже в целом добрые. Дальше наша говорит мне: "Маечку поднимаем", и я встаю к ней то спиной, то лицом, верчусь, пока она прикладывает ко мне свою холодную слушалку. "Дыши глубоко". Стою спиной к тёте, лицом к маме. С мамой улыбаемся, перемигиваемся о чём-то своём. Мама подальше сидит на кушетке, а я возле тёти на стуле всегда, хотя я нужен только на вот эту процедуру прослушивания слушалкой. Ну и ещё иногда они берут какую-то металлическую фигню, которой залазят в рот и давят на язык - очевидно, осматривают горло на красноту. Это не очень приятно: от этого надавливания слезятся глаза, язык ещё некоторое время раздражённый, а во рту остаётся вкус металла.

После терапевта, как сейчас, обычно идём домой через "Сказку". Но сейчас мысленно пробежимся по основным оставшимся кабинетам и местам поликлиники, чтобы закончить экскурсию.


Вот обратно по коридору идёшь, в сторону как бы БабКлавы, и вскоре тут такое пустое место вместо очередного кабинета: окна на Персидскую, горшки с цветами на подоконниках, сидячие места по краям и входы в разные кабинеты.//// А лвмлк ёё зюаёлдпмб ля пнилдфлты рпмпллт кмв сгрйэ нокяпозяюкэ оёпызс. \\\\А напротив него - кабинет тоже на солнечную сторону, только в нём абсолютно темно - тут делают УЗИ. Это единственный кабинет в поликлинике, где врач смотрит в какой-то маленький медицинский телевизор. Всё там чёрно-белое и вообще неинтересное, но глядя на него, на его миниатюрные размеры, я задумываю фантазию о том, как круто было бы иметь переносной телевизор, и интересно, возможно ли такое.

УЗИ-шница всегда говорит раздеваться и снимать маечку. Ложишься на кушетку возле наглухо зашторенного окна, и вскоре она противно смазывает чем-то мокрым живот и начинает водить своей штукой, немного нажимая. Это как массаж. Всё это мне не очень приятно в том плане, что меня раздражает, что они контролируют моё тело, знают о моём теле больше, чем я. Я не знаю, что может произойти с моим телом, а они знают. Все эти тёти в белых халатах... Из этого вытекает подсознательное чувство - мысль, что они владеют мной. У меня даже ощущение, что они владеют мной больше, чем мама. Ведь мама полностью доверяет им и делает, как они скажут. В этом и заключается страх поликлиники - тут я принадлежу чужим людям. Это как будто они лишают меня мамы, отбирают меня у неё. И это, в свою очередь, усиливает страх потери мамы.

В кабинете на тёмную сторону, сторону туберкулёза - кабинет невролога. У него садишься, и она стучит подло по самым болезненным сухожилиям, типа внутреннего бока коленей или по самой коленной чашечке. Это ужасно. Я терплю настолько терпеливо, насколько могу. Это как когда ударишься локтём - в локте есть это сухожилие, после чего ни о чём больше не можешь думать, кроме страдания, в течение целой минуты. Вот она все эти болевые места знает и стучит молоточком именно по ним. И это называется медицина и лечение! Одна боль от этого лечения и врачей.

Взять, например, следующее по коридору открытое пространство, где так же по кругу сидячие места и кабинеты. Там - "кабинет манты". Манта, манка. У меня всё смешалось сразу. Оба слова означают болезненное или неприятное. А ещё есть менты какие-то. Вот, в общем, в кабинете манты уже проливается первая кровь. Тут колят шприцом в руку. Я всегда реву, не хочу туда идти. Мама успокаивает: "Нужно, сынок, ну потерпи, нужно". Туда ещё и один проходишь... Там всё быстро и резко происходит. Медсестра - молодая, моложе, чем УЗИ-шница и тем более терапевты. У неё и бумаг особо нет. Ходит и делает всё быстро. Рукав по локоть задрать, слёзы подтереть. Ваткой чем-то смачивает место на внутренней части руки - самой чувствительной, естественно. Достаёт шприц, набирает фигню из капсулы, брызгает в воздух, пока я брызгаю последнюю слезу труса, и подносит, и я весь в аду, и всё - пизда: она прям вводит под кожу иглу, и я вою. Прокалывать тело - это что-то неправильное. Есть какая-то инстинктивная боязнь этого. Потом слёзы продолжаются, но это уже слёзы победителя. Выходишь из кабинета - и мама или баба - которая тоже иногда приходит, чтобы занять очередь или типа того, - уже держат в руках награду мне: конфету или банан. Тему труса и победителя - это они мне внушают. По мне, если расплакался, - то так и остаёшься трусом. Теперь нужно сколько-то времени подержать вату в месте укола, а потом, когда убираешь - там красное на вате. Это вот первая кровь.

Но есть ещё вторая, на третьем этаже, и там начинается уже садизм. Мы сейчас туда мысленно дойдём, только закончим второй этаж сначала.

Дальше - это мы идём на восток по поликлинике - тут есть тёмная часть коридора. Справа - раздолбанные стулья, а слева - пока неизвестный кабинет с кучей кушеток, возле которых стоят какие-то аппараты. Дальше слева - выход на ту лестницу, которая была в начале экскурсии. А ещё дальше по коридору в восточный край - там непонятно что.


.:::.

>>> Часть 4 текст 3. Третий этаж садизма и остаток поликлиники.


.::::.

Если тут подняться этажом выше, на третий, то в этом восточном краю всё понятней. Во-первых, не доходя до конца - кабинет массажа, а напротив него - вонючий туалет и лифт. На нём почему-то никто не ездит, кроме белых халатов. В самом конце коридора - окно, и отсюда мы высматриваем дом дедов где-то вдалеке. Справа - какой-то процедурный кабинет. А слева, на тёмную сторону, то есть - какой-то непонятный кабинет, туда заходят мамы совсем маленьких детей, рядом стоит пеленальный столик, а все стены вокруг увешаны плакатами с какой-то неприятной ерундой. И ещё с этим кабинетом связано слово "зонд". Это слово ассоциируется то ли с какой-то усложнённой клизмой, то ли с подводной лодкой, то ли просто с зонтом. Всё это непонятно, неуютно, резиново, страшно и пошло бы оно всё нах... И там же слева ещё один кабинет, в котором, когда туда открывается дверь, видно большой ковёр на полу.

Но главная часть третьего этажа - это западная, которая ближе к магазину "Сказка". Там кровавые кабинеты садизма и всякого говна. Для полноценной экскурсии туда начнём её как бы заново, как будто это день сдачи анализов.

Какая-нибудь осень, холод, а назло ничего с утра дома поесть нельзя - надо натощак идти сдавать анализы. Этот тощак с утра добавляет холода, холодная погода промораживает насквозь, и ещё эта дрожь от страха перед анализами. Идём в поликлинику, как обычно.

А дома я ещё какал, и мама потом заходила и брала частичку говна в спичечный коробок, и она его несёт с собой. Иногда она её держит в холодильнике, если я какал и она собрала её в прошлый день. Так же, с утра она давала банку из-под майонеза, я туда ссал, и это она тоже сейчас несёт. Всё это странно, непонятно, зачем нужно, но это по крайней мере не больно пока.

Вот мы пришли в поликлинику. На первом этаже - грязь от ботинок, мама берёт медкарту, параллельно раздеваемся в гардеробе. Сзади - пирожки, но ничего пока есть нельзя. Сейчас будут брать кровь. Я уже с выученной беспомощностью всё делаю. Это обычно в эти дни приходит баба Клава в качестве поддержки или занять очередь у того кабинета садизма. Потому что он - в самую рань, и количество людей, кого могут успеть - ограничено.

Ну и вот поднимаемся по западной лестнице на третий этаж сразу. Мама уже достаёт мочу и говно. Вместе с нами поднимаются много людей - все туда же, все с такими же майонезными баночками с мочой, и на головах, если это холодное время года, у женщин - меховые шапки. Женщины почему-то их не снимают. Всё серое, лица у людей серые, пальто в гардеробе у всех серые. Мамы и дети - все в уличной обуви, но без верхних курток, это всё в гардеробе, а в руках - номерки.

С лестницы на третий этаж выходишь - и сразу направо в тупик, где тоже окно на магазин "Сказка". Самоуверенность и самооценка падает с каждым приближением к этому кабинету. Скоро я буду орать. Скоро я буду низведён в самое беспомощное детское состояние - и на глазах у кучи людей.

На этом этаже, в этом краю коридора, в отличие от этажа ниже, где в этом месте широко и стулья по кругу, тут места такого нет. Тут по бокам - лабораторные. Вот только народу тут не меньше, чем возле терапевтов, а в анализные часы - тем более. Тут вообще не пройти, весь этот край коридора забит людьми. Все ждут, и в мёртвой тишине обычно - чтоб не прослушать вызов врачей из кабинета.

Не доходя до столпотворения - окошко в лабораторную по моче и говну. Какашки тут называются калом. Тут на колёсиках металлический столик, и на нём стоит куча этих баночек с мочой, и все как-то подписаны. Мама быстрее занимает очередь: "Кто последний на кровь?" - и потом сдаёт нашу баночку и кал. И дальше - ждём. Обычно люди, какие-нибудь тёти, в смысле даже чужие, кто уже заранее занял сидячие места ожидания, могут предложить мне сесть им на колени. Ну или я сижу у мамы на коленях, если повезёт и будет свободное место.


Что-то я не очень удовлетворён тем, насколько аутентично я выстроил атмосферу дня сдачи анализов. Нет предыстории предшествующих дней, и потому не с чем показать контраст. Я весь дальнейший процесс задокументирую на реальном эпизоде сдачи крови в будущем. А пока обойдём оставшиеся кабинеты нашей экскурсии.


На третьем этаже, прямо с лестницы, по которой мы сейчас поднялись - кабинет ЛОРа. Напротив него - травматологический кабинет, откуда выходят с загипсованными или перевязанными конечностями. Дальше, также как и травматолог на теневую сторону, - два непонятных кабинета, один из них - какой-то хирург. Мы в них ещё не ходили, но к ним постоянно много народу.

Где-то ещё тут рядом - глазник, офтальмолог. Я один раз у него был, и там было вообще не страшно, и мне поэтому не запомнилось, где он точно.

Ну а на последнем, четвёртом, этаже, там со стороны западной лестницы - ничего нет, и почти никогда нет людей. На протяжении всего коридора тоже ничего нет, и пахнет деревом и пустующими стульями. Ну и только лишь ближе к восточной лестнице тут есть кабинет рентгена. Это надо без мамы пройти, разуться, там темно, и там надо держать что-то тяжёлое у каких-то частей тела, и потом там ничего не происходит, но врач говорит "Всё", и выходишь - и оказывается, ты сделал полезное дело и получаешь конфету от мамы или бабы.

И также на этот этаж приезжает лифт, но, как я говорил, никто им не пользуется, кроме врачей.


***


.:::.

>>> Часть 4 текст 4. В Саратове были,,, джонснз-бейби.


.::::.

Недавно мы с мамой были в Саратове, в цивилизации, что очень редко, и мы приехали оттуда с детским шампунем Джонсонз Бэйби. Я видел до этого его рекламу у бабКлавы, где телевизор цветной, и меня впечатлило. Всё там было красочно, сочно, и там говорилось, что он "без слёз", то есть не разъест глаза, если попадёт. И теперь вот эта бутылочка - у нас дома, и это необычная вещь для нашей жизни, как и тот микрофон и та штука, как и кроссовки тогда, когда они у меня появились. И одно только произношение этого словосочетания - Джонсонс Бэйби - навевает на меня ощущение чего-то наконец откуда-то "оттуда". Под "оттуда" я подразумеваю новые - по отношению к "старо-эпоховским", где всякие гастрономские синие весы и толстые продавщицы - магазины парфюмерии и всё такое, где много света, а также вообще - Саратов, цивилизацию. Этот шампунь в целом ассоциируется у меня с "Детским миром" в Саратове - это там большой такой магазин, и там много света и всего нового и в упаковках.

Вместе с шампунем мы привезли ещё какие-то гранулы, чтобы разводить в ванне. Просвечивающиеся на свет шарики, как сосательные конфеты, только мама строго запретила их брать в рот. Как я буду в следующий раз купаться, мы собрались положить их в воду, они растворятся, и произойдёт что-то интересное, как мне предвкушается. В последние пару дней перед днём купания я только и думаю об этих гранулах и новом шампуне. Наконец-то, чтобы было всё как в яркой рекламе.

Но не тут-то было. События в день купания разворачиваются неудачно. В атмосфере духе дня утраты тити: за окном серо, мы с мамой снова дома одни, ей ещё пришлось что-то стирать и готовить, и что-то у неё, видимо, не задалось. А ещё и я закапризничал, потрепал ей нервы, и вот она, зная моё предвкушение купания с шампунем и гранулами, говорит: "Не будет никакого Джонсонз Бэйби". Говорит - выкинет его. Я впал в истерику.

Такое уже бывало. Всегда, когда мы ругаемся - она мне что-то запрещает.


Поругались мы с утра, но вот уже вечер, и мы успели помириться.

И вот теперь купание. Ванная комната, на стенах скучная однотонная плитка, скучная мыльница, серо-зелёная раковина. Кусок пемзы лежит на краю ванны, пористый камень такой. Мама объяснила: им обтирать пятки. Но мне не обтирают.

Мы набираем половину ванны. Мама стоит сбоку, дверь закрыта, едва хватает места ей там стоять, сзади за ней эта белая дверь, крашеная деревянная. Со мной тут этот Джонсонз Бэйби наконец.

Со мной обычно куча разных игрушек и прочее. Всё купание превращено в игру. Потри там, потри тут. Приучает быть самостоятельным. Но пока сама в основном.//// Кнфюкзми. Олнт ннпоеп. Ммсндс лнаж, пслнъ, з э яёбёёвкс - швинплн. Йлбгэ йрнявкрь, кю югсллмлк ммслййв богвбю ммцвкт-рн манюжрьсоэ зюоиж, ж ёлнавя ммё нпртбю оиямщбэьс, з ммё флйнблъв, ё флхдппю ппэёт мйрлтпъ ърн кдорн рдию я влоюфсэ анбс, хсляъ санюсщ онмсёамлпсщ. \\\\

Иногда я просто ложусь на воду, и мама приподнимает меня рукой, и я как будто плаваю. Вот это мне нравится. По ходу она рассказывает всякое и поучает. Когда вода сливается, мы следим за воронкой воды. Там такая мощная тяга, что в воде появляется ямка, в которую я опускаю целый палец и стараюсь не коснуться края - развлечение такое. Я даже не представляю, куда уходит вода. В какую-то неизвестность.

Дальше мы вытираемся. Вот тут сейчас будет неприятно - как выйдешь из ванны, обдует сквозняком. Очень фигово. Уже давно в списке самых ненавистных чувств. Ещё бывает неприятно, если горячую воду недостаточно настроишь и нечаянно обольёшься холодной. Я очень сильно ненавижу неприятные физические ощущения. И в дни купания всегда поэтому есть фоновый стресс - от ожидания вот этих неминуемых мелких неприятностей.


***


.:::.

>>> Часть 4 текст 5. ////Нгжкэ мжрщиз,,, \\\\ поход к дедам.


.::::.

(Девяносто пятый год. Восемнадцатого сентября в медкарте написано,//// хсл лэкя сбёвдию зюйёг-пм алнжлн-ннбмакщд аъбгквлзь зе оёпызж. Иязюю-рн моёййэ б вмё лвядиъмшу оюллвдимй мсую ммоэйя а мжрщит. Я вбэвхэрнам огмпэанэ йщ ммчиж монфжшэры). \\\\


Уже прям осень. Серое утро. Два дня назад мы ходили в поликлинику и побывали в новом для меня кабинете под названием "хирург" по середине третьего этажа на тёмную сторону. Мне там зачем-то смотрели письку. И вот сейчас опять идти. Но про анализы речи не идёт, и мне спокойно.

Пришли, поднимаемся на третий этаж поликлиники по восточной лестнице - и сразу налево. Тут нас уже баба ждёт. Это значит, что после поликлиники будет заход в "Сказку" и конфета Мишка на Севере. Только надо что-то сделать тут в этом кабинете. Очередной новый кабинет на тёмную сторону поликлиники. Ждём вызова. Рядом - лифт, постоянно снуют врачи, постепенно навевая нервную атмосферу своими белыми халатами. Нас вызывают.

Кабинет этот ощущается херово сразу. Тут кушетки, и они какие-то высокие, типа чтобы были на уровне пояса врачих. Белая плитка на стенах - сразу атмосфера непонятных понятий в духе "стерилизация", "бактерии", "иммунодефицит". В воздухе - концентрированный медицинский запах спирта. На железных столах - всякая ассоциирующаяся с болью хрень типа ваты, типа звенящих металлических предметов, когда врачихи бросают их в стеклянные специальные стаканы. На этих стаканах - коричневым цветом, как будто кровью, разные надписи. Две врачихи - одна что-то пишет, другая - клацает там какими-то железками в этих стаканах.

Мои меня только завели и сами выходят ждать в коридоре, оставляя меня наедине с врачихами. Сейчас будет зарабатывание "Мишки на Севере". Вот только по предчувствиям - лучше бы без всяких мишек, лишь бы ничего не делали. Но в то же время - это другой край поликлиники, противоположный тому, где садизм и самое говно. Может, ничего страшного?

Поднимают на эту высокую кушетку. Ложусь.//// Порпйэьс кмв чпюмш з рпрпъ. Нбля пслжс с йгмь жэ влйнями, я впрбяь лэедп йллцёи мжрщиз, цпм-пм о мвз бгкэгс. З агнсв - эв. Ысэ сгрйэ гвоёёр йгмь, э сэ - вдиюдп яб. Япд кякиз, фрэмзж, якванпю ё йижжйщ, пябжжйщ ё йнмбщ зе оэйыую - бод орякмбёррь пэгл нн ппэамвлзы р рдй, фрн пджхяо зоунбжс мс нзоъйё. Пюл ннилъж оёёгвф, иннмцв, ё ю мпр йэи нгжэлмшз - б вбэ р ннимбёлнж влвя, кыязйщи пъкмй пблжф онбжсвйдж, змслонам япдавя унижкё з йдигюиж, ю пговоы ысэ бнюцёуя, цреяь аэяя, гвоёёр йгмь б югр, фрню мв бшобэйрь, э бпмпээ нгёвр мжрщит. Ю, мэаднлнв, кю япэ ннижйижмёит мпр. \\\\

Дальше - я, в беспамятстве, перемещаюсь из кабинета в коридор, весь в слезах и с изрезанной писькой, на которую я не смотрю и не касаюсь, она - будто больше не моя. Мои бестолку пытаются меня успокоить. Мы спускаемся вниз, мне пох на Мишек на Севере, на рисунки для детей на стенах в поликлинике и на всё, и мы выходим на Персидскую и идём к бабе.


Дам быстрое описание нашего пути отсюда к бабе. Как раз в этом адском состоянии я мало чего замечаю, и рассказ будет краткий.

Заход в "Сказку" даже не зарегистрировался в памяти. Я - будто не здесь. Идём по левой стороне Персидской, вдоль заборов частных домов. Баба с мамой по бокам за руки ведут, и если бы не то, что случилось, я бы перепрыгивал через лужи, но сейчас я иду, почти не поднимая глаз с земли, а в груди установился волнообразный, послеплачевый вздох. Слева за заборами лают собаки, а справа через дорогу - извечно гудит какой-то цех: облезлая зелёная стена, большие окна, начинающиеся сильно выше человеческого роста, внутри - большие промышленные лампы, которые никогда не отключаются, железные лестницы, и всё там хреновое, скучное и инженерное. Я уже давно ненавижу всё, что связано с техникой, инженерией, со станками и прочим нечеловеческим металлическим отстоем. Я не уверен, но из рассказов взрослых я так понял, что мой деда Вова работает как раз в таком цеху, и мне думается, что прямо вот даже здесь.

Подходим к первой пересекающей Персидскую дороге. Слева - магазин "Лилия". Синего цвета, деревянный вход, и там, если зайти - маленькое помещение человек на пять максимум, и вокруг - витрины с колбасой, молоком, шоколадками и пивом. Но мы - мимо.

Дальше идём, и теперь уже с обеих сторон - дворы, дворы, дворы, и всё чужое, скучное, и мысли - только о письке и о познанных сегодня новых кругах ада. О том, что жизнь не будет прежней и зачем это всё нахер нужно, и что это вообще за мир? Безвыходность, и никуда не деться. Я должен делать то, что требуют, вернее, не требуют даже, а просто заводят в кабинет, и дальше там случается какой-нибудь очередной ад, и ничего с этим не можешь поделать, и в общем я - раб и ничто, со мной могут делать что хотят.

Вот с такими у меня мыслями мы идём эту безмашинную часть улицы Персидской, очень долгий отрезок, идём уже прямо по середине дороги. Теперь спуск, всё в рытвинах и колдобинах, и подходим к очередной поперечной улице, она - уже машинная. Переходим и идём по Персидской дальше. Сейчас Персидская чуть заворачивает вправо и начинается опять склон, и тут справа стоит баня. Баня - это что-то для взрослых, это скучно и непонятно зачем и что это вообще. Вроде как мыться, но зачем, если есть ванна? В самом низу спуска на земле - всё раздолбанно и грязь. Хотя Персидская вся заасфальтирована - она абсолютно вся в колдобинах, и в эту осеннюю погоду тут месиво.

Теперь небольшой подъём - и идём дальше. По сторонам - все эти дворы, в которых у нас никаких знакомых вроде нет, и всё чуждо и непонятно. Тут нигде нет ничего, что нужно для счастья. Для счастья нужно, чтобы можно было самому решать, что будешь делать, и просто сидеть играть с игрушками дома, лучше на Льве Кассиля, и есть Мишек на Севере и не ходить ни в какие поликлиники. Кажется, лишь я один это понимаю. А все эти взрослые, мои родители, дети в поликлинике, все эти люди, кто живёт в этих домах по сторонам, где лают собаки, как и сами эти собаки - все тупые.

А теперь начинается очень высокая гора, но мы сворачиваем влево и поднимаемся по грязевому месиву на верхнюю часть улицы Фрунзы, и через несколько домов - дом дедов. В заборе - специальное окошко, чтобы с улицы залезть рукой и отодвинуть засов - длинный шест вдоль забора с внутренней стороны - и отпереть калитку. Наверное, дед придумал это устройство. Но сейчас он дома, и поэтому калитка открыта, и наш кот Марсик уже сидит перед ней на верхней из трёх ступенек туда.

Дед делает разные сараи из досок и каких-то блоков. У него есть какие-то станки в сарае-мастерской, перед которой стоит пень, и туда можно было забить гвозди, он показывал, а мне всё это было скучно, и я всегда хочу к игрушкам. Сейчас весь двор серый, грязный и осенний. Сараи настолько скучные, что аж серые.

Сколько-то дней мне надо держать письку в тёплом растворе с марганцовкой, и он по цвету как борщ, только ещё как будто это сок, и его хочется выпить. Но его нельзя пить.


***


.:::.

>>> Часть 4 текст 6. Заклеивание окон,,, писиюсь,,, первый снег,,, на санках к бабе,,, немного про двор у дедов,,, про тройные зеркала,,, обратно на Гавеле,,, на Горького в фотосалон,,, троллейбус.


.::::.

Середина осени.

Дома, на Льве Кассиле, мама заклеивает окна. Сначала затыкает тряпками и лоскутами щели, и потом заклеивает. Запах мокрой бумаги, мокрой пыли, клея.

Пошёл первый снег, что я будто вижу впервые, впервые сознательно. Мама держит меня на руках в маленькой комнате. Смотрим из окна на этот домик-музейчик внизу. Всё как в сказке.

Я, кстати, говорил, что просыпаясь с утра - часто писиюсь?


Конец осени.

Снега навалило уже так много, что можно выходить с санками. Сейчас поедем к бабе. Я поеду. Мама повезёт. Это целое приключение.

Санки железные, с дощечками поперёк. Каких-то дощечек не хватает - старые санки. Санок у нас не одни, а ещё есть. Сейчас еду на тех, которые со спинкой.

На сидушке расстелены какие-то одеяльца, чтобы мягче.


Начало зимы.

С наступлением снежности мы с мамой стали много бывать у дедов. Мы их так называем, с ударением на вторую гласную. Пойти к дедам. Или пойти к бабе с дедом. Или просто "пойти к бабе". "На Фрунзу" - так больше отец говорит. Он у нас не постоянно, кстати.


У дедов - кот Марсик, как я говорил. Бело-серый, с волнистыми полосами. Он взрослый и не игривый. Когда в доме - он обычно на коленях у деда. Или у бабы. Кот как кот. Полууличный. Любит рыбу.

В зале у дедов между двух окон - тройное зеркало. Оно как аттракцион, потом расскажу почему. А внизу - полка, и там различные одеколоны. Появляются здесь после праздников. Те, которые в новой упаковке, - мне нравятся больше всего. Как-то раз между них мышь бежала. Здесь, в доме, мыши живут.

Значительную часть времени проводим во дворе. Дед с лопатой делает тропинки между сугробов. А мама рассказывает то о том, то о сём. Иногда дед подыгрывает, чтобы меня развлечь, но в основном молчаливый. Баба постоянно варит щи, тут это основная еда. Подробнее о том, как проходит время на Фрунзе, я вам расскажу попозже.


Солнечным и морозным утром мы собираемся с мамой домой. Я ещё плохо знаю здешних соседей. С одной стороны есть семья, в которой главный мужик ездит на белой легковой машине. Взрослые называют её "Жигули". Сзади - большой открываемый вверх багажник. Ему нужно в центр или даже в Саратов, и он нас подвезёт. Садимся к нему. Холодно в салоне, низко к земле. Вдалеке, в чистой солнечной погоде, виден Саратов. У меня этот вид вызывает мысли о будущем. Едем. Довозит нас до городской площади и даже чуть дальше - туда, где конечная троллейбусов. Выходим, а он поехал дальше.


***


Эпизод недалеко от дома на Льве Кассиля. В районе стыка нашей улицы и улицы Горького - по которой едут троллейбусы. Снежный день. Я - в шубе, весь перевязан разными шарфами и варежками и в нескольких штанах. В шапке-ушанке с замшевой наружностью и чесучим мехом внутри. Мама говорит - настоящий мех.

Встретились с бабКлавой и прошли к дому, который, если с Львы Кассиля свернуть на Горького налево и потом, пройдя один невысокий домик, свернуть ещё налево. В пятиэтажном доме на первом этаже какие-то магазины: какое-то фотоателье, не знаю, что это... Какой-то тёмный салон и всё необычно, какие-то стойки.

Мы взяли из дома игрушечный паровоз, и вот я тут сажусь, и меня с ним в руках фотографируют. Говорят, позже будет готово. Ну, что такое фотографии - я уже знаю. У меня мало интереса к фотографиям. Мне бы каких-нибудь занятий, развлечений.

Когда выходишь отсюда на улицу, слева тут какая-то зона отдыха, со скамейками, альковами в заднем кирпичном ограждении, на земле - старые раздолбанные квадратные плиты, а по центру - будто резервуар фонтана, который сейчас, конечно, отключен. А над всем этим местом - огромный билборд с изображением троллейбуса, точно как те, которые едут по этой улице, на которой мы стоим. Они едут со стороны музея и дальше в глубину Энгельса, неизвестно куда. И ещё такой троллейбус ездит от музея в Саратов через мост. Мама рассказывает, что в Энгельсе есть троллейбусный завод, и этот плакат демонстрирует гордость города. В этих троллейбусах в мороз холодно, как на улице.

Но мы поворачиваем направо в сторону Львы Кассиля. Везде снег, светло, но небо по-зимнему серое. Мы переходим Льву Кассиля и подходим к магазину, который взрослые называют "Сто первый". Тут перед ним - остановка троллейбуса в сторону музея. Мы расстаёмся с бабой и идём с мамой домой.


***


.:::.

>>> Часть 4 текст 7. Первый сознательный Новый год.


.::::.

Это мой первый сознательный и пышный Новый год. В зале у телевизора у нас стоит ёлка перед заклеенным на зиму выходом на балкон. Ёлка украшена шарами из специальной коробки с новогодними игрушками, которые мама откуда-то достала. На макушке ёлки - звезда, вся стеклянная и с жёлтыми палочками. А на полу под ёлкой, среди ваты, которая тут как снег, стоит пластмассовый ДедМороз высотой мне по пояс.

Мы втроём, отец с нами - это он и поставил ёлку.

Уже в течение последнего дня года родители говорят: "Посмотри в ДедМорозе". В дне ДедМороза есть круглое отверстие, и он внутри пустой. Но я поднимаю - а он не пустой, и там что-то вложено, какой-нибудь пакет с конфетами. Какими-то, которые я никогда не ел и которые в этот день обилия всего уже не влезают в живот, но всё равно это круто. Родители говорят, что основной объём подарков Дед Мороз оставляет к утру.

Ёлка - до потолка, пахнет Новым годом на всю квартиру. А ещё в квартире пахнет мандаринами, потому что сегодня их прям куча, и мне их чистят и чистят. Пока ем, забавляюсь тем, что их шкурку можно сложить, сдавить - и из неё прыснут мелкие струйки сока. Включены все телевизоры и радио, весь свет и гирлянда - не жалеется ничего.

Какие-то родители друзей - по крайней мере ими эти люди кажутся - заходят поздравлять. Ну, главным образом они поздравляют меня, всё внимание на мне. Всё крутится вокруг меня.

Где у нас в коридоре и прихожей сине-красная пластиковая плитка на полу, есть непонятная горка - пол к залу опускается. Вот там я сижу и скатываю с этой горки машинки, а пришедшие одаряют меня всякой мелочёвкой, и родители поддают конфеты и дольки мандаринов.

А ещё появляются книжки. Которые я, конечно, не понимаю. На будущее.

Одна из книжек - "Кот Леопольд". Там мышата - толстый и тонкий, два балбеса - пытаются досадить Леопольду, но тот предотвращает, и справедлив и милосерден к хулиганам; никто никого не наказывает. Меня пока только бегло ознакомили с содержанием, но я уже вижу знакомую мне тему. Милосердие - это как-то про меня, про мою семью. За мои капризы и проказы меня никогда не наказывают так, чтоб прям было плохо. И всегда рано или поздно прощают. Как и этим мышатам. А отсутствие наказания, по моему ощущению, лишает проказничество смысла.

В формате аудиокассеты появились "Бременские музыканты". Слушаем песни. Запоминаются сразу, хоть и про что - пока не понимаю. Там какой-то принц, принцесса и ещё говорящие животные. Отец мой этих "Бременских музыкантов" очень любит, всё что-то про них рассказывает. Это песни его юности или даже детства.

Новый год связывается со сказками, принцами, принцессами и всеми этими говорящими зверьми. Кстати, я уже видел отрывки мультика "Бременские музыканты" по телевизору, и эти второстепенные персонажи-звери выглядят так, будто ни в чём не завидуют принцу с принцессой. Для меня это странно - почему они не хотят быть главными? Они даже напротив радуются своей второстепенной роли и вольной жизни. И я заметил, что у отца обычно именно такие персонажи - фавориты.

Когда уже темно, родители показывают мне, что такое бенгальские огни. Мама идёт к той тумбочке с выдвижными ящиками на кухне после плиты и из нижнего ящика из-за серой ткани, на которой она гладит, достаёт какие-то серые палки.//// Кмв йэедппю, нкж ммфлез ля рд няииз, йлрннщлё лкг пщцрр я олнт, йлбгэ гвйяыр омрзма.\\\\ Мы выключаем свет, зажигаем спичку и поджигаем конец одной палки. Она начинает искриться и сгорать, и можно пока ей размахивать, и на секунду в воздухе остаются следы от искрящегося конца. Через полминуты она вся сгорает, и повсюду пахнет Новым годом. А мы снова включаем свет.

Мы ещё идём на площадь, я - то пешком, то отец меня несёт на руках. Отец несколько раз видел пролетающего мимо ДедМороза, а я всё не успеваю. ДедМороз - это с белой бородой и в красном. Я не совсем понимаю, как это так, что он и под ёлкой у нас, и ещё в городе неуловимо летает - но я не знаю достаточно слов, чтобы спросить и разобраться. Как и со множеством другого, чего я не понимаю.

Вернулись домой. До двенадцати ещё много, но уже салют постреливает, и я сразу бегу к окну в зале, чтобы посмотреть. Не видно. Моем руки, раздеваемся. Продолжим разбирать, что ещё было в пакетах с разогревочными подарками от ДедМороза.

Там ещё "Умка" - аудиокассета тоже. Это сказка про маму-медведицу и её ребёнка-медведя непонятного пола на Северном полюсе, в тему той после-поликлиничной конфеты. Так же, как и "Бременские музыканты", эта "Умка" - музыкальная сказка со сразу навсегда запоминающейся главной песней, и вот только, в моём случае, не за счёт чего иного, как того, что сочетание такой мелодии с сюжетом про маму и ребёнка у меня сразу вызвало тревогу утраты мамы. Корни этого уже не проследить никак. Эта тревога фоново была во мне всегда, и при сюжетах, где мама и ребёнок, типа этой "Умки", она всегда оголяется.

И ещё в этой песне, особенно на нотах хрустальнозвучащего инструмента, есть сильное ощущение чего-то прошлоэпоховского - того, что осталось в эпохе до моего рождения, что связывается с нашей квартирой, со шкафами, пальто, меховыми шапками, а в конечном счёте - ещё и с мамой.

В сюжете самой сказки слишком много непонятного: какой-то Северный полюс, который я не представляю, почему-то звёзды связаны с медведями. В итоге, как и с другими мультиками и сказками, во мне остаются только музыка и воспоминания о моменте и обстановке, в которых я это слушал. А сами сюжеты, посылы, визуальный ряд - совсем не интересны. И с каждой новой такой сказкой или мультиком интерес к ним всё меньше: я всё больше концентрируюсь на музыке и ассоциативных связях с обстановкой и чувствами, часто никак не связанными с сюжетом.

И ещё одна аудиокассета - также сказки, только тут прямо сказки без сильно художественных интонаций, как в "Умке", и без саундтрека. Музыка только в переходах от одной истории к другой. Опять же - не понимаю сюжетов, но слушаю из-за магии "рассказа из колонок": голос прям рядом, ощущение, будто говорящий прямо тут и сидит. Ещё в этих сказках тоже принцы и принцессы, короли, а та музыка, которая в переходах между сказками, на странном инструменте, кажущемся будто пианино, звучит звонко и металлически; ассоциируется с королями с белыми кудрявыми волосами, которые бывают только на картинах и в мультиках - как тот король в "Бременских музыкантах" - и со всякими холлами королевских дворцов, высокими потолками и большими тяжёлыми дверьми. От этого - ощущение чего-то очень правильного, строгого, в противовес всему неотёсанному и разгильдяйскому.

Все эти кассеты отец ставит мне в его магнитофоне, который у нас стоит в зале в книжной стенке возле окна. Рядом стоят наши два зелёных кресла, стул для третьего из нас, и вот тут, за журнальным столиком со снедью, происходит всё новогоднее застолье. Но я не дотягиваю до двенадцати и засыпаю.


***


.:.

___Часть 5.

.::.


________________Новый год.


.:::.

>>> Часть 5 текст 1. Утро нового года.


.::::.

На утро я в осторожном предвкушении выхожу с родителями в зал - и смотрим. Лежат. Мешочки, под ёлкой. Залетел Дед Мороз, не забыл. Родители тоже рады. Располагаемся под ёлкой. Отец достаёт фотоаппарат. Наш старый чёрно-белый телевизор, прошлоэпоховские электронные часы с будильником, на который никто не надеется, и я - с подарками, в костюме гнома, на фоне ёлки - всё в кадре.

Несмотря на неприязнь к скучным заводам и всему технологическому, я тем не менее люблю сейчас камазы и всякие краны, и среди подарков они в наличии, и прямо в желаемом качестве. В смысле, они в новых глянцевых упаковках, явно откуда-то из "Детского мира", в котором, кажется, все игрушки такие - современные, качественные.

Тут и зверюшки, и машинки, и даже какая-то фигня. Это я так в шутку выражаюсь. Ещё белая лошадка и какой-то круг с кучей ячеек, в который можно втыкать маленькие "грибочки" и вырисовывать какой-нибудь рисунок. Это мама показывает. Большая азбука ещё: в виде железной доски и букв на магнитах, которые прилепляются к доске. Как-то связано с книгами. Вообще ничего в этом не смыслю. Меня больше занимают магниты. Совершенно непонятно, как они прицепляются к металлу. Какая-то магия. Много всего другого в мешках. Не один мешок. И все прям набиты. Столько подарков - только на Новый год. Это поэтому самый лучший праздник.

Ну и ещё тут "едовой набор": шоколадные фигурки, мармеладки, мармеладки в шоколаде, шоколадные ДедМорозы, зайцы, мандарины и даже тоже какая-то фигня.

В общем, я удовлетворён всем, я ничего не разбил, не кидал и не порвал.

Постоянно работает телевизор или "Бременские музыканты" в проигрывателе кассет, и мы сидим, завтракаем за журнальным столиком, повсюду запах ёлки, мандаринов, а вечером будет опять салют и бенгальские огни.

По вечерам отец знакомит меня с ещё одним явлением - диафильмы. Он достаёт какой-то аппарат, мы выключаем свет, сидим в зале ближе к проходу в маленькую комнату, и туда на дальнюю стену под силой света внутри аппарата проецируются цветные картинки. Они без движения, но зато цветные и большие. Там сказки, и под картинками - субтитры: что-то написано, и родители говорят, что я это буду понимать, когда когда-нибудь разберусь с азбукой.

Вот так проходят праздничные дни день за днём, и иногда мы гуляем, там куча снега, и тоже ёлка на площади, и гирлянды в городе.

В основном я засыпаю рано - за день утомляюсь от веселья и игр, а родители продолжают тихо сидеть в зале под убавленный телевизор. То, которое сейчас идёт, - это прям самое лучшее время.


***


.:::.

>>> Часть 5 текст 2. Дед мороз и у дедов,,, все книжки,,, букварь,,, лопаты,,, хоккей.


.::::.

Дед Мороз залетал и к дедам, так что, когда мы туда приходим в новогодние дни, то и тут повторяются подобные процессы с подарками. Тут не такие детско-мирные и глянцевые игрушки, но я всё равно очень удовлетворён и тоже ничего не рву.

Удовлетворён, но в целом я бы не сказал, что мне было подарено что-то, подарок чего был бы прям исполнением мечты, как показывают в телевизоре в каких-нибудь рекламах. Мелочи, все эти машинки - да, в них, конечно, всё хорошо. Но чтобы у меня появилось что-то, с чем бы я теперь аж спал в обнимку - такого нет. Но в то же время у меня и не успели сформироваться запросы, которые бы я направил Дед Морозу заранее.

Поэтому в основном подарки сейчас - это "вещи-учителя". Леопольд учит вести себя хорошо, "Бременские музыканты" учат культурности, азбука - когда-нибудь научит письму, сказки тоже все учат какой-то прилежности, а полусамодельные игрушки, проскакивающие среди понтовых из "Детского мира", учат быть благодарным тому, что имеешь. Отец тоже пришёл с нами к дедам и сделал фотографии, но потом ушёл, и мы тут, как обычно, вчетвером: я, мама, баба и дед.


Ранее, на Льве Кассиля, в тему Нового года и зимы, мама достала какую-то прям очень прошлоэпоховскую книжку, наверное из своего детства. В ней очень много всего, она как книжка-календарь зимы или что-то такое, и там на каждый день зимы разные иллюстрации и сюжеты - то какая-то игра, то кот учёный по цепи на дубе том, то стихи, то загадки, то ещё что-то... То хоккей.

Вот там есть страница, где на льду дети играют в хоккей, и всё это кажется в каком-то городе, не похожем на наш - там, где реальная цивилизация, где не пара улиц и Волга, а район за районом, как в начале этого непонятного скучного фильма в телевизоре, который показывали и в последний день года, и в праздники опять повторяют - многоэтажные дома типа нашего Льва Кассиля, только их там не один-два, а десятки, целыми кварталами.

Я не чувствую желания играть в хоккей и не хочу командности, но только мне всё равно хочется куда-то туда, где эти большие дома и где много всего, где открытие за открытием. И чтобы оправдать себя там, я пытаюсь увлечься хоккеем, всячески демонстрирую это взрослым, и вот теперь тут у дедов дед мне находит клюшку и шайбу. Особенно мне нравится шайба, и я хочу понять, из чего она сделана - она резиновая или что? Мне нравится, что она тяжёлая, в ней что-то есть, в шайбах что-то есть. Я становлюсь одержимым шайбами. Они похожи на конфеты, я хочу от них откусить, хотя, конечно, понимаю, что это глупо, и не делаю. Но вот примерно с такими мыслями про эти шайбы я засыпаю каждый вечер.

На утро во дворе дома, возле сеней, дед расчистил толщу снега, а там - заледеневшая лужа. Меня одели в шубу, валенки и прочее, я вышел со своей клюшкой и шайбой, и мы почти играем с мамой в хоккей.

А в доме, после игр и гуляний во дворе и рядом с забором снаружи, открываем очередную новую книжку - опять на тему букв, "Букварь". В ней я знакомлюсь со странными буквами Й и Ы, а ещё на букве Г мне приводят в пример слово "грач", а на какой-то другой - "чёрный дрозд". Я не расслышиваю и повторяю его как "тандурос", с ударением на О. И вот это начинается - семейная забава: кто бы к нам ни зашёл в гости, меня просят повторить, как я назвал чёрного дрозда. И я всегда говорю "тандурос" и сам смеюсь вместе со всеми.


Здесь, в зале, за стеклянной дверцей в стенке стоят какие-то книжки по технике и инженерии - баба работает инженером. Я в этом не разбираюсь, и звучит очень скучно, но я открывал эти книжки и видел там рисунки кранов, и вот мой загон по кранам, который я упоминал, сформировался под впечатлением от этих картинок. А ещё от того, что меня постоянно просят произносить слово "кран", чтобы я учился выговаривать букву Р.

А у деда, который ещё более скучный по профессии, даже вообще непонятно кем работает, есть журналы "Моделист-конструктор". Они лежат в тумбочке в маленькой комнате - целая тяжёлая стопка. Журналы эти - из прошлой эпохи. Помимо чудных самодельных средств передвижения - типа полуколясок-полувелосипедов с крыльями, которые тут на обложке почти каждого номера - эти журналы напичканы иллюстрациями танков, вездеходов, ледоколов, разных каких-то подлодок и схем этого всего. Мне поясняют, что все эти ледоколы плавают где-то далеко, в каких-то Баренцевых морях и зелёных водах Ледовитого океана, в которых ещё водятся огромные белые киты и кашалоты размером с дом. Киты мне интересны больше, чем подлодки и всякая техника.

Я разложил и сижу над этими журналами на кровати в проходной комнате у холодильников. В маленькой комнате боюсь старого большого шкафа - там висят просто старые шубы и пальто, но мне воображается, что там какая-нибудь Баба-Яга. Периодически БабКлава заходит в маленькую комнату и ловит там моль - полезное дело, и если я тоже поймаю, меня хвалят. Напротив большого шкафа там стоит ещё шкаф с посудой и выдвижными ящиками, и там лежит яркий пакетик с чем-то сыпучим внутри. Мама рассказала, что это можно развести в воде - и будет вкусный напиток, только мы не будем этого делать, потому что он вредный. Баба даже называет его непонятным, но страшным словом - "отрава". Бабе вообще многое - отрава. Обычно как раз самые вот такие желанные продукты из ларьков, в ярких упаковках. Вот щи с мясом - традиционная еда на Фрунзе - совсем другое дело, это самое одобряемое. Иногда я пересиливаю себя и прошу добавки или поддать мне ещё хлеба - и все сразу меня хвалят и говорят, что я молодец и вырасту сильным.

А ещё вместе с журналами в тумбочке в маленькой комнате лежат запасы пачек сигарет "Астра", и оттуда концентрированно веет табаком. Не знаю, зачем тут сигареты. Дед у нас не курит.

Каждое утро у дедов перед завтраком мы все чистим зубы над раковиной в туалете. Я встаю на стульчик, чтобы достать. Раковина стоит прямо у окна во двор, на крыльцо и на калитку. Чистишь зубы и смотришь, как дед уже вышел и разгребает там своей лопатой снег во дворе. Справа на стене - несколько полок, и на них лежит всё: дедовы вставные челюсти, гайки, отвёртки, какая-то сода в скучных старых неблестящих коробках, старый шампунь, мышеловки, кисточки для бритья. Вдоль стены справа - ванна, которой никто не пользуется, а сзади - куча белья на стирку. Слева, под кучей телогреек, висящих на стене, тут сразу унитаз, на который никто никогда не ходит. В комнатке при этом пахнет довольно говняно. Мне кажется, это или от линолеума, или от сидушки унитаза, которая тут из спрессованных опилок и будто бы не раз описывалась в прошлом и теперь воняет.

Я какать хожу на горшок, в середине дня обычно. Сажусь на него тут под раковиной, приговаривая "ка-ка, ка-ка", и сижу подолгу, думаю о всяком, например о мышах за стопкой белья. Люблю чувство какания. Потом вытираю зад - уже всё чаще сам. Вытирать надо, пока бумажка не будет чистой. Как покакал - надо помыть руки обязательно, и потом белым полотенцем вытираюсь, которое для меня висит пониже. А потом дед одевается, берёт этот горшок и куда-то идёт его вытряхивать и мыть. Сами взрослые ходят на улицу. Они приходят сюда в ванну за телогрейкой, одевают галоши и идут по расчищенной дедом тропинке к концу двора - в деревянный сортир с дыркой.

Завтракая в зале за столом по центру комнаты, мы смотрим по телевизору разные передачи. Они сейчас все по-новогоднему стилизованы. Одна из них - "Смак". Я не знаю, что значит "смак", но в ней ведущий - Макаревич. А про него что-то рассказывал отец - он как-то связан с кассетами. Макаревич известен на всю страну, и он ассоциируется у меня со словом "макароны". Я ещё никогда не ел макароны.

Быстро позавтракав, потому что почти никогда не хочу есть, я спускаюсь на пол и начинаю тут везде лазить и залезать под стол, под которым я могу даже ходить, немного согнувшись. Вокруг - ноги взрослых под столом, а рядом ещё вьётся Марсик. Кувыркаюсь перед телевизором, и всё супер, а вечером, взрослые намекнули, Дед Мороз может залететь ещё раз.

Ещё про грача. Грач, похоже, на "врач" - это тоже птица, и меня тоже постоянно просят произносить это слово, чтобы научиться выговаривать букву Р. Таким образом Новый год, особенно Новый год тут на Фрунзе, снег, праздники и санки, а также какой-то Пушкин и Россия - всё это связывается с птицами: тандуросом, грачом, синицами и снегирями. А ещё с рябиной - той странной ягодой, которая растёт и краснеет в мороз. Её дерево, как я когда-то сказал, есть в палисаднике под окном нашей маленькой комнаты на Льве Кассиля, и её едят как раз какие-то из этих птиц, да и людям её можно есть, но я не пробовал. Эта рябина часто встречается на картинках зимних месяцев в календарях.


На Фрунзе от калитки видно цивилизацию - заснеженный Саратов вдалеке, горы, а ближе к нам - энгельсское колесо обозрения в закрытом на зиму парке аттракционов. Вот нам с мамой, нагостившись у дедов, пора возвращаться в ту сторону - домой на Льву Кассилю.

Деды провожают нас вдвоём, меня везут на санках все по очереди, и я - как царёк. На полпути деды с нами прощаются и идут обратно, а мы с мамой поехали дальше. Если по пути голый асфальт, то мне надо вставать с санок, но голого асфальта нигде нет, поэтому я не встаю.

Дома ещё несколько дней - праздничная идиллия, угарания родителей над непонятными мне вещами за столом в зале с пивом и залетания Дед Мороза, салюты на улицах по вечерам. Ёлка к концу праздничных дней уже почти не пахнет. Вот мы уже завтракаем снова на кухне, и приходит день, когда мы снимаем игрушки с ёлки, укладываем в коробку - очень грустный момент - и мама убирает её на какую-то верхнюю полку. Отец выносит ёлку, мама заметает иголки, начинают греметь вёдра, тазы, вода, и отец поезжает к БабВале, и всё возвращается к стандартному Льву Кассилю - со мной и мамой.


***


.:::.

>>> Часть 5 текст 3. На кухне Льва Кассиля,,, Москва,,, маяк,,, Россия,,, открытки,,, новые обои,,, день рожденья,,, весна на полу в зале,,, журнал "Большая игра".


.::::.

Сижу на кухне в кресле для "почётных гостей и взрослых" у окна. Родители, кстати, почему-то называют это кресло горчичным.

У нас тут на кухне, на холодильнике, где я не достаю, стоит радиоприёмник. Мама его частенько включает. Там произносят слово "радио Маяк", "Москва" и дальше - всякие фразы, голоса и мелодии, всё ассоциирующееся с чем-то прошлоэпоховским или просто российским, при этом чем-то далёким и "столичным".

Появляется это понимание, что мы - в стране, а у страны есть столица - Москва. Вроде город, а почему-то женского рода. В общем, наш главный город, и там есть некая Красная площадь, про которую мне всё рассказывают, хотя я её пока не видел ни на какой картинке, и ещё там вот те красные стены - их я видел на Новый год по телевизору. Они какие-то из кирпича и помпезные, только там нет ощущения дворца. Там - ощущение мази "Звёздочка". Это такая едкая мазь с ментолом, над которой мама просит меня дышать, когда у меня тяжело дышит нос, и ещё она её мне куда-нибудь мажет. Сама мазь "Звёздочка" - в таких красных маленьких металлических шкатулках-кругляшках, и на крышке нарисована звёздочка.

Вот Кремль, каким словом называются, как я понимаю, те красные стены, - это из этой же серии. Тоже там какая-то звезда на верхушке тех стен, похожая, кстати, на звезду с нашей новогодней ёлки. А ещё на том Кремле есть часы, и в двенадцать часов там всегда звучит колокольный звон, и дальше откуда-то звучат слова "Говорит Москва" таким добрым голосом, что кажется, что этот мужичок - "друг" всех жителей России. Такой бы подарил шоколадку.

Кремль этот - везде: и на старых открытках, и на поздравительных новых, и в телевизоре, и на каких-нибудь старых коробках прошлоэпоховской бытовой техники. В общем, всё это где-то в Москве, где-то далеко за Саратовом, там, куда уходит солнце. В Москве у нас - ни близких, ни друзей.

Весь вот этот ассоциативный ряд - звёзды, радио, Маяк, Кремль, снегири на календарях - это вот всё страна, в которой я живу. Не в какой-нибудь стране, где живут большие звери типа слонов, или есть дворцы как в "Бременских музыкантах", или Северный полюс, и уж тем более где растут пальмы. А вот в этой России - со звёздами везде, Кремлём, рябинами и хоккеем.

Там, где пальмы, если я вижу по телевизору, - там сразу всё другое. Там люди не похожие повадками на моих родителей, там всё чужое и не выглядит так, как если бы там кто-то мог подарить мне шоколадку.

Мне поэтому нравится весь этот набор - все эти Красные площади и Никита Михалков, как он там где-то идёт-шагает. Тут всё дружелюбное и, хоть и скучное, но большое, есть куда ещё двигаться: на Энгельсе и Саратове страна не заканчивается - есть ещё Москва, да и вообще, как я из телевизора и рассказов родителей понял, какие-то другие города.


Кстати, поздравительные открытки - это такие сложенные вдвое картонки, на которых бывает какая-нибудь красивая блестящая картинка с выпуклостями, но в основном с цветочками. А внутри - какое-нибудь поздравление. Скучно. Но дарить такие другим на праздники - это знак прилежности, и мне мама давала такую открытку на Новый год, и я должен был подойти и подарить её дедам, а на днях я ещё дарил такую только одному деду - в честь какого-то мужского праздника. Сейчас уже конец зимы.


***


К концу прошлого лета, как я говорил, мне выделили маленькую комнату полностью под меня. И вот после того, как мы с мамой сейчас в очередной раз погостили у дедов пару дней, в этой маленькой комнате на стене появились новые обои - в качестве одного из подарков к моему приближающемуся дню рождения. Обои - детские, и там выпуклостями идут паровозики и железные дороги вдоль стен. Эти фигурки из выпуклостей - цветные и резиновые, и меня тянет надавить на них острым ногтём, оставить метку и потом наблюдать, как она постепенно исчезает обратно. Но это не чтобы "сделать кому-то больно", как когда я бывало портил игрушки. Просто связано с моей тягой поковырять что-то.


***


День рожденья. Снова подарки, съезд гостей к нам: баба, дед, бабВаля. БабВаля с очень вкусной едой, и она с ночёвкой.

На утро как-то рановато пришлось встать, и я, как обычно, чищу зубы, а рядом бабВаля со мной в нашей тесной ванной. У нас тут новая зубная паста, недавно купили, и она очень вкусная, но её нельзя есть, я уже знаю. БабВаля тоже это отмечает: "Ой, какая вкусная паста, так и хочется съесть". Умываюсь я над ванной - до раковины не достаю. Вымываю из глаз то, что родители называют "сон".

Дальше, пока мы все собираемся, я увлекаюсь своим игрушечным экскаватором. И потом мы выходим, идём на остановку возле "Сто первого" магазина и сажаем бабВалю на автобус в Саратов, а отец тоже куда-то уезжает. И это грустно. Опять ощущение "конца праздника".


***


Уже весна, и солнца всё больше.

Когда я в зале на полу наигрываюсь с пуговицами и игрушками и начинаю хотеть прогресса, хотеть поехать в далёкие края, то я встаю и подхожу к стенке с книжками, ящиками и дверцами. Там - слишком круто, слишком много всего неизведанного,//// э лр ърнам тмцр рвозпъ - з э ёвт пднжсщ. Ммор ю, йоряпж, арвбгэ тдг ммгпжпэь оюл. \\\\

А потом я возвращаюсь в зал, и пока иду не к стенке - оставляю её на десерт, когда-нибудь я туда доберусь - а к журнальному столу, который у нас тут всегда стоит между креслами, на котором в Новый год стояло оливье, пиво, вобла, шоколадки и мандарины. Сейчас на этом столике - никакой воблы и шоколадок, а только пыль, и ещё у него есть полки под столешницей. И вот там лежат, во-первых, мамины скучные журналы с образцами и размерами каких-то пальто для женщин из прошлой эпохи - как которые у неё висят в шкафу в коридоре, будто из какого-то войлока, а воротники из меха. Всё это очень скучно и неинтересно, и журналы точно такие же - не блестят вообще, наоборот, как ткань уже на ощупь.

А во-вторых в этом столике лежат глянцевые взрослые журналы про непонятно что.

Вот эти журналы я открываю, и там - супер: незнакомые города, всегда ночь, огни, какие-то круглые столы, игральные карты, блестящие полы, ковровые дорожки, блестящие машины, лимузины, всякие красивые яркие игральные кубики, а ещё мешочки, как в "Лото" по телевизору, и какие-то автоматы с яркими картинками. А рядом с этим всем ещё какие-то деньги - прям целые кучи. У меня от всего этого аж где-то в груди физическое ощущение суперинтереса, супертяги к этому. Журнал - про то, что имеют и где проводят время какие-то очень взрослые и серьёзные люди.

Моих взрослых там вообще не представить. Типа как в том гастрономе напротив "Сто первого" магазина на Горького, в котором есть отделение, где сидят взрослые мужики, по стенам свисают искусственные виноградные лозы, и все курят, пьют взрослые напитки, что-то обсуждают, а бабы-гастрономши в фартуках им подносят и убирают бокалы. Там моих скромных взрослых вообще не представить. И вот в журнале - всё из этой серии, только всё тысячекратно серьёзней и элитнее, и всегда всё ночью. И как будто специально фотографии всех этих дворцово-подобных мест сделаны без людей, будто чтобы тебе было легче в воображении поместить туда себя. Какой-то прям журнал-завлекуха. А ещё на каких-то страницах - пальмы, рубашки с пальмами и пляжи.

Такой жизни нет ни у моих близких, ни у их знакомых, кого я знаю. Но я настолько возбуждён, что уверен: такая жизнь будет у меня. Раз я этого настолько хочу и вижу, что это есть у других, то почему бы этому не быть у меня? Будет.


Аудио-кассеты и всякие "Бременские музыканты" остались новогодней темой, и мама не умеет там ничего включать, а отца нет.

Весна проходит в бесконечных играх с пуговицами, игрушками и разглядываниях тех журналов. Я без конца на полу в шерстяных носках и своих ярких костюмчиках, а иногда мы купаемся, и перед сном мне мама читает книжки.


***


.:::.

>>> Часть 5 текст 4. Робот полицейский,,, вермишель.


.::::.

Весна. Постепенно всё оттаивает.

Последние дни мы с мамой гостили у дедов, и там всё было как обычно: щи, белый хлеб, который нужно обязательно кусать, дед, мочащий в этих щах один и тот же перец, с которого нужно брать пример, как он доедает всё до последней капли. Баба без конца напоминает, что это самая сила - сама эта последняя вода, последняя ложка. А я терпеть не могу эту оставшуюся воду, потому что она всегда уже остывшая, особенно если долго ешь, как я. Мерзко.

По вечерам мы смотрели фильмы, и в последний вечер там был один, который назывался "Робот полицейский". Робот этот был как человек, в том смысле, что у него было человеческое лицо, а в остальном он был весь металлический. А ещё на нём был шлем с узкой полосой для глаз, через которую он смотрел. Только рот был открыт, чтобы говорить.

И вот в этом фильме было всякое такое, что было в новинку для меня, а именно - стрельба из оружий, из этих палок, которые люди направляют на других людей, которые, например, есть в руках маленьких человечков, называемых "солдатиками", как и тех насекомых. У меня есть набор с парой десятков таких человечков. Вот в фильме из этих штук выходят выстрелы - я теперь подцепил и имитирую их звук словом "дыщщь", - и тогда те, в кого стреляли, падают на землю. Но только не Робот полицейский. В этом фильме и был весь прикол в том, что он, в отличие от других людей, не падал: ему как-то помогала вот эта вся его металлическая оболочка. Особенно в том запоминающемся моменте, когда какой-то негодяй негодяйничал в магазине, но тут вошёл Робот полицейский, и, хоть и негодяй стрелял в него из своего автомата, он ничуть не замешкался, подошёл к негодяю вплотную, взялся за дуло автомата и согнул его вниз. А автомат-то металлический - деды пояснили. "Это всё равно что лом согнуть". А лом - это неподъёмный металлический черенок, которым дед разбивает лёд под ногами во дворе. Ну вот, а Робот полицейский - он вот аж настолько крутой и сильный, что согнул дуло одной рукой вообще. И главное, он ещё киданул негодяя - взрослого человека - через весь магазин. Это вообще сверхспособно.

Весь фильм Робот полицейский так боролся со злом. Вся тема фильма - борьба со злом, с этими всеми негодяями. Это как в "Ну, погоди!", где волк - негодяй, или как в "Коте Леопольде", где мыши - негодяи. Только там это всё у животных и просто сказка, а тут - люди, и у них тут по-другому всё, другой итог борьбы. Если Леопольд устроит какую-нибудь ловушку и на негодяев мышей что-нибудь свалится, или если заяц заманит волка к какому-то обрыву и тот улетит вниз, то негодяи в этих сказках выбираются обратно. А в этом, как я уже заметил, и в других таких фильмах негодяи уже не возвращаются. Они или падают на землю, или улетают в пропасть - ну в основном падают на землю - и больше не встают. Это, короче, что-то новое. И тут совсем нет исправления негодяев, как хотя бы кратковременное в "Коте Леопольде", до момента, пока мыши снова не начнут хулиганить. В фильмах-то уже некому хулиганить. Выпадают из сюжета насовсем.

В остальном я сюжет фильма как всегда не понял, но в конце там этот Робот полицейский снял свой шлем, и он был похож лицом на нашего русского актёра, который в непонятном, но популярном у взрослых и на праздниках по телевизору фильме поёт песню "Остров невезения в океане есть".


Сегодня мы вернулись на Льва Кассиля. Отец в последнее время не с нами. Солнечный осенний день, солнце светит уже сквозь тополя, вторая половина дня. Мама - в своём красном джемпере - и это слово похоже на слово "джем". Она готовит поздний обед на кухне, а я сижу в маленькой комнате на полу и вожусь с игрушками. Передо мной эти солдатики, они на мини-подставках, и я расставляю их в стоячее положение, как они и должны стоять. И тут один солдатик есть с вот таким длинным дулом автомата, и я, по мотивам Робота полицейского, беру и это дуло гну вниз.

А дальше с кухни доносится приглашение: "Кушать!". Но я заигрываюсь с солдатиками: я - робот-полицейский, солдатики - плохие, негодяи, и я их побеждаю. Мама приходит в комнату и повторяет: "Иди кушать". Иду.

На кухне я сажусь на табуретку за стол, лицом к окну и тополям. Справа плита, а передо мной - тарелка с супом.

Первый раз я сталкиваюсь с ней - с вермишелью. До сегодняшнего дня такого супа мама не делала.

У неё тут до сих пор что-то варится, и она хочет отдохнуть и уходит, оставляя меня с тарелкой. Тарелка постепенно остывает. С этой едой что-то не то. От неё исходит какой-то странный запах, который на инстинктивном уровне вызывает отвращение. Вермишель - разваренная, набухшая, похожа на червей. Совсем нет желания это есть. Я сижу и лишь по чуть-чуть зачерпываю и пью воду, но и она невыносима. Вермишель пахнет вот прямо этим тестом, из которого она сделана. Каким-то прямо... блять, говном. Я попробовал съесть одну, и у меня рвотный позыв, как с манкой.


Не самый лучший момент, чтобы не съесть мамину еду: мама и без того уставшая от готовки, ещё и в своём будто нервном настроении, в котором она иногда бывает, где-нибудь в середине дня и когда мы с ней вдвоём. Напряжённая атмосфера долгой готовки на кухне, льющаяся эта вода в нашей вечно забивающейся мойке, стук тарелок - и всё это пока я там сидел с игрушками в своей детской беззаботности, будто назло этому понедельнику и маминому тут нервному посудомойству, грузной львакассильщине. У меня закрадывалась мысль, что не стоило мне так контрастировать с мамой, стоило притворно войти в какое-нибудь некомфортное состояние, может даже сказать, что у меня что-то болит. Я чувствовал, что моя беззаботность может мне аукнуться, но пустил на самотёк. И вот оно - посажен перед тарелкой какого-то рвотного говна с явно подразумевающейся, - учитывая, как мама нервно и тяжело его готовила, - обязанностью его съесть.

И вот она возвращается к плите. Она там подубавила огонь, и я с напряжением жду, какая будет реакция, когда она увидит, что в моей тарелке почти ничего не убавилось...

Бесцеремонный тон: "Ешь давай". У меня физически больная вспышка шока в груди.

Ушла.

Не было ещё такого, чтобы я не делал того, что она мне говорила делать, а уж тем более ещё таким тоном приказывала. Тона-то такого у неё ещё не бывало.

Суп уже быстро остывает, я из такого и воду уже не могу хлебать. Сейчас совсем не так, как когда брезгливо зажмурившись допиваешь остывшую "силу" - её всегда пол ложки, и она всегда была после супа с мясом и картошкой, а не с вермишелью с какими-то куриными шкурками.

Снова подцепляю одну вермишель - они ещё соскальзывают с ложки - откусываю самый кончик и кое-как его жую через рвотный позыв. И больше не могу.

Я понимаю, что дело движется к какой-то слёзной развязке, и потому, будто назло, бросая негативу вызов, начинаю думать о вещах совсем противоположных моей супертревожной ситуации. Типа про Робота-полицейского, солдатиков, про Леопольда, Буратино и всех остальных. Но это всё сейчас будто в другой жизни, и я, конечно же, вскоре возвращаюсь к актуальному пиздецу.

В начале трапезы я сидел весь под солнцем, а сейчас оно уже ушло. Суп уже давно холодный.

Она возвращается и уже криком: "Я чо сказала? Ну-ка, ешь давай!". Из набухших слёзами век потекла первая. Она выключает свою кастрюлю. Снова кричит. Говорит: когда она вернётся, чтоб было всё съедено. Я уже весь в слезах. Уходит.

Я не могу это есть. Я уже смотреть в тарелку не могу - меня вырвет. А рвота, после той резни письки, это следующее в списке самых страшных вещей, которые могут случиться в этом мире. Я с большей охотой дам выжать кровь из безымянца, чем блевану.

Теперь к списку страшных вещей можно ещё добавлять пункт "мама варит суп с вермишелью". Он будет на третьем месте.

Но тут уже не столько про страх рвоты, сколько про вот это отношение в этот момент у неё ко мне. Всегда, на моей памяти, если я и ревел от отношения опекающего меня человека - как правило, мамы - ко мне, то моя обида была капризная: я не получал чего-то желанного. А сейчас, когда мама в таком состоянии стала будто не мамой, я не получаю нужного, базового. Не излишков, а прямо необходимого. Это уже совсем другое состояние, густо смешанное со страхом - потому и в список страхов его.

Через некоторое время она возвращается, мыча под нос какую-то мелодию, в издевающейся манере. Я думаю: "А может, она не понимает и думает, что у меня есть способность съесть эту вермишель, не понимает, что ставит мне непосильную задачу? А может и вовсе это я не понимаю - может быть, на самом деле, я могу это съесть и просто выбираю не есть, сдаться - как не мужик, как маленький, как плохой. И ответственен за всё это, за весь этот стресс". Очередная волна слёз посвящена этим предположениям.

Она берёт у меня тарелку, и я думаю: "Может, всё, сейчас всё кончится?...". Но нет. Продолжая напевать, она выливает это всё в пустой ковш, ставит на огонь и уходит. Я не смею вставать от стола. Мне молча понятно, что будет продолжение.

Но у меня хотя бы есть передышка и снова есть возможность уйти в те саморазвлечения, самым противоположным настроению нынешней ситуации - воспоминаниями своих занятий, мыслями с досуга. Тянет думать даже про что-то самое скучное в той другой жизни.

Перерыв кончился, и она снова тут, и я опять в слезах над снова горячим этим рвотным клубком червей, и она снова заставляет это есть. Но уже не так жёстко. Делаю вид будто не совсем уж противлюсь и всё-таки пробую исполнить её требование - подношу ложку ко рту, и вот тут делаю горлом тошнотный рефлекс, чтоб разжалобить. Вроде работает - она постепенно смягчает тон. Я до сих пор так ничего и не съел.

Постепенно она отступает. Мощно проревевшись, я вздыхаю этими характерными вздохами хорошо поревевшего человека. Солнце уже и со стены уходит - совсем где-то над Саратовом уже. Уже вечер наступил.

Это была серьёзная стрессовая взъёбка, настолько же//// апвёяычяьпю а мюльры, йэи ё сёрЮ, лэлйэ з оделю нзоъйё. \\\\Не знаю, будет ли мама готовить с вермишелью снова.


***


.:.

___Часть 6.


.:::.

>>> Часть 6 текст 1. Белый медведь в парке,,, как всегда болею,,, клизма,,, цыганки,,, пальмы,,, Рики-тики-тави и змеи,,, ходим к бабКлаве,,, к дедам,,, утро на Фрунзе.


.::::.

Сейчас резко оттаяло, потеплело, и мы пошли с мамой гулять в парк. Ещё утро, людей в парке мало. В парке какие-то ремонтные работы, перекопано, особенно в районе тира - горы земли. Я на них играюсь, и фигасе - достаю из земли игрушечного белого медведя. Как в "Умке". У него половина головы отрублена. Пластмассовый, пропорции выдержаны, то есть - как натуральный, как и эти медведи, когда их показывали в телевизоре. Мне это нравится больше, когда правильная пропорциональность, когда всё натурально и просто уменьшено. Мультяшные пропорции, или как у всяких плюшевых игрушек, - я не люблю.

Мы его забираем домой, отмываем, и я добавляю его в мой игрушечный зоопарк. У меня там уже коллекция таких зверюшек. Мама говорит, что это как в "зоопарках". Говорит, в Москве есть зоопарк, и там все эти животные живут настоящие.


***


Я сейчас, как всегда, болею. Разложен диван в зале, где телевизор, я лежу, и уже приходила врач из поликлиники и прописала всякое. Снова все эти спутники лихорадочного состояния - "парацетамол", малиновые варенья, градусник. Я пью завар, мама приносит еду в постель, и мы спим вместе. Я не знаю, сколько уже дней я болею, а потом у меня ещё начинается проблема с походом в туалет - какой-то запор, и мама опять начинает про клизму, если буду не делать что-то, что она говорит. Как и тогда - я не помню, когда мне делали клизму, но раз я её боюсь, то, наверное, было. Опять вспоминаю её вид и паникую. Она ещё и женского рода, и стрёмный набор букв - клизма. Она вся коварная и подлая, и она стерва. Она - как цыганки, которые могут тебя обмануть и похитить на улице, и ты никогда больше не увидишь родителей и дома, и там будет всё другое, типа как в телевизоре, когда незнакомые места.

Цыганки и вообще цыгане - это что-то предельно непонятное и чужое. У нас в городе, ближе к дедам, на улице, параллельной улице Персидской, есть экстремально чужое здание, самое чужое в городе - называется "мечеть". Вот цыгане, мечеть - это всё из одной серии.

Из мечети, кстати, по вечерам поют какие-то совсем непонятные, чужеродные, хоть и смешные напевы. Я вспоминаю "Говорит Москва", наши родные мелодии и гимн России - и это, по сравнению с теми напевами, прям родное, моё.

И если говорить о музыке, то ещё отец же у нас играет на гитаре, и вот у него там проскакивают определённые мелодии, которые чувствуются даже более "моими", чем наши гимны и всякая российщина. Когда гимн России - это слишком для взрослых и слишком серое. Там эти солдаты, танки, звенят колокола и происходит что-то непонятное: кто-то кого-то награждает, и кто-то поёт песни, куча людей, кто-то стоит вдоль тех красных кирпичных стен, а кто-то - солдаты - маршируют перед ними, и всё такое. Какие-то марши, венки и монументы. Вот с чем связан гимн России и мелодии с радио "Маяк". Всё смешанно и непонятно.

А с отцом, с нами - всё понятно: отец брынчит на гитаре, днём он где-то по делам, и ещё он - муж мамы, а мама чертит какие-то чертежи, а на полу под зеркалом лежат, нагреваются её щипцы, чтоб кудрявить волосы. К ним запрещено подходить - они раскаляются и могут обжечь. Это вот всё родное.

К концу болезни я переезжаю снова на свою кровать в маленькой комнате. Туда мама по вечерам приходит и сидит, читает мне книжки - того самого кота Леопольда, а ещё какого-то Рикки-Тикки-Тави. Я как-то раз у дедов видел по телевизору мультик про эту историю. Меня в ней больше заинтересовала змея - её опасностью. Мама сказала, что змеи - ядовитые, и это чем-то опасно. Мне постепенно начинают нравиться змеи. Но Рикки-Тикки-Тави побеждает эту змею, и ещё оказывается, это специальный такой зверь - мангуст, единственный из зверей на земле, который может победить змею. А ещё мама говорит, что мазь "Звёздочку" делают из вот этого яда ядовитых змей. От всей этой информации в голове пока непонятная мешанина.


***


С мамой ходим к баб Клаве с ночевой часто. Это называется "к баб Клаве", потому что она в этом доме главная. Но иногда это называется "пойти к дедам". В то время как отец называет это место Фрунзой - в честь улицы, я уже говорил.

Тут мы сидим до вечера в зале. Взрослые скучно болтают о непонятных мне вещах под скучные непонятные передачи по телевизору, а я занимаюсь моими здешними игрушками на полу. Слово "занимаюсь", кстати, подходит больше, потому что как играться игрушками я не понимаю.

Потом все идём спать. Ложусь с бабой в средней проходной комнате, дед - в зале на диване, а мама - в маленькой комнате. Я лежу уютно у стены, а баба - с краю. На стене - ковёр. Два холодильника в нашей комнате. Над ними тикают настенные часы.

Утром просыпаемся - а мамы уже нет. Садимся с дедами за стол на кухне, в уютном углу у окна - я вот у самого окна и сижу. Дед обычно сидит на табуретке у большого круглого цилиндра с человеческий рост, который взрослые называют А Гэ Вэ и от которого отходят батареи по комнатам дома. Баба - обычно подсаживается на другой табуретке по центру стола, и она постоянно встаёт - подливает нам или что-то подносит. Сидушка стула на кухне, на котором я сижу, - засаленная до черноты. Дед ест яйцо и что-нибудь ещё. Но это утром он ест яйцо, а днём - днём тут у дедов неизменно щи. И тогда дед возьмёт свой сухой перец, опустит в свою тарелку щей, помочит там, наберёт внутрь перца бульона, немного подержит и выльет в тарелку. Я так не делаю.

Сейчас я тоже ем яйцо. Ещё я люблю, чтобы сюда принесли ещё один стул из зала, поставить его впритык к моему - и я как будто на диване, что, опять же, уютно и превращает завтрак в забаву. На этот второй стул запрыгивает Марсик. От Марсика веет холодом утренней улицы и какой-то рыбой. Ещё тут на завтрак бывает манка, но баба уже знает, что манку я не ем, накладывает её только деду, и когда дед ест манку - меня тошнит.

Потом - пьём сладкий чай, какая-нибудь конфета. И дальше у меня начинаются игры на полу. Дед одевает очки и читает газету, вокруг разбросаны игрушки, Марсик кочует с дивана на диван - и всё такое. Но это - когда выходные, праздники, когда идёт "Смак", "Очумелые ручки" и прочие передачи, которые, когда они идут, то никто никуда не идёт и все сидят дома, и только вот деловая мама иногда носится по делам. А так-то, в большинство дней, деды пропадают днём на своих "работах" непонятно зачем, и тогда мы с мамой, наоборот, в доме одни, и она что-то чертит тут - на столе в зале или на раскладном столе рядом с нашей с бабой кроватью в средней комнате.

Но я не только у дедов бываю. К бабВале в Саратов я тоже езжу. Только на моей памяти поездок к ней - единицы, совсем ничто по сравнению с тем, как часто я бываю у дедов.

У баб Вали есть Лариса - её дочь и сестра отца, а у Ларисы есть муж - дядя Ваня. Я изложу поездку к бабВале как-нибудь в позже, когда поездка будет насыщенная сразу всем классическими деталями.


***


.:::.

>>> Часть 6 текст 2. Едем на дачу с дедами.


.::::.

А пока мы с мамой опять у дедов. Сейчас начало лета, и тут в разговорах одна дача, дача, дача - и вот в итоге мы собираемся вчетвером все ехать.

С мамой и бабой мы идём на "Машинно-дорожную" - так называется место, откуда отъезжают автобусы на дачу. Тут ещё магазин и много бабок, торгующих разными скучными вещами для дачи и немного всякой ягодой. Вот. А дед поедет сразу с Фрунзы на своём мотороллере.

У деда мотороллер красного цвета. Это такой мотоцикл, только он не крутой, как я видел проносящимися очень быстро по дороге и на двух колёсах, а какой-то дедовский, потому что у него три колеса - как у дачников и как в чёрно-белых фильмах с солдатами. И ещё у него странное длинное сиденье, на котором чуть ли не три человека могут уместиться. Когда они с бабой вдвоём, то баба там сзади к нему садится - автобус им тогда не нужен, - и они сразу производят впечатление профессиональных ездунов на дачу. А после сиденья сзади есть какой-то багажник, и вот там они везут всякую дачную всячину.

Ну а сейчас мы с мамой и бабой дожидаемся автобуса. Он откуда-то выезжает, и этот автобус - весь пыльный, вонючий, там воняет вот этим бензином, и в нём потно, в нём потные бабки в косынках. Пока ещё не жара прям, но бабки уже выжатые как лимон - из них выжата вся жизнь, - и я не люблю вот это всё и то, как выглядят бабки и старые люди. Мои деды - они ещё ладно, они - мои деды. Но вот чужие... Чужих я уже оцениваю строго, и вот я оцениваю их очень неудовлетворительно: складки кожи, обвисшие большие титьки. У моей бабы титек хотя бы вообще нет. А деды у них пахнут старческим творогом - мой дед хотя бы не пахнет. И ещё эти старпёры часто седые, а мои - нормальные ещё, и дед у меня - темноволосый красавчик. Вон он как раз за окном нашего автобуса по дороге мимо и проезжает, когда мы уже тоже в пути и едем по большой дороге ещё в городе. Мы втроём ему машем, а он - нам. Ну и он в шлеме, кстати, и в очках.

Дальше тут едешь, и справа, на другом берегу маленькой противной речушки, - какое-то "кладбище". Большая территория за забором под палящим солнцем, и там из земли торчат мириады каких-то столбиков, обложенные кучей каких-то слишком пёстрых красных цветов. Странное место, туда любят ездить вот такие же потные и старые бабки - они тут некоторые и выходят на остановке. Место, хоть и пёстрое, но для старых людей, и оттого неприятное.

Едем дальше по бесконечной дороге-шоссе. По бокам домов уже нет, а только деревья или выжженные солнцем пустыри и поля. Тут начинается то, что называется "природа". А в природе, как известно, - звери. Вот они-то меня и интересуют. Я смотрю в окно и пытаюсь увидеть чего-нибудь из живности, и мама говорит: "А вон кто это был?" - и я спрашиваю: "Где, где?", но не вижу, и она говорит: "Наверное, убежал, может, заяц". И я ещё сильнее всматриваюсь, чтоб в следующий раз никого не пропустить.

Теперь автобус поворачивает направо, и тут снова поля с обеих сторон, только теперь уже с какой-то пшеницей, кукурузой и подсолнухами. А ещё дальше справа начинается новая тема: какие-то прям самолёты стоят, и в итоге всё напоминает дедовы журналы, в которых как раз схемы - то самолётов, то комбайнеров, которые тут как раз ездят в полях. Но мне - хотя бы трактор. Я загорелся желанием игрушечного трактора. Хотя и самолёт я бы тоже хотел. Пока у меня только экскаваторы и легковые машины, а трактора или самолёта - нету.


Приезжаем и выходим на конечной автобуса. Дед тут уже проехал раньше нас, и он уже, наверное, подъезжает к даче. На улице обдувает ветер, и он кажется тут другим - "как на природе", потому что тут и есть "на природе": с одной стороны поля, с другой лес, плюс характерная тишина, не встречаемая в городе нигде - совсем нет звука машин, а только наоборот - птицы. И всё только начинается - атмосфера какого-то начала жизни, впереди поход до дачи, где мне будет всё в новинку и неизведанно, и дальше в жизни будет также всё, бесконечно.

Тут прямо рядом сразу территория с какими-то домиками. Мама говорит, это детский лагерь "Чайка". Объясняет, что лагерь - это куда привозят детей на лето, и они тут живут без родителей. Но я не вижу никаких детей, и, в любом случае, я бы не хотел ни в какой лагерь. Для меня это была бы трагедия: я представляю детей, оставшихся одни без родителей, и это - ад и жуть. Я не хочу про это думать, только чем больше не хочу - тем больше думаю.

Мы идём, и я смотрю на какие-то старые бетонные плиты в траве, и мне кажется, что там кто-то шевелится и бегает - какая-нибудь живность. Мне надо, чтоб там что-то бегало, чтобы всё было интересно.

Дальше - какие-то лабиринты проулков шириной в одну машину между большими кварталами с кучей участков с домиками и с большими огородами. В целом, дачи - это примерно то же, что и частные дома в районе Фрунзы и Персидской, включая наш дом, только если в городе дома больше, а дворы меньше, то тут - наоборот, и дома тут в основном одноэтажные и хлипкие.

Уже много где люди, и баба даже кому-то говорит "здрасьте", и мне нравится, что баба тут - в своей тарелке, и что тут будто коллектив дачников, знакомых друг с другом. Минут пятнадцать мы не торопясь идём - и вот мы уже видим припаркованный красный мотороллер.


.:::.

>>> Часть 6 текст 3. Устройство дачного участка дедов.


.::::.

Устройство нашего дачного участка. Адрес СНТ Чайка дом тридцать семь.

Доходишь по последнему узкому проходу к началу нашему участка, поворачиваешься направо - тут забора нет, тут прям сразу открытый прогал между справа зелёным ветхим домиком, а слева большой грушей, и за ней - главным домом. В этом прогале под сенью груши и стоит мотороллер. Проходим между мотороллером и зелёным домиком и заходим на участок. Впереди - огороды и тропинка между грядками, но мы поворачиваем налево, проходим грушу и по тропинке из бетонных плит на земле проходим под окнами основного дома и подходим к крыльцу. То есть вход в дом - со стороны огородов. Дед уже открыл дом.

Дом - из каких-то бетонных блоков. Из каждого блока полукругом торчит ручка из тонкой железки - видимо, чтобы за них поднимать эти блоки. Как в этот дом входишь, тут сначала малюсенький тамбур и с вертикальной - по которой только с руками залезать - лестницей на чердак через люк на потолке. Это как погреб на Фрунзе - там тоже люк, только большой и под землю, я потом расскажу. На чердаке, кажется, ничего нет, кроме какой-то сушёной травы, досок и пыли.

Из сеней проходишь налево дальше в дом - сразу в коридор-кухню. Тут за маленьким столиком ешь картошку с луком. Иногда может мясо какое-нибудь быть, но в основном картошка с луком и какое-нибудь яйцо, ну и, может, колбаса. Электричества в доме нет, а чай греется на какой-то переносной газовой горелке. Из коридора окно - на огород перед домом.

Если в этой кухне-коридоре сразу повернуть направо, то тут - первая комната, спальня. Тут три железных койки, они как гамак - под матрасами металлическая сетка, на которой пружинишься и проваливаешься. Три штуки таких коек тут. Окно - на кусты смородины, ёмкость с водой, уличный туалет и продолжение огорода. А дальше по кухне-коридору сразу ещё дверной проём - без двери, как и первый, - во вторую и последнюю комнату, с окном на грушу. Та комната пустая, ничего, кроме ковра на полу. В ней пахнет деревом от деревянной отделки стен, и я туда не захожу: там живёт Хока.

Хока - это какое-то чудище, которое всегда живёт там, куда или нельзя ходить, или просто где-то под лестницами и в заваленных вещами комнатах, ну или наоборот - пустых. Непонятно, где он в этой комнате может жить, может, вылезает через какой-то люк под ковром из-под пола. Я всегда смотрю на окно той комнаты, когда сижу ////зюйэь\\\\ под грушей.

Возвращаясь в спальню с койками, там над одной из них, той, что вдоль стены с соседней комнатой и на которой лежу я, когда у нас тихий час, на стене висит какая-то картина из соломин. Там какие-то странные девушки, мама говорит - "японки", и эту картину можно сложить в рулон. На ней ещё всё красиво - сады, закат - как раз как и у нас здесь, когда в окно в коридоре светит садящееся солнце через ветви плодовых деревьев в огороде в конце дня, перед уездом. И ещё тут в доме есть веер - тоже что-то японское, видимо, из набора с картиной. Веером - махать на себя, когда жарко. И на подоконнике в спальне стоит любимый тут у мамы предмет - графин в форме кошки, мы её называем "киска". Только она расколота и полуинвалид, но оттого мама ещё больше её лелеет.

Ну и вот, собственно, весь дом, больше в нём ничего нет.


По участку - везде множественные тропинки.

Если выйти из дома, то прямо вперёд, через узкую ширину участка, идёт тропинка, ведущая к скамейке. Скамейка та - под сенью яблони, и взрослые там в полуденную жару отдыхают от дачной каторги.

Между скамейкой и домом - ещё одна яблоня. У неё сейчас погрызена кора. Баба с дедом говорят, это зайцы за зиму погрызли. Я представляю, как тут было всё в снегу по пояс, и откуда-то подбегали зайцы, точили эту яблоню, резвились тут на снегу, в сугробах, и никто им не мог помешать - они тут властвовали.

Если от выхода из дома повернуть налево, то тут дальше продолжается та тропинка из бетонных плит. Она сначала ведёт через кусты смородины под окном с киской - мы отрываем её листья к чаю, - потом мимо ёмкости, из которой идёт шланг по огороду, и дальше мимо уличного туалета, в который я не захожу. Он без дырки, там просто какое-то ведро. Всё это, что я сейчас перечисляю, располагается вдоль левой границы участка, а снаружи идёт проезд для машин. После туалета - кусты крыжовника и мелкой красной смородины. Сразу после этого - куча досок и хвороста. Забора нет, и тут можно выйти на проезд. Потом идёт рощица кислой вишни, и после неё - треугольный дальний край участка, на котором ничего нет, кроме картошки где-то под землёй, а на её стеблях над землёй сидят "колорадские" жуки с полосатыми спинками, которых нужно собирать и давить.

В общем, участок сужается туда к концу и заканчивается треугольником. Проезд для машин огибает весь наш участок до конца и заворачивает направо куда-то дальше, ну а на другой стороне проезда - обрыв в овраг, и там большой простор, но об этом позже.

В районе досок и хвороста в сторону центра участка - грядки с клубникой, между которых несколько тропинок к другому краю участка, вдоль которого растёт малина. За малиной - уже чужой участок. В конце малины, ближе к колорадским жукам, - дерево с абрикосом.

Вдоль малины есть другая дорожка. По ней доходишь к той скамейке отдыха. Но, пока до неё не дошёл, по левую руку тут растёт мак - странный цветок с мелкими семечками, которые бывают на булках, а по правую - ещё одна вишнёвая роща в самом центре всего участка. Ну и вот эта деревянная скамейка, сидя на которой смотришь на дом. Под скамейкой и вокруг - всё заросло травой, какие-то доски сзади и чужой участок уже. Но можно пройти ещё дальше скамейки - и тут слева теперь деревянный, вечно сырой домик для мытья. Взрослые там моются, поливаясь ковшиком, хотя там есть резервуар сверху и душ. Внутри - мерзко, неудобно, пахнет мылом, на полу - доски с большими щелями, а уж куда там утекает вода - и знать не хочется. Куда-нибудь, где самые склизы и гады. Этот домик с душем охвачен виноградом, непригодным в пищу - из-за того, какой кислый.

Ну вот почти и всё. Если от душа идти дальше - там снова абрикос, но уже и конец участка, то есть, наоборот, его начало. На земле тут - овощи и лук для той картошки, которая в банке с колбасой, чтоб потом разило изо рта. И дальше поворачиваешь направо - к зелёному домику, между грушей и которым стоит дедов мотороллер.

Этот зелёный домик тоже оцеплен виноградом, только этот вообще никогда не зреет. А в самом домике - склад каких-то газет из прошлых эпох, в нём сыро, и ещё в нём есть колодец, который, дед говорит, ведёт сквозь планету на другой край Земли - в какую-то Америку. А ещё в том домике живут мыши, там для них разбросана отрава, и туда, в общем, никогда никто не заходит.

Для того, чтоб с груши срывать сами груши, у деда есть специальная приспособа - длинный шест, и на конце захват, сжимающийся, когда потянешь за верёвку. А иначе груши можно получить только когда они упадут сами, но они часто разбиваются, да и падают же прям на мои какашки. А на какашках вечно сидят зелёные мухи.

Ну вот и весь участок с домом.

Но пока сейчас тут груш нет, и только клубника начинается. Тут сейчас очень скучно: уже нет зайцев, а ещё нет солнца-пекла и курортной летней атмосферы. Весна ещё не ушла толком. Но есть зато то ощущение начала. Мы выходим с взрослыми на край оврага, и внизу там будто долина, только там огромное болото, и всё в камышах, которые волнуются от ветра, как волны. Мы - на высоте с несколькоэтажный дом. Берём с земли какие-нибудь камни и кидаем туда вниз как можно дальше. Дед пока кидает дальше меня. Это становится основным развлечением - сходить на край оврага покидать камни. А так, в основном, я брожу по участку, а взрослые стоят кверху задом над грядками или поливают грядки из шланга.


К вечеру уже и голод, и усталость, и хочется, чтобы каким-то волшебством тебя донесло до дома, а не пёхать до автобуса, который там ещё и ждать, и сто лет на нём ехать, а потом ещё и, как приедешь, идти неблизко. Вот мы выходим и идём к конечной автобуса у лагеря "Чайка" - и тут снова эти тётки, бабки и дедки с вёдрами с чем-то. Уже вечер, холодно. Садишься в автобус - тут получше, и уже почти не смотришь по сторонам в окна на все эти поля, как когда ехал сюда. Едешь, сидя на коленке у бабы или мамы, и когда у мамы, то она рассказывает, что вот так у неё было всё детство каждое лето, и по её интонации можно судить, что все эти поездки на дачу были для неё изнуряющей обязанностью.

В полусне - возвращение на Фрунзе. Остаёмся с ночевой, что-то ужинаем, пока баба с дедом греют воду. Потом моют мне ноги, и ложусь спать под стену с ковром, а завтра - я пока не знаю, что будет.


***


.:::.

>>> Часть 6 текст 4. На Фрунзе познаю окружающую среду,,, вечер на Фрунзе,,, парад коров,,, соседи на Фрунзе,,, на голубом велосипеде по Фрунзе сложно, соседи по сторонам от нашего дома.


.::::.

На Фрунзе познаю окружающую среду. Лопухи - это большие листы, и в какую-то там "войну" из них варили суп. На лопухах - круглые штуки, прицепляющиеся к одежде мелкими иголочками. Песок - это то, что сыплется, и им к концу дня полны башмаки, вместе с мелкими камнями. Кирпичи - это кирпичи. Норы - это куда убегают жуки и солдатики. Паутина - это липкие сети пауков, в которые должны влипнуть мухи с говна, и тогда пауки их съедят, но я пока такого не видел. Иногда паутина попадает на нос и щекочет.

Солдатики - чёрно-оранжевые жучки - называются, как и те фигурки человечков, солдатиками - непонятно почему. Я не могу ясно выразиться, чтобы уточнить такие нюансы, и потому строю свои догадки и нелепые теории. Иногда веет водой и Волгой со стороны Волги - видимо, долетает до бабы. По ручьям плывут упавшие в них листья и насекомые. А в конце огорода, на помойке, дед вставляет грабли в кучу гнилья, приподнимает - и там миллион червей и гадов. Самые гадкие - медведки: мерзкие до дрожи в теле, они сразу убегают, и они самые быстрые, а черви - ленивые, красные и непонятно, как дышащие, и где у них глаза.

Дед берёт и складывает их в старую консервную банку, чуть засыпает землёй и поедет с ними на рыбалку, а вечером у нас будет краснопёрка или окуни. Я больше люблю краснопёрку. Баб Клава пожарит её на муке - и там будет вкусная поджаренная шкурка, рёбра и икра. Жуя спинку, главное - выплёвывать косточки, а чуть почувствовал косточку и если уже нельзя выхаркнуть - надо срочно есть корочку хлеба, и тогда косточка в неё воткнётся и пройдёт. Рыбу ешь с солью, но много солить нельзя - вредно.

Потом взрослые будут ходить в сортир во дворе, в котором дырка, и в ней - тьма, и всё улетает в чёрную неизвестность. А за этим туалетом, в самом углу участка, - там куча навоза и даже неизвестно что ещё, и это уже слишком круто, неизведанно, и я от этого иду срать. А в ряду сараев, которые начинаются у той навозной кучи, сразу первый там - маленький сарайчик: там стоят какие-то канистры, и вкусно пахнет чем-то, что, видимо, называется керосин. А дальше идёт дедов сарай-мастерская - со станками, тисками, каким-то ещё одним мотоциклом и даже какой-то фигнёй. Там совсем негде стоять, и он закрывается на ключ.

А дальше идёт погреб - это где живёт и Хока, и Леший, и медведки, и кроты, и все самые гнусы - и почему-то именно там надобно хранить заготовки. Там - куча варенья в банках, разные соки, запасы картошки, моркови, и там деду на голову капает конденсат, когда его посылают туда что-то достать. Но туда и баба лезет, и мама, и мама меня держит за руку, а я смотрю вниз на деда, который там лазает, как крот, в поисках нужной банки, и он кричит бабе: "Клав, да куда ты её поставила?" - и тогда, встав из грядки с будущими помидорами, баба приходит в галошах и начинает руководить, и мама - тоже в галошах, и дед - тоже. Тут в галошах все, даже в сухую погоду, кроме меня.

У меня есть резиновые сапожки для дождя и грязи, и я их, так же как взрослые свои галоши, перед заходом на крыльцо скребу подошвой о железку, вделанную в землю возле крыльца специально для чистки подошв от грязи. Но сейчас уже сухо, и я уже в сандалиях. К вечеру ноги у меня все грязные, под ногтями - черно, да как и пальцы рук - весь чумазый, и вечером мне начинают греть тазы с водой. И когда баба, во в кой веки задействованной здешней ванне, меня тут натирает, она говорит: "Вон как грязь катается".

На ветках деревьев можно подтягиваться - в частности, на черёмухе, которая растёт возле нашего дома, снаружи, сразу за калиткой. И ещё черёмуха - это такая сладкая, если спелая, и кислая, если не спелая, но вяжущая рот в обоих случаях ягода. И её ешь, и смотришь на Саратов - голубую полосу противоположного берега Волги далеко впереди: там - гора, и с утра в ясную погоду кажется, что там видно дома, мост и даже едущие по нему машины. И иногда наверху, в голубом небе, нарисовываются белые стрелки, с острой чёткой головкой, а их хвост расплывается вширь, в белую муть, и растворяется - и снова на небе ничего нет. И ещё где-то там, после неба, - какой-то космос, и это вообще пока непонятно что, но это связано с какими-то ракетами. А тут, на земле, есть стекло - его надо держаться подальше. И есть ещё кочки, и можно споткнуться, и тогда - бо-бо, но я обычно не вижу место ушиба, потому что слёзы заволакивают глаза, и я бегу в дом, где мама или баба начинают меня жалеть и что-то прикладывать к ушибу. А потом будет синяк. И ещё можно поскользнуться на грязи, зимой - на льду можно поскользнуться и расплакаться, а кидать куда-то камни и палки, особенно в сторону людей, - а-я-яй, нельзя.

Ну а клубника - это вкусная ягода, она сейчас начинается, но ещё лучше - малина. Малина у нас растёт и на даче, и тут, да и клубника на Фрунзе тоже чуть-чуть растёт. На Фрунзе также растёт китайская вишня, и это не сильно сладкая ягода, совсем не похожая на кислую вишню по вкусу, но её очень мало. А из кислой вишни хорошо получается варенье, потому что баба кладёт много сахару, и тогда его можно есть с хлебом. Хлеб есть белый и чёрный, и ещё есть батон.

А наверху дома есть чердак, и туда идёт железная лестница за окном маленькой комнаты. Я там не был, и там опасно: помимо того, что там можно упасть с высоты - и тогда я не представляю, что будет - там саму дверцу в чердак ещё и сторожат осы. А осы - это такие правильные стервы. Стервы - потому что кусают, как сказали взрослые, в тысячекратно больнее любых комаров. Но чем-то полезные и потому - правильные. Их нельзя убивать, как, например, мух. Осы как-то связаны с мёдом, а мухи - с говном. Правда, почему тогда осы жалят - непонятно. Странный диссонанс добра и зла в одном насекомом.

А вот божьи коровки - это чисто добрые насекомые, темпераментом типа соседки Фатюшкиной, о которой скоро расскажу. У божьих коровок очень чёткий оранжево-коричневый окрас с какими-то точками на панцире, и их вообще нельзя давить и обижать - какая-то тема связанная с тем, что они божьи, что бы это ни значило. А вот муравьёв давить можно, потому что муравьи вредят и едят хлеб, и сама баба их давит, когда они бегут по столу, и я тоже. А в момент давки там чувствуется микро-лопание чего-то - наверное, ломается их микропанцирь. Но муравьи, кстати, тоже могут укусить, но не больно.

А ещё есть раки. Раки - это как жуки, только большие и живут под водой, и у них есть глаза. Они, видимо, поумнее, чем жуки. Раков мои покупают на базаре - не часто, но иногда. И тогда, пока для них освобождается кастрюля, их кладут в ванную - особенно на Льве Кассиля мы так делаем, - а иначе они расползаются по сторонам. Сырые раки - тёмно-зелёные, но когда их сваришь и они перестают двигаться - они краснеют, и вот сидишь и ешь их хвосты и мякоть из щупалец - родители начищают и поддают. А ещё даже икра под хвостом у них есть.

Вот таких раков и дед привозит иногда вместе с рыбой - и баба начинает всё это делать, пока я играю с раками, пока я подтягиваюсь на черёмухе. Дед одобряет прогресс в увеличении числа подтягиваний, присматривая за мной из проёма калитки, комментирует: "Во!" - мол, хорошо, спортсмен, молодец. Ближе к вечеру мои выходят на лавочку, которая перед черёмухой и палисадником стоит под окнами нашего дома, а также туда всегда подтягиваются одна-две бабки-соседки.


.:::.

>>> Часть 6 текст 5. Вечер на Фрунзе,,, парад коров,,, соседи на Фрунзе,,, на голубом велосипеде по Фрунзе сложно, соседи по сторонам от нашего дома.


.::::.

И вот вечер, и только затянула мечеть свою тягомутину, как тут же начинает ей вторить мычание с другой стороны - со стороны дачи. Мы все сидим на лавочке, смотрим на Саратов под опускающимся солнцем, а справа появляются коровы, и через пару минут тут - целый парад коров: сотни их, идут с большим шумом по низу и по верху нашей Фрунзы. Их в основном ведут женщины с плётками, и в основном - бабины, типа бабины в той статуе Родине-матери с детьми у Детского парка. Кричат на коров именами типа "Зойка", "Дойка", подгоняя сердитыми "А ну пошла!", "Я чё сказала?!" и вытягивая их за поводки с места, когда те увлекаются какой-то травой или ветками по пути. Всё это движется через нашу улицу под гору на Персидскую и куда-то по ней дальше - будто в центр города. Неизвестно откуда и куда - и так каждый вечер, без исключения. А из задниц у коров валится у всех говно - это и называется навоз - и когда они прошли, дальше главное не наступить в "мины", а если наступил - конец ботинку. Чтоб прям смачно - я ещё не наступал, но частично бывало, и тогда баба на крыльцо не пускает: нужно долго тереть ногой о траву, что аж подошва станет зелёной. А ещё хуже - наступить в собачье говно: от него вонь как от человеческого, очень скверно. Кстати, когда собачьи какашки очень долго лежат на улице - они становятся белыми.


На Фрунзе, в соседнем дворе в сторону Персидской, живут Фатюшкины - баба Валя и дядь Толя, старые, как мои деды. Баба Валя - у неё нога толщиной с моё туловище и даже больше - она каждый вечер приходит на скамейку к нашему дому, а ещё она часто проходит прямо в дом, на кухню: там для неё специальная прочная табуретка и ещё стул в зале - это чтобы посмотреть новости ближе к вечеру и Якубовича с его усами, как у рака. "Поле чудес" называется передача, которую он ведёт. "Поле чудес" есть ещё и в "Буратине", но мы с мамой дальше начала и Папы Карло пока никак не продвинемся в этой книжке, и я там рассматриваю иллюстрации в основном.

А дядь Толя - это вечно пахнущий "старческим творогом" дедок. Он маленький и худее деда, и он ещё постоянно болтается по сторонам, когда идёт, и его заносит - частенько непредсказуемый и странный, но он вроде как нормальный. И вот он, короче, в три раза тоньше Бабы Вали Фатюшкиной - его жены. Заметили, кстати? И тут Баба Валя, и там Баба Валя у меня. Две Бабы Вали - и я постоянно про это думаю. Это как Дядя Серёжа и то, что у мамы есть серёжки. Двое Серёжек у мамы, даже трое, получается. Дядя Серёжа, кстати, на Фрунзе не появляется.


***


Как и прошлым летом, я снова езжу на моём голубом трёхколёсном велосипедике, который даже я могу поднять одной рукой, и вот на нём тут, на Фрунзе, ездить невозможно - он застревает в камнях, рытвинах и траве. Только по очень гладкой тропинке на нём тут можно проехать, а она тут только вдоль нашего дома и больше нигде.

Вообще, помимо Фатюшкиных, тут живут со всех сторон. После Фатюшкиных живёт какое-то семейство Петровых, внизу от них - ещё кто-то, внизу под нами, в синем доме, там ещё живёт девочка Алина. Дальше внизу - всё менее и менее знакомые. А по верху, соседние с нами, с другой стороны - сначала какая-то непонятная семья: их отец на машине, и у них большой новый дом из белого кирпича. Это он нас с мамой подвозил зимой. После них - какие-то Чижи. Их так называют мои взрослые, а ещё у них там постоянно навозная история: вокруг всё в навозе, и у них есть коровы. После них, дальше по Фрунзе, - Бобры. Мне понятно, что это люди, но непонятно, за что они Бобры. У них, кажется, тоже коровы и тоже всё воняет, и ещё у них есть внучка - какая-то толстая девочка. Я Чижей и Бобров в лицо пока ещё не запомнил.

Мама рассказывает, что в её детстве тут было полно детей, то есть все те, кто сейчас взрослые. Хотя взрослые, в смысле возраста мамы, тут редко появляются. В основном - бабки и дедки. Несмотря на эти мамины рассказы и вообще рассказы родителей об их прошлом и детстве, я это до конца не могу всё представить и переварить. Мне кажется, родители всегда были и будут взрослыми, а я буду всегда маленьким ребёнком.


.:.

___Часть 7.

.::.

________________Лето до детсада.


.:::.

>>> Часть 7 текст 1. Тариндра-дуриндра,,, собираемся в Саратов,,, поехали в цирк.


.::::.

Теперь лето пришло уже полноценно. Отец тут подъехал, и он с нами сейчас постоянно. Играет на гитаре - всякие песни с его кассет. Он произносит названия исполнителей: "Чиж", "Аквариум". И тут чижи. У него там несколько таких кассет лежит, где проигрыватель. Он их не включает, и это я просто сам так решил, что там то же, что и он тут бренчит вживую. Дворовый стиль. Те соседи, Чижи, на Фрунзе - старые, и воняют и старческим творогом, и навозом, и у меня эти дворовые песни, соответственно, связываются с вонючей старостью и говном. Но я на этом не концентрируюсь.

Отец поёт прям во весь голос - соседи вполне могут слышать, но днём - можно. Он импровизирует голосом и слогосочетаниями, выдаёт всякие "хоп-хей-лалалей" и другие смешные сочетания с притворно-серьёзным видом. А потом он садится за пианино - и там всё то же самое, только теперь аккомпанирует на нём. И он жмёт зачем-то на те педали у пола - непонятно зачем. Я ни разу не пробовал и не понимаю, как играть на пианино, только тыкал на клавиши, забавляясь как игрушкой. А к гитаре я и вообще не прикасался. Меня музыкальные инструменты не заинтересовали: песни, исполняемые отцом, мне терпимы только покуда их исполняет он. За счёт его исполнения, каких-то акцентируемых им словосочетаний типа "Аргентина - Ямайка" и, скорее всего, вовсе его авторских "джумалайя бинго бонго синестропа сантарира умба чучундра тариндра дуриндра", вся наша львакассильная жизнь втроём становится всё более львакассильной, наполняется семейными штуками и шутками, понятными только нам "ключами", и мама смеётся, и всё такое. А как-нибудь иначе, в исполнении другого мужика и без этих отцовских перфомансов, я бы эти песни слушать не стал.

Но, кстати, я даже и не вижу никого, кто бы тоже играл на гитаре. В смысле - ни во дворе где-нибудь на скамейке, как в фильмах, ни в окне какой-нибудь квартиры в доме напротив - нигде никого с гитарой нет, и ниоткуда не звучат такие песни. У нас, на Льва Кассиля, возле "Сто первого" магазина, есть другой большой магазин - гастроном, а рядом там ещё вход, и там продают технику, телевизоры и гитары. Мы туда как-то раз зашли посмотреть, но продавцы гитары в руки не берут, и, кажется, ни фига на них не умеют. Короче, мне кажется, что отец у меня единственный тут, в округе, кто что-то может на гитаре.

Только в Саратове, на главном прогулочном проспекте Кирова, может иногда кто-нибудь играть на гитаре - и всё. В остальном уличные музыканты - это безногие с аккордеонами на остановках. А все остальные люди на улицах - это серые прохожие. Они просто проходят и уходят, из серости в серость, и непонятно, есть ли у них радость в жизни вообще, потому что дурачившимися всякими синестропами-сантарирами их не представишь. Мы с отцом полные энтузиазма и веселья: я прыгаю и кувыркаюсь, он - на гитаре своей, и, в общем, всё у нас, как это у нас называется очередным его неологизмом, - "тындр-тындр". Он иногда игриво до мамы за талию коснётся, сопровождая этим словосочетанием, и она смеётся.


Сегодня выходной, и мы поедем в Саратов - в цирк. Собираемся с утра. Я одеваю всё самое удобное, и мы хорошо поели, и я не болею, и не описался с утра. Мама долго кудрявится, красит губы. Отец уже на улице ждёт, и он покуривает сигареты - это вот те красивые белые палочки, через которые как-то втягивают дым, только окружающим неприятно этим дымом дышать, и непонятно, как это можно вдыхать. Мне нравится запах только сырого табака, хотя я нигде, кроме как у дедов в той тумбочке, его не нюхал, а у отца сигареты всегда в кармане - взрослая вещь.

И вот мы выходим и идём по Халтурина, потом по Театральной улице с театрами до площади, и по ней налево и до конца. Пока идём, мама без конца куда-то заходит - в какие-то свои магазины, и мы стоим с отцом, её ждём... Прошли площадь, перешли улицу Горького. Тут теперь большое скопление остановок и транспорта: конечные девятого троллейбуса до Саратова и энгельсских. А по центру тут - пара островков с заплёванными скверчиками, клумбами и бордюрами, на которых иногда на корточках сидят мужики с бутылкой или стаканом пива в руке. Это опасные люди - из всех людей на улице к ним больше всех нельзя подходить. С этой остановки тут сразу ещё проход на небольшой базар, и тут очень много бабок, торгующих семечками, сигаретами, просто бабок с тележками, а также попрошаек. А также тут сидит один из тех аккордеонистов-инвалидов, о которых я говорил. Перед ним стоит баночка, и туда бросают монеты. Я - в большом предвкушении Саратова.

Пока наш девятый троллейбус не подъехал, подходим к квасу и берём мне стаканчик. Квас с приходом лета сейчас в городе на каждом углу - он в жёлтых больших бочках на колёсах, он доступный, то есть родители мне его, в отличие от мороженых в блестящих упаковках или пепсикол, предлагают даже сами. Тут ещё отец берёт у бабок воблу на вечер, и семечек, и сигареты берёт тоже, и - раз уж такой день, и цирк, и всё - мы переходим на островок к ларьку, и, чёрт, мы берём даже арахис в его зелёной блестящей упаковке, и я его сразу начинаю есть. И весь этот вкус кваса, арахиса, сигаретный смрад остановки, палящего солнца и предвкушения цивилизации и суеты центра Саратова смешивается в одно большое чувство летней идиллии втроём.

Переходим обратно к остановке. Троллейбус подъезжает, садимся.

Народу много - все хотят в цивилизацию. Иногда я на коленях у мамы, а иногда тут надо уступить старикам, и тогда какой-нибудь дед возьмёт меня на колени, а мои стоят. Вот так и в этот раз - у какого-то деда на коленях.

Едем по извилистым улицам, проезжаем начинающийся пляж, подъезжаем к клеевому заводу. Он зелёно-голубой, старый, и проезжающие здесь стараются не дышать, потому что от завода этого всегда разит злостным пердежём. Мои улыбаются, соглашаясь с моим хихиканием.

И дальше троллейбус поворачивает направо. По левой стороне тут идёт железная дорога, а по правой - сначала школа, а потом промышленная территория с огромным краном, и ещё тут нашу дорогу пересекают рельсы, идущие на ту промышленную территорию. Мы едем дальше, и вот уже белая стела с буквами названия нашего города. А после них - мост.

Начинается эта синева Волги. "Волга", "вобла", машина "Волга" и "волны" - всё смешалось в одно целое, связанное с летом, с родителями и джумалаей бинго бонгой. Со всех сторон - вода, и вдалеке - Саратов, и внизу плывут пароходы, и мы высоко над водой как будто летим. И дальше, посередине Волги, внизу - пляж, на него есть спуски с моста, и там даже уже какие-то люди, и там вот все они уже начинают купаться, и всё так интересно - смотреть на человечков свысока, а самому ехать к ещё и более интересным развлечениям.

Едем дальше, и дальше - самая высокая часть моста, и тут совсем высоко, под стать Саратову, который уже выше и цивилизованнее Энгельса. Мы уже как бы сразу заранее на его уровне. Потом - чуть-чуть опять спуск, и вот - съезд на предмостовую площадь.


.:::.

>>> Часть 7 текст 2. Заезжаем в Саратов,,, на представлении в цирке.


.::::.

Тут так же, при въезде, - слово "Саратов" большими белыми буквами. Некоторые странные люди выходят тут, вместо того чтобы ехать дальше в цивилизацию, в цирк. А мы едем дальше небольшой отрезок, поворачиваем налево и потом ещё раз налево, а потом направо - и тут мы снова на ещё одном мосту через так называемый Глебычев овраг. И там внизу - тоже интересно: там даже какие-то домики, болота, рухлядь и мусор. Едем, и после моста через пару кварталов поворачиваем направо на Московскую улицу, и тут уже много народу выходит, и я наконец сижу у мамы на коленях, а отец рядом стоит.

Мы едем по Московской вверх. Тут автобус почему-то едет медленно, а потом снова быстро. Много разных улиц пересекают Московскую, и вскоре мне показывают здание, где я родился на свет, и всё такое - для меня это как интересно, так и скучно, потому что мне это ни о чём не говорит, и я ничего не помню.

А дальше переезжаем улицу Радищева, и сбоку слева тут началась площадь, как в Энгельсе. Значит, в каждом городе есть площадь. И мама говорит: "Вот в Москве также, только намного больше", и я ещё вспоминаю рассказы про то, что она там красная и всю ту тему "Я - в России". После площади по Московской пересекаем несколько других улиц и в конце концов выходим на остановке на Чапаева.


Тут так же квас, тут всё как в Энгельсе, только больше людей, и сразу на перекрёстке, где мы вышли, - высокий дом. Всё высокое, больше, много людей, оживлённее Энгельса, и много машин.

Мы идём по Чапаева к цирку, пересекаем пару улиц, ближе к цирку тут базар, и вскоре - вот он, цирк. Мы проходим вдоль его задворков, из которых уже слышно зверей, и доходит их запах. Проходим дальше к площади с фонтанами - тут вход в цирк. Он весь в афишах программы, которая в нём сейчас идёт, и тут праздничная атмосфера, суета возле огромного здания Крытого рынка, прилегающего к нему базара и "Детского мира" через дорогу, а также сверкающие на солнце фонтаны, как я уже сказал. Много родителей с детьми - я чувствую, что мы в правильном месте наконец, и мы заходим в фойе.


Тут сразу характерный цирковой запах: смесь резины воздушных шаров и зверья, что мы уже учуяли, подходя к цирку. Помимо надувных шаров, есть ещё надувные штуковины в форме сосисок. Я их не очень люблю, а люблю именно шары, и особенно мне нравятся такие, которые стремятся взлететь - из-за этой особенности они как живые, и мне кажется, что если много таких шаров набрать, то взлетишь. Но такие шары дорогие, а те шары, которые мне покупают в обычных ларьках на остановках - их надо надувать самостоятельно, и они не взлетают. Но и так пойдёт.

С этими шарами, правда, малейшее остриё - и они лопаются, и пугаешься от них, и их сразу жалко, и это сразу мелкая трагедия. С одной стороны, шар тебя пугает хлопком - доставляет неприятность, - а с другой - происходит его гибель навсегда. Я иногда могу расплакаться - настолько мне жалко этого шара, что никогда уже его больше не надуть, и его надо выкинуть в мусорку. Он ещё и скользкий внутри, когда потрогаешь, видимо от слюней или дыхания, пока его надувал. Противный. Его и жалко, и он противный. Есть связь с бомжами и попрошайками. Их жалко, что они вот так, но они воняют, как кусок кала, и от них противно. Я пока не знаю, как к таким вещам относиться.

Внутри здания цирка идёт полукруглый коридор - цирк же круглое здание. В сторону Чапаева идёшь - к продаже сладкой ваты и шаров придёшь, а в другую сторону - пройдёшь через место, где можно фотографироваться с макакой, и в конце - к туалетам. Макаки мне не очень: глупо выглядят и непредсказуемые.

Ну а вот по середине, где макаки, - там вход в главный зал цирка.

В главный зал цирка заходишь, и там всё тёмно-бордовое, темновато - никаких же окон нет, и пока потушенные прожекторы направлены с потолка на красную арену. По краям арены - бортик, а ещё сбоку наверху есть ложе с музыкальным оркестром.

Все садятся на свои места - все с этими шариками, ватой, и все шумят, а потом гаснет свет совсем, и непонятно, что произойдёт, все затихли.

И тут начинается эта цирковая музыка, загораются прожекторы - и пошли: разные клоуны, акробаты, фокус-покусы и разная фигня, и не фигня. И всё вроде интересно и в новинку, уж получше, чем дома сидеть. Особенно трюки - все эти акробаты и то, как они не боятся ничего. Моржи - глупые, неинтересны, и слоны - тоже. Даже жалко их и клоунов, что они так стараются - а всё равно беспонтовые. Интересны, скорее, как я уже говорил, акробаты, кто на этих слонах подпрыгивает. Ещё эта барабанная дробь, когда они готовятся к трюку. Ну и вот сидишь, это всё смотришь, всё это длится где-то час или меньше.

Потом включается обычный свет, и родители объясняют, что это антракт, и после него будут львы наконец, как в том журнале "У нас в доме лев", который на ощупь как туалетная бумага уже от затрёпанности.


Выходим пока из зала и ходим по этому полукруглому холлу, заходим в туалет. Отец учит ссать в общественном туалете. Я вообще первый раз в общественном туалете ссу, в смысле, чтоб прям рядом другие люди ссали в соседние дырки.

И я, кстати, мало обращаю внимание на посторонних детей: мне хватает родителей, я постоянно говорю с ними и обычно о чём-то связанном с нами и со мной. Я не спрашиваю у них о посторонних людях - меня посторонние люди не интересуют. С чего они должны меня интересовать, если я живу с родителями и вроде бы ничего не предвещает того, что вот я вдруг буду связан с какими-нибудь чужими людьми?


Дальше - звонок-приглашение на второй акт. Заходим в зал - а там теперь по краям арены высокие решётчатые стены, вся арена теперь в клетке. Начинается второй акт, опять музыка.

И вот они пошли - тигры, львы. Укротители закидывают им куски мяса в пасть, и те сжирают в момент, не жуя. Самый аплодируемый трюк - это засунуть льву что-то в пасть: руку или даже голову. Меня это мало впечатляет - не такая уж и страшная у тигра пасть.

Сейчас меня интересуют сами львы и тигры, в отличие от первого акта, где интересней были именно люди, а не животные. Я хочу видеть львов и тигров больше и чаще. Я хочу жить с ними, хочу туда, где они живут, или иметь их дома, как семья в том журнале "У нас в доме лев". Ещё я хочу гриву, как у льва себе, и ещё я начинаю изображать рычание. Нравится, как властвующе лев ходит - показывает, что он тут главный, всё крутится вокруг него, и ему подкидывают мясцо. Вот это жизнь.

Акт со львами покороче, и на этом цирк заканчивается. Грустно уходить, но родители обещают, что можно сходить ещё раз - это не одноразовое представление тут. Это меня радует.


.:::.

>>> Часть 7 текст 3. В Крытый рынок,,, в Детский мир.


.::::.

Мы снова перед фонтанами. Тут жара, тут то, что называется солнцепёк, а за фонтанами, из белых высоких стен, - большой Крытый рынок, а сбоку от него - базар и множество людей. Продаётся всё подряд: от еды до одежды, сувениров и игрушек. Моё любимое - это, конечно, лотки с игрушками. Я смотрю на маленькие фигурки зверьков, ищу льва. Льва нет, но какую-нибудь игрушку присматриваю и начинаю про неё без конца думать, пока мы ходим по базару. Мама себе тоже что-нибудь смотрит на этом базаре, отец смотрит башмаки, но в основном все смотрят что-то для меня, потому что иначе я заною от скуки.

По базару мы прошли и теперь зайдём в Крытый рынок. Тут сразу прохладней, и тут сразу этот высоченный стеклянный потолок, под которым летают голуби. Ну а самое главное - он тут сразу в ноздри бросается - запах заветренной колбасы и от сыров, потому что всё это тут лежит не в витринах, а прямо на прилавках, и видимо от жары воняет. Пол мерзкий тут, мокрый, а где мясо - там даже красный, и там особенно мерзко. И ещё тут фрукты, много фруктов, и какие-то зёрна, и вобла опять, и в общем всё, что только можно съесть. Но мы ничего не покупаем и выходим.


Мы переходим Чапаева - и вот он наконец: "Детский мир". Высокое здание с огромным плакатом над входом с лицом пацана, как я. Там сейчас будут игрушки, тысячи. Сбоку справа - тоже базар, и тоже игрушки есть, но на фиг их - мы сейчас зайдём в настоящую обитель детства.

Поднимаемся по ступенькам, входим через прозрачные двери. Воздух сразу ароматный, потому что помимо игрушек тут слева продают ещё всякую парфюмерию для женщин, всяческие краски для волос. На всех упаковках нарисованы женщины - все красотки, у большинства ещё квадратные линии челюсти. Но хоть краски для волос и красочны, и на них все эти бабы - это всё равно скукота по сравнению с игрушками.

Тут же по левому боку - сувениры: узкоглазые мудрецы, статуэтки и карликовые деревья. Но не надо. Поворачиваем налево - к игрушкам.

И вот они пошли: машинки всяческие, краны, конструкторы. Конструкторы не люблю. Люблю вот фигурки машин, чтоб идеальные, блестящие и не отличить от настоящих, особенно я люблю даже не всякие красные и как ракеты, которых я на улице никогда не видел, а именно вот такие, какие ездят по улицам. Уловить и сохранить реальное. Я бы клал эти машинки в карман, доставал, когда хочу, тер бы их блестящие гладкие поверхности и миниатюрные стеклышки. Там есть даже боковые зеркала, но боковые зеркала в маленьких машинках стрёмные: они нереальные - там просто фольга. И поэтому я иду к большим моделям. Но родители говорят, что это не для нас, у нас на них не хватит каких-то денег. Меня бесит, что большинство игрушек тут недоступны. Оказывается, нужны деньги на всё. Мне дают понять, что мы не можем себе позволить даже самые маленькие машинки. А эта большая - она супер: у неё реальные зеркала сбоку, у неё всё реальное, у неё чёрные прям с завода новые шины, только ещё они и немного в пыли, как и должно быть - видимо этой машиной здесь уже проехали. Прям всё как надо, чёрт, хочу-хочу-хочу-хочу.

А вон, зацените, там большая имитация леса и природы, и по ней проложена трасса, и там стоят какие-то машинки на старте, и там ещё есть какие-то кнопки. Но эта огромная штуковина - тем более не для покупки. Её никто, наверное, никогда не купит, и это более-менее успокаивает. Но как было бы круто иметь отдельную комнату, где бы это всё стояло, и я бы не выходил оттуда и игрался, и игрался.

В неудовлетворении от неимения прямо сейчас, но с другой стороны - в воодушевлении перспективой заиметь однажды какие-то игрушки отсюда, - так же, как я чувствую, что когда-нибудь окажусь в том, что показывают те журналы в нашем журнальном столике дома - мы выходим из "Детского мира".

Мы выходим именно из магазина игрушек, главного этого, но не из здания. Тут есть ещё второй этаж. На второй этаж от главного входа, как заходишь справа сбоку, едет вверх автоматическая лестница, называется словом, похожим на слово "экскаватор". Когда на эту лестницу встаёшь, тут можно упасть назад, если не переместить вес тела вперёд сразу заранее. Вот и опять я заваливаюсь назад - и меня мама держит. Это что-то, в чём нужен опыт, и меня бесит, что мама и все остальные это всё давно умеют, а я опять как в первый раз. Почти до слёз обидно, но пытаюсь не показывать виду. Мама говорит, что в Москве везде такие, и она научилась на них ездить там.

Мы заезжаем на верхний этаж, проходим через этаж со скучными торговыми павильонами и спускаемся по обычной лестнице с другой стороны здания. И там же внизу, и второй выход - там мы выходим.


.:::.

>>> Часть 7 текст 4. Идём по Кирова,,, в парикмахерскую.


.::::.

Тут на улице продают солнцезащитные очки, кто-то играет вот на гитаре. А вдоль стены здания "Детского мира" продают картины. Мы - в самом оживлённом месте пешеходного проспекта Кирова. Люди - с детьми и без - гуляют по этому проспекту туда-сюда, а с обеих сторон - лотки с квасом, мороженым, магазины и всяческие кафе. Мы наконец покупаем ещё один квас. Вокруг - суета, музыка и лето.

Допив, мы вливаемся в поток людей и идём дальше по проспекту до пересекающей его улицы. Тут мама инициирует заход в парикмахерскую на первом этаже здания на углу справа. Тут ещё на этом углу тоже стоит человек с макакой, и можно за деньги подержать и сфотографироваться. Родители спрашивают, хочу ли, но я боюсь её лап, да и вообще её - она же глупая, как я уже говорил, и вот вдруг она возьмёт меня за ноздри или ещё что-нибудь смешное сделает, и я буду посмешищем тут на проспекте Кирова на глазах кучи людей. Вот чего я боюсь. А так-то она маленькая и вроде не кусается. Я так и не решаю, и мы идём в парикмахерскую.

Я бы, конечно, хотел себе гриву как у льва, но это, очевидно, невозможно, потому что я вижу же, что все люди стригутся, значит зарастать - не принято. Есть, конечно, какие-то музыканты, которые даже мужчины, носят длинные волосы, но это, как я понимаю, считается в социуме странностью, и от такого будут шарахаться, и поэтому приходится стричься и выдерживать все эти нормативы нормальности.

Мы заходим, мама что-то объясняет дружелюбной тётке в парикмахерском фартуке - и я сажусь, едва видя себя в зеркале: не достаю ростом. Мама выходит в коридор ожидающих - сразу тревожно, и лучше бы она была здесь. А парикмахерша окутывает меня до шеи болоньевой тканью от сыплющихся волос, начинает опрыскивать водой, и я сижу весь как маленький, как когда совсем маленьким детям вешают салфетку на воротник, чтоб не заляпали одежду. И начинает парикмахерша щёлкать этими ножницами, начинает "поверни головку сюда", "поверни сюда", как-нибудь подшутит - сразу становится чуть ближе. Тем более тётка. Если бы сейчас тут всё это делал мужик - я бы пересрал, и никакие бы шутки не помогли. Я привык к тёткам.

Тут же начинают и волосы лететь на лицо. И на носу волосы, и в ноздрях, и на ресницах, и бровях - и вот я уже в аду, и это невыносимо. Я замечаю, как все мысли отступили на задний план: все машинки, все львы, малина и лето - всё утратило важность в этом всё-перекрывающем аду щекотки. Я начинаю отвлекать себя мыслями, типа "а за что или чтобы избежать чего я бы согласился перенести это мучение добровольно?". Ну, например, если бы мне предложили мороженое - согласился бы ли я терпеть эту муку? - нет. А ради гривы льва? - нет. Может ради модельки Запорожца? - нет. Или ради всего магазина и всех игрушек там? Или чтобы не есть манку? - нет, нет, нет, это ад, ни за что. Ни за что, кроме того, если бы мне грозило лишиться родителей, быть забранным у них, в смысле, чтоб я оказался у какой-то цыганки, да даже у этой бабины, которая меня стрижёт - чтоб эта бабина была моей новой мамой. Вот во избежание этого я бы согласился сколько угодно терпеть эту муку волосами на краю губы, хоть вскоре бы я начал, наверное, уже орать и сходить с ума, но всё равно бы терпел.

Но райская губка парикмахерши стряхивает мучителей - и я моментально в раю, и ожил, всё прошло, я снова хочу Запорожцев, я снова буду просить больше, чем мне могут дать, я снова баловень и хапуга.

Не очень мне нравится, что случилось с моей головой. Со стриженой головой я похож на человека, а не на льва.

С мартышкой сфотографируемся как-нибудь в следующий раз, я рад, что родители и не настояли, и мы идём дальше.


.:::.

>>> Часть 7 текст 5. Дальше по Кирова,,, в кафе и пирожные,,, конец прогулки по Кирова.


.::::.

Повсюду продолжается квас, мороженое и лотки - то с игрушками, то с книжками. Отец к книжкам часто подруливает. Что он в них нашёл? Мне нравятся только детские и те, которые дорогие, у которых блестят обложки и корешки. Некоторые из них настолько глянцевые, что их хочется погладить.

Сувениры - мы пару раз подходили и больше там смотреть нечего. Везде одинаковый ассортимент с узкоглазыми толстячками. Парфюмерные магазины для женщин - скучные настолько, что туда даже мама не заходит. Хотя мама туда может не заходить по той же теме, по которой не может купить мне машинки в "Детском мире".

Но есть то, куда мама не может удержаться и то и дело заходит - магазины обуви. Это - самое скучное, самое долгое, и я ненавижу это. Заход в такой магазин - словно серая будничная нудятина посреди выходного дня. И это даже имеет свой характерный запах - новой обувью и кожей. Я сразу канючу, когда мама отклоняется в сторону такого магазина от нашей траектории движения. И тогда она иногда не заходит.

И мы идём дальше. Мама с отцом несут меня за обе руки - я подпрыгиваю и лечу через дырки в канализации, которая тут по обе стороны этого проспекта и частично закрыта решётками, а частично открыта, и там - мусор.


К середине проспекта кафе по сторонам становится всё больше. На улицу из помещений вытащены пластиковые столы и стулья, почти всё занято людьми - сидят с чипсами, пьют пиво, отовсюду запах шашлыков и куриц гриль, что для нас - всё та же тема, как и с дорогими машинками.

В одном месте, в самом середине проспекта, мы заходим в такое кафе слева. Оно тут, как и многие другие - под навесом, тем более солнечная сторона. Тут заходишь под навес и по бокам - столы, а дальше проходишь и входишь в сам магазин-кондитерскую - тут именно кондитерское кафе, а не пивное. И тут разные пирожные. Мы покупаем пирожные "Картошку" и "Волну".

Я больше люблю "Волну": она как пирог, только сверху хороший такой слой шоколада - это самое вкусное, он аж горьковато-солёный, и оттого ещё вкуснее. Выходим под навес, садимся за пластиковый столик, и я сразу начинаю есть, а вскоре мама просит откусить чуточку, хоть у неё и у самой есть её беспонтовая "Картошка" - печенье с какао, чуть смоченное и слепленное в комок. Я нехотя даю ей откусить, и она говорит, что я "молодец", что поделился.

Когда я доедаю, она говорит, что половину своей "Картошки" не хочет и отдаёт мне - и это супер, хоть и "Картошка" менее вкусная. То, чего не поешь дома - лучше поесть.

Сбоку здания с этой кондитерской есть проход во двор, и во дворе - туалет в этом же здании. Мы туда всегда заходим, он там платный. Отец даёт тётке сколько-то монет, и я захожу. Тут в кабинке тесно, душно, а как выходишь - хорошо, в прохладу двора. Какие-то важные люди заходят и выходят в боковые двери зданий, все с какими-то бумагами - очень и очень скучно.

Отходя от кафе, мне становится слегка хреново от того, что самая лучшая часть поездки в Саратов - самый цирк и самый "Детский мир", а теперь и кафе - уже позади, и уже как-то слегка темнеет, солнце осело за высокие дома справа по нашему пути вдоль Кирова к парку Липки. Мы переходим улицу с троллейбусами, идём дальше прямо. Я до сих пор ещё не запомнил, сколько тут улиц пересекает Кирова, сколько кварталов этого проспекта, прежде чем придёшь до конца к Липкам.

Везде бесконечные кафе, магазины обуви, лотки с сувенирами, книжками, квасом и мороженым. Под ногами - плитка, и я иду, стараясь не наступать на швы. Мы доходим до Консерватории - это такое здание справа, оно немного как в сказке, непохоже на другие прямоугольные и квадратные: у него острые крыши и высокие окна. Оно считается достопримечательностью, но меня оно не сильно привлекает. Для меня оно лишь создаёт атмосферу Саратова, просто что-то уже неотъемлемое от постоянной прогулки по Кирова. Но меня не интересует просто визуальная эстетика. Интересует только эстетика, смешанная с какими-то поведенческими свойствами. Я хочу льва, я хочу быть львом, я хочу жить с львами, я хочу гриву и уметь рычать.

Я начинаю уставать, начинаю хотеть спать, и сначала родители меня несут за обе руки, как обезьяну, а потом отец берёт меня просто на руки и несёт. Дальше я ни фига не помню.


***


.:::.

>>> Часть 7 текст 6. Идём гулять утром с отцом по площади,,, карусель цепочная,,, тина,,, катамараны,,, камни,,, спуск Солдатов,,, Пристань смелых.


.::::.

Мы с Льва Кассиля идём гулять с отцом по площади, по парку и к Волге. Утро, но уже во всю палит солнце. Заходим в парк аттракционов: на те детские качели, как в прошлом году, я уже слишком взрослый, чтобы ходить, и не прошу, и мы решаем, что мне стоит прокатиться наконец на той цепочной карусели, которая по центру парка аттракционов. Садишься в место, тебе через ноги, где пояс, перекидывают страховочную цепь, а руками держишься за основные цепи. Это всё на дощатой площадке. А потом постепенно карусель начинает двигаться, и вот уже дощатой площадки под ногами нет, и вскоре всё разгоняется так, что всех сидящих на цепях разносит в стороны. Отец внизу стоит, я на него смотрю каждый раз, когда проношусь мимо него. Недолго катают, и постепенно карусель замедляется. Было страшновато, особенно если представить, что будет, если вдруг взял бы, отстегнул себя и спрыгнул? Ничто же не мешает сидящему ребёнку это сделать. А высота - как полтора взрослых человека.

Выходим из парка аттракционов на аллею между ним и основным парком и идём дальше в сторону Волги. Сбоку слева - кафе, и оттуда взлетает дым, пахнет жареным, на пластиковых стульях и столах с пивом сидят полуголые мужики, ржут и чешут свои волосатые груди. Всё повсюду летнее и уже изнурённое жарой. Ёлки слева в клумбах с уже засыхающей травой - какие-то серо-синие, а не зелёные. Справа лениво крутится пустое колесо обозрения.

Но с Волги веет речным запахом - камышами и какой-то тиной, а ещё с неё доносится шум моторных катеров - главная ассоциация и звук-предвестник пляжного времяпровождения. Небо чистое, голубое - и оттого Волга очень синяя, тёмно-синяя, и кажется холодной. Она в действительности ещё только нагревается, но уже скоро здесь будут купаться везде.

Сейчас мы там, где тюльпаны - где мы когда-то давно с мамой гуляли тем туманным утром. Выходим на набережную. Тут по склону к воде везде большие булыжники, и есть только узкий ступенчатый спуск с очень раздолбанными ступеньками, на которых можно запросто упасть. Он ведёт на маленькую квадратную бетонную площадку внизу, выдающуюся чуть вперёд в воду. По этому спуску здесь в основном спускаются только взрослые с пивом. У воды они отходят вбок по камням, рассаживаются на булыжники как на стулья и пьют пиво с чипсами, семечками и подобными закусками.

А мы с отцом, постояв и посмотрев, идём в сторону музея. На склонах к воде продолжаются булыжники, только тут теперь начинается много деревьев.

Сейчас самое любимое у меня - кидать камни в воду и как можно дальше. Спрашиваю у отца, как далеко он может кинуть. Он берёт с земли, кидает, и я даже не вижу, куда улетает камень. Фигасе. Но в основном он не разрешает кидать прям с дамбы, потому что и тут же могут быть люди у воды, а за деревьями их может быть не видно, и если вдруг не докинешь до воды - камень может прилететь в них. Мы поэтому спускаемся к воде.

По булыжникам спускаться тяжело, а если упасть и покатиться - это жопа будет.

Спустились к воде. Вода бьётся сквозь булыжники, а иногда, если проплывёт какой-то большой пароход, к берегу приходят большие волны - и это сразу как аттракцион. Целюсь и кидаю камни в эти волны. А когда волн нет, там видно рыбу в воде, особенно когда солнце. При штиле видно самое дно, даже далеко от берега. Там и рыба, и банки, и бутылки, и даже раки.

Вдалеке, впереди, - зелёные камыши острова напротив. Там какие-то маленькие лодки, какие-то рыбаки, и непонятно, где начинается берег того острова. Первые деревья - очень далеко за камышами. Такие острова идут вдоль всего энгельсского берега Волги. Левее от этого острова - большой пропуск между ним и следующим, и в нём видно Саратов: виден мост, и, если присмотреться, сверкают на солнце едущие по нему машины. Вспоминаю нашу последнюю поездку в цирк и как я уснул. Мы поедем ещё. Отец рассказывает про саратовскую пристань, большие пароходы - вот туда планируем как-нибудь съездить. А пока пойдём на энгельсскую пристань.

Мы поднимаемся вверх и едим чипсы, купленные в ларьке по пути. В упаковке в форме цилиндра. Супервкусная еда - позволили себе в такой день.


По середине между тюльпанным местом у набережной и энгельсской пристанью, куда мы идём, есть ещё один человеческий спуск к воде, со ступеньками. Из города к нему можно выйти, если идти от музея к Волге. Это самый "прошлоэпоховский" спуск к Волге тут на набережной. В том смысле, что, во-первых, когда идёшь от музея, сам музей отделан таким типично прошлоэпоховским материалом - каким-то белым камнем, которым не отделаны ни самые старые-престарые дома, ни новые. Материал из какого-то особенного промежутка времён до меня, ассоциирующийся с неодушевлёнными вещами - клумбами с тюльпанами, запахом дождя и высокими монументами со всякими памятными надписями и датами. Вот, во-вторых, точно такой монумент и тут, если идти от музея и подниматься на набережную. По обеим его сторонам вверх на набережную - характерные прошлоэпоховские ступеньки, по бокам и по центру - клумбы с цветами, на фронтальной стене - большие лица солдат, вырезанные на камне, а выше этих солдат - уходящая ввысь стела со звездой на вершине.

И вот с другой стороны дамбы - тоже ступеньки теперь вниз к воде. Они широкие, будто чтобы по ним спускалась целая шеренга тех самых солдат. И самое завораживающее тут - то, что ступеньки уходят в воду всё глубже и глубже к ракам. Но когда мы были здесь в конце прошлого лета и в безветренную погоду, под водой ступеньки внизу кончались бетонной площадкой, как и в том прошлом месте, где мы сейчас были. Значит, когда-то давно уровень Волги был ниже. Сейчас ту площадку в конце ступенек здесь вообще не видно - вода очевидно забралась выше. Я начинаю думать: а что ж это, вода так постепенно поднимается, и скоро она перельёт через дамбу - что тогда? Я спрашиваю у отца, и он поясняет, что в конце весны вода всегда так поднимается: снег после зимы тает, и вот он весь в реке, а к концу лета уровень опять опустится. Меня это успокаивает.

А вот ещё частое и впечатляющее зрелище: по центру реки, между нашим берегом и островами, плывут связанные в плоты брёвна. Целое небольшое плывущее поле - там бы можно было по ним ходить. Их толкают какие-то катера сзади. Всегда по течению их сплавляют. Отец объяснял, что из этих брёвен делают бумагу и спички, и что это даже хорошо, что они отмачиваются в воде.

Ещё на этом спуске к воде уже пара человек в плавательных масках и с трубками во рту ныряют за раками. Я бы побоялся нырять - вдруг там что-то лежит на дне, какая-нибудь затонувшая лодка, и я не вынесу испуга, и чёрт знает что будет.

Мы уходим от этого спуска и идём дальше к пристани.

Слева под дамбой в деревьях какая-то клетка, типа той, которой тигров и людей защищали друг от друга в цирке, и в ней взрослые парни играют в баскетбол. Справа - булыжники по склону, деревья, и только в этом месте ещё какой-то бетонный выступ в сторону Волги с колодцем наверху. Внизу под ним, почти у воды, из какой-то дырки льётся ручей из дамбы в Волгу.

Ближе к пристани слева странно под углом примыкает к набережной трёхэтажный дом. Думаю, что здесь страшновато жить, особенно в шторм, и просто из-за риска, что вдруг вода всё-таки перельётся через дамбу.

За деревьями справа проглядывается пристань, и вот мы подходим. На ней немало народа - в основном молодые парни. Некоторые курят. Самые смелые прыгают в воду с самых высоких железных опор - а это примерно два человеческих роста. Мы стоим и смотрим. Один умело входит в воду - ныряет вперёд руками и головой, очень загорелый. Да все они здесь очень загорелые. Вот, ещё какие-то прыгают почти так же. Один в больших шортах разбегается по площадке и прыгает, поджав ноги и сгруппировавшись в комок - и от него разлетается куча брызг. Все ржут, кричат, дразнят друг друга по-мальчишески, и у них в голосе при крике ещё этот особенный рык, будто какая-то перепонка дребезжит в горле. У меня эта голосовая характеристика сразу ассоциируется со всей этой пристанью и этими загорелыми смелыми пацанами. Дерзкие голоса, грубые мальчишеские манеры - даже отец, чувствую, это не одобряет, хоть и относится всё же снисходительно, будто делая им скидку на то, что они ещё не взрослые.


Тут же, где эта пристань, стоит какой-то скучный памятник, и вокруг него клумбы, а возле них продают мороженое. Мы покупаем себе по пломбиру в стаканчике, как всегда, и идём обратно. В тему больших шорт отец рассказывает историю, как когда-то он в одних таких же шортах ехал за катером на тросу на водных лыжах, упал в воду, и с него сорвало эти шорты из-за слабой резинки, и как он выкручивался из этой ситуации, ведь их было уже не найти. Мне от этой истории очень смешно. Скоро я приду, кстати, к этой теме подробно, объясню, что смешного.


Возвращение с отцом домой к маме, хлопочущей на кухне, а ещё хуже - если моющей полы, или, ещё хуже, стирающей пока нас не было, часто омрачено той же мрачностью, как когда баба Валя от нас уезжала.

Не говоря уж о тех жёстких эпизодах с вермишельным супом, мама - это в принципе частенько что-то тревожное и "на грани". Что-то, что готово развиться в какой-то гнёт и, хоть и фоново, но отравить вечер. Она не будет пить пиво с отцом, и они не будут шутить и ржать. А мне-то всегда лучше, когда они там ржут и разговаривают - заняты друг другом. А когда не ржут, когда каждый занят своим делом, - мама часто из-за чего-то в нервозе, в какой-то напряжёнке, и высока вероятность, что мне придётся либо раньше лечь спать, либо делать что-то, что она скажет. В основном - раньше лечь спать и прекратить играться. Будто если ей не до веселья, то и другие не должны веселиться и должны спать. Как-то так. А я ненавижу ложиться спать, когда не хочу, и уж особенно в таком настроении и атмосфере.

Раньше после таких дней отец пропадал на недели, и приходилось долгое время жить с ней вдвоём, пребывающей в таком пограничном состоянии постоянно, - и тогда вся надежда разрядить эту электрическую атмосферу была только на поход к бабе. Там всегда более-менее всё оптимистично и радостно, и я почти всегда могу играться и быть весёлым без риска раздражать кого-то своей весёлостью.


***


.:.

___Часть 8.


.:::.

>>> Часть 8 текст 1. Поехали с отцом к бабе Вале.


.::::.

Сравниться или даже быть лучше моментов, когда на Льве Кассиля "всё хорошо", может только это: поездка к бабВале. БабВаля может тягаться даже с Новым годом, теми суперсчастливыми, весёлыми несколькими днями новогодних праздников, когда никто точно не надуется, и все всегда будут пить пиво, есть воблу и никогда не будет никакого долбаного мытья полов. Потому что у бабВали даже мытьё полов будет развлечением.

Ну, поехали.


Мы выезжаем из Энгельса с отцом. Мама там осталась в хорошем настроении, а отец к ней вернётся, как меня отвезёт - всё супер. Снова смотрю из автобуса на все эти уже знакомые дома по пути, проехали лабиринтные улицы, и вот уже главный ступенчатый подъём на пляж. Тут уже много людей - поднимаются и опускаются с плавательными кругами по ступенькам. Много приезжает на наш энгельсский пляж из Саратова. Сейчас ближе к вечеру, и поэтому много заходит в автобус к нам -возвращаются. Но какие-то саратовчане ещё только сходят с саратовских автобусов на другой стороне дороги. Мы сами тоже уже ходили на пляж, но было прохладно. Как вернёмся от бабВали - начнём полноценно.

Снова, проезжая клейзавод, веселюсь - сейчас на жаре он чадит особенно смешно. По щеке старпёров в автобусе струится пот, и я тоже прею и хотел бы встать на сквозняк из открытого окна, но родители не пускают меня на сквозняк даже в жаркую погоду - это одна из вещей, которые я не понимаю. Как я могу простыть, если сквозняк - жарким воздухом? В общем, сижу, и лишь колышущаяся занавеска от ветра щекочет мне нос.

Отец рассказывает разные истории из жизни, которые я, как всегда, не могу вообразить реальными, потому что даже не представляю, как выглядит то, о чём он говорит. Но мне всё супер: я сижу у окна - обожаю сидеть у окна - и смотрю влево с моста. Там уже опускающееся солнце, и отец показывает ту часть Саратова - этого бесконечно длинного города вдоль Волги - куда я сейчас еду с ночёвкой, к бабе Вале. Я пытаюсь разглядеть там где-нибудь бабВалин дом, но не могу - там всё смешалось, и ещё солнце слепит. И вот мы уже на середине моста. Основной пляж тут справа, а слева - только совсем небольшой пятачок внизу. Но сейчас народ есть даже на нём. Мне интересно, что тогда на той основной стороне. Наверное, куча народу - сейчас же уже сильная жара, лето. Но я не могу увидеть ту сторону за стоящими пассажирами.

И вот, проехав высокую часть моста, в водительском окне прямо по курсу - снова знакомые большие буквы "Саратов", и я весь в предвкушении ночёвки в Саратове, в цивилизации. Мне уже надоел Энгельс, и я хочу, чтобы ездило много машин под окнами, чтобы лежишь - и под окнами у тебя едут троллейбусы, газуют грузовики - вот, вот это всё, а не всякие маленькие вдоль сонных улиц и одноэтажные театры. В Саратове - театр так театр: большой, белый, с большими колоннами. И цирк большой, и Крытый рынок. Крытый рынок настолько большой, что там внутри летают птицы - вот что значит большой город. А про Энгельс сейчас даже вспоминать не хочется.

Мы проехали все Глебычевы овраги, уже близко к Московской - и тут мы выходим. Мы уже не поедем до Чапаева и цирка, мы пересаживаемся тут на троллейбус и едем по улице Чернышевской, идущей параллельно Волге, - прямиком в район БабВали. Туда в троллейбусе сейчас тоже много народу.

Чем ближе к БабВале, тем сильнее предвкушение. У неё не будет мытья полов и мытья посуды. У БабВали нет забитых ванн и текущих кранов. И у БабВали, хоть и её покупательская способность также скромная, как и у моих энгельсских взрослых, всегда есть конфеты "Тик-Так".

И вот я уже подутомлён солнцем и поездкой, и виды из окна у меня слились в один сплошной серый фасад домов и одного за другим заводов. Какие-то трубы, бесконечные машины. После середины маршрута этого троллейбуса людей за окном уже нет, жилых домов нет, тут только машины, дороги, мосты, поезда и повороты, которые я до сих пор никак не запомню. После очередного поворота - ёлки в клумбах, и они тут тоже серо-голубые, как будто от пыли от машин. И после них дальше - снова цивилизация, снова остановки с людьми и жилые дома.

Начинаются и разные скверы, и памятники прошлой эпохе. На очередном повороте - здание, отделанное таким же, как энгельсский музей, белым камнем. Длинный сквер, и после него троллейбус снова поворачивает влево. В усталости думаю о троллейбусах, как они производятся в Энгельсе, а ездят и в Энгельсе, и в Саратове.

Наконец и наша остановка, почти у бабВалиной девятиэтажки. На улице уже во всю вечереет, но жара никуда не уходит, и по сторонам - вечерняя суета людей, идущих в магазин за закусками и пивом, с чем сидеть на диванах под вентиляторами. Мы идём к киоску купить бутылку минералки, потом - через арку во двор, в подъезд. Тут уже знакомый мне "незнакомый" запах - запах подъездов Заводского района Саратова. Я будто вспоминаю его не только из моих предыдущих поездок сюда, но ещё и из прошлого до моей памяти. Этот запах есть ещё и в подъезде тёти Ларисы - мы к ней ходим тут с бабВалей.

Заходим с отцом в лифт. Здешний лифт ощущается по-другому, не так, как наш на "Льве Кассиле": он тут более резкий, потрясывается, но всё равно кажется надёжней, тем более тут всё новее.


.:::.

>>> Часть 8 текст 2. Заходим к бабе Вале,,, ужин в бабвалиуме,,, посиделки в зале,,, массаж перед сном.


.::::.

Выходим из лифта к железной двери, отец открывает, дальше - квартирная. С мягким "отлепляющимся" звуком открываем, и вот она - Баба Валя. С распростёртыми объятиями, с большими сисями, вся встречающая и сразу сверхлюбящая, с "ну, привет!", "ну как добрались?", "у меня уже всё готово" - и атмосферой множества приятных сюрпризов впереди. От неё - знакомый "незнакомый" запах одеколона, а из кухни - запах еды и уже накрытого стола. Всё тут сразу приветливое, будто прямо все вещи и стены приветливые и дружелюбные. Единственный неприветливый тут - Ганс, бабВалин кот. Но он просто уже взрослый, и он не как Марсик - не уличный: тут негде гулять, тут этот девятый этаж, и никуда не выйти, и тут в квартире всего - кухня, туалет и комната. Он тут сходит с ума и весь обрастает своими длинными волосами - ещё и порода такая. Конечно, он не сильно радуется, когда кто-то приходит "с воли". И вот, понюхав меня издалека, он поворачивает, идёт к своей специальной тряпке и начинает по ней ёрзать и по-кошачьи завывать. Эта тряпка - тёмно-серая, как он сам. Он её таскает по квартире за собой повсюду, и она вся в дырках и пахнет смородиной.

Помыли руки в ванне, где также пахнет знакомо-незнакомыми запахами от здешнего мыла и шампуней, и идём на кухню. БабВалинo меню у меня ассоциируется со смородиной: у неё на даче там много её кустов, и поэтому смородина тут и в варенье, и в чае, и от тряпки Ганса. Но сейчас мы садимся за первое и второе, и тут вся эта супервкусная еда, которой нет на "Льве Кассиле", и она вся со специями. Их много нельзя, но бабВаля всегда балует, и у неё тут есть специальные перечницы, специальные наборы вообще всего специального и кухонного - бабВаля, кажется, всю жизнь провела на кухне. Мы едим суп, потом одно за другим другие блюда. Особенно тут полно селёдочных бутербродов на чёрном хлебе, с маслом и луком, и потом тут ещё какие-нибудь шпроты.

Тут и шпроты, и шорты - специально для меня, и все слова похожи, а потом БабВаля говорит, что она чуть не забыла что-то, и достаёт нам из холодильника чёрную икру. Её немного, но она есть, и она считается редкой и ценной едой. Я её ем, и она хороша и впрямь. А потом и красная икра. И всего тут полно, и потом какой-нибудь десерт, какой-нибудь пирог, и пирог - тоже ничего, хотя уже явно не покупной, а самодельный, и идеальным я бы не назвал, но пойдёт. Ну и, наконец, чай. Сейчас уже дача, и поэтому - листы смородины или мяты - что хочешь, кидай - и будет тебе необычный чай, а то обычный уже достал на Льве Кассиле.

Девятью этажами вниз - машины, троллейбусы и мотоциклисты - всё, как я хотел. Уже темнеет, и солнце давно за домом, и мы пьём чай, и бабВаля звонит Ларисе - моей тёте - докладывает, что я приехал, и даёт мне трубку. Говорю: "Здрасьте". Как у меня дела? - "Харящо". И бабВаля вся носится вокруг меня, шутит, веселит. К чаю мне - шоколадка. Всё тут мне супер, и мы сейчас пойдём в зал.

Мы идём с отцом в зал, а бабВаля следом на подносике несёт бананы и яблочки - все по-бабВалиному вычурно нарезаны. И ещё киви. Поднос - чёрный и расписной старинными узорами. И тут много чего вообще в узорах кухонного: всякие деревянные поварёшки, разделочная доска и другая деревянная утварь - она вся в узорах всегда. Для муки такая же деревянная ложка, как здесь, есть и у бабКлавы - вся расписная и на ней узоры. Такой ложкой, я воображаю, в сказках едят кашу и всякую старинную русскую еду, типа той сказки, где горшок начал варить кашу без остановки. Вот я воображаю, как главный герой там ел ту кашу такой ложкой, и ему было вкусно, но больше мне интересно, как эту ложку мыть и не размокнет ли она от воды - ведь деревянные окна, например, разбухают и перестают закрываться от влаги. Вымоются ли слюни из расщелин дерева? И ещё мне также кажется, что запахам проще въесться в такую ложку...

Но тут, в зале у бабВали, есть, опять же, так называемая стенка - длинный шкаф вдоль стены с разными ящиками и отделами: где-то книги, а где-то, в закрытых ящиках, постельное бельё, а ещё моя здешняя одежда и, вроде бы, одежда отца времён, когда он был маленький, как я, чего я, кстати, не могу представить. А ещё в здешней стенке, как обычно в стенках, есть центральная часть с прозрачными дверцами - и внутри стоят стаканы для вина. По радио сейчас как раз ещё играет песня "Сэра, сладкие губы как вино", которую я уже слышал ранее и помню, и я напеваю эту фразу, имитируя интонации певца, и всем этим веселю - и сам веселюсь.

У отца гитара есть и тут, и он, переодевшись и усевшись в кресло, наигрывает львакассильный репертуар, и мы показываем бабВале, какие мы там поём песни дома - все те "Аргентины Ямайки" - и бабВаля вся рада, что мы там все ладим. Она говорит: "Ну, отдыхайте", а самой ей надо прибраться на кухне, и если что, если захотим ещё чаю, то он всегда на кухне кипит. И она уходит. Она бесконечно говорит: "Отдыхайте", "ну отдыхай", "ну как отдохнул?" и так далее. Девятый этаж и бабВаля созданы для отдыха. Тут ничего не надо делать, тут просто ешь, лежишь, смотришь телевизор и отдыхаешь.

Отец листает мне книжки, какие тут есть. Тут есть жёлтая и уже стёртая от старости книжка, но всё же с картинками, даже цветными, и там эта акула - она коварная, и она гонится за двумя пацанами, которые упали в воду - там какой-то сюжет. И вон она уже настигает - хищный её плавник над поверхностью воды уже у ног плывущего пацана. Всё в какой-то тропической бухте возле пришвартованных кораблей с мачтами. Но пацан как-то спасается, отец говорит.

А потом он листает страницы дальше, и там другая притча - его любимая. Про то, как на площади лежал большой камень, и никто не знал, как его убрать: пытались его и увезти, и разбить, и взорвать, но он был неподъёмный и крепкий орешек. И потом подошёл этот уличный бродяга и гений и сказал: "Дайте мне просто лопату, и я вам в одиночку уберу этот камень". Никто не поверил, но дали ему лопату. И он взял и просто выкопал возле этого камня яму и одной рукой туда его свалил, а землю со временем растоптали кони. Я правда не совсем понял, как он мог раскопать площадь - площади же асфальтированные. Ну так или иначе, все там от восхищения открыли рты, а он весь такой скромный ушёл и даже ничего за эту работу не взял. Мне тоже понравилась эта история, и это действительно настолько же гениально, насколько глупо одевать трусы со слабой резинкой, когда едешь на тросу за катером.

А ещё тут есть книжка "Стихи американских поэтов", и там очень необычные рисунки: люди в необычных пропорциях и с именами типа Джек, Эллиот, Роджер. И ещё тут есть книжка "История рок-музыки", и в ней каждую страницу сопровождают два персонажа-шутника, как тамады. На одной странице нарисован рок-музыкант с гитарой, и эти шутники ему брызгают одеколоном в волосатую подмышку. Это смешно, но больше я в этой книжке ничего не понимаю. А в "американских стихах" не понимаю вообще ничего - и даже интуитивно. Хоть и там на иллюстрациях тоже люди, дома и знакомые нам вещи. Вспоминаю лишь, что до этой самой Америки можно добраться, как говорил дед, из того домика на даче.

Тут ещё есть книга "Карточные игры и фокусы", и там на обложке такой же зелёный игральный стол, как игральные столы в журналах дома в зале. Я от этой книжки, поэтому, хочу какать.

Отец сидит, откинувшись в кресле, а я на диване, только он ещё протягивает ноги вперёд и кладёт на пуфик. Тут у бабВали есть два пуфика из комплекта с диваном и двумя креслами. Я заметил, что и дед кладёт так ноги, когда сидит, и другие взрослые. Я тоже пробую вытянуть и положить - но не чувствую смысла. Если само не придёт, потом спрошу, зачем так делают.


Ко сну мы делаем друг другу массаж. Ну в основном массаж делают мне, и в основном бабВаля. Я люблю массаж. И ещё бабВаля щекочет меня играючи - и что-то в этом есть помимо отдыха.

Полетели комары, и кладётся специальная пластинка на какую-нибудь горящую лампочку. Лампочка подогревает пластину, она испускает дым по комнате, и комары от этого дыма падают. Ну и вот - кончается день.

Ложимся спать. БабВаля там, на кухне, а мы с отцом - на разложенном диване: отец с краю, а я - у стены, уютно улёгшись на уже знакомые здесь бабВалины махровые простыни, подоткнув также щель между стеной и диваном, чтоб туда не обвисла рука и не дотронуться под диваном до Ганса - а то, наверное, оцарапает. Но вообще он обычно всегда с бабВалей кимарит. Это здешнее слово такое.

Ночью здесь ты засыпаешь, а проспект Энтузиастов - нет. Но мне именно это и нравится - звук газующих машин, цивилизации, под окном, ночью. Это потом прям первая ассоциация с гощением у Бабы Вали.


***


.:::.

>>> Часть 8 текст 3. Утро у бабы Вали,,, поехали с бабой Валей на дачу.


.::::.

С утра отца нет - уехал. Просыпаюсь, бабВаля уже с края дивана сидит. Заигрывает, делает снова массажи, болтаем с ней. Несёт еду-приманку в постель, а основное - на кухне ждёт. БабВаля любит, чтоб её еду ели именно за столом, где она украсит всё салфетками и петрушкой, а бокалы с чаем будут стоять на тарелочках.

Иду чистить зубы моей здешней зубной щёткой - специальной детской. У бабВали много разных одеколонов, мазей и всяческих по-разному пахнущих штук. То этим меня помажет, то тем, и попрыскает, то на какую-нибудь царапину что-то наложит.

Над комодом в прихожей висит тот, кто тут зовётся Бибигоном. Узкое вертикальное лицо, вырезанное из дерева, с высоким-высоким лбом - будто шлем, с усами и длинной бородой. Он похож на богатыря из сказок. С ним ассоциируются слова "идол", "истукан", "тотем" и "племя". Я его боюсь, но бабВаля говорит, что он добрый и охраняет жилище. Она, кстати, говорит, что и Ганса не стоит бояться. Но я всё равно боюсь Ганса, потому что чувствую, что он сам боится, и если резко дёрнешься, он может испугаться и оцарапать.

Садимся есть. Опять всё вкусное, хоть и уже не ресторан, как вчера вечером. Но всё равно - не львакассильная примитивщина типа сосиски с яйцом, а что-нибудь более кулинарное, как всегда тут.

Сегодня бабВаля печёт пирожки, и нужно ей помочь. Так-то я помогать не люблю, но тут интересное дело: тут нужно лепить, и ещё тут этот характерный - и редко когда понюхаешь - запах мокрого теста, который, в сочетании с тем, как оно, когда его обваляешь в муке, ощущается в руках, мне нравится. И вот сижу, леплю и закладываю туда разные начинки, а бабВаля забрасывает на сковородку и жарит. И она постоянно приговаривает, какой я молодец и самый лучший внук, только потом сразу исправляется и говорит: "Да какой же ты внук. Ты мой друг". Она старается не называть меня внуком. Чаще всего - вообще "сынок". Она и Ганса так называет. И мне так даже больше нравится - сыновей же, наверное, любят сильнее, чем внуков. Внук - это через одного, а сынок - вот прям, сразу.

Но пирожки - это ещё не всё. Сегодня бабВаля запланировала нам съездить на дачу. Мы начинаем собираться.


Я покакал, я пописил, и я готов. Но бабВаля не готова, и она бегает, собирает по квартире разную дребедень в дорогу. Это прям долго, и мне становится скучно. Пирожки берёт. Позже она наконец готова, обуваемся. У бабВали тут ложка для обуви с ручкой в форме головы лошади. Обувшись, она достаёт из кармана "Рондо". Берём по конфете в рот.

БабВаля говорит: "Ну с Богом", и мы выходим в запахе "Рондо", смешивающегося с местными запахами подъезда, лифта и двора. Выходим из двора в арку и снова к тому киоску, где вчера покупали минералку с отцом. Мы сейчас тоже покупаем минералку и ещё одну целую упаковку "Рондо" и дальше идём на трамвай в нескольких домах отсюда. Ждём его на остановке. Вот он едет, и баба крепко держит меня за руку, когда он подъезжает, хотя я не знаю, что тут прям опасного. Ступеньки в него высокие, и бабВаля поднимает меня наверх, и мы едем в сторону, как-бы, центра города - один квартал до его конечной, где также и конечная дачных автобусов.

Тут повсюду базар, квас, сигареты и голуби. Мы кормим голубей крошками хлеба. Это по-бабВалиному - она вообще склонна прикормить бедных и бездомных. На остановке тут люди с вёдрами, граблями - как в Энгельсе на той "Машинно-дорожной". И вот подъезжает здешний дачный автобус. Он тут - Икарус. Название такое. Длинный и жёлтый, и он разделён на две части, скрепленные большой резиновой гармошкой, как у безногих аккордеонистов. Мы заходим, и он ещё стоит какое-то время до момента, когда ему отъезжать по расписанию.

И вот - поехали. Я у бабВали на коленях. Вскоре слева стоит самолёт - монумент тут такой. После него - старое длинное серое здание, в котором, кажется, никого уже нет. Оно длинной с целый квартал вплоть до бабВалиного дома. Проехали его, проехали бабВалин дом справа. После бабВалиного дома справа - странные деревянные домики, отделанные многочисленными мелкими дощечками. Потом снова разные киоски, бабульки-торгульки, школа. На светофоре у главного здесь рынка, который почему-то называется в честь собаки - Шарик - автобус будет поворачивать влево. Странное, кстати, в свою очередь, и собачье имя - в честь резинового шарика что ли? Мы сидим в задней половине Икаруса, и сейчас, когда он поворачивает влево, передняя половина сильно завернула в бок, и оттуда, где мы сидим, людей в ней видно не через салон, а в окне - и это интересно. Мы едем дальше и дальше. По пути на каждой остановке подсаживаются дачники, но свободных мест уже нет, и над нами нависает всё больше людей, и они все старые.

Потом мы поворачиваем направо. Тут везде серые скучные дома пятиэтажные по бокам, но потом тут несколько высоких домов и дальше - какая-то дорожная развязка. Мы поворачиваем налево, и это уже какое-то шоссе, по которому машины в ту же сторону, что и мы, несутся и обгоняют. Наверно, тоже на дачи. Справа, в просвете между стоящими дачниками, бабВаля показывает родник. Там подъехавшие на машинах люди выходят с бутылками и набирают воду. БабВаля говорит, что там это не простая вода, а какая-то святая. Мне интересно, какая она на вкус.

И мы едем в гору, в гору и в гору. Слева открывается простор и вид на весь этот край бесконечного Саратова. Видно Волгу, множество районов больших домов и бесчисленные крыши маленьких. Тут, где мы едем, уже так высоко, что отсюда должно быть видно и Энгельс. Но он сзади, и я лучше на обратном пути посмотрю, а пока надо быть на чеку - вдруг и тут будут зайцы или какие-нибудь ещё звери на природе вдоль дороги.

С шоссе теперь мы поворачиваем направо, при том что многие машины едут дальше. Ничего себе, это куда они едут? Там же уже нет города. И бабВаля говорит, что там дальше - Волгоград, и машины едут туда. Я не представляю, что это такое. Наверно, какой-то большой город типа Москвы, которая, как я думаю, тоже где-то далеко в той стороне. Я всегда считаю, что вся цивилизация там, куда заходит солнце.

Но мы сейчас едем не туда, а на дачу, и мы едем между каких-то рощ по узкой дороге. Но вот рощи кончаются и начинаются по бокам поля. В полях, то тут, то там, стоят отдельные частные дома. А справа, сквозь истекающих дачников, я проглядываю на пустыре какой-то загон, и там коровы или какие-то лошади, и их много - какое-то огороженное пастбище.

Мы едем дальше, проезжаем уже то, где много одноэтажных явно дач стоит вплотную, и там у всех уже что-то цветёт, какие-нибудь яблоки или какие-нибудь вишни и цветы.

И вот мы приехали на конечную. Все постепенно выходят, очень медленно, старо и дряхло, со своими вёдрами и граблями. Жарит солнце, и вокруг - лето, природа и тихо. Тут на конечной автобуса - магазин с едой, и мы в него заходим, но ничего не покупаем. У нас и так всё есть. Весь этот дачный посёлок называется "Кумыска". Идём в сторону нашей дачи.


.:::.

>>> Часть 8 текст 4. Дорога до дачного участка бабВали,,, дом-вагончик и участок.


.::::.

Пока идём вдоль дороги. Вскоре по пути слева бабВаля показывает пруд. Пруд - это значит меньше, чем озеро, и больше запаха тины и окуней. И я в жизни видел пока или именно пруды, или реки. И вот тут - очень маленький пруд. По его гладкой поверхности что-то очень быстро движется, какая-то насекомая живность, и бабВаля говорит: "Это водомерки, они скользят по поверхности". И я сижу и долго наблюдаю. А потом вдруг - раз! - и какой-то странный шелест сбоку в траве. Что это? И баба говорит: "Это ящерицы", и говорит, они не кусаются, они едят насекомых, и если их поймать и взять за хвост - они отбросят хвост и убегут.

Всё, я непременно должен увидеть и изловить хоть одну. Они - загадка травы. Как это - что они живут в траве, там целый микромир? Ещё и едят насекомых, и такие приспособленные - отбрасывают хвосты и юркие настолько, что их фиг увидишь. Я становлюсь ими одержим.

Мы идём к нашему участку. Тут всё так же, как на даче у дедов: участки по сторонам и между ними длинные узкие проезды на одну машину, по которым, когда какая-нибудь едет, бабВаля держит меня, и мы стоим вплотную к чьему-нибудь забору. А посередине этих проездов тут ещё часто высокая трава, и меня удивляет, как у машины такая тяжесть, что она загибает всю эту жёсткую траву и легко проезжает. И ещё я думаю: а что было бы, если бы машина наехала на ящерицу? А потом думаю: а что будет, если она наедет мне на ногу или на меня? Но бабВаля что-то рассказывает, и я слушаю её рассказы, и мне, как и с отцом, ни во что до конца не верится, потому что ничего не представляется - ведь я не видел то, про что мне рассказывают. Ну это если они рассказывают о чём-то неизвестном мне, типа поездки на море, которое я не видел в реальности и не могу представить. А если, например, бабВаля, в тему прудов, рассказывает, как отец купался в пруду в своём детстве, - то я легко представляю его вот в том пруду, который мы прошли. Или если она рассказывает о том, как она гуляла с ним и Ларисой в их детстве, то я легко воображаю их в Энгельсском парке - там, где я гуляю со своими родителями.

На некоторых дачах вместо домов тут стоят прям просто вагоны от поездов, и я не представляю, как они сюда попали. Очень странно и интересно.

Но вот мы уже подходим к нашей, и у нас в качестве дома тоже стоит длинный настоящий вагон. Он отделан досками и покрашен в зелёный, но только он не такой здоровенный, как те вагоны, которые мы сейчас проходили. Наш - сильно ниже и уже, но в нём всё равно можно стоять взрослому человеку, и он длинный. Баба Валя открывает ключом дверь с его дальнего торца, и мы заходим внутрь. Тут сразу куча вещей: столы, кухонные принадлежности, кровать, кресло - типа нашего горчичного с Льва Кассиля. И тут, когда идёшь, металлический пол прогибается и бахает. И тут есть какая-то плитка, чтобы разогревать еду, и главное - тут висит календарь, и там на нём фотографии дикой природы - зимней, летней, всех сезонов; пейзажи, которые не верится, что существуют: вроде такие же берёзки и ёлки, как у нас, и горы, только горы во много раз больше, ели - огромные, и ещё какие-то водопады. И где это всё - фиг знает. В Саратове такого нет и тем более в Энгельсе.

Мы раскладываемся. Тут уже привычная для дач тишина, перебиваемая иногда лишь чьим-то радио с другого участка. БабВаля здоровается с соседями по участку. То и дело кто-то проходит по проходу между дач мимо нас, и они тоже с ней здороваются, и ещё все хотят на меня посмотреть, ищут, чем бы меня позабавить, и дают всякие конфетки. Всё снова и тут вертится вокруг меня - все и всё ради меня. Какая-то толстокостная тётя Тая с крашеными белыми волосами заходит, и другие.

БабВаля включает радио и у нас, даёт мне какие-нибудь журналы для развлеченья, а сама пока идёт сделать дела на грядках - ей тут надо позарез что-то полить, из-за чего мы, главным образом, сюда и вырвались. У неё тут такой же шланг, как и на даче у моих фрунзенских дедов. Запахло мокрой землёй.

В вагоне в этой части горит лампочка, а вдалеке, в глубине вагона, - тьма, и вообще непонятно что: там, чем глубже в него, тем больше вещей, всё завалено. Там только бабВаля разбирается. Она туда зайдёт и что-нибудь оттуда вынесет. Там могут быть разные странные предметы - типа веера, типа меховой муфты на руки. И там тоже есть разная расписная старинным узором утварь, которая, после обильного чтения мне сказок за детство, постоянно вызывает ассоциации с прошлым, и будто даже допамятным.

А потом вдруг что-то загремело сверху, и бабВаля кричит из грядки: "Никит, быстрей смотри - вертолёт!". Потом она объясняет, что тут рядом где-то базируются вертолёты, и вот они тут постоянно летают.

БабВаля без остановки что-то делает в грядках, а я брожу и ищу ящериц. И вот вдруг шелест сбоку. Я замер и вожу глазами по коричневой земле грядки - вроде ничего нет, одни опавшие листья. Но тут вдруг раз - и распознаю её. На пару секунд, прежде чем юркнуть дальше, замерла на месте - как маленький крокодильчик, вся сочно-зелёная и будто бархатная или из какой-то приятной на ощупь ткани. И сразу унеслась, как только я двинулся. Я теперь помешан на ящерицах и всех этих неуловимых жителях травы и кустов. Я буду их постоянно искать - прям инстинктивно стало нужно их поймать и познать.

Играет радио, играет "Сэра", и я запоминаю какие-то новые песни. Радио, грядки, клубника, стрекозы, вертолёты как стрекозы, мухи, осы, шиповник, ящерицы, шелест в кустах, пирожки с чаем со смородиновыми листьями - всё смешалось в одну большую кашу под названием "дача".


.:::.

>>> Часть 8 текст 5. Возвращение с бабВалей с дачи,,, купание,,, мигание светом с Ларисой,,, массажи.


.::::.

Мы возвращаемся в город вечером, на каком-то последнем автобусе.

Заходим в магазин - опять купить минералки. Минералка - в стеклянных бутылках, вся зелёная. Она и на вкус "зелёная" - своей солёностью. Открывать её нужно консервным ключом дома, а на улице только отец умеет как-то, с помощью ключа от квартиры.

Мы заходим домой. Снова эта, будто отлепляющаяся внутрь, квартирная входная дверь. Она изнутри оклеена плёнкой под дерево, которая шелестит краями о проём - потому и "отлепляющийся" звук всегда. В квартире - шум машин с проспекта под окнами, тумбочка, ложки для обуви с лошадьми, Бибигон, ноющий Ганс. Гансу куплены шпроты, и шпроты куплены ещё и нам. Сейчас баба Валя будет носиться по кухне и разогревать ужин, а вечером мы будем купаться.


Вот мы уже поели. Баба Валя разложила по холодильнику всё привезённое с дачи, помыла посуду - она её быстро моет, прям руками, - и уже кипит кастрюля с водой: сейчас купаться.

В ванну заходишь - впереди унитаз, сразу слева сбоку - тумбочка с выдвижными ящиками, и там настолько много всего, что я хочу на этот унитаз. На тумбочке - декоративная скатерть, ваза с сухими веточками и полно одеколонов, а за тумбочкой вдоль стены - ванная. Между унитазом и ванной - раковина, но ей не пользуются. Вот бабВаля меня голого поднимает, ставит в ванную, а в тазу разводит холодную воду из крана с кипятком из кастрюли. И мы начинаем меня обливать, постоянно играясь и веселясь. Тут эта большая мочалка, и баба Валя меня ей мылит и пенит, и ещё тут этот вкусный шампунь - и он не один, - и на шампунях нарисованы разные волны. Особенно эти волны нарисованы на освежителях воздуха. Когда Ганс гаднёт, баба Валя этим освежителем воздуха пшикает в воздух - и начинает пахнуть, как, наверное, пахнет на море, раз на баллонах нарисовано море.

Баба Валя, кстати, говорит, что не умеет плавать. Я тоже не умею.

И вот у меня какие-то игрушки - они у меня плавают в этом же тазу, и всё только начинается, и я поеду туда, где на картинах на освежителе воздуха эти люди на досках едут по волне в море, и там будет полно веселья и всего интересного, и я об этом всём спрашиваю у бабы Вали, и мы всё это обсуждаем, и она то мылит меня, то обливает. Это очень развлекательно, когда тебя купают, возятся с тобой и делают всё за тебя. Я не представляю, как бы я когда-нибудь мылся сам - я бы не вынес скуки.

Баба Валя трёт мне ноги - и мне сразу щекотно, я смеюсь и не даюсь. И потом, когда мы уже смыли с меня мыло, она берёт таз и выливает на меня весь остаток воды разом. Я - как под водопадом, и я, как всегда, совсем не представляю, куда утекает вся эта вода в воронке.

Потом я немного обтёк, и она вынимает меня из ванны и ставит на полотенце на тумбочке, откуда пока убраны ваза и скатерть. И вот я стою, а в прихожей звонит телефон, но баба Валя не берёт - она же занята мной, я в центре внимания, я важнее всех. Она говорит: "Это, наверное, Лариса". И она обтирает меня этим большим полотенцем - на нём нарисованы цветы и какие-то груши, оно мягкое и большое.

И она постоянно со мной смеётся, шутит, и так мы, проведя, как кажется, полвечера в ванне, наконец, выходим.

Мне одеваются носки, трусы - и я побежал бегать и кувыркаться на диване перед телевизором, а баба Валя на кухне звонит Ларисе и хвалится, какой я молодец и хороший. И потом она, ещё не положив Ларису, зовёт меня к ней на кухню, поднимает, выключает весь свет и показывает, как очень далеко впереди, в таком же доме напротив, на таком же девятом этаже, мигает окно - там Лариса. Это такие игры-перемигивания у них тут по вечерам, и мы тут тоже в ответ включаем и выключаем свет несколько раз.

Баба Валя желает Ларисе с дядей Ваней спокойной ночи - и мы включаем свет обратно и кладём трубку. За окном едут машины, напротив - везде дома, и у всех свет в окнах, и мы ещё раз будем пить чай, и потом будем ложиться спать, и баба Валя будет снова делать мне массаж.


И вот я лежу, она мне: "Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, едет поезд запоздалый, и из заднего вагона выбегают..." - я уже готовлюсь - "бибигоны!" - и тут она меня щекотит по спине, как будто по спине бегут бибигоны, хоть я даже и не представляю, как они выглядят, и я снова смеюсь и ёрзаю в веселье, и снова замечаю и вспоминаю, что что-то в щекотке есть стыдное. Что-то, о чём не получилось бы говорить с родителями, - тем более я же сам не знаю, что это.

Баба Валя говорит, что завтра - моя очередь делать ей массаж.

Она выключает свет и прилегла со мной, пока не усну - сама она ляжет спать попозже. Сегодня она будет спать тут со мной, тут же, на другом краю дивана, где вчера со мной дрыхнул отец. А он сейчас - на Льве Кассиле, с мамой.

Пока мы лежим и болтаем, за дверью в прихожей мяукает Ганс, и баба Валя ему резко шепчет: "Ну и чего ты? Тише, скоро мама придёт". По потолку - свет от фар и отражения от машин и окон дома напротив. Проспект Энтузиастов никогда не спит, и ещё сейчас жара, и пахнет истлевшими штуками от комаров.


***


.:::.

>>> Часть 8 текст 6. Баба Валя в профилакторию,,, маска.


.::::.

На следующий день - после массажей, несмотря на уговор - снова мне, балования меня и разной гиперопеки - мы собираемся в профилакторию: таким особенным словом называется здание, где работает баба Валя. Выходим из квартиры, снова по одному "Рондо" во рту, баба Валя со своим "Богом", съезжаем и выходим из подъезда. Теперь из подъезда поворачиваем налево, потом ещё раз налево - обходим торец дома, как на Льве Кассиле. На торце тут, на первом этаже, - балконы, и я ростом прохожу под ними - моё здешнее развлечение. И вот он сразу - проспект Энтузиастов. Очередное странное слово, ассоциирующееся с бабой Валей. Ещё раз налево - до перекрёстка со светофором. Переходим Энтузиастов и идём теперь обратно по противоположной стороне, доходим до въезда во дворы - это прямо напротив окон бабВалиной квартиры.

И пошли мы во дворы. Справа - большая, вонючая, серая панелька. После неё - ещё одна. Панельные дома мне уже родные: Льва Кассиля, бабВалин и тётьЛарисин - все панельные. А кирпичные девятиэтажки иногда есть, но они воспринимаются как "не родные", "дома незнакомых людей". Пока идём прямо. За забором слева - всё детское: качели, лесенки. Баба Валя тут всё знает, а ещё она часто шапочно здоровается то с одним, то с другим прохожим - всё мне поэтому тут кажется "родным", "нашим", близким. А кирпичных девятиэтажек тут нет совсем. Тут всякие здоровенные трубы в обмахрившейся белой обмотке, колодцы и подвальный запах. Асфальт - и тот в колдобинах - тут только на проездах к домам и вдоль подъездов, а чуть в сторону - сразу трава и борозды земли, окаменелые от жары. В мокрую погоду все дворы тут - в смачных грязевых замесах.

Теперь мы поворачиваем направо между домов - пошли уже по земле. Тут везде то детские площадки, то школы. У меня есть какое-то необъяснимое, будто установившееся ещё в допамятстве, ощущение знакомости здешнего окружения, таких спально-районных дворов - даже ощущение связанности с ними. А в тему этого, в свою очередь, я навязчиво думаю и про шапочных знакомых, типа тех, с кем бабВаля здоровается по пути. Мои взрослые с социумом вокруг связаны вроде бы хорошо: бабВаля "на ты" с кучей людей, она тут "своя", и также мама там, в Энгельсе, в районе площади, где у неё дела. Но только все эти люди - совершенно не родственники и нам не близкие; несмотря на улыбки, они явно забывают про нас уже через минуту после встречи, как и мы про них. Вечно наполняющее меня чувство близости с ними - такое же нездравое и нелогичное, как и чувство связанности со всеми этими подъездами и школами, куда никто даже и не ходит из моих близких. В итоге, если смотреть трезво, манеры и уверенное социальное поведение моих взрослых чувствуется мне либо легкомысленным, либо неубедительным, притворным. Это всё оставляет меня в неврозе подвешенного состояния, нерешённости, как относиться к знакомым и кажущемуся знакомым окружению.


Но вот уже чёрное ограждение и калитка на территорию профилактории. Слева - здание из нескольких этажей с длинными сплошными балконами по каждому этажу. Здание сильно отдаёт прошлой эпохой - я видел такие балконы на зданиях на старых открытках. В этом дворе прям вообще сильный дух прошлой эпохи: тут будто бы какие-то давно выведенные из строя фонтаны, всё в старом асфальте и плитах, а здание самой профилактории справа отделано теми же белыми плитами, как энгельсский музей и другие прошлоэпоховские здания. Прямо впереди, за забором этой территории и через заросший травой пустырь, - дом тёть Ларисы, которая как раз могла бы нас видеть с девятого этажа из своей квартиры. Во всём этом районе воздух пропитан запахом подвалов и подъездов, и тётьЛарисин, кстати, - самый пахучий из всех подъездов, в каких я был.

Но мы сейчас заходим в профилакторию - и тут вперёд идёт длинный коридор, а по бокам - двери в разные помещения. В конце коридора - проход в дальние помещения, там есть бассейны, но это для взрослых. Тут сейчас тихо, и вдоль коридора от входной двери расстелен длинный ковёр. Он у меня ассоциируется с понятием "гостиница", а ещё - с мужиками в пиджаках, потому что я не раз видел по телевизору, как они идут по таким ковровым дорожкам, и вечно там ещё какой-то Ельцин, самый главный. Кроме того, у баб Вали есть скучный фотоальбом с фотографиями, где она с какими-то мужиками в пиджаках - тут, в профилактории, - и с их застольями. Те мужики, кстати, часто с узкими глазами - не русские. И куча бокалов, длинные столы с едой - в общем, очень скучно.

Мы заходим в одно из помещений сбоку, и я там сажусь и сижу, жду, а баба Валя тут всё знает и властвует. Кроме нас тут никого вроде бы нету. Везде порядок, но ей мало - она ходит, пылесосит этот ковёр, а когда заканчивает - зовёт меня, и мы идём в палисадник перед входом. Она вытаскивает шланг и начинает, как на даче, поливать клумбы с кустами и деревьями перед входом. Вскоре здесь всё начинает пахнуть, как во время дождя - мокрой землёй, мокрым асфальтом и началом жизни. Мне помнится очень много этого запаха в моём прошлом. Сквозь ветви деревьев пробивается ещё утреннее солнце сверху, я тут везде брожу и изучаю, а потом баб Валя даёт мне пополивать, но я как-то фигово поливаю. И потом я снова лазаю в кустах и слежу, куда течёт вода, как она впитывается в землю. А если меня обрызгивает из шланга, то я смеюсь и веселюсь. Когда она полила достаточно, мы идём обратно в здание, и мы сейчас немного поедим и попьём чай.

И тут баб Валя говорит: "А хочешь, покажу тебе маску?". Я хочу, хоть и не знаю, в чём сейчас будет интерес. Баба Валя предупреждает, что она страшная, но я всё равно хочу. И вот она достаёт что-то из шкафа, отворачивается, что-то там делает у лица. И вдруг поворачивается не она, а какое-то уродище - и я заорал и визжу. Баба Валя смеётся, но быстрей снимает и убирает эту маску, а я уже даже расплакался. Успокаивает меня. Я не понял, что это было, расхныкался, и я теперь боюсь эту маску.


После обеда мы уходим. Мы пойдём через магазины. По прямой улице идём к нашему шумному проспекту. Мне, кстати, непонятно, почему он тут называется проспектом, ведь на проспекте Кирова ходят пешком, а тут - ездят машины, как и по обычной улице. На углу, в большом жилом доме - этот уже кирпичный - весь первый этаж сделан под магазины. Причём они все проходные - в них проходишь из одного отделения в другое, как маленький длинный базар. Тут есть отделения с игрушками, с едой, с электронными часами, сигаретами и журналами. Мы купили еду и возвращаемся домой.


Дома вечером у нас снова здешние идиллии - массаж, рассказы бабы Вали на кухне и перемигивания с Ларисой. Свет светит из торшера, а если свет светит из лампы на потолке, то она там деревянная, её абажур - из дощечек, сложенных, как когда скрещиваешь пальцы. Торшерный свет - тускловат, светит в потолок, и это очень по-бабВальному и по-здешнему. У нас на Льве Кассиле - либо скучный свет сверху, либо с краю стола, из мощной настольной лампы для маминого черчения. На крайней кухонной тумбочке у бабВали, в деревянных подставках, стоят всякие перечницы и всё специальное для кухни и делания бабВалиной еды - типа её яблок, разрезанных напополам так, что там у каждой половинки получаются зубцы, и их можно вставить одну в другую. Везде у неё тут квашеная капуста, чеснок, сушится мята и листья смородины. И когда видишь смородину, то думаешь сразу и про Ганса, который, мяукая, целыми днями мучает свою тряпку где-то в прихожей - таскает её в зубах по квартире, встаёт и переминается на ней лапами.


***


.:.

___Часть 9.


.:::.

>>> Часть 9 текст 1. Идём на пляж,,, путь до пляжа.


.::::.

Я пробыл у бабВали несколько дней. Во второй половине очередного дня отец приезжает меня забрать. БабВаля носится, собирает нам с собой кучу еды, разную мелочёвку - типа прикупленных для меня носочков и колготок. БабВаля провожает прямо до лифта, постоянно перешучивается со мной по уже только нам понятным темам. Она норовит угодить - она даже нажимает кнопку лифта за нас. Я, кстати, не дотягиваюсь же. Ну и мы поехали.

Дорога в центр Саратова - быстрая. Пересадка на энгельсский автобус, Волга, пляж, ещё один пляж - и вскоре мы уже идём по нашей Льве Кассиля к дому. Нужно признаться - грустно. Но к бабВале я ещё съезжу, а сейчас началось самое лето и жара - и теперь у нас начнётся пляж.


Пляж происходит ближе к вечеру, когда и отец, и мама свободные.

Вот он приходит домой, а мама и была дома - она чертила какую-то свою скукоту, и тут пахло тушью, - и, немного поев, мы начинаем собираться.

Мама берёт специальную подстилку, чтоб постелить на песок - оранжевая, с рисунком оленёнка. Я беру свой голубой трёхколёсный велосипед - и вот мы пошли. Я еду на велике, и мы движемся, как обычно, по Халтурина, по Театральной улице. Где особенно ровно, типа этой Театральной, где асфальт, - там я иногда педали даже не кручу, а отец просто толкает рукой под спину, и я так еду.

Некоторые люди, очевидно, тоже идут на пляж, потому что они с плавательными кругами. Обычно отцы несут плавательные круги на плече - рукой через отверстие круга. И чем ближе к Волге, тем больше этих кругов. На площади все гуляют. Мы идём через музей, выходим через Памятник солдатам на Волгу - и до этого момента катера были лишь предвкушающе слышны, а теперь, как поднялись на набережную, - их и видно. Кто-то едет на тросе за катером, как когда-то отец. А кто-то плывёт вдвоём на катамаране - это который как велосипед, и надо крутить педали, и плывёт он медленно. Везде взрослые с пивом, дети с мороженым. Везде лето, веселье и всякая летняя, пахнущая рекой кутерьма.

Мы идём налево по набережной, проходим пристань, с которой сигают смельчаки - сейчас тут причалил пароход, и на него садятся люди. Мы некоторое время стоим, смотрим и идём дальше. Вскоре тут начинается своеобразный спуск к воде. Тут всё забетонировано, и в самом начале с набережной, наискосок склона, начинается бетонный съезд для машин до площадки у воды, а потом дальше - точно такой же бетонный въезд вверх, чтобы машине выехать обратно на набережную. Сейчас уровень реки всё ещё высоко, и вода захлёстывает на эту бетонную площадку внизу. В воде у этой площадки вроде бы неглубоко, и там непонятно какое дно - не песок же, наверное, и вдруг булыжники, - но здесь пацаны прыгают с бетонного края в воду всё равно, не боясь никаких булыжников под водой.

Ещё это место популярно у рыбаков. Кто-то рыбачит прямо отсюда, а те, у кого есть надувные лодки, здесь их надувают и уплывают отсюда на острова. По всему этому бетонному склону и съездам можно видеть отпечатки ладоней, подошв и разные надписи - видимо, когда он застывал, люди специально оставляли следы. Перед этим спуском стоят пятиэтажные жилые дома, и у них, наверно, зачётный вид из окна - на Волгу, острова и саратовскую сторону. Но этот спуск к воде - на любителя, и мы сюда разве что спускались пару раз, а в основном просто смотрим вниз, когда проходим, и купаться тут не планируем.

С Волги без конца доносится звук моторов катеров - это наполняет реку жизнью, постоянно поддерживает ощущение, что там, на воде, - тоже движуха, тоже что-то происходит. Чем ближе к пляжу, тем больше ощущение пляжа во всём: и катеров больше, и запах шашлыков появляется - из плавучего дома на понтонах, в котором оборудовано кафе на воде. Там, на площадке, стоят столики, стулья, и какие-то мужики с красными лицами прямо оттуда же ныряют в воду, пока бабы пьют пиво, - и они совсем не как мама.

А слева, слегка внизу, - небольшой теннисный корт за сетчатым ограждением. Тут сейчас играют, и мы остановились посмотреть. Мне это скучно и неинтересно, но мне нравится яркий, ядовито-зелёный цвет мячика и то, что корт весь такой новый - наверное, резиновый, - и на нём приятно было бы бегать и резвиться: на нём же сильно не ушибёшься, если упадёшь. Падать и ушибаться я не люблю - ведь я всегда плачу и потому чувствую себя стыдно, как я уже очень давно объяснял.

Жилые дома слева уже кончились, и после теннисного корта, за бетонным забором, начинаются заброшенные промзоны с большими разваливающимися бетонными зданиями. В этом месте уже совсем не слышно города и машин, а при том, что дамба в этом месте ещё и изгибается, - из-за чего для идущих вдали по дамбе людей ты становишься вне поля зрения, - тут ещё и слегка страшновато. Но прямо сейчас тут, конечно, полно народу - идут на пляж и обратно.

Иногда по этой дамбе может проехать какая-то машина - чаще милицейская, - и тогда все расступаются. По правую сторону тут сейчас ещё один спуск к воде, но он очень корявый: ступеньки раздолбленные, и много деревьев растёт сквозь булыжники. Тут никто не купается, но тут спокойно, и поэтому часто кто-нибудь стоит там внизу и рыбачит.

Издалека, впереди, уже слышен звук пляжа - сначала просто гул, а с приближением - уже ясный гам толпы. Вскоре по правой стороне - очередное кафе, и оно особенное. С дамбы же тут очень крутой склон - меня тут родители даже всегда ведут за руку, и уж тем более с велосипеда мне надо слезть. И вот с асфальтированной дороги дамбы, по которой мы идём, тут вбок, вправо, - как и на ту металлическую пристань смельчаков - проложен горизонтальный проход вровень с дамбой, и ведёт он на платформу, которая установлена на металлические столбы высоко над булыжниками и чуть ли даже не уже над водой. И вот на этой платформе - само кафе, нахождение в котором увлекательно ещё и вот этим аттракционом его расположения.

В этом кафе - шашлыки, оттуда валит дым недоступности, там всегда музыка, а посетители - опять же - очень непохожие на моих родителей люди. В смысле повадками: они прямо откровенно пьют пиво, расточительствуют и веселятся. Поедают ещё это вкусно дымящееся мясо. Уже не первое время шашлыки мне воспринимаются едой очень чужих людей. Мы шашлыки никогда не ели, и мы никогда не заходили в это кафе.

Пляжный гам всё слышнее.

И вот навстречу уже идут люди босиком, по этой асфальтированной дамбе, с до сих пор ещё мокрыми волосами, до сих пор обсыхающие. И, ага - вон уже там мельтешат несчётные купающиеся в отражении солнца на воде - оттуда и идёт пляжный гам. А сбоку, справа от нас, теперь острова - тут они ближе к берегу, и там много деревьев, камышей, и, если присмотреться, то и там тоже иногда какие-то люди. В этом месте, на подходе к пляжу, хоть тут и тоже есть древние ступеньки вниз, склон к воде совсем неосвоенный: вся вода у берега здесь заросла этими мелкими штучками, называемыми "ряска", ну и ещё кувшинками, камышами, а главное - в каких-то местах из воды тут торчат ржавые железки, будто затонувшие лодки. Самый неприятный берег на всей набережной, в общем, и тут, очевидно, нельзя купаться.

Ну а теперь идём уже почти вдоль пляжа. Склон вниз тут снова бетонный, кромка воды уходит дальше от дамбы, а вместо неё - песчаный берег. Тут сейчас, перед началом пляжа, есть ступеньки вниз к калитке на территорию за забором, где под растущими там ивами идёт тропинка к берегу с лодочной темой. Чего там только нет: и лодки, и катамараны пришвартованы, и даже какая-то фигня, но в центре всего - плавучая штука на понтонах, типа той, на которой было кафе ранее, только тут это просто домик - спасательная база с антеннами и громкоговорителями, по которым какой-то голос иногда выносит предупреждения или даже указания слишком беспечно купающимся.


.:::.

>>> Часть 9 текст 2. Купаемся,,, греемся,,, про кошельки и деньги,,, зяблик,, трясогуска.


.::::.

Пока мы шли на пляж, солнце уже вовсю опускалось к Саратову, но ещё есть время искупаться до его захода, а отец говорит, что к концу дня вода как раз сейчас теплее всего. Впереди - целый пляж, кишащий народом. В самом далеке, между берегом и островами - вечерний пейзаж Саратовского моста. Ну а тут, внизу, начинается пляж, и мы спускаемся прямо сразу в этой части, ближней к огороженной лодочной территории. Повсюду люди на подстилках, чем ближе к воде - тем больше. Дети брызгаются в воде вдоль берега и строят домики из песка. Где-то играет музыка. Мы находим пустое место ближе к воде и расстилаемся.

Я уже в плавках, отец - в своих взрослых трусах, как шортах, и он меня спрашивает: "Ну что, готов?". И я готов, я в предвкушении, и он идёт первым, и, больше театрально, чем с дури, как другие мужики, разбегается, ныряет и всплывает где-то дальше. Он поворачивается, и у него волосы прибиты водой, и он "похож на дьячка" - так они с мамой это называли, смеясь. Я не знаю, кто такой дьячок. Отец говорит: "Заходи", - и я иду глубже и глубже, уже по плечи, и уже подпрыгиваю в воде. В воде подпрыгнуть от дна получается значительно выше, чем если бы от земли - вода помогает. Отец хватает меня за руки и, держа, затаскивает глубже, где я уже не чувствую дна. Я болтаю ногами, и он меня так водит по воде, иногда отпускает и, поддерживая под живот, говорит, как надо грести, и всё такое. И мама, наконец раздевшись и зайдя в воду, подключается - тоже что-то учит, но тогда отец больше смотрит за вещами.

И, короче, мы так плаваем, и солнце уже зашло за деревья острова - лишь лучи его просвечивают в местах, где деревья редкие, - и тогда там видно поляны с цветами, лесную нетронутость, хоть люди на острове иногда и бывают: в другом его месте есть небольшая бухта с причалом и постройками. По ближнему к нам берегу этого острова лежат коряги и свалившиеся деревья, а ещё там явно полно лягушек: чем позже вечер, тем громче и непрерывней их кваканье - одна из главных звуковых ассоциаций с Волгой.


Мы вышли из воды погреться, и сейчас между людьми на подстилках на песке идёт эта бабка - в фартуке и с челночной сумкой в руке, - и она повторяет слово "пирожки" почти песней: сначала "пи" - неторопясь, потом "раж" - нотой на кварту вверх, добавляет "ки" - и продолжает быстрым речитативом, триолями, повторять слово "пирожки" много раз. Потом разнообразует словом "горячие": снова начинает из-за такта - слогом "га", растянуто на основной ноте, теперь - на тон вниз - "ря", а потом, обратно к тонике - договаривает остаток слова, и дальше снова речитативит слово "пирожки" по кругу, так что с какого-то момента ударение становится уже на первом слоге.

Отец наклоняется за кошельком, и бабулька, у которой срабатывает даже на движение человека в сторону одежды, уже идёт в нашу сторону. Я люблю кошельки - это что-то, что есть и нужно только взрослым, и это очень круто. Там - эти красивые деньги, особенно железные. Видя железные деньги, я вижу мороженое, пирожки, конфеты "Рондо" и поездки в Саратов, слышу в памяти звон этих монет о блюдце в окошке киоска по пути домой с пляжа, а дальше из окошка - две бутылки пива, чупа-чупс мне, и потом, дома - ужин втроём на кухне. Ну а иногда деньги - это, конечно, ещё и скука ожидания мамы в гастрономах, когда она расплачивается за все те скучные продукты возле голубых, скучных весов, а за ними стоит гастрономша, и она не похожа на маму.

И вот мы с отцом - мама не захотела - едим по пирожку с картошкой, и он супервкусный, когда ты замёрз и из воды. Я сейчас весь в мурашках, и в какой-то момент даже начинаю дрожать, и отец рассказывает что-то о людях-моржах, и мне кажется странным, что одним и тем же словом называются и люди, и звери. Я видел зверей-моржей в детских книжках, а как выглядят люди-моржи - не представляю. И ещё я вспоминаю Умку и Ледовитый Северный полюс, и если бы не горячий пирожок, то я бы совсем замёрз. Но благодаря пирожку я ожил и перестал дрожать. Руки в жиру, и мама даёт платок, я вытираюсь - и мы снова идём к воде.


У воды я нечаянно наступил на какую-то постройку из песка, но никого нет вокруг - и не беда. Отец оставляет следы на песке, и они глубокие, а я не оставляю почти ничего. Мы снова заходим и учим меня плавать. Вода затекает в нос - и это больно. Отец указывает в бок: мол, вон рыбы плывут, - и я пробую нырнуть и посмотреть под водой, но почти ничего не видно - только мутные очертания рыб и ног людей, а глаза режет от воды, и потом, как вынырнешь - сто лет моргаешь. Это - неприятные стороны купания.


Наплававшись, мы выходим, я снова зябну, снова "зяблик", как мы это называем, - дрожу, и ни слова мне про моржей и ледовитые океаны.

Мы начинаем вытираться полотенцем из дома, в основном обтираюсь я, а родители обсыхают так. Сухое полотенце из дома, обтереться им и перестать мёрзнуть - это супер, это то, что надо. Отец вытирает только лицо. Он говорит: вот лицо вытрешь - и сразу теплее. Я, про себя, - как-то не согласен. Видя капли воды у него на спине и представляя его ощущения даже от этого лёгкого ветерка сейчас - я снова зяблик, и я очень не люблю мёрзнуть.

Таким образом, в походе на пляж есть три неприятных физиологических ощущения. Первое - когда вода раздирает нос, если нечаянно им её втянуть, когда ныряешь. Второе - режет глаза, когда под водой. Третье - и это самое мучительное, потому что самое долгое - это вот это зябликовство, как сейчас, ад замёрзлости. "Трясогуска" - по-нашему ещё.

Эти физические муки - расплата за веселье, которое имеешь на пляже. Так же и когда умываешься с утра. Там - вкусная зубная паста, и пока чистишь - греешь руку под горячей струёй. А потом ещё, как закончишь, будет радость завершения этой зубочистно-умывательной обязаловки, приятное чувство свободы. Но вот чтобы её достигнуть, нужно обязательно умыть лицо прохладной водой - мини-закалка. Чтоб чуть-чуть как морж. Отец говорит: надо. А я ненавижу умывать лицо прохладной водой, когда я только проснулся, из тёплой постели и весь - зяблик. Просто ненавижу. Или, например, то приятное ощущение//// ннойд иязюмщэ - йлбгэ тдг ммгпдп ннмс, мгвйрь, ё бод пюй инйтннрмл, фрн юё унфгсоэ я сгнкрь ммрпгкщ з п фгл-лзюсгщ льбйёк я нюлзйит. Блр фрнющ ърнам бмрпжцщ, ксёкм модлвнигсщ ср мв нфгмщ-сл онжюплты алйы иязюмщэ. Кмв мнюбьррь нцсшвлзь гл з ннойд - ммжша ё ноанюмёбгмёг - мл ю лд йэюйэ, рлярпадклн, йэияпъ, аъбюбижбэры жж пдюэ ърн пттмд, норплг, хенр-пг фрн. Гэ дцд ё пьвнй р нзоъйлз ллн, я нзоъйэ - ысл сл, фрн ннойд рнж пвёмё б ннижйижмёид юромхёжпргсоэ о алйыы з юглк. \\\\


.:::.

>>> Часть 9 текст 3. Про ////еюрягсёры нзоъйр,,, \\\\психология стыдливого смеха,,, уходим с пляжа.


.::::.

Ну вот - примерно такие мысли, пока сохну. А дальше мои берут полотенце и держат его вокруг//// кнвбн нньпя, олия э олзйюэ рпрпъ, нбгбэь осфёг ёё бмлэ - ж пмкщин рнавя хтяпсясэ пдюэ мм-кюрпмюцглр б инйтннрд ж пгоиг. С йгмь йлкулос ж пгоим ёвтп нп оёпызж ё норяиъмлбн кддвт лна, э мв нп кёфя, йэи р нпфя.

Я нн ннямгр олйнпгмую - мр гэ, ь тдг я слк ямжнюрпг, хсля моюпюсщ оёпызс лр фсёёу иьгвз. Нплцкшк игслк ь дцд ймв ртп пэёгврыоэ моюй рларвк - йэи ботажд вдпж, исл лвйыфг йгмь, - мв онэцэ оёпызс. Лн а ърнй влвт - ред лдп.

Р беонойът кывдж мв онжмьрн ннзюжшаяпъ ботажл пбль мжрщит. Срр, ля нкьед, доры анк гэед повфзэйыкщд ияюжмзж бйю нднгнбгбэлзь. Ордкия ысёу зюаёлнз - п еюжлонй нп жвккё, фрнющ мм кмвэк ющкл бёвмл, впсщ кё йпм ялтпоз. Сл нблт, сл гнсврь кмвр олвмёкяыр - блр, пмёкяыр потощ, ёмэхзп.

Моз ыслк япю ысэ свкя пбьёякю ом окдтмл. Б плшпкв, впкё йпм-пм змвл-сл тяжгёр о влйнж оёпызми, сл тяжгвачвкт вниемл ашры плвцмл. Пюйёу ожсрюхёз кжйлбгэ мв блёмёияим, э монорн бнямпы, зюй яъ яъим, гриж ющ ърн пкрхзимрщ. Псс рпвятыррь нюшюолдкжю. Ю ннмонюсэ нднггэры кнг блпонжюпжд ыслз пглш.

Ямс э ющ, лямозйгп, мэаднлнв, ё мв олвтйюк яъ пйнщбэры пбль мжрщит, дойз яъ онбжсвйз, номавлмл мэхзкюю п ърнам игсэ, кг кюцэйз яъ кмв рэкз пйнщбэры мс впрбзт лль мжрщит, онжбёаяпъ йлд ыср збгэ, цпм я ллдл анеояорд - ё ю юйугмпжпрь - зйгмкм ямжнюрпг - тдг ксёкм оипшаяпъ мжрщит. Лкг кг бюеппю лззюйлбн мачэркгмёэ, ннфглр блмацг ърн лтдлн вдиюсщ. Э гэйыхг, абёвт рнам, хсл ю пйиммвл дг ёпйэры ояеаквхдкжю ан аргк ёё-ею пмвл, фрн ннорньлмл рзсцэь, - япе нпвапэчявррь б жвнс. Анп, кюонжлво, ммё гвоёэр огифюр ысл олйнпгмуг ямйнсв кдкэ, э мгпвмгваяы снсрш, ё дойз кяйю огифюр, глнторзй, ронкжс ннимсвлхв - э монёбпэь. Понэсэры нзоъйр онгбнюсёйноъ я заот. Я гриж хжпв - "мв рзюсёрыоэ ляпэрмл б вдппсям" нпвапэрзимрщ б жвнс. Гриж йгмь тяжгьр о влйнж оёпызми - ь онмзаояы, ь арвт пмлая кяигмщизй, кгллчмшк. Ияз з гриж ющ йгмь бёвдиж мйяфсшёк. Ж ммьпмлр, ммйэ ю яяиюможпрь кю лвмлз кмвв з с йгмь сэк зюйёг-пм йгкзжд нпляквкъ п ммоэвякждй млбз а потожмр, - лш бог окдгкрь.

Э олхдйс ёкдклн плву? Онбжсвйз плвьсоэ монорн ннпмлр, фрн плвьрщ ю. Рйгф ед ёянюжкюю адцъ. Вкь ьйняпмб, я онбжсвйз с йгмь - ммё. Э ллз окдт - ысл лэпйёоняия ляпспэйыкщф ыллфзж б анляпэеявкнж рёртэфзё ткжёвлзь. Ь блманюёэь, ияз оводб боглё ьпжлё кывыйж ямйнсв - ом япдйж ёу модёктцгрпаяйж, п ёу лнъпмл, блёллемлпсщь ющсщ мвёяяжрёкъйж, анекндлнорыы мв рмюсщ ол млхяй, ркдкждй оиюбэры, мэйзфждй т лзт йлцдиъйэ, омгвоёёкнв йлрннмвл нюкдкжбэгсоэ кю ягшё б кяаюжёлят, - ю, "кжёв" ёу мм ямжймёкмрпэл, блёпэпср з арвкт, - ю моз ыслк орпвкюцжиоэ з беонойнорз, ошряычзжпю ге аъбгпдюсщ, - мв рмояяжкоэ ющ о жэвяфги ж рнторзи аш олйнпгмуг, ёяоадпжк яъ пбль ьбнбжхр зиж мжрщит нднгг лзйж, нплжвнюк яъ а ёбпр "онпьхы нзоъйр, э сл йэи йюквлызжи". \\\\И в такой ситуации у меня не было никакого иного варианта замаскировать поражение, кроме как, встав в воображении на место людей вокруг - которые ликовали бы от своего превосходства, которым было бы хорошо и радостно, - изобразить такое же зрительское отношение к своей же проблеме, будто я вместе с ними, а моя проблема, мой проигрыш и стыд существуют отдельно, и мы все вместе над ним ржём. Я бы раздвоился. Не оставаться же собой, позорищем?


Мы собираемся и одеваемся. Отец уже одевает рубашку, в которой пришёл с работы, а мама - футболку и шорты. Складываем подстилку в пакет - и пошли.

По песку идти тяжело, и я не представляю, какая сила должна быть, чтоб бегать по нему, как вон те парни, которые тут всегда волейболят на дальней от воды части пляжа.

Дальше - поднимаемся по бетонному склону с песка пляжа вверх на дамбу. Кое-где - разбитое стекло, и отец обходит, потому что он всегда проходит немного босиком, чтобы песок осыпался и не занести его в ботинки. А я в сандалиях и поэтому сразу обутый.


На пути обратно ничего не изменилось, кроме того, что то, что было справа, теперь - слева, и наоборот, и того, что люди в основном теперь уходят с пляжа. Про тех, кто туда всё-таки только идёт, я думаю: "Каково им будет купаться в вечернем холоде, без греющего солнца?". Но себя я всё равно чувствую молодцом - что вытерпел хотя бы даже такое зяблиничество и не подал виду, что было херовенько. Отец, да и мама, хотят же, чтоб я был мужиком - вот я и был. Ну, "мужик" я, конечно, образно, потому что настоящие мужики - это вот сейчас слева, в кафе на колоннах: с пивом, ржачем, громкой музыкой и в нажористом мясном тумане шашлыков.


***


.:::.

>>> Часть 9 текст 4. Отец у библиотеки,,, мозайки,,, пазлы,,, шершавое,,, Мойдодыр,,, зарядка ,,, мама с "приберись" и узел.


.::::.

Мы повадились ходить на пляж.

Сейчас вторая половина дня, мы идём с мамой с Волги, едим мороженое и проходим по улице Горького мимо городской библиотеки. В больших окнах видно читальный зал с множеством книг - как у нас дома, только ещё больше, до такой степени, что, когда мы туда заходили как-то раз из интереса, ими там даже пахло. Сейчас жара, и тут на улице, прямо перед самым входом в библиотеку, в тени на тротуаре стоит прилавок, а продавец за ним - отец. У него на прилавке куча разного товара, но в основном книги, а их ассортимент такой же, как у всех тех продавцов книг вдоль Кирова.

Тут я могу подольше смотреть на все эти книги с яркими, красочными глянцевыми обложками, которыми меня уже давно привлекают книжные лотки в Саратове. Это совсем не такие книги, как у нас дома. За исключением десятка глянцевых книг, вся огромная книжная стенка у нас в зале - ветхие, ужасно скучные на вид книги, даже без каких-либо картинок на обложке, не говоря о глянцевости и тем более иллюстрациях. А в таких книгах, как на этих лотках, есть не только это всё, но ещё и персонажи на иллюстрациях изображены в правильных пропорциях - я с каких-то пор уже заметил, что люблю реальную пропорциональность, а не то, как персонажи часто нарисованы в мультиках. А также в этих книжках, в принципе, изображены такие вещи, которых нет ни в телевизоре, ни где-либо вокруг: какие-то короли, люди в мантиях, кинжалы - или, наоборот, космические корабли, всякая реально невероятная техника - а не машины-лодки, как в дедовых журналах, - монстры и даже какая-то фигня. Тут, в одном этом лотке отца, больше всего интересного, чем во всём, что я видел в жизни вокруг, и ещё у него тут всё пахнет новой бумагой, а те книги, которые самые толстые и красочные - накрыты целлофаном. Если бы этот ассортимент был у нас дома, я бы только и бегал серить.

Помимо книг, есть ещё мозаики. Вот отец мне сейчас новую даёт из своего ассортимента. Их ещё пазлами называют - картинку надо из них собрать. Люблю их - глянцевые, пахнут новым, сочные цвета. Там обычно персонажи из каких-нибудь мультиков, которых я никогда не видел. В частности, популярен мультик, персонажи которого - человекоподобные утки. А есть какие-то машины, роботы и всё такое. Но роботы и машины мне не очень, да и утки не совсем моё. Я ищу льва, я ищу тигра. Сам хочу быть им - царём природы, а не этим всем. Причём царём природы и всего натурального, а не технологий.

Дома, из числа подарков с нового года, у меня есть мозаика - именно мозаика. Множество ровных кнопок, типа тех железных, которыми мама, как гвоздями, прикалывает к своей специальной чертёжной доске на столе скучные листы. Только у меня пластмассовые, в форме грибков, в общем. Вот они у меня трёх цветов - синего, белого и красного, и для них в комплекте идёт специальная пластинка с ячейками, в которые эти грибки можно вставлять как хочешь и выкладывать какие-нибудь мозайчатые узоры. Но я этим не занимаюсь. Я накалываю каждый цвет друг возле друга, делая три цветовые зоны, и дальше глажу их шляпки: мне нравится и получающаяся гладкая поверхность на ощупь, и то, что все цвета сгруппированы, наведён порядок. А узоры - это беспорядок.

С пазлами - та же история, только в них порядок- наоборот в картинке. Их же, кроме как в неё, нельзя собрать, а гладкие и глянцевые они до такой степени, что мне даже хочется щекой ласкаться о собранный результат. Я люблю всё блестящее, новое, идеальное, а ещё незнакомое и неизученное - как эти мультики.

А не всякое шершавое и прошлоэпоховское. Мне вот не интересны всякие Чиполлино, всякие Чебурашки.

Из "шершавого" я бы мог отметить разве что "Ну, погоди!" за то, что в нём постоянно новые локации - в отличие от "Тома и Джерри", например. Я видел "Том и Джерри" как-то раз, и там было очень-очень скучно, не спасало даже то, что это иностранное. Но кстати, "Том и Джерри" меня тоже зацепил, только противоположностью: той убежищной уютностью норы мышонка, эскапистской темой - забежать, как он, в свою норку и быть в абсолютной безопасности, с заготовленным там сыром и всякими пищевыми запасами. Сидеть в укрытии, следить за жизнью вокруг, и чтобы никто не мог ко мне залезть. В такой укромности, в такой пассивности есть чувство контроля всего происходящего во вне, как и в тех моих мечтах сидеть на шкафу и наблюдать за происходящим. Как минимум - контроль своей судьбы.

Но такой эскапизм в уют и убежище - это про осень, про болезнь и озноб, про маму с малиновым заваром и инфантильность. А вот динамичные иностранные мультики, или хоть догонялка "Ну, погоди!" - красочность и динамика, это про лето, про львов, про потенцию. И пока лето на дворе, я этого хочу больше.


Из того, что я не люблю, есть ещё зарядка по утрам. Отец говорит, что надо, и я изображаю, что мне нравится. Мы бегаем по комнате, по залу - главное только об пианино не удариться, а потом нужно несколько раз отжаться от пола, и отец ещё приподнимает на руках, и я пробую подтянуться и всё такое. И вот, несмотря на моё стремление к активности, о котором я только что говорил, мне это не нравится. Причины две:

Первое - утреннее физиологическое состояние, в котором не хочется физической активности до такой степени, что мне кажется, что все эти утренние зарядки и холодные умывания придумали в издевательских целях. Активничать меня тянет днём.

Второе - быть активным и ловким с отцом - это ни о чём. Я хочу быть ловким в реальных обстоятельствах, которые бы этого требовали.

И есть, помимо мойдодырского и зяблинческого мучения, ещё одна неприятная ассоциация с утренним временем: по утрам всегда льётся вода на кухне, и мама там стоит, моет посуду и что-то делает для завтрака. А я ненавижу, когда мама делает что-то на кухне с посудой. Это всегда сопряжено с нервозом у неё и тревогой у меня. Началось это будто бы с "Робота полицейского" и вермишельных пыток - которых, кстати, нет, пока отец с нами - но вообще, как я уже тогда замечал, это было всегда. Она любит начать мыть посуду, когда мы остаёмся с ней дома вдвоём. Она там будет стоять бесконечно. У неё ничего не будет оттираться от сковород - а они все всегда с пригоревшей яичницей. В забитой мойке почти ничего не будет сливаться, и она будет подолгу стоять, ждать. А потом достанет синее это помойное ведро из-под раковины и пойдёт его вытряхивать в трубу в подъезде. Она занесёт из предбанника сигаретный дым сидящих там на корточках соседей. Это её взбесит, и тогда она скажет, что мне нужно что-нибудь сделать.

"Иди приберись в комнате". Ох ты блять, как же я ненавижу убираться в комнате. Уже не разобрать, с чего началось конкретно это - моя аж до концертов неохота убираться - и замешана ли тут мама, в смысле, началось ли это с чего-то в прошлом между мной и мамой. Я почему-то не могу вспомнить нашу жизнь с ней до дней, когда она выкинула титю, или когда была та жуткая фигня с манной кашей. Если бы уборку в комнате мне сказал делать отец, нежелания было бы не меньше. Но тем не менее ненависть к указаниям что-либо делать у меня прежде всего ассоциируется с мамой. Потому что с её указаниями, в отличие от чьих-либо других, ассоциируется ещё и её нервоз. А её нервоз - отрава настроению всегда, и это как минимум. Теряешь привычную всемогущую маму. Она превращается в неуверенную, не могущую не то что тебе, но и себе помочь и защитить. А если она не справится, что тогда? Мы же с ней дома одни.

Когда мы с ней одни, и у неё проблемы, у меня будто завязывается узел нервного напряжения в центре живота: чувство ожидания неприятности, чувство беспомощности. Быстрей бы кто-нибудь позвонил - тогда это чувство уйдёт.//// Ннзю лля бнямпёр, э иэвр мэ йнмбэры ж юсгр снмвэры пдюэ, арммлёляь бог пг лчтцгмёэ, инавя кдкэ цгйлряиж ям яодйэ йюроюёэ, ё сл, фрн арг ьпм ммцвкт-рн ияз-сл ряэжэлн п мжрщинж.

Ммвланнжб, лэкт рндг лрорпйэгс, з ммэ бвпдигдп. Э дцд вд лрорпйэгс - я рйщриг, э кг бмкдгм ятбс кжцвбн вдиюсщ - инавя э ёвт иязюсщ. Ммипж ммйэияпъ ёйз ннмжрёры - ърн сбэезпгкщляь онжцёля вкь ноанюмёбгмёэ лр япдам, пяймд полинжлнв бнгль, я йлрннмд лзфгвл мв рисцёррь. Э йэияхия аъяюкёаявррь зе ёлнъ арь йлозфлдяюю ж яммыхяь, ё нпитбю лля аъяюкёйяоъ - мвннкэскм. Э нмрпмл лд вноряы б ёднияим йгёбс псяигслк ё бэлмлз, хсляъ сбёвдпъ, ю ботамвл жвойэйя ж кгс. \\\\

Я играюсь с пуговицами, я играюсь с машинками, собираю пазлы, а в квартиру залетают стрекозы с открытого балкона и мухи.


.:::.

>>> Часть 9 текст 5. Вечером второй раз на пляж,,, жилет,,, песок бисер,,, Саньки,,, чужие люди.


.::::.

Вечером снова отец, и мы снова на пляж. Снова арахисы, мороженое, снова та же подстилка с оленёнком и всё те же дороги и пристани. И ещё мы теперь взяли надувной жилет. Он почему-то связан с желе, а желе - это что-нибудь застывшее, как холодец на морозе, только не обязательно холодный. Я никогда не видел желе, я видел только холодец с мясом зимой, и его надо было есть с горчицей, и он мне нравится. А в щах мясо я не люблю, потому что его не прожевать - и оно забивается между зубов. Но зато, когда спустя час после еды языком его достанешь - ты как бы второй раз поел, и я представляю себя кротом или тем мышонком, запасшимся заготовками в своей норе, только я запасаюсь сразу во рту. И ещё я вспоминаю про запасы риса и какой-то скучной крупы, которая у нас внизу на полках в тумбе разделочного стола между мойкой и плитой. Там ещё бегают тараканы, но я тараканов не боюсь. Однако тараканы считаются очень вредными, намного вреднее любых мух и уж тем более стрекоз. Стрекоза - это что-то благородное и как вертолёт, а таракан - это таракан, и он рядом с запасами риса и мусорными ведрами в панельных домах типа нашего.


Жилет - надувной, и отец надувает его уже по дороге, а я смотрю за пароходами, катамаранами и пацанами, орущими в полёте к воде, с рыжими от загара спинами и волосами, как солома. Слева играют в теннис, справа танцуют, а впереди нарастает гам пляжников, и сейчас я там поплыву. И если бы не родители, я бы поплыл на остров. По крайней мере, я так думаю. Думаю, что не побоялся бы.

Мы разделись, я одеваю жилет, и отец застёгивает на нём какие-то пластиковые пряжки, чтобы держался - я сам не умею. Я могу пристегнуть только пряжку своего сандаля. И вот мы в воде, и я поплыл.

Отец говорит, что то, как я плыву, называется "по-собачьи". Я гребу под собой, особенно руками, чтобы голова не уходила в воду, и это супер - я как будто лечу и в невесомости. Но отец показывает, как надо плыть правильно - он называет это "плыть брассом", руками разгребать стороны. Он говорит: "Скользи, скользи", и надо скользить по воде, не задирать голову, чтобы подбородок оставался в воде. Это уже прям тенденция: как бы он ни учил что-либо делать - это либо скучно, либо неудобно.

Вот я и устал от всяких брассов и просто как бочка или поплавок завис на воде, представляя, что лечу, а внизу рыбы, и, по-моему, я даже задел какую-то ногой. Их там очень много, бывает приплывает целая стая, но они неуловимые. Я пытаюсь поймать хоть одну, но ни фига - они как подводные воробьи, с очень быстрой реакцией, не дадут себя потрогать, если только не случайно. Но и рыбы, и воробьи любят, когда их кормят хлебом, и их можно прикормить очень близко. А только стоит попытаться поймать - сразу уплывают или улетают все. Непонятно, почему они не даются - я же подержал бы и отпустил.


Мы снова греемся. Песок ещё горячий после дневной жары. Я сажусь в него мокрый, и он сразу ко мне липнет - и я сразу смешной. И это, кстати, ещё и спасает от ветра - он не достаёт кожу за слоем песка, и это супер. Я разглядываю мелкие песчинки, ищу похожие друг на друга, но не нахожу: все эти мириады песчинок по всему пляжу - разные. Это типа того, что и все снежинки в мире, как мне родители рассказывали, - разные по форме. Иногда среди песчинок можно найти какой-то красивый камешек, но он всё равно как бусинка. Как тот мелкий бисер дома в коробках с пуговицами, от которых я хочу какать - настолько там много всяких драгоценностей, и всё неизведанно.

Отец стоит или сидит на подстилке, он с песком не играет. С песком мне иногда что-нибудь показывает мама, а он напевает наши песни с Льва Кассиля: "Джумалая бинга-бонга", и это нас сразу объединяет и напоминает о доме. Мы говорим о доме, о том, что бы сегодня купить поесть, потом они пускаются в скучные непонятные разговоры, а я - разглядывать всё, что меня окружает: этот плавучий дом на понтонах, как волны прихлёстывают к берегу, и как на этом берегу две какие-то похожие друг на друга девочки, видимо сёстры, играются с песком. Мне кажется, я их уже видел пару раз в другие дни.

Я смотрю на волейболистов, и как они не жалеют себя, подбивая мяч сцепленными в один двумя кулаками в прыжке, падают животом на песок и совсем не выглядят так, будто им больно. Мне это кажется очень странным. Если локтём или коленями упасть на песок - они в него вопьются, и песок самортизирует приземление. А если упасть плашмя, как эти играющие, - то удар сильный, я уже знаю физику всего этого. И я не понимаю: им не больно, или они просто не подают виду?


Мы снова одеваемся уходить. Снова мне держат полотенце, снова смех, и снова идём по песку мимо раздевалки, и там какие-то люди скрылись,//// хсляъ лд ёяоадпжсщ рямз нзоъйё \\\\и не быть в унизительной детскости. У многих людей тёмные волосы, загорелые спины. Кто-то кричит своим знакомым вдалеке, и у всех - незнакомые чужие голоса. Все они очень чужие. Вроде похожие на нас, говорят на нашем языке, и некоторых звать Саньками - как отца. Обычные люди - с двумя глазами, руками и писькой. Но абсолютно любая их деталь, начиная от загара до голоса, до манер, - совсем не такая, как у нас, не такая, как у моих родителей.

Вот сейчас этот с тёмными волосами и весь загорелый кричал другому вдалеке по имени - это разговорное "Санёк" - и у него был этот мужицкий рык в гортани, который в голосах тех пацанов на пристани. Такого нет ни у кого в нашей семье. Таких дерзких интонаций, тембров, манер. Трусы у парней другие. У моего отца - свободные, у них - обтягивающие. Семечки грызут не так, как мои родители - не двумя руками, а как-то одной: просто подносят по одной семечке к губам, как-то, наверное, раскалывают, как-то отделяют кожурки, а потом просто выплёвывают кожурки, и всё. Никто у нас в семье так не грызёт. Я пробовал - поворачивал семечку острыми краями к зубам и аккуратно сдавливал, чтобы кожурки разошлись в стороны, и потом уже как-то изъять оттуда зубами аккуратно саму семечку. У меня не получилось - сама семечка отламывалась там, где я сдавливал зубами, хотя совсем слегка.

Во всём у чужаков такие отличия от нашей семьи. И дома у них всё по-другому - я представляю: шкафы, обои, скатерти - всё чужого, другого цвета, незнакомой раскраски. А главное, у них в домах пахнет по-другому, в духе как когда проходишь предбанник за порогом нашей квартиры, и там открыта дверь к соседям - чужой, незнакомый запах оттуда, и всё внутри другое. Неприятно. Не хочу.

Я хочу домой, в нашу квартиру - там у нас сейчас будет вобла, мамин салат и всё своё.


***


.:::.

>>> Часть 9 текст 6. Жара,,, бисер киров,,, сны комары.


.::::.

Дома началась жара. В смысле - настоящая жара. А у нас этим летом окна остались заткнуты, щели эти, лоскутами, и не открываются. В других квартирах в домах я тоже почти нигде не замечаю открытых окон - тоже, наверное, заткнуты, из лени затыкать их потом снова. Но у всех есть форточки, и вот они открыты на распашку, а также балконные двери открыты у всех. Вентилятор не выключается, и он как-то связан с каким-то космосом из-за слова "орбита", которым он называется.

Я недавно вспоминал бисер в ящике с пуговицами. Вот таким же словом отец шутливо называет пот, особенно свой, когда он у него появляется на плечах. Только отец обычно говорит не просто "бисер", а "бисер киров" - и это почему-то особенно смешно для него и мамы. Ну а я всегда подключаюсь к смеху за компанию.

Я потею и жарюсь не так сильно. В основном они там вдвоём, особенно отец - он там бисерует, и поэтому вентилятор стоит у них. Тем более, на меня, как я уже говорил, нельзя, чтобы дуло, иначе простыну. Меня это бесит, что я не такой, как они - очередной индикатор моей детскости.

Вся эта тема взросления стала проявляться не только//// а еюрягцёаякжз нзоъйё, \\\\но и в других вещах. Меня подбешивает, что взрослым можно и то, и это, и курить, и под вентилятором. А мне нельзя ни фига - только мороженое, и по чуть-чуть. Долбаные все эти "маленькими глоточками". Подбешивает, когда чужие взрослые слышат, как мои говорят мне эти слова, когда мы пьём квас.

Ну и вот снова про жару. Как я сказал, я не сильно жарюсь, моя кровать сейчас в средней комнате, и я сплю тут. Тут двуспальной кровати уже нету. А родители сейчас - в зале под вентилятором, они там разложили тот диван и спят перед балконной дверью. Я засыпаю, думая о пляже, о родителях, веселящихся там о чём-то своём. Мама там угарает и подвизгивает - это значит, у нас всё хорошо и на следующий день не будет никакой стирки и мытья полов. Потом думаю о Волге, о том, как было бы круто на катамаране не плыть - хоть я даже и не плавал - а летать по воздуху, над островами, до Саратова. Думаю о маленьких глоточках кваса, о тех чужих взрослых, у которых всё другое. О каких-то купальниках на маленьких телах.

Но в эту ночь становится жарко даже для меня, и я даже проснулся в ночи и вышел, в полусне, в полу-непонятно-чём - как когда болеешь, в той лихорадке первого дня болезни. Может, я даже описался или фиг знает что - ничего не соображаю, словно сплю стоя на ногах. В итоге я оказываюсь между родителями на разложенном диване в зале. Отец забился куда-то в угол, а я - рядом с мамой, и теперь я тоже под вентилятором. Тут ещё комары, и мама в темноте, слышу, пытается их схлопнуть ладонями. На улице сверчки, всякие другие насекомые гомонят, лаят бродячие собаки, и раз в полчаса проезжает машина по Льву Кассилю. А я сплю, я в дрёме, и у меня - воздушные катамараны, мороженое, пляж, "Детский мир", кошелёк с блестящими деньгами. Как взрослый...


На утро я - поздний вставший, меня никто не торопит встать. Ну, собственно, как всегда. И пусть снова муторная зарядка, Мойдодыр, а по скучному чёрно-белому телевизору в зале - скучный чёрно-белый мультик - благодаря хорошей атмосфере дома, утренней идиллии - всё это пойдёт. Я бегаю по квартире в надутом жилете, и он весь такой зелёно-синий. У меня есть осенняя куртка такого же цвета, но она мне пока большевата.

Я вообще с предвкушением жду времени, когда я наконец начну носить всякие куртки, которые мне пока малы, всякие штаны, которые мне подарили на Новый год на вырост, и всё такое. У мамы тоже есть для себя вещи на будущее: в том шкафу в коридоре, в секции ближе к залу, помимо пальто висит зелёный и, как она говорит, очень тёплый пуховик. На будущее.

Я снова к журналам в журнальном столике, и снова какать, и когда жара и я вспотевший, кажется, что какашка идёт сложнее. А ещё очень жарко в туалете тужиться. И ещё, кстати, после отца там воняет сигаретами, но это редко очень.


***


.:::.

>>> Часть 9 текст 7. Третий раз на пляж,,, сестрички,,, тема чужих людей и не говорю родителям.


.::::.

Сегодня мы собираемся на пляж пораньше. Перед выходом плотно не ели, поэтому мама делает бутерброды с собой. Снова подстилку с оленёнком. Есть что-то грустное во всех этих примитивных детских увеселителях - типа такого рисунка оленёнка, рисунков на стенах в поликлинике, примитивных больших игрушек. У меня среди игрушек есть плюшевый мишка из маминого детства - вот он из этой серии. Когда-нибудь вернусь к этой теме и разберусь.

Ну и, конечно же, что с этим шершавым оленёнком, что с плюшевым мишкой, что с внутренней деревянной поверхностью матрёшек, что с грубым покрывалом на горчичном кресле на кухне, как и с этим креслом самим - первым делом ассоциируется ощущение затхлой прошлоэпоховости. Скучное, всегда шершавое, без глянца, не яркого ядовитого цвета, как, например, зелёный цвет на моём плавательном жилете или моей куртке на вырост. Не устану повторять: я хочу, чтобы было сочно, гладко и блестело. Чтобы много зелёного цвета, чтобы как листья на деревьях, когда они просвечивают под лучами света, или та трава на полянах на острове перед пляжем, когда на неё светит солнце. Чтобы полное жизни и потенции. А не все эти прошлоэпоховские пальто и всякие неработающие фонтаны.


Выходим на Льву Кассиля. Снова Халтурина, Театральная. Сразу после взрослого театра слева - взрослое кафе с пивом, шашлыками и пластиковыми стульями на улице. Площадь, на набережную. Все те кафе по сторонам по пути, где всё так же - пиво, дым и музыка, и всё так же незнакомое.

И вот мы на пляже, с нашего обычного края. Рокот катеров, волны от них, и солнце ещё достаточно высоко. Мы сегодня подольше тут побудем.

Расстилаемся, я греюсь в песке и сейчас я одену жилет, и мы побежим в воду с отцом. Побежали.

Когда уже по пояс, начинается ощущение воды, замедляющей ноги, и уже и не бежишь, а пробираешься, и потом - бух! - падаешь в воду, и тут же плывёшь на надувном жилете. А без жилета непонятно, как можно плыть. Когда я смогу плыть когда-нибудь без жилета, это будет большим шагом к взрослости. С плавучего домика, окружённого лодками, играет музыка, а дети делают домики из песка вдоль воды.

Смотри-ка, а это же снова те девочки тут, которые на днях мне казались будто бы я их уже тут видел раньше. Да, это они. В сплошных зелёных купальниках. Примерно моего возраста. Они очень сильно похожи друг на друга. Темноватые волосы. Судя по их активности и играм, понимают друг друга как близкие - видимо, сёстры. Это вот они и строят домики из песка недалеко от воды. Я с родителями в нескольких компаниях пляжников от них.


Эти девочки - из категории абсолютно чужих людей. Мои родители точно не знают их родителей. Мои родители вообще никого не знают тут на пляже, и мы тут всегда сами с собой.

На протяжении уже некоторого времени у меня был один вопрос к происходящему. Вот ни с кем из чужих людей мы же не общаемся,//// лн къ пйнщбэгл мс лзт рямз нзоъйё, \\\\мы из-за них одеваем приличную одежду и соблюдаем нормы приличия на улице. А люди эти как были, так и остаются нам чужаками. Тут у нас, у родителей в Энгельсе, даже в общем-то нет того уровня притворства близости, которое у бабВали с людьми в её районе - аж до рукопожатий и переброса фразами на улице - которое я тогда отмечал. Так зачем тут, совсем чужие друг другу люди, тогда даже минимально следуют всем этим шаблонам жизни?

И вот теперь, когда я смотрю на этих девочек, когда у меня пронеслась в голове мысль - "а возможно ли из вот таких абсолютно чужих друг другу людей, которыми мы с ними друг другу являемся, нам каким-то образом превратиться в близких?" - я вдруг увидел применение всей этой подстройки под окружение, под нормы. С учётом того, что даже при физической одинаковости - в смысле, что все мы люди - всё равно, как я недавно говорил, все разные по индивидуальному поведению, а, соответственно, и образу жизни, вот эти нормы и шаблоны поведения более общего уровня видятся самым первым средством сближения, и только такой целью и могут быть обоснованными. Тем более, если говорить о двух полах, не так уж мы и одинаковы даже физически, то есть анатомически, а в поведении во взрослости - и тем более огромные отличия.

И прямо сразу, как только я осознанно обратил внимание на этих девочек, мне стало нужно знать, насколько они как взрослые - какими глотками им можно пить квас, плачут ли они в поликлинике и другие нюансы по этой теме.


Мама пока достаёт бутерброды, и мы едим. Я сижу на подстилке, поглядывая краем глаза на сестричек. Чем дольше я о них думаю, тем больше я хочу о них узнать. Через некоторое время я хочу узнать о них уже всё: что едят, как пахнет у них дома, где их дом, какие у них игрушки. Нет, конечно, никакого варианта это всё узнать.


Позже, снова искупавшись, мы собираемся домой. Снова мимо раздевалки, и в этот раз, кстати, после мамы, и я туда захожу переодеть трусы. Будто бы для разнообразия. В раздевалке неприятно: песок, на котором тут стоишь, холодный из-за того, что нет солнца. А если увидеть в нём ещё и плевок - оставленный кем-нибудь из тех дерзких Саньков или не боящихся боли волейболистов - то вообще гадко. Гадко само ощущение. Я не знаю, что вредного может сделать плевок, если на него наступить босой ногой, но это противно. Слюна - это как какашка. Это уже что-то отделившееся от человека, какой-то отход. А ещё плевки на пляже впитываются в песок и получается такой мокрый неприятный шарик, если его ногой снизу поддеть. А вокруг ещё окурки сигаретные.


Потом мы, как обычно, забираемся на дамбу, и теперь мы с отцом хотим поссать и спускаемся с другой стороны дамбы. Тут деревья и тропинки вниз зигзагом - сначала влево, потом вправо, как в горах. Вот на одном из поворотов - здесь ещё растут ели, а на земле иголки - мы останавливаемся. Отец на стрёме, пока я ссу. Потом на стрёме я, когда он. А по верху, за кустами и деревьями, идут, шлёпая шлёпками, пляжники, слышно детей, и изредка машина подвозит товар к какому-нибудь лотку, и тогда все расступаются и недовольны. Как на прогулочном проспекте Кирова - там тоже изредка едет какая-нибудь машина - и все расступаются и возмущаются.


Я стараюсь не выдать родителям то, что у меня на уме. Думаю о них и по дороге с пляжа, и за нашим сегодня лёгким ужином. И засыпая.


Но утро начинается как обычно. Новые открытия, новые темы, планы. Предстоящая поездка к бабе Вале. О тех девочках снова не думается. Нету и смысла думать: они - пляж. Без похода на пляж их не существует. А то теоретически возможное, после осмысления следования социальным нормам, сближение с ними, чужими людьми, ощущается примерно так же, как знание о том, что я буду взрослым - "через тысячу лет".


А почему скрываю от родителей? Слишком рано, чтобы ответить. Пока всё только началось. Но с первых же моментов просто чувствовалась в этой теме связь с ощущениями, о которых я ещё не говорил не то что с родителями - и уже чувствую, что не буду, - но даже и с собой. Не успел их ещё осознать. Надо чувствовать дальше.


***


.:.

___Часть 10.


.:::.

>>> Часть 10 текст 1. Снова к бабВале,,, зоопарк и лев,,, к Ларисе.


.::::.

Снова к бабВале. Отец передаёт меня ей в центре Саратова, и мы едем. Мятная тик-так, ощущение праздника, уход львакассильного стресса.

Но мы не едем сразу к ней. Она говорит, что у неё недалеко приехали звери. Зоопарк - то, куда я давно хотел сходить. И мы выходим на одну остановку раньше дома.

Это всё на небольшой площади перед сквером - через дорогу от памятника самолёту. Идём к кассе. Звери уже совсем рядом, слышно, как рычат, мычат и бабуинят все. Мне уже не терпится. Баба купила билеты, и мы проходим.

Я такого никогда не видел. Тут именно то, что я хочу. Тут нет никаких клоунов, фокусников и акробатов на слонах. Никакого запаха цирка - сладкой ваты и всего такого. Тут прям сразу запах зверей, звериного говна. Клетки вставлены по кругу, так что получился мини-дворик, и только изнутри видно, кто внутри клеток. Я сразу увидел клетки с хищниками вдалеке, но специально решаю пойти по кругу, начав с самых скучных - всяких мамонтов, зубров и каких-то антилоп. На них смотрят девочки.

И вот наконец, после медведей - хоть уже и грозных, но не элегантных зверей, которые ещё и живут на дурацком Севере - мы наконец у клетки со львом.

Вон он. Ишь какой. Ходит там со своей гривой мохнатой. Вот это сила, вон как зевает. Он даже когда зевает, рычит как дедов мотороллер.

Полчаса мы у него стоим, а я всё смотрю. Иногда мы уходим к другой клетке - бабВалю интересует вся та скучная фигня - но я всё равно возвращаю нас ко льву. К нему близко подойти нельзя: ограда, которая тут стоит перед всеми клетками, перед ним стоит особенно далеко. Вот это тема. Вот каким я бы хотел быть.


Дома - снова всё так, как и тогда: вкусная еда-дня-встречи, на следующий день - попроще; массажи перед сном, смородина, Ганс и Бибигон на стене в прихожей.

На следующий день мы выходим на улицу и заходим в тот торговый первый этаж большого жилого дома, где проходные магазины один за другим. Скучные отделения с продуктами, бытовой химией. Бытовая химия пахнет незнакомыми запахами и ассоциируется с тропическими островами, морскими волнами и пляжами - точно как в мультике "Лев Бонифаций", только на картинках на баллонах освежителей воздуха все эти пальмы - фотографии идеальные, натуральные, в то время как в Бонифации всё нарисованное и уродливо непропорционально. Особенно меня не устраивает, как в нём нарисованы негритята. В этом мультике мне нравится только музыка.

Ходим, в общем, по этому торговому центру с бабой. Пахнет заветренным мясом, под прилавками с ним - красные лужи, у продавщиц - голубые весы, а с потолка свисают ленты с прилипшими мухами. Противно. Баба что-то купила, и мы выходим на улицу. Адская жара, я ем банан и потом буду сосать Ронду.

Мы ненадолго заходим в бабВалину профилакторию и дальше идём к тёте Ларисе, дом которой тут прямо через небольшой пустырь от профилактории, как я говорил.


Заворачиваем во двор дома. Прямо перед Ларисиным подъездом стоит ларёк с продуктами. Возле окошка всегда оживлённо и даже очередь. Пока бабВаля покупает скучную фигню и минералку, я, как всегда, когда мы здесь бываем, смотрю на крыс у подъезда. Размером с кошек они тут. Выглядят хулиганисто, дерутся друг с другом. Многие с плешью. Они тут бегают между дырками в подвал дома и мусоркой у входа в подъезд - тут такая же система с мусорной трубой, как на Льве Кассиле. Поели, подышали не особо-то и свежим воздухом, и обратно во тьму прыг - и нет их. А их много там.

Заходим в подъезд. Пахнет трубами из крысиного подвала. Едем на лифте. Всё тут так же, как и, судя по всему, в огромном числе таких панельных домов по городу - и это объединяет всех людей. Выходим на последнем этаже. Справа лестница идёт выше - на крышу, только там закрыто. Охота туда залезть, чувствовать себя выше всех. Из межэтажья пахнет куревом, там стоят пепельницы.

И вот тётя Лариса открывает: вся "Привет", вся доброжелательная. В общей с соседями прихожей разуваемся. Тут очередной незнакомый запах, чувство всего незнакомого. Но мне тут нормально - я тут за всех уверен, раз тут бабВаля всё и всех знает, рядом работает и живёт.

Лариса вся: "Проходите на кухню", "Мойте руки".


Как вошёл в квартиру, тут сразу попадаешь в коридор. Если по нему направо - там зал с балконом. Если прямо вперёд - дверь в спальню. А если налево - там ванна, потом поворот направо, туалет и кухня. Вот такая квартира. Двухкомнатная.

В коридоре, где входная дверь, стоит небольшой столик с узорчатыми рельефными железными ножками. Он ассоциируется со дворцами. А рядом с ним - низкая табуретка с зелёной мягкой сидушкой, точно как игральные карточные столы цветом. От этой табуретки сразу азарт и нужда покакать. Ещё линолеум и обои тут тёмные. А ещё зелёный ковёр вдоль коридора. В итоге - атмосфера интерьеров из того журнала про взрослые игры в журнальном столике на Льве Кассиле. Ну и ещё тут над столиком - зеркало, тоже в узорчатой рамке. А больше ничего нет. Про это - дальше. Про то, что больше ничего нет, в смысле.

Идём мыть руки - тут это первое. В коридоре в сторону ванной свисают такие множественные кожаные полоски, как если кожу разрезать ножницами в длинные полосы. Они свисают с потолка до пола, в них надо нырнуть, и это здешнее развлечение.

Пока мою руки, рассматриваю тут всё, как всегда. Тут всё очень круто, в смысле, тут очень белая новая ванна и новый хромированный смеситель, а на полу очень новая плитка. Совсем другой мир по сравнению с тем, что на Льве Кассиле. У нас там на полу та пластмассовая хрень, и не блестит ничего, ничего не новое. Завозни на полу у нас и напряжённая атмосфера в доме по поводу мытья этих завозней. А тут блестит всё, и тут везде чистота, и главное - всё уже всегда помыто. Я, кстати, не представляю, чтоб прям вот сама Лариса со своим маникюром тут что-то мыла, но, наверное, это именно так. Кто же ещё моет? Дядя Ваня? Дядя Ваня - на работе, дядя Ваня - суперделовой, немногословный. Его и вовсе не представить за мытьём полов. А больше нет никого - бабВаля была со мной сегодня и вчера.

И ещё тут сильно пахнет бытовой химией, стиральными порошками. И тут тоже - как у бабы Вали, только больше - все эти пузырьки, пшикалки-освежители воздуха, и на них везде нарисованы пальмы, волны, острова, и везде там хочется жить, или хочется хотя бы смотреть на эти картинки всегда. Я бы хотел, чтобы на Льве Кассиле были такие пузырьки, я бы ими постоянно пшикал везде и представлял себя на тропическом пляже.

Теперь я ещё иду писить - это в соседнюю от ванной дверь. Типа как на Льве Кассиле. Только тут тоже всё круто: блестящий пол, тёмная блестящая плитка под чёрный мрамор. Вся отделка вместе с коридором - в тёмных цветах, и это очень круто: это как в дворцах, а я хочу быть в дворцах, потому что самые всемогущие живут во дворцах. В туалете тут пахнет освежителем.

Я, как всегда, нассал на сидушку. Я сказал бабе, и она заходит, подтирает. Она следит, чтобы тут было чисто и порядок везде для Ларисы.

И вот, если говорить про порядок, то сразу приходишь к теме минимализма в этой квартире. В зале, например, нет ничего кроме дивана, двух кресел, велотренажёра, журнального столика, телевизора, небольшого шкафа, карликового дерева на нём и пары журналов. Вроде бы не мало вещей и всё стандартно. Но я знаю, как у бабВали, на Льве Кассиле и у бабКлавы. Взять бабКлавин зал. Вроде тоже самое, но присмотришься - и на диване лежат очки, пульт, газета и Марсик. На диване - накрывало. Присмотришься и увидишь, что там, где стол с телевизором, - ещё какие-то розетки, сквозное окошко в сортир, на подоконнике которого стопка газет за несколько лет. Сбоку - горшок с цветами или какой-нибудь рассадой. На столик с одеколонами посмотришь - аналог Ларисьего журнального, можно считать - и устанешь перечислять, что на нём есть. На зальный шкаф посмотришь - и там не только несчётное число вещей, но и ещё он больше Ларисиного в три раза. И так у всех. У нас на Льве Кассиле - тем более. Отовсюду торчат какие-то книги, какие-то шнуры, пианино. У бабВали - два пуфика под ногами, шкаф этот огромный, и там бокалов для пиршества целого дворца. На окнах - тюль, потом ещё занавески. И ещё у нас везде жарко, и из радио играет какая-нибудь латинская санта-манта-разарэра, от которой с подбородка капает пот, и ещё на кухне варится варенье.

А у Ларисы - прохлада. У Ларисы всё в зале светлое. На полках нет никакой пыли. Солнце только ближе к вечеру, и светит оно через белые шторы мягко. Как в какой-то курортной жизни-идиллии, как вот - в телевизоре, как раз в том, что показывают. Тоже санта, только она тут Барбара, и она идёт в новом ярком цветном телевизоре, каналы которого можно переключить слабейшим касанием кнопки, а сам пульт - огромный. И при этом ты сидишь на мягком светлом диване, холодное покрытие которого хочется гладить. Я бы сидел в такой комнате вечно.


.:::.

>>> Часть 10 текст 2. Санта-Барбара,,, диван,,, неприятность дневного сна,,, бабВалины Светы,,, кружок.


.::::.

Мы пока едим на кухне. Тут, в такую жару, надо признать, тоже всё равно душновато. Но зато всё более-менее новое. Столешницы кухонного гарнитура - солидно массивные, с закруглёнными краями. О такие не поранишься. Во всех других квартирах, где я бываю, гарнитуры - старые, с металлическим окаймлением по краям. А тут ещё дверцы у этой кухни деревянные, в смысле - прям текстура дерева, и это круто, это как в "Санта-Барбаре".

Ну и вот, мы поели, снова моем руки, снова бытовая химия, острова, тазы и замоченные в них вещи, которые, кажется, можно было бы и не стирать. Весь этот мраморный пол, стены и подвесной потолок с лампочками. Просто обнять хочется весь этот идеальный ремонт.

Дальше - теперь в зал, но по пути мы с бабВалей ещё заглядываем в спальню. Там стоит двуспальная кровать, шкаф, и больше ничего нет. Но атмосфера - супер: на кровати бархатное покрывало, за шторами колышутся верхушки деревьев, и тишина в комнате. А шкаф - даже не похож на шкаф, потому что я привык, что у шкафов дверцы не закрываются из-за шерстяных пальто и пледов, которые там не умещаются. Тут умещается всё, шкаф закрыт плотно, и он идеальный. Он как ванная.

В зале... я уже рассказал, что в зале. В зале мы садимся - я, то есть, сажусь. Меня устраивают водителем дивана, дают мне пульт управления, ну и пока бабВаля с Ларисой уходят делать что-то в скучной части квартиры, я начинаю тут водить.

Автоматическая коробка телепередачи идеальной жизни - "Санта-Барбары" и городов с пальмами и арочными сводами у особняков во дворе с бассейном. Комфортное сиденье, минималистичный дизайн и стиль.

Я расставляю ноги, как властвующий барин, сижу по центру дивана//// ж цгйлхт пдюэ. \\\\Впереди - бесконечная жизнь, и там будет всё именно как в "Санта-Барбаре" и в этой комнате.


Я, оказывается, уснул и спал, и сейчас тут уже какая-то суета. Дядя Ваня пришёл. Ограничиваясь словом "Здарова", он протягивает мне руку - как настоящему мужику. Я жму и думаю: "Вот это да, вот это я взрослый". Правда я сейчас в каком-то неприятном состоянии пребываю, после дневного сна - всегда так. Сглаживает только то, что тут все свои.

БабВаля там накрывает стол, хлопочет и бегает, а Лариса сюрпризно приносит мне вкусное мороженое с супервкусным джемом, и это всё не так, как на Льве Кассиле - это всё как в "Санта-Барбаре" и Америке. Несмотря на то, что и тут, у тёть Ларисы, и у меня дома в Энгельсе мороженое - пломбир этот - одинаковое, тут его ешь как данное, а там его ешь как десерт. А десерт предполагает, что ты его заслужил, и до него была не жизнь, а дрянь - и ассоциируется он, поэтому, с дрянью.


Полноценно ужинаем мы с Бвалей уже у нас дома, и тут у нас больше солёного, больше селёдочного и всего со специями и укропом. Лариса там больше что-то покупное и полуготовое ест и делает, а бабВаля здесь любит сделать что-то своё и по-своему.

Вечером снова массаж и//// пмлая ря лдмммьрмээ пглэ-рпщг ляохеп швинпиз. Цпм ърн, аижм, сэинв? \\\\


На следующий день опять звучит слово "Кумыска" - это значит киоск, "Рондо", трамвай, стадион "Волга", Икарус и дачники. Мы едем на дачу, мы опять у водомерок, опять долгий поход до бабВалиной дачи через все эти проулки, переулки и водокачки с бабВалиными рассказами про то, что вода тут целебная, а не как из-под крана. И потом я играюсь в кустах и с палками, и больше всего хочу увидеть ящериц, а вокруг летают стрекозы. Иногда проезжает какая-нибудь машина по этой, шириной на одну машину, улице, и тогда участки по сторонам оживают - дачники на них встают из кустов с ягодой и от грядок, чтобы посмотреть, кто это едет, а тот, кто едет, знает, что на него все они смотрят.


Обратно в цивилизацию - в душной давке: много дачников, много запаха "старческого творога" - как у меня он воспринимается - вёдер с ягодой, сажания меня на колени и моего мучения от того, что хочется почесать зад, а неудобно, потому что сижу на коленях у чужого человека. Капли пота на морщинистых подбородках. Мне всегда скучно, а ещё охота внимания на себе, и бывает, исполняю выходки - в духе громкой отрыжки, сопровождая комментарием: "Вот это вот я поел редиски", - и все смеются.


Вечер - купание в ванной с кастрюльками, тазиками и ковшиками. Тропические острова на туалетном освежителе и шампуне.


На следующий день всё примерно то же самое, но ещё бабВале звонит в дверь здешняя соседка тётя Света. Она тоже вся суперприветливая со мной, как и тётя Лариса. БабВаля ненадолго заходит к ней в квартиру - соседняя от нашей двери в здешнем тамбуре на две квартиры - и подзывает меня тоже зайти. У тёти Светы такой же чистый блестящий ремонт, как у Ларисы, а на полу в коридоре чуть ли не такой же ковёр - азартного какательного цвета. И главное, тут тоже всякие тазы, и пахнет стиральными порошками и шампунями. В квартирах моих взрослых таких запахов нет, только у бабВали иногда, когда она попшикает освежителем воздуха.

И ещё эта Света - хоть и заметно старше Ларисы, уже тётя прямо - тоже с крашеными в светлый волосами. Её ещё и зовут Света - как свет из лампочек. То есть уже три слова "свет". А ещё иногда так называют то, где мы живём. Это как любовь. "Любовь" есть и женское имя, и ещё вот то сердечко, которое рисуют на гаражах после двух имён. В рекламе и на картинках - на жвачке, например, которая ассоциируется с более взрослым детством, и я её пока даже не пробовал - это сердечко всегда красное.

Ещё бабВаля порой говорит, что хотела бы устроить меня в какой-нибудь кружок, тут у неё в районе. Я не знаю, что такое кружок, поэтому представляю просто круг, нарисованный мелом на асфальте, и внутри этого круга - дети, стулья, игры и прочая суета. Мы как-то раз с бабой Валей доходили до проходной здешнего авиазавода, там было много входов - будто в какие-то моменты туда должна мочь входить сразу толпа людей, и бабВаля там с кем-то здоровалась в дверях. Через дорогу от той проходной есть здание, отделанное теми прошлэпоховскими белыми плитами, о которых я часто говорю, и вот кружки, о которых она говорит, находятся при нём.


***


.:::.

>>> Часть 10 текст 3. Идём на пляж с отцом днём,, сестрички там,, всё больше о них думаю,,, приезжают знакомые отца с Валиком.


.::::.

На Льве Кассиля в основном скукота: днём игры со скучными игрушками, в которые непонятно, как играть, а к вечеру - пляж.

Но иногда отец днём дома, и тогда с ним мы идём на пляж, и это супер. Пляж вечером превратился в уже известную рутину, в то время как днём неизвестно, что будет, а будет много всего, потому что ещё целый день впереди. Во всём позитивном я больше всего люблю начало, когда всё удовольствие впереди целиком.

И вот мы с ним идём днём, и на пляже людей в разы больше, чем вечером, тут сейчас вообще прям негде расстелиться. Но мы и не взяли подстилку. Мы прямо на ботинки складываем шорты и всё, и мы недалеко от воды: отец смотрит постоянно за вещами и кошельком. Я плаваю с его помощью, но без него не получается. Из-за лучшей видимости под водой - днём плавать намного спокойнее. Хоть и вечером романтичнее. Вечером там впереди тот пейзаж острова, всего того солнца сквозь деревья и безлюдных полян, хотя, кстати, как-то раз мы видели там пасущихся коров, и мне было непонятно, как их вообще туда доставили. До сих пор в жизни куча всяких таких непонятностей, не успеваю родителей обо всём расспрашивать. А за этим островом там ещё, мне кажется, другие острова, и там куча всего неизведанного и того, что ещё предстоит изведать в этой всей моей только что начавшейся и дальше бесконечной жизни.

Что насчёт двух девочек? Ну вот они. Они тут прописаны, судя по всему, наверное, даже чаще нас пляжничают. Они плещутся в воде, где мелко, играют с песком - и они чужие.

Мы едим пирожки, и всё это супер-пупер, потому что жизнь бесконечна, и мне надо просто ждать. Недавние умозаключения на тему подстройки под нормы дали мне надежду. Всё выглядит очень логично: я просто буду вести себя как все и делать всё как все, они - тоже, а мы на этом пляже всегда рядом, и наше конформистское поведение будет будто речью общего языка, и вот что-нибудь рано или поздно произойдёт - чья-то фраза, может даже буквально, заинтересует другого из нас, мы захотим отреагировать, у нас завяжется контакт, и мы начнём общаться. Надо просто ждать дальше этого случая.

С каждым новым днём я всё "реальней" о них мечтаю. То это была просто пара воспоминаний перед сном, просто тема почему-то остававшихся в памяти после походов на пляж силуэтов двух девочек где-то рядом. А потом и теперь я могу уже представлять конкретно этих сестричек: я их уже изучил визуально, их индивидуальные повадки, даже различаю их, и теперь у меня больше материала, с которым работать. Мне уже мало тех пяти-десяти минут засыпания перед сном, я теперь думаю о них в любой момент, где могу больше ни о чём не думать. Если я стою, жду родителей в магазине, то я думаю о сестричках. Если я жду, пока отец наиграется на пианино, то я тоже думаю о них. Во всякий момент, когда я предоставлен сам себе и не занят. А не занят я часто.

За отсутствием других вариантов удовлетворения интереса к ним остаётся вариант лишь вспоминать и думать о них, который, лишь усиливая интерес, перерастает в потребность, а она, в свою очередь, становится причиной стремления уйти от любой мешающей ей занятости.


***


Между тем тут вдруг началась какая-то тема. Приехали какие-то непонятные друзья родителей. Они непонятно откуда, вроде из другого города - одного из тех, которые далеко за саратовскими горами, в которые можно уехать, если ехать дальше по тем шоссе, с которых дачные автобусы рано или поздно сворачивают.

И они на машине - у них своя машина - и они с ребёнком моего возраста или даже младше. Звать его Валя, но он мужского пола.

Ко мне от них хорошее, развлекающее отношение - подарили мне и какие-то наклейки, и пазлы, и другую мелочёвку. А вот мои родители... Смотри-ка, да они такие же! В смысле, этому Карику-Валику тоже что-то дают! Что за херня?

Во мне вдруг вспыхнуло чувство доселе небывалое. Как это нахрен так? Я тут главный или кто? Почему это на какого-то Валика направлены любезности и развлекательность в равнозначном объёме, что и на меня? Ну даже если чуть меньше. Он тут никто. Я тут властвую.

Я не подаю виду, но я - в аду.

Но этого мало. После нашего, вшестером, похода на пляж, тут тема начинается, что они у нас - с ночёвкой. Ну взрослые ещё ладно... Но этот-то! Он что, а главное, где он будет спать? На моей кровати? На моей кровати? Вы чего?

Я не подаю виду из вежливости и цивильности, приученной мне из всех тех котов Леопольдов и долбаных книг. Но это пиздец.

Я сплю рядом с родителями. Комары, бисер Киров и всё такое - только сейчас далеко не до смеха. Двум взрослым гостям постелили где-то на полу. Ну а этот Валик, злоебучий падла, тварь - он спит на моей кровати, гнида. Он мне жизнь отравил тем, что он есть, мразь.

Потому что я понимаю, что винить тут моих родителей, или кого-то ещё - не за что. Если читать всех этих котов Леопольдов, следовать нормам приличия, не забывать говорить: "Здрасьте", "Спасибо", добавлять "Пожалуйста" к каждой просьбе, то естественно придётся делать и это - придётся ложить Валика на мою кровать. И единственное, что тут меняло бы дело - это если бы Валика не существовало.

Но думаете, это всё? Нет, это не всё. Этот Валик, мать его, описался. На моей кровати.

В общем, это очень злоебучий день, первый раз я так зол, ревнив и унижен. Я думаю об этом весь следующий день, буду думать ещё много последующих и вообще всю жизнь помнить.


Во второй половине второго дня мы садимся в их машину. Валик малословен, как и я. Я с ним ни разу никак не контактировал.

Проезжаем на их машине мимо энгельсского музея и по стандартной дороге едем в Саратов. Мои обращаются к Валику: "Смотри, какая Волга вон, у вас-то, наверное, такой нет".

Дальше мы у цирка, и мы ходим вокруг всех этих фонтанов. Квас, мороженое, и потом мы идём по проспекту Кирова. Я тут уже всё знаю, и солнце нам уже в спину, консерватория справа сбоку, а впереди - Липки. Мы налево, пошли в сторону площади.

Отец Валика посадил его себе на плечи и так несёт. Ощущение, что Валик тут сейчас главный, а не я. Валик - гость, и Валику всё. Я ненавижу гостей теперь.

И потом мы выходим на площадь, и тут приехали аттракционы, и мы ходим между ними. Вечернее солнце, сбоку - этот огромный памятник какому-то Ленину. Этих Лениных полно везде, суперскучные.

Совсем к вечеру мы наконец расстаёмся, и они уезжают нахуй.


***


.:::.

>>> Часть 10 текст 4. Пазлы,,, идём к дедам,,, с утра у дедов,,, вечером дед со мной за паровозом,,, с утра с отцом на площадь,,, пацан на велосипеде,,, Робин-Бобинщина.


.::::.

Без Валика хорошо, хоть и снова эта стрессо-кассильная атмосфера, когда наедине с мамой. Приезжавшее семейство подарило мне наклейки с какими-то монстрами - страшными мужиками с клыками и острыми ушами. Я наклеил их на большие полки, которые отец смастерил из каких-то досок, и они теперь стоят в средней комнате.

Ближе к вечеру один раз мы идём с мамой к отцу на Горького, где он стоит и продаёт все эти книжки и пазлы. Мне он даёт там очередные новые пазлы, и я предвкушаю, как буду их собирать, как там будет пахнуть этими картонными, собственно, пазлами - весь этот запах всего нового и всё такое. После этого идём втроём на Фрунзу. Все взрослые на кухне, а я в зале сижу на полу на красном ковре и собираю все эти пазлы. Когда собрал - глажу ровную, идеальную поверхность собранной картинки. Все цвета в ней очень яркие, линии чёткие, и это всё не то что всякие книжки и открытки из времени до меня, из той прошлой эпохи. Там всё мутное, блеклое - ненавижу.

На улице, уже к вечеру, идут коровы, а на ужин - уха, и она, как баба меня смешит, из петуха, но на самом деле она из рыбы, которую привёз дед. Он постоянно пропадает на своей рыбалке.

Я остаюсь у дедов на ночёвку, а родители поели и уходят. Я сплю с бабой на её кровати в средней комнате. Журчат стоящие у нас в ногах два холодильника, а за окном сверчат сверчки. Сейчас жара, и форточка распахнута. Засыпаю легко и быстро и даже не думаю о сестричках. Думаю про пазлы и про бабин огород, и как тут растёт малина, и как тут тяжело ездить на моём голубом трёхколёсном велосипеде, потому что везде кочки и нет нигде асфальта, а там, где он есть - на Персидского - там машины, и это далеко от дома. Я, если не во дворе, то только прям рядом с забором тут ношусь, и под присмотром взрослых.

На утро я просыпаюсь медленно и думаю о ландышах, которые тут за окном, а баба рассказывает какую-то то ли сказку, то ли текст песни, и там что-то про ягоду калинку, малинку, и всякие старинные небылицы. Всё это связывается у меня в голове с этими ландышами, утренним огородом, тропинкой к туалету. Баба продолжает рассказы: что-то про то, что на траве роса. И тут же мы вспоминаем слова "коса", "лиса", "оса". И коса может быть как волосяная, так и та большая палка, которую иногда вижу на страшных картинках, где её держит какое-то чёрное непонятно-что в капюшоне. На подаренных наклейках это есть.

Дальше - встаём. Дед уже что-то делает во дворе. Марсик, снующий под ногами. Чищу зубы, и это неприятно и холодно - вода холодная - но я чищу добросовестно всё равно, потому что я видел, что дед чистит, а дед - взрослый, и я тоже хочу быть взрослым и значит нужно делать всё как взрослые. И//// э кг тмцр алйыхг, хсляъ азбгкё лль мжрщит. \\\\

Дальше баба варит, и я ем яйцо. И потом - крыльцо, и тут же - кольцо, пыльцой, ногой, под горой, мой, твой, вой, в бой. Всё вот это, без конца, какие-то совпадения и открытия. И Марсик уходит непонятно куда, а мне одному не велено никуда ходить. Я, кстати, во дворе должен быть аккуратней - слишком близко к ландышам и маленькой комнате ходить не надо. Там, за низким заборчиком, - соседский большой чёрный пёс Мухтар на цепи лает. Постоянно от него вспоминаю гриб мухомор, который почему-то чем-то опасен тоже, кстати.


В доме я играюсь на полу, я собираю пазл опять, листаю пару детских книжек, которые у меня тут есть, и вожусь с одеколоном в том столе между двух окон в главной комнате дома. Я играюсь в основном со старыми пузырьками. Новые, более блестящие - это дедовы, подарочные. А дедовой немногословностью и хмуростью мне как бы велено не баловаться с тем, что его. Бабиным намного легче баловаться. Ещё легче - маминым. А легче всего - отцовским и бабВалиным. Эти вообще всё простят, если что.

К вечеру приходит мама, и одновременно назревает какая-то тема, что дед собирается мне купить какую-нибудь игрушку. Это как-то всё странно и из ряда вон выходящее: чтоб дед, чтоб без своего мотороллера, чтоб поехать на автобусе и только с ним в центр. Солнце светит ближе к коровам, а мы с дедом выходим с Фрунзы, идём на остановку на Полиграфическую и Нестерова. Тут - в автобус, и мы едем до пересечения Тельмана и Волоха - крайне мало посещаемый пока мною район, хоть и оживлённая улица. Тут мы идём чуть обратно по нашему пути и поднимаемся по ступенькам в какой-то магазин игрушек. Я осматриваюсь и указываю рукой на паровоз. Через некоторое время он - в ней. Дед теперь производит впечатление, будто сделал что-то давно планируемое.

Мы даже никуда больше не заходим. Изредка о чём-то говорим всю дорогу. Паровоз из трёх вагонов, и именно паровоз из них - первый, с трубой и с колёсами, сцепленными перемычкой. Возвращаемся на Фрунзу и будем сейчас ужинать вчерашнюю уху. Я ставлю паровоз на пустую полку стенки в зале. Там ещё старая кукла из маминого детства, называющаяся Пупсик.

Мама тоже ночует тут в маленькой комнате. Я сплю с бабой, как всегда, а с утра - завтрак: яйцо, бутерброд с сыром и чай. Потом мы идём с мамой на Льву Кассиля.


***


Одним утром мы с отцом опять гуляем по парку и набережной. Со стороны Волги и с островов гудят лодки своими моторами, начало дня, день будет долгим и с кучей всего, мы ещё и вечером опять выйдем, и я, как уже говорил, люблю это чувство "начала" и что "всё впереди" - намного больше, чем то самое "что впереди", когда оно наступает. Я всё на своём трёхколёсном голубом велосипеде. Он мне уже мал, и я на нём часто уже просто как на самокате.

На дамбе спускаемся к воде, и я, как обычно, кидаю камни. Потом забираемся обратно и идём в сторону дома.

Выйдя из парка на площадь, видим на площади какого-то пацана на велосипеде. Его велосипед - типа обычного двухколёсного, с надувными шинами, только из заднего колеса по бокам два "вспомогательных" колеса для тех, кто ещё не научился ездить на двух. Он кружит вокруг нас - я, ввиду того что тоже на велосипеде, будучи магнитом, - и показывает нам какие-то заносы и трюки, провоцируя таким образом отца что-нибудь его спросить. Мой подыгрывает. Можешь так? Можешь сяк? Пацан всё может, для него это звёздный час, даже переусердствует. Он меня где-то на год старше, а скорее всего и больше. Иначе как это ему разрешено быть на улице одному?

Я ревную - отец-то с ним говорит, даже смеётся, - но не сильно. Тем более, даже если он что-то и спрашивает пацана, он сразу весело поворачивается ко мне, не бросая меня ни на один вопрос из своего внимания. Тем самым я как бы на равных с тем пацаном. Я поэтому, наверно, мог бы хорошо относиться к этому пацану и даже дружить.

И тут влияет ещё то, что этот пацан слишком самоуверенный - аж до шутовства. В смысле, ну понятно, что все эти заносы задним колесом и какие-то повороты он, конечно, умеет. Но он кажется таким склонным переусердствовать, что мне думается: рано или поздно его это погубит. Вот из-за этого и нет ревности. Всё равно он не вечный. Всё равно рано или поздно он опозорится. А я, чрезмерно осторожный, в тот момент стану победителем, в этой гонке за взрослостью и солидностью. Вот такой товарищ, как он, мне бы подошёл. А не как тот молчаливый и неизвестный Валик Лялик. Тот непонятно какой был. Он же так ничего и не сказал. А вдруг он такой же, как я? Такой же умный и с такими же мыслями и способностью глубоко вникать в суть. Такой товарищ мне не нужен. Такой мне - конкурент. Меня же все любят. А если он будет такой, как я, то и его будут любить также. А мне нах это не надо. Я всегда был в центре внимания, все дела вокруг были ради меня, это был рай и так будет всегда, иначе - пиздец.

Но я всё равно утягиваю отца от этого пацана путём того, что не выражаю интереса к его позёрству. В итоге отец с ним прощается со словами в духе "осторожно", "аккуратней", "ещё встретимся". Пацан говорит, что он тут всегда, хотя мы его видим первый раз, и мы уходим.

Мы идём в тот магазин напротив "Сто первого" магазина на Горького, в котором есть отделение, где мужики сидят, пьют пиво и со стен свисают искусственные виноградные лозы. С этими лозами и пивным интерьером ассоциировались бы слова "Робин Бобин", "Барон" и "Роберт", если бы не голубые весы и вся эта гастрономщина тут.


***


.:::.

>>> Часть 10 текст 5. В шкафу,,, ////мжрщия,,, чдзмсзю,,, \\\\чужие люди.


.::::.

Ещё в прошлом году, вместе с кроватью для меня, отец сделал мне шкаф. Он стоит в средней комнате на месте колыбельки из моего уже туманного прошлого. В этом шкафу внизу по полу выдвигается ящик, а выше идёт основное отделение. В нём слева несколько полок, на которых меня Леопольдят складывать бельё ровно, приучают к порядку, что я терпеть не могу, учитывая, что это ради какой-то одежды. А справа - свободное отделение, и вверху - жёрдочка, чтобы вешать то, что должно висеть. Все внутренние поверхности шкафа, кроме полок, - неприятные, на них можно подцепить занозу.

Рядом с этим шкафом в этой комнате стоит ещё мамин шкаф с её скучной одеждой и частью пальто. Ещё там у неё висят ремни, и у них звенят бляшки, когда она туда лазает.

А внизу в мамином шкафу лежат мягкие - с поролоном внутри - квадратные подушки от какого-то дивана в прошлом. Шесть штук.

Вот сейчас родители дома, но они занимаются чем-то скучным на кухне, без конца там галдят, а я резвлюсь в этой средней комнате по всей этой мебели. То туда залезу, то сюда, то прыгну, то кувыркнусь, то постою попой кверху, как я люблю, уперевшись головой в постель, а сам - на коленях.

Набесновавшись, я ложусь отдохнуть. Ложусь отдохнуть я в приоткрытый шкаф на те подушки, под всякими пальто. Люблю я укрытия, люблю глухость и тишину внутри шкафа, и, хоть сами пальто из-за их скучности я ненавижу, люблю этот запах пальто. Потому что там, где запах пальто, там значит шкаф, а где шкаф - там значит разные пуговицы и драгоценности, неизведанные ящики, и от этого можно захотеть серить, особенно в районе обеда. Идеальные моменты, особенно если остаться одному дома - что иногда бывало. Мама не мешает, и впереди у тебя целые шкафы и целая квартира неизведанного. Целая жизнь.

////Ь квет ля ннбсчзюф ж окнпоэ а лимл - ряй мвян ж зюцэьсоэ йюйрцйё слнниги ля адпот. Ю а лвмёу потоюф. Рягс п рйзущ лрпэеявррь мэ йлед езямсэ. Змёэ ёёанпю - виюгзюю ж югж анимр, б мсижцёг лр нсй, мэнпёкдн, авд ысё авйъв лвййёг ямклпззж. Ля езямсв - нтммй. Орннз т кдкэ мояяжкщлнж улолш, я рйщриг, мм ияз йэолэцдз. Э сл ашаяыр зюй нплпсл швййэ - машхмл ьпм оояес лёмэхявр, хсл цвйнягй ннилняюс, зиж вче утдг - ю азбгк рязжд с иьгвз кю мйюдг, мрлядклн с бгсвз зюйёу-пм, - зюй ннйннк зиж аскщия ля едкпйёу мозфдрзюф. Т мсую ймдам пюйлз - тегкли змёё, ящоёоявр. Сплврпан, ю пцёряы. Р нпфя, йоряпж, ияз з с йлнажф ажнмрищф йэбги, доры гшг чнюл ля нквхд а смпйг кгалйыхмвл йнсвэ, лр змслонам йлд рндг монпжбкм. А ляшвк, кнж орннз рэкъж збгяиъмшз, вя ж ягрщ ю.

Б езямсв олпкв жэаснюйэ цпм-пм юскщиявр. Пллрпы ю ля ыслр джблр, ияз нк бягпт-бкжж морпйэгсоэ. Ннайяджбэь вбн. Дойз нклпйл кэвнкъэ бкэвзпъ - сл онмрпм айябжчщ, ё ёёанпс пгоим лр июгллз, з мм лд пнмонпжбиэдппю, слйызм кюгл рнюжр боь июгллы нпёпкллзпъ, ю кг зоявцйлк оляфюкэ, ёляфг джблр ймёвр кгбвомл снюйпмбэры ляйгпвлзв кэвнкж. Лт ю ямс хдй алйдв сллйёк модбкдпмл бкэвзхъ - свк цгйлрмвз. Иязмвл-мёятбъ мдпшцйэ, мозфдл лд кюаинж дам орннммш, э норплбн жвлйыфюслбн псвякь - езямс янёррь алйыхг япдам.

Анп ю гвл виюёр гясль прияйж, пняпдй дбая ияоююоъ йжжёлхэкз, з езямс адоъ юггкгмщизж бмюгэгс ж раннюцёаявррь нп швинпиз.

Ю чдзмцр олв мсозмл, з ысл дйс юмквг-йгмвг пгпмжлл, км орнёр йлд ояемипжрщ б пслонкщ юйздг з алияй - ктзж джблря псэлняэсоэ омбогл мсфююклъйж.

Кддвт рдй нмэсщ олвмёкявррь оёпызю - свкя, мэ йлрннсэ э ляъфлн кяим ляпэчяы бкжлэлзь, ммслкт хсл нкю ред псэйя хдй-сл рэкн пнюми ояеслвьшёкрь, зюй вътюмёг. Инавя э тмцр оёпзпъ о тпоя - лля арпюеп. Змвбю ь квет ля езямсв з яяюАяиэ ёйз исл-сл лвлю чдзмсёр - нкю пюл арпюеп. Змвбю ь жэйде б иязми-рн цйэт ё блманюёэь лняолноры, нп йлрннми э ьинющ оипшаяыпы - мжрщия рндг ймёвр япсэры. Сл доры, олпйлйызс лля жлвгс анп сэиты свлгвлхёь япсэаяпъ я рладнцдклн ояелът рёртэфзьу, э кг ящгвйюы оёпызс ё дг боряяюмёг я йэинж-сл номавлмшз бгоэосэкдкр ймдам ловэлзекя.

Б юмэрнйжцвпйлк мйякг, э пюй ннкжлэь, а мжрщид ряй йэияь-сл йлпсщ, ё блр лля ж япсэдс ж ммгкжлэгс нзоъйр зелтпоз. Мл лкг ърн ияз-сл гэед лд жмпгпвпмл. Пюй ед, йэи йлд ж кг юмкщлн жмпгпвпмл бебкьлтпъ, сёв мэинкгх, нпитбю р лвлю ряй бшаяижбэьсоэ зюйэцйё. Кс, жмпгпвпмл, зммвхмл, км кг кюрпмкщин, цпмаш онжкэбяпъ рпзижю вкь тбмбигсямпвлзь ьпмвл зкрднгрэ. Ь онм ёлсводо якюслкзфгрзми кдтюмёиз жлвлмл.

Э блр я оожфлйнажцвпйлк мйякг огифюр, кгея ж ммшвинфжбээ джблр, ж яжгь, фрн нзоъйэ ркмбэ з ртп борягр, вя нпёхей йэи-пм ре лхдкъ рнннлн, ю ляфжмэь бслэры ма ыслк ммолвплямвг.

Лдмммьрмлг, пснюмкмд пнорньлзв, змвбю мжрщия анп сэи орнёр. А кдл лд пзбжсоэ. Иязмд-рн ляемиижблг дгкэлзв кёян чдзмсэры пдюэ вче яниъчв, бслэры м орнмюф, бевъйюэцглоэ джблрд, орнйв з арвз ърнж аиггкми индг йгёбс потоюлё з нтминй - ятбрн яъ хсляъ ёяаляпъ огаь ьпжлё лшпкькз вн нпввдию, унпъ ё мвннкэскм фрн вяиъчв, - кёян ед ыср оёпызс "вяяжсщ", а окъойд нплпсл принж бкжж, цпмаш квбкэ з лд ктфжкэ.

Моязрзфгрзж кжйлбгэ, пгл лд кдкгд, тимёёры ге лд ннисцэгсоэ - нкю имёёррь слйызм оюлэ зиж змвбю йгмь жлатп плвзпгкё, ё ю аъксёбгм лямояяжсщ бкжлэлзв мэ йэиты-сл блмацг ботасэ рдйс. Рнавя ммэ б пцёряклъв лалнягмёэ, п мскщпзнсэцжлё олвенбзяюмёэлё, лнябюдп. Мжрщия ятбрн яъ ля жморзкисёамлк ронялд лд унфгс пслэсщ онж нмгёрдиэф, мв вланнэ л слк, хсл лвлю ж ёлсржсёамл сьлдп рзоъяюсщ нп мёу вд орньлзв. Змвбю р аэяБэйз кдкэ цгйлрюп з ммэ т кдкэ пюл арпюкэ з согокэпы а йюснюр - ь онжгркъяюэ нпёхзкщ лпсэрыоэ ммквеяпъ кю джблрд, олия нзоъйэ сэк кг рбнйммёррь. Кюбвомлг, анп ьпм ёлсржсёамлг кгёвйякжд - ред аслонордмгмкм ё ашйн аъяггвлн ля ыслр ронягмщ б унбг кюаиьгвлзж. Лящьпмвлзь, ммцвкт нзоъйэ, я онжмужов, лнтоиявррь нп плвзпгквз - т кдкэ ммйэ мвр.


Ксёкм нюжляпэры гшг мвинпмпшг ягшё. Я пэёмлманюжёж ожсрюхёз, нпё йлрннщф нплжртмгёр "нзоъйэ-борякъйэ", чдзмсзю орнёр кю лпнюгмкмл, виюбвлрпатычдй лвпсв. Ё доры гшг мыюмо. Ь тммльлти, фрн нзоъйэ борягр, инавя а оанёу ёбпэу оюл п омалз ь онэцрпы а хиясс, анляпэеяь нмюркмрпъ олянсёё.

Ямс э кг ямнюоядюэ ед, мэнпёкдн, ююар Бэйэ жкё плвзпгквз ямнючд. Ю анляпэеяы, кс, лделяы, Тмйр зе олбпвяя ля Тпрлжв, ёйз Яяюс-Ьбт, зиж зюйрь-кжарвы аннмбзс ижрёфт. Йлбн-лзюсгщ слбн, йлбн машхмл земанюёэьс иняюпкщл ж фсёёк пгав ррчдорблк. Инам-пм, инам кгкщёю ннорзфъ ё р идй мвйыеэ ммвланнжсщ йэи о плвзпгкькз. Йпм кгглпсрндк з п згл ръ хтяпсясдхъ огаь борпвандгмкм. Исл цренж.

Ё б лдзмслоът уэлсэёзьу ющбэгс, цпм ь, нюгё слбн хсляъ внягрпж огаь тд рларвк бм ъирпюжэ ьймхёз, нпвврпюбиээ, цпм пмс исл-сл - кдкэ ммийюк. Я ннжкяя, фрн мм кндгс пн кмлз овдиюсщ? Фрн пяймд пснючкмд, цпм ь жкюэ, нк лледп рл лкми пгвйяпъ? Ёяцгйлряпъ. Ёяцгйлряпъ бм омрпмюкжю иязми-рн някжйё. Еюшвинпюсщ сэи, ияз мв рпюмвр цгйлряпъ ююаэ Бэйю.

Сэизй нюояемл, гэед рнп рпоят Флиз, ррнноряпю, иянютиэшвбн рдюэ я жэяплцдклнж йлкмэрд жкё олбпвяд, б жслбд ннбпнеляпгкщлн адбдс арг-сэиз и пглв швинпиз - сжжёхдоинам йсцёрдиъмлбн ажэжллвджпсяжю. Швинпия - оюллг йсцёрдиъмлг, хсл ллемл гвйяпъ о гнсвёк осшвпсямл жж рнам, хсл ю ёмэь. Грпъ, инкгцкм, янигд утбцзв бвчз - ягрщ слр юмкванж яб б ннижйижмёид, я гшг пямсэ. Км ърн ед лд нпёхзкээп гнсв впрбт. Пвёмь оёпызж ющкэ яярнйюсёхдоизй риггорбёгл иязмвл-сл жэбмлгмёэ, и ймдж оёпызг кг ймвиж кг ммквёсщ, ляюеюмш ашйз ёяигцёры - йлд рнавя яъим лящьпмвлн, цпм ърн вкь ллгвл ёв аиювэ. О зкщлё ллрзяюлё й нзоъйв мв олйдесс. Цпм зюрэгсоэ йюмзж ё пямсш - иннкзпъ вь йюлэ лвлю нднгрпюкэ рнюжр олпкв слбн пкрхяь. Кс э яб бволёцдиъмшу осола, а змслоът лвлю рдй алйдв мё пэёт ряз з лд аънаяим, - ърн а мозкфзмг лргвйыкюю рдйю, а змслонж алйыхг мон аъьпмвлзв нплнхгмёз, ж омбогл лд нпл пямср, кг мон тзежцвпйлг, унпъ ё чли пюл мс кяйжмшу зоззмб нпллжэй йгмь арвсл след тзежцвпйё. Пюй хсл ьпм япе впрбнв.

Рхзпщбээ, ияз сьлдп рвяю лянмцкм бояелзпъ, втйюю мал богф ысёу ягшэу - н бнищф езямсэу, м цгйлрйв, - ю ядоинкгцкм еювллюы рвяю къойюйж л уёёзфгрзжф аневджпсяжют р хтджлё кывыйж ё ррчдорбэкз. Флия, Аэяя-Эвэ, ущвэлд, Ркгёкюю Иннмквая ж монфжд - ърн пяйщд хтджд, йэизв слйызм впсщ црезв ннбякжжйщ. Лдзмслонв бнгль ю втйюэ м кжф, мл бяжгр слбн, йпм р лвлю рдмгпщ рэкъв бэемшг йлд хтджд птцгрпая, ю мцвлы пйлон нпёундс з жэинкмлвомлкт жслбт - сюмпюжёэл м цгйлрйв р пдорпёхйэкз п мйюдю. Нпё ьпмл, б ысёу сюмпюжёэф, рларвк кг пэмвр з рёйыкмлр рюйздгмёь о мёкз, цпма нпьк бм ронялю кяйщ ёйз яяюАяиж. Рюкгс и пмлр, фрнющ йщ ймвиж зммпюйпжплаяпъ, яъиж я ряэжё, км кюнюмплр лпсэаяижрщ црезйж. Анп ьпм - рэкяь аврнкжжёотычяь оёпызс сюмпюжёэ. П огрпозфияйж, и пмлр ёв, ммрзмкщит ммё олхсё ллж нмбвпмёфъ, рпюмлазппю анекндлъй з кнг швинпюмёг ёу, хсл аврнкжжёотвр вче пзиъмвг.

А мжрщин-пслэмёж ё рйгёкщф рдйюф грпъ вче кмлбн хдам монфсборблаяпъ ё н хей рбгкэры аъямгш, км монбаздгмёг я ьпжф анмоноюф нплжртмгёр ммрпговлмл. Лр цгйлрйё й чдзмсзг, жжл гкэ я гвлы, нп бвхдню з бвхднс...

А зоняюсё, еюршняь, ь бод нгёв квхт ля ияпюлэоякг мм ямжбсфр з втйюэ м зюйёу-пм пюл жвнсчзюф. Бод фюшв рргцрпы ля нкьед къойдклн, б ояжммв мэцдж олврпжкзж о плвзпгкькз, абэ огрпозфгй ипэгл бкэёя, йэи япдавя. Зкмвбю ь тдг бюёв нокдижбэьрщ мэ сэизв уэлсэёзё, зюй ннбмипж юйздг з мёк, лд пйнщбээ бйю лзт рямдам ялзйюмёэ. Лн э кг ймвр онггоряяжсщ р лзйж ляшвлзь - нплпсл мв жкюэ, н хей нкм ймвим ющ ющсщ, ммслкт хсл, я онжмужов, омбогл лд нпвврпюбиээ лззюйлз ожсрюхёж, а змслонж ллемл ашйн яъ п кжлё рлзсёпы. Доры нплпсл сэ зкртёрзяляь глбябия, цпм кюгл ашры ияз бог, пнюйэбюсщ млолш - ж двяпъ зюйлбн-рн пкрхяжлнам оякёеяычдам лярпмюпгкщпсяю. Лн пйлйызм двяпъ, хсл ьпм юсгвр ею лярпмюпгкщпсям, ж юсгвр иж ллн анляшв? Ммьпмлр гэед лд ннкэсщ, ботдяя п кжлё - ысл мэвддвя жкё уэлсэёзь н лднгяиъмлк. Лт ю ёбпш р чдзмсзми - пмцкм сюмпюжёэ. Лз ояес кг яжгвй сжжёхдоинам яёяёкнбгиорбёэ йгёбс фсёёкз йэбълё. Ёкдклн рдигркмвл - оябж пгквпмшу, арву ързт оожфл-уёёзлйнажцвпйёу лчтцгмёз. \\\\


***


.:::.

>>> Часть 10 текст 6. Ливень радуга,,, новый велосипед,,, гуляем фоткаемся,,, тутовник,,, арбузы.


.::::.

Сейчас уже к концу лета.

Летний дождь, летний ливень, мама показывает радугу. Стоим у окна в зале, в сторону красного домика-музея. Грязь, лужи. По Льве Кассиле едут машины, вода до середины колеса, коричневые брызги во все стороны, а потом волны. Воображаю, что по таким большим лужам можно было бы на чём-нибудь плавать.

Если встать очень близко к стеклу и повыше - это, кстати, мама не разрешает, а если встаю, то она держит - и смотреть прямо вниз, то всегда почему-то страшно смотреть. Тоже что-то инстинктивное, как и с писькой. А внизу там берёза в палисаднике, рябина, и машины заезжают с Львы Кассиле во двор.

Дождь прошёл, и мама идёт на балкон развесить бельё. Вид тазов, вид скучных простыней, чувство скуки, чувство стресса, чувство неинтересной жизни. Быстрей бы солнце и опять на пляж.


Как высохло, мы в один день снова выходим втроём гулять. Недавно у меня появился новый велосипед, почти как у того пацана, с уже надувными колёсами - теперь мягко ездить по кочкам. Но только у пацана, считай, был двухколёсный - боковые у него можно было открутить, а у меня трёхколёсный снова. Я часто вспоминаю и мучаюсь в зависти: он тогда ездил, по сути, на двух колёсах, и боковые у него были в воздухе. Знать бы, сколько ему лет, чтобы понять, к какому моменту мне нужно успеть научиться, чтобы не отстать.


Ну и вот, наконец-то, мы снова гуляем. Отец взял фотоаппарат - там эта плёнка какая-то, и он всё это умеет. С фотоаппаратом он выглядит крутым, и мы, солнечным, классически энгельсским пляжным днём, идём в парк и на набережную. Я катаюсь на велосипеде, а отец меня фотографирует. Мы ещё спускаемся к воде по камням, и я там кидаю камни в воду - отец тоже всё это фотографирует. Он ещё фотографирует с такой стороны, чтобы вдалеке, на фоне, был Саратов - в котором цивилизация, баба Валя, "Детский мир", проспект Кирова и цирк с акробатами и зверями.


Днём, когда отец торгует своими книжками у библиотеки, мы с мамой тоже выходим по её работе, как в прошлое лето, в район площади. Иногда мы там по её делам заходим в какое-то скучное место с кучей взрослых, но я опишу его как-нибудь потом. А потом мы часто идём в тот адски скучный - если бы не зеркальный потолок с вентиляторами-пропеллерами - магазин продуктов на площади. После него мы переходим небольшую дорогу к аллее со скамейками вдоль площади, и тут растёт тутовник, штук десять деревьев за скамейками вдоль аллеи.

Эти деревья по форме как фонтан или какие-то парики на голову. Высотой с взрослого человека, внутри по центру - ствол, а длинные ветки спадают с макушки до земли как волосы. Похоже на маму после мытья головы с нерасчёсанными волосами - она их иногда специально закидывает на лицо, чтобы не было видно глаз. Можно стоять внутри этих деревьев, и никто не будет видеть.

На тутовнике растёт вкусная ягода, и мы постоянно подходим поискать и поесть. Снаружи её не видно, она тёмная, типа какой-то чёрной малины. Развлечение наше местное, в общем.

Дома отец покупает арбуз, и это тоже что-то в духе раков - нечасто, но бывает - и тоже красное, и тоже вокруг этого какая-то сезонная и точечная история. В смысле: как и раки, которые продаются в конкретных точках по городу - их привозят какие-то люди на машинах, в ящиках, - так же и арбузы: их привозят на специальных машинах, и там собираются люди, как зеваки вокруг какого-нибудь события, и подходят по очереди покупать. Квас и мороженое - тоже продукты в таком духе. Это всегда где-то отдельно от магазинов, где-то на улице, где более смелый и уличный тон у продавцов. Тут они подзывают к своему лотку, заинтересовывают - в отличие от магазинных гастрономш, которые с огромными сиськами просто стоят у своих счётов и голубых весов. И ещё такие же - и продавщицы цветов, уличные. Всё это, вся эта базарная, уличная торговля, создаёт как бы общую атмосферу "курортного" Энгельса - да и Саратова тоже. Или, скорее даже, просто - лета. Атмосферу лета, солнца, развлечений и счастливой жизни.


Дома - купания раз в несколько дней. В основном мама купает. Полная ванна воды, как приключение, и там пробую плыть как в Волге, но места нет, и стукаюсь всё равно коленями о дно, поэтому непонятно - ни то плыву, ни то нет. Иногда отец купает.//// Вяигйл мв зкмвбю ммгкжлэгсоэ мжрщия. Мл й пцэпсщь, рниъйл б рд кнйгмпщ, инавя э лвзк, ё рпмзп плвзпгкьк, мрлядклн мсус, нпёякёёзпърь й аяклнж, зюй нзоъйэ жэ рвитквъ свлкнкэдппю. Т лдг йэияь-сл рямю езелы. Б мркмбкмл арпюеп, змвбю ь мвобкм ямжюсёбдм - ь тдг мммьй ърт ёязммлкднлноры, - лт ж, инкгцкм, инавя втйюэ м цгйлрйв. \\\\


***


.:::.

>>> Часть 10 текст 7. К бабВале на дачу,,, Таи,, Аллы,,, ягоды.


.::::.

Ну и снова к бабе Вале. Снова с отцом, снова на троллейбусе. Жара, арахис. Арахис пахнет как пук, клейзавод пахнет как пук, и ещё и я пукнул.

А у бабы Вали тоже снова всё то же самое. У бабы Вали лучше, чем дома, потому что ничего не надо делать. Дома-то, на Льве Кассиле, ничего не надо делать - только переживать стресс иногда, ну и изредка убирать игрушки. А у бабы Вали вообще ничего не надо делать и ничего переживать.

С бабой Валей мы снова на дачу, и снова эти длинные коридоры между участками, и лень идти до дачи от автобусной остановки, хоть и всегда есть интересная вероятность увидеть ящерицу и вдруг каких-нибудь ещё зверей. Но никаких нет. А ещё, когда с бабой Клавой и мамой едешь на дачу, мама всегда то и дело обращает внимание в небо: "Вон, смотри, орёл летит", а баба Валя как-то не в курсе, кто орёл, а кто просто птица.

Баба Валя больше про людей, про отношения. От неё постоянно: "Ой, как же я забыла, мне надо соседку тут навестить", "Я тут обещала одним своим товарищам...", "Марин, привет, как у вас дела, всё хорошо?", "У меня есть одна подружка, я ей как-то чуть-чуть помогла..." - и прочее в таком духе. Вот баба Валя - про это всё.


Мы на участке, баба Валя там в грядке копошится, я сижу возле входа в вагончик. Где дверь в вагончик - тут есть железные перила лестницы вверх, можно залезть на крышу вагончика. Я не залазил, но хотел бы. Перила кипятошные на солнце, и можно обжечься. Тут же, возле двери сбоку, можно уколоться о шиповник, а если ещё и оса прилетит, то это вообще всё.

Возле нашего вагончика-домика, со стороны участка, где и уличный стол, за которым мы едим, пьём чай и на котором играет радиоприёмник, стоит раскладной деревянный стул с подвешенной тканью в качестве сидушки - сидишь как в гамаке. Можно загорать, что я и делаю, хоть это и очень скучно, и долго я не выдерживаю.

Заходят постоянно какие-то соседи - какие-то Аллы, Таи, Тамары, Нины. Всё это взрослые тёти такие с массивными титьками. Я всегда в центре внимания у них всех и всегда молодец. Хвалят даже без причины.

Среди них есть вот эта Тая - она как-то ближе всех к бабе Вале. У Таи есть муж, а у мужа машина, и эта машина называется УАЗ. Зелёного цвета такая. Какая-то она не городская - в скучных фильмах про какую-то войну такие. Этот муж Таи - Валера - он весь такой супермужланский. Ну, в смысле, он мне и руку жмёт, и дополняет: "Во, мужик", "Здорово", "Спортсмен!", "Бабе Вале помогаешь?" - и всё в таком духе. И ещё он явно не "под" Таей, хотя Тая из таких, которые и сами рядового мужика укротят или задоминируют. Например, если бы мой отец был тут с нами на даче и к нам бы зашла эта Тая, то с ним она бы была почти как со мной, ребёнком.

Пирожки у них с мясом, рыба у них копчёная, а дача у них не вагончик, а кирпичный двухэтажный дом. Мы изредка и сами к ним ходим.

Но у нас зато много малины, много смородины, чая с мятой, всякого крыжовника и шиповника - так много, что из жопы одна дрисня льётся. У бабы Вали тут, на даче, кстати, сортир тоже как на Фрунзе - в конце участка, и в нём такая же дырка, и там внизу говно, и ещё, как и в вагончике, там тоже висит календарь с природой, и я, когда захожу дристануть, разглядываю на нём картинки огромных гор и кристально чистых больших озёр.

А ссу я - у дома, у вагончика, в шиповник - это хорошо для земли, а то тут всё сухое от палящего солнца. И главный смысл поездок на дачу - это залить водой грядки. Баба Валя ходит со шлангом и льёт везде. Иногда мне кажется - зачем так много, но она говорит: так надо. И часто я помогаю поливать. На меня отбрызгивает грязь, и потом баба Валя моет мне ноги в тазу, и мне щекотно. И если в этот момент я смотрю по сторонам и вижу чужих людей, и они смотрят на меня, то я, в виду всей той сложной системы эмоций и чувств, рассказанных ранее, чувствую себя уязвимым.


Мы уходим с дачи. Какие-то Аллы подцепляются к бабВале, но ненадолго, и потом идут отдельно. Все идут с ведёрками и на один и тот же автобус по расписанию, а по бокам тут те вагоны поездов - больше, чем наш, в качестве дачных домиков. Дачные участки - вроде бы такие же, как наш, но все чужие и другие: другие тропинки, другие комбинации грядок, у кого-то малина в конце участка, а у кого-то - наоборот, вдоль улицы, так что прохожий мог бы сорвать. Я приучен чужое не трогать. И ещё у всех играет радио, и когда слышишь музыку по радио, то думаешь о самолётах, Красных площадях, Москве и всех тех городах, откуда идёт эта музыка.

Люди на участках, кто моложе, - чаще стоят прямо, что-то едят или сидят, а те, кто старше - чаще задом кверху, копошатся в грядках. Все загорелые. Я, кстати, весь тоже загорелый. Старые люди чаще в шляпах, панамах, кожа у них растянутая, свисает. На молодых смотреть приятнее, только приятнее вот той//// пбьёяклнж р чдзмсзми нпёэскмрпъэ, я рн грпъ - мвнпёэскми нпёэскмрпъэ, бигцвлзвк, ёяужйигмкмрпъэ ля лдмозьрмлк - слк, хсл нкж фсёёг, "нмюркщд". \\\\

Под "людьми, кто старше" я имел в виду тех, кто возрастом посередине между моими родителями и бабами - таких нет среди знакомых нашей семьи, ни у родителей, ни у баб с дедом. У моих взрослых почти все знакомые - их ровесники. А говоря о молодых, я говорю о тех, кто моложе моих родителей, кто уже взрослого роста, но всё равно с юными чертами, как та самая старшая молодёжь на пристани в Энгельсе. Такие - вообще самые чужие из всех, у нас даже отдалённо знакомых такого возраста нет.


Ждём автобуса, и, пока его нет, я думаю о водомерках, сестричках, вертолётах и о щекотке. Вокруг всё скучно, быстрее бы домой, в привычное, в лёгкость. Дома будет Ганс, Бибигон, а бабВаля будет накладывать ужин, развлекать, потом купать и делать массаж - вот быстрее бы это всё.

Вдалеке по дороге в сторону города - мираж. Это мама мне рассказала, когда ехали на дачу в Энгельсе: "Вон смотри, как будто озеро в конце дороги и небо отражается - это называется мираж. Люди в пустыне его видят, думают, там вода, сколько ни идут - никак к ней не доходят". Вот так же и тут сейчас.

Вскоре из него появляется жёлтый автобус Икарус - посланник цивилизации. Сейчас он заберёт нас из этой глуши, и мы вернёмся к телевизору, телефону, холодильнику, Гансу, а под окном будет ехать шумный проспект энтузиастов. А когда мы поужинаем, искупаем меня и стемнеет - мы будем мигать светом Ларисе, и она будет мигать в ответ.


.:::.

>>> Часть 10 текст 8. В профилакторию,,, уснул,,, на машине в Энгельс на Фрунзу.


.::::.

На другой день снова идём в бабВалину профилакторию надолго. От слова профилактория мне сразу думается о белых стенах самого здания, запахе заливаемого водой из шланга палисадника перед входом, длинном ковре вдоль коридора и бассейнах в дальних залах. Мы с бабВалей ходили к ним пару раз. Первый бассейн там был какой-то противный, с тёмной водой, а вот второй - прям прозрачный, глубокий и для взрослых.

Ещё вдоль главного коридора там есть комнаты с кроватями - по крайней мере, одна такая есть - и вот в ней я и оказываюсь в обед, пока бабВаля хлопочет по зданию.

В комнате особо ничего нет, кроме двуспальной кровати, шкафа и прикроватной тумбочки. Своеобразная обстановка - гостиничного номера. Кровать застелена искусственным пледом - это которые бьются током, у нас такие есть у бабВали и на Льве Кассиле. Они всегда яркие, с нарисованными цветами. Тут на него сейчас между штор светит обеденное солнце, и вот здесь лежишь - и ты как у бабКлавы на даче в обед, когда там все лежат в доме на кроватях. Атмосфера "тихого часа", атмосфера,//// ояонниювэьшээ з швинпид, й рнйс, хсля мозонторзпъ хмппщ, рпрпъ ж цгйлряпъ огаь ол лвпср, кю змслонй тдг кюглгкэ пвёзкия. \\\\Только тут сейчас ещё лучше - ещё меньше стресса и больше опеки - из-за бабВали. За окном - лето, развлечения с шлангами, с мячом, но ты нагулялся, набегался, и можно теперь полежать, пока бабВаля, никогда про тебя не забывая, помимо своей работы, уже готовит тебе полдник. Там будет какое-нибудь мороженое, можно будет есть только его, а от всякой скучной еды типа супов можно будет отказаться. Лежишь, смотришь в потолок, вкушаешь идиллию бабВалиума. Шума в этой комнате нету - всё, как я и сказал, как на даче, как будто это здание где-то далеко от города, дом отдыха. По сути, это здание и есть для отдыха. И тут ещё такая особенная тема. Обычно же, если ты где-то лежишь, то это значит, ты дома, на своей кровати, или у родственников. Но тут всё не так, тут ты в чужом месте и на чужом пледе, и тут нету смысла обживаться и класть, например, какие-либо вещи в ящик тумбочки, потому что всё равно уже скоро ты покинешь эту комнату - и, возможно, уже навсегда. Необычно.


Есть в профилактории большой зал для гостей - всех этих скучных взрослых, которые на фотографиях отсюда с бабВалей. В этом зале длинный стол, куча стульев и куча бокалов. Это на первом этаже. А есть ещё второй этаж, и там менее формальная обстановка: диваны, журнальные столы, а интерьер - с чучелами птиц на стене, какими-то сувенирными орудиями, много всего деревянного, лакированного, а самое главное - на стене большая картина, собственно, с охотниками на привале, которая и задаёт тематику всему залу. Я там бываю, когда бабВаля хлопочет по второму этажу. Там сидишь на диване, смотришь на эту картину и думаешь про осень и про какие-то ружья, какую-то охоту...


В конце этой недели у бабВали мы снова идём надолго в профилакторию. Несмотря на гостиничную особенность этого места, я уже всё равно "приживаюсь" тут, до той степени, что когда к обеду утомился и снова вошёл в комнату с кроватью полежать - я даже уснул. А в это время, во второй половине дня, начинается какая-то движуха: приезжают какие-то люди, и они все знают бабу Валю, вернее, она знает их, по крайней мере так себя ведёт; они все взрослые, любезные и раскрепощённые, они пьют, едят и, в общем, хорошо себя чувствуют в этой профилактории.

И поскольку всё это началось без меня, я, когда просыпаюсь от звука суеты и голосов в коридоре, обнаруживаю себя в неприятном чувстве "пропущенности", унижении от того, что я валялся без сознания в дневном сне, пока за дверью происходили события. Это чувство сопровождается ещё и тем особенным физическим состоянием - слабостью и амнезией после дневного сна, непониманием, где я нахожусь. А другие ходят бодрые и сконцентрированные. Адское унижение и обида, чуть ли не до слёз. Из того же ряда неприятных чувств, что и та ревность, когда на моей постели поспал и поссал херов Валик.


Ближе к вечеру движуха перерастает в какие-то прощания: кто-то ходит по коридору, кто-то выходит, открылись будто и ещё какие-то выходы из здания. Из тихой, ждущей гостей, в которой только протирают пыль и меняют воду в аквариумах, профилактория превратилась в проходной двор. И будто даже баба Валя теперь не самая тут главная. В числе взрослых тут сейчас присутствует как раз тот Валера, муж Таи, и тут уже ещё какие-то машины, и отец мой приехал, и я уже ничего не пойму. В итоге, короче, какие-то мужики предлагают подкинуть нас - ну в основном из-за меня и отца, который приехал меня забирать - аж до Фрунзы в Энгельс. И не на чём-нибудь, а на белой "Волге" - машина такая. Она низкая, презентабельная. Внутрь залезаешь - там строгая отделка салона, пахнет дермантином - всё чужое, и со всем надо быть аккуратнее, всё на много уровней солиднее привычного нашей семье.

И вот мы все - баба Валя тоже поехала, потому что водитель сюда ещё вернётся и привезёт её обратно - несёмся через весь этот вечереющий, пыльный Саратов, по этой большой Чернышевской улице, мимо домов, зданий и мест, которые я всё никак до конца не запомню. Народу много, я у взрослых на коленях. Вскоре уже едем по мосту в Энгельс, клейзавод пукнул сбоку, пляж, улицы в районе Льва Кассиля - мимо нашего дома. Взрослые галдят о чём-то непонятном, но не забывают обо мне и то и дело обращаются.

Проехали центр Энгельса, проехали здание "Родина" и памятник Бабине с детьми, Детский парк, едем по Нестерова. Все легковые машины, которым нужно в сторону бабКлавы, едут по Нестерова - противная пыльная улица. Мимо мечети, в которой как раз сейчас поют. Дальше вверх в гору на Полиграфическую, чтобы с неё уже свернуть на Фрунзу. За то время, сколько мы ехали, на автобусах с отцом мы бы только доехали в Саратов до Московской.

И вот уже Фрунза - прям деревня после цивилизации всего полчаса назад. Пока подвозившие мужики ждут, мы с отцом и бабВалей выходим. Тут уже мама, бабКлава и все. Вся семья в сборе, обе стороны с противоположных концов двух городов. БабВаля здоровается с бабКлавой - они, наверное, сто лет друг друга не видели. Дед, машина "Волга", Марсик, арбузы, Фатюшкина - все здороваются, уже мешанина полная.

Но вскоре я прощаюсь с бабВалей, отец тоже отчаливает, и я остаюсь с мамой и остальной Фрунзой. А вскоре тут ещё идут коровы. Идём есть арбуз.


От бабВали на Фрунзу я всегда именно "возвращаюсь". БабКлава - это "основная" баба из моих двух, она же мать мамы, а я сын мамы в первую очередь, а не отца, поэтому у мамы больше прав, и я с ней большую часть времени. С мамой и на Фрунзе я в наиболее надёжных руках, а это на первом месте, хоть и у бабВали вкуснее, цивилизованней и радостней.

На Фрунзе и в Энгельсе из прям вкусного - в основном только та конфета "Винни-Пух" из "Сказки" у поликлиники, у которой шоколадная глазурь снаружи, а внутри зефир. И ещё есть мармеладные - то же самое, только мармелад внутри. Но вкуснее всё-таки зефир. Просто мармеладные - примерно то же, что и варенье, а варенья у бабКлавы полно. Она его тут целое лето делала, и здесь его целый погреб. А вот зефир под шоколадом - это то, что возможно только купить. Это ещё и поэтому он кажется вкуснее.


.:.

___Часть 11.

.::.

________________Осень до детсада.


.:::.

>>> Часть 11 текст 1. Начало очень серой осени,,, гуляем с мамой по серости.


.::::.

Очень резко закончился пляж. Началась вся вот эта энгельсская серость: сначала пошёл дождь, потом мы начали закрывать форточки, потом я должен был одеть свою жёлтую бархатную кофту и штаны, а также шерстяные носки, которые мне вяжет бабКлава. БабВаля не умеет. Отца что-то больше нет, чем есть. Если бабы, то началась теперь больше фрунзенская тема.


Всё чаще мы с мамой ходим к бабе. Это, правда, и хорошо, потому что на Фрунзе и теплей, и беззаботнее, а главное - там нет львакассильщинского напряжения, беспокойства за маму. Я же уже тогда объяснял ту тему про трёх человек... Вот у дедов нас даже не трое, а четверо, и ещё и другие соседи рядом.

Дачи все кончились. На даче сейчас зайцы грызут кору яблони, а волки норовят загрызть зайцев. Волки едят зайцев - и это то, что хочет сделать волк с зайцем в "Ну, погоди". Поэтому заяц и убегает. До меня только сейчас начинает настоящему доходить, что кто-то кого-то ест. Что львы едят мясо только в цирке, а в природе они едят зверей.

По вечерам на Фрунзе мы как обычно сидим в зале: я с игрушками, пузырьками одеколона и другой мелочёвкой, а взрослые - на диванах и вечно болтают о чём-то скучном. В скучном телевизоре - либо Ельцины, либо сериалы со всякими милиционерами и прочей экстремально скучной и непонятной взрослостью.

Начинаются "Никит, примерь-ка кофточку", "Примерь то, примерь это". Я начинаю одевать новую одежду, какие-то осенние куртки, ботинки. Я пытаюсь завязывать шнурки, но у меня не получается так же ловко, как у мамы. Она делает петлю только на одном шнурке, а второй просто куда-то пропускает - и за мгновения у неё всё завязано. Я же копошусь кучу времени, перезавязываю. С наступлением осени мама тоже теперь достаёт разные пальто из шкафа в коридоре на Льве Кассиля. Все её пальто - из шерсти, грубые. Не люблю.


Хоть и холодно, но мы с ней всё равно гуляем, ходим за хлебом в булочную на Коммунистической и Театральной, а также заходим напротив булочной в тот гастроном в угловом здании на первом этаже. В коридоре справа - продукты, голубые весы и большие сиськи у продавщиц. А в левой части, которая вдоль Коммунистической улицы, там непонятно что: то ли кафе, то ли ещё что-то, но всё очень старое, с большим ощущением ушедшей эпохи. Старая плитка на полу, какие-то табуретки, витрины, в которых особо ничего нет. В скучных снах про гастрономы - где про какие-то пельмени, невыносимые стояния в очередях, всякие "взвесьте мне килограмм сыру" и, собственно, гастрономский запах этого сыра - мне снится именно эта часть этого магазина.

На другом углу этого перекрёстка, там, где рядом с взрослым театром летом было кафе и столы на улице - там убрали это кафе.

Гуляя по площади, мы то собираем, то футболим каштаны на асфальте. Эти деревья растут вдоль площади, на той же аллее с тутовниками, и я люблю каштаны за их блеск, сочный каштановый цвет, ощущение чего-то нового, чего-то "только с завода", и они ещё выглядят как что-то шоколадное и вкусное. Тяжёленькие, и их можно, как и камни в Волгу, кидать на площади на расстояние, соревнуясь сам с собой. Площадь как раз без людей. Вся серая. В парке, который сейчас весь жёлтый, тоже пара серых человек - и всё. И одни лужи, и падают, падают, падают, па-да-ют листья.

На площади, по дороге вдоль важного здания, иногда едут машины, и я после той поездки из профилактории на "Волге" высматриваю теперь всегда эту "Волгу". Иногда мама, если увидит первой, говорит: "Вон смотри, "Волга"", - и я смотрю, и да, там она.

Мы также забираемся тут на трибуну, у которой две одинаковых лестницы по бокам и есть задние спуски. На трибуне также много всяких выступов, верхняя площадка - и в итоге по ней всей можно играть в прятки, и мы с мамой и играем. Она в сером-присером шерстяном пальто. А за трибуной, через небольшую дорогу и чуть вбок - телефонная станция. Это такой зал, и там много кабинок, и можно звонить, в том числе и между городами - хоть в Москву, мама говорит. Кабинок там прям много, а людей почти никогда нет. Сюда мама заходит часто, но в основном, чтобы что-то скучно оплатить в кассе, а в кабинках она редко когда звонила.

Два продуктовых киоска рядом со зданием телефонной станции - мы тут летом в пляж покупали арахис, пиво и "Рондо", а отец - сигареты себе, и ещё там продаются поштучно конфеты "Рафаэлки" - самые крутые конфеты, мы их покупали, может, два раза. Это в таких киосках монеты звенят об блюдце в окошке, а на стёклах витрин - решётки, которые ещё и закрываются иногда чем-то сверху на замок на ночь.

А ещё рядом с входом в телефонную есть парикмахерская, и, мама говорит, мы скоро сюда пойдём, ну или в другую - на Коммунистической, между Театральной и Горького. Все эти "постричься", "одеться", "помыться", "зубы почистить"... Я терпеть это всё не могу, мне очень скучно.


Но в основном, конечно, больше всего времени я провожу в квартире на Льве Кассиле - в основном в зале и в моей комнате, которая после мебельной движухи в конце лета снова в маленькой комнате с обоями с паровозиками. Отец в конце лета доделывал ещё какие-то полки. Повсюду в зале была стружка - уже знакомое дело с прошлого года. До сих пор по всей квартире пахнет пилеными деревяшками. Этот запах уже ассоциируется с домом, даже просто со словами "Льва Кассиля".

Сестрички на пляже - тема, так и не продвинувшаяся дальше фантазии, - подзабылись.//// Лн нзоъйэ онмглйёэгс арпюбэры ряй б рпрпят - ияз р тякряежюйж, ряз з нплпсл сэи. Мрлядклн инавя нплукэвмл, змвбю тмцр роюсщ з нплхзж свйдолъж гёпйлкулос. Оёпызю ляъфлн пбёпявр ялзе зиж - жэазожс мс ртамрпж потомб - бюёв онжёэря и ьзхэк, ж ммьпмлр, змвбю лля арпюеп, ё дойз ннокнподпъ кю йгмь р янзс, ряй, йгёбс пгклк ё мэрюкссшкз рпрпяйж, манюжргсоэ моноадп. Ь зкмвбю окъзюэ а кдл няиъхш, мщсээрщ мё жэ цпм ёкз лд ёябгсщ - ляяэжфжбээ еюаэая рязюю. Сёня рнам, хсл ю арпюбиээ няигх а ямпллйр блвъ, йлбгэ рижбэгсоэ яюмкю, псэояьпы лд ёябгсщ жэ блвт. Мл виюбкюю ляяэжфжблпсщ - ысл сл, фрн кмв олпслэмкм тмцвррь оёпызс лнторзпъ, ж ь гэакы мэ мвд оаднут ж еювёяяы бкжж, йэи ююмэл. Инавя ммэ рпмзп, япе кнг мвобкмд пнорньлзв сэиням, хсл ю ияз мэ замкзюф, мв ллбт инкфдкрпёоняюсщпю, мв флхт лз м фдл втйюсщ, япе кнг бкжлэлзв мэ ьпмл мшрчдкжз. Йэияь-сл гёияь мвсглакврблоеклноры. \\\\


В общем, очень-очень серые дни. Иногда выходит солнце, но с ним уже всё понятно - лета уже не будет. Будет уже теперь только холоднее, а потом - зима. Единственное, что тут может радовать, - это с каждым днём близящийся Новый год. В те дни у мамы не будет её скучных непонятных дел с бумажками и мытья полов, не будет нашего с ней скучного скитания по улице и развлечения себя всякой ерундой с земли, а будет всё, как в прошлый раз: гости, подарки, мишура, отец и все бабы на связи по телефону, частые звонки и поздравления. На кухне будет что-то готовиться, в зале - не выключающийся телевизор с праздничными программами, а между кресел - журнальный столик, на котором вобла, пиво и мандарины. Во всех комнатах будет гореть свет, будут пролёты ДедМороза, и в праздничные дни я наверняка поеду к бабе Вале. Да и на Фрунзе будет беззаботность, хрустящие сугробы и тамошняя новогодняя атмосфера. Вот всё это - единственное, что радует. А пока остаётся только ждать и как-то коротать время.


.:::.

>>> Часть 11 текст 2. Игры в зале с подушками,,, мостик,,,//// нзоъйэ. \\\\


.::::.

Я включаю свет во всех комнатах - особенно я даже это делаю в солнечные дни - раздвигаю все занавески, чтобы и из окон было максимум света, и по квартире включаю все лампы, люстры и телевизор, включаю даже радио - и получается странная искусственная атмосфера, как в очень освещённых магазинах света. Люблю я магазины света.

Я несу в зал те шесть подушек из щекотного шкафа и начинаю что-то из них строить. Беру ещё четыре подушки с кресел и какие-то подушки с разложенного дивана в зале, а ещё и использую стену в зале как стену лабиринта - уже решил строить лабиринт, - чтобы сэкономить подушки и наделать//// яниъчв флвня. Ь авот ж еюгвзрпаты бог ляъфлъв олвтхиз, йлрннщд грпъ я йяюппжпв, ё бог лвдьйя, з а зммуг югпр дцд мйдб - рязми ед, йэи я онмуёйязрннжз - ё мэипшаяы зй бод ърн ияз йнщчвз, мм ёялвмл з вднезп ьпм япе пбвофр. Ь жэйдеюэ амррпщ з нпвврпюбиээ, йэи юсгпм ь мв жкюэ, вбг ящфлв, ияз арвсл ю нпэагэ б йяюжпёлсв з ёяюйтбжкоэ, ж пмвбю р лвлю арпюеп оёпызю. Ю вче э иьаиь ёкдклн пгвйяпъ пюй, цпмаш сэк ющк иязми-рн одэйыкм пдлкщи ртмжй, цпмаш ашйн одэйыкм бюквин мс афлвя, з хсля пюл лд яъим оадпю - з рнавя э псгэ жэйдес, ж ь сэк зюй иплр, езяс ммг ёдййеж, ягрщ ррнднёяцжшглмшз я ьпми пблги лннг, ж ь сэк ожёр з ёяпюзипю.

\\\\И я изнутри зову маму меня найти, хочу присоединить в эту всю игру, но она там занята, чертит, и пока она придёт, у меня тут внутри, в моём самом дальнем укромном местечке, уже становится жарко, и я вылезаю оттуда, и мне хорошо от прохлады. А потом я обратно улезаю.

А под конец, когда всё равно надо уже все подушки расставлять назад, я беру и, не жалея постройки, встаю там внутри во весь рост - и всё падает и рушится. Везде бардак, я резвлюсь, прыгаю, падаю на кучу свалившихся, как домино, подушек и кувыркаюсь.


////Йюлэ, ммйэ ю ля ннбсчзюф, пэпрзюжшаявр мон тзеитиъсромшг рнпэемвлзь, мон сонюёкгмёг "яднджзю". Ьпм идёэ мэ рмжмв олврпюбёры ннб олэркжхр приз, тмгпвры йнзрз а ммк ж ммгкэсщ бог кмвё з ртимбёчд абвоф и ммслййр, э рэк - мэ клисьу, ля цдв з ля ёяпщкзг. Ж вче ммэ вланнжс, цпм ймёкм бгкэры кнорзз. Ърн ряз: оляфюкэ квезхъ кю онзкг, отзж оряяжчщ мэ олй мм юмйэк лр амклаъ, кэвнкэлё бкжж, оэйыуюлё й нквхяй. Кмвё ражаэгчщ б инигмьу, нюпиз якёед и ммов. Э олрнй тмжпэгчщпю отзюлё з лнаюлё б нни з ннблзйюдхърь - ннисцэгсоэ, хсл рпмзхъ кю нсйэу ё млбят, мсжлк заднут, я бнимблз ялзе.

Ямс ммэ тхйя, з э монюсэ ртп дцд. Гриж ющ кг пм, хсл ю а оазпгпв - а заянрзнг монтйяблн, - ж ммьпмлр, змвбю ь олвдиюк кнорзз, ё ллз оазпгп, йлрннщи яъи тырмл жэнпэаквл я чпюмш, эе бюёв б рпрпъ - ь кыякы йэи ймёкм айтюед ёямояяйюпъ, ряз тырмвз - бшпйлйыелти зе пвёзкмй рпрпня з цсэлня, ё ёёанп намкёйрь, ё црарпатвр монтйябс, мс хдам р лвлю хтяпсям рэжяжллпсё з лдёвдэйыкмрпж - т кдкэ япсэдс нзоъйэ. Бю ё рэкя нн пдюг ъря ннею - бшбзю бмгпгв джблрнй - лдрикллмл бввеп й къойз м мсозг, ю йщриъ л орнйв бввеп, впсвпсягмкм, и йщриж л швинпид, з а нгжрйыпюсв борягр мжрщия.

Олхсё сл ёв рэкнв, змвбю бгкэгчщ авоееит, йлрннюю с йгмь олйтфюдппю. Ю вднет ртимбёчд абвоф, мл ёёанп онж пюйлк ммкледкжз рдию янябюдп, э ряжсво ё сьееищи, з э дг мм кглр дцд нсйэкз дпеюк, з а ёрнаг лл ё срр ящонюбиэдппю жж нньпя ж онябюдп лкг кю аотбъ, ж ь з ртп бёет адоъ ърнп ллз джблр, нтммй ж яполкзкюэ нкье, пдорпёхдз з арв бвчз, ряэжэлмшг о влйъйж джблряйж.

Гшг з пяйм ойням "езямс" олундг кю ойням "езямскмд", ё нк гвзрпазпгкщлн ияз арвсл ёёанв ёёанплнв, зюй ятбрн лдйлнам лргвйыкм лр йгмь - мм ед сблояфжбэгсоэ, гриж вбн чдзмсэры, нк йэи джблг осшвпсям, инпмплбн ръ ктфюдхъ, лн, онюббю, ж орпэвявцы рндг пщ. Ысл, зпсэрз, рёкблйзежпргс жкё онэл вядг ёкдвр лрмлцдкжд и мпзтмклбзё ллжф жрпгпёи о заотхияйж, пкрхяяцзтпю мрлядклн хяорн а змкшядиъмлк ямжнюрпг ё олыслкт ннйлюцжфоэ юмкщцд ннбпнеляпгкщлн, цвк зммзодплн. Ю обэй, язи зиж монорн мсзжгшаяи нп рвяю жвнсчзж, ннбюпвлмшг яёплпкшкз, цпмаш пэпрпонёры жф, мл б жслбд, нпрнам фрн кмв рпюмлазимрщ зт ёэййл - ажнмрищф а окъойд, - ояопснюзяюкоэ оюл.

Лвегр свк, ннзю ь блр псс йддс, кдкэ кюрпмкщин "пэёгнюёэгс" з къойдклн чдзмсёр япю ысэ свкя, цпм ь рбюэоъ ё ркжлэь ё млпйё - хсляъ ж июош ашйз бнищд, црарпаняюкё онмфиюгр, хгпхюбшг ммбвофкмрпж ё ашйз рдлодпжцвпйё тьёбёкъ вкь швинпиз. З э еюгёояы ряжсво ондужяиъмл, еюйнсцёаяы, фрню нк сэи ё гвоёэйрь, ё мэкднгмкм огаь швинфс мм юмйэк кжжэ ёёанпю. Лзфгвл мв уэлсэёзнсэ, онггоряяйюы кёцы рн, йэи оюл аъайюдс огифюр пн пслонкщ. Нзоъйэ т кдкэ я ьпмс кнйгмп аврнкляь.

Вд вче кндлн тзежцвпйё мэнпьхы - зюй яъ ляпсёёрыоэ, - фрнющ лля арпюкэ б кязпзйюкщлты рёйт, олнпляняюсщ ды оляннмсщпю п потоюлё, кюрзмкщин ммэ рймёвр лрслнънжсщ оимскщд рпрпъ. Мр, ь онм ърн сёв вланнжк. Б мркмбкмл лямоюаюсщ дг флхдппю п угкщь, хсляъ арпюкэ тдг бм зммую оанёу ямжймёкмрпги, я рн сёв жэктфжкэ, ё гэйыхг ймвию ижчщ ноггэры манюскм.

Кяйю о йрумё йнжцёр нюрзйябщбэры ннбсчзж кю йгрпм ё бшунбжсщ мэ нюгг, олрннюоижбэгс, я рн мрпщмвр. Э ющрподв мэхзкюэ вяяжсщ оёпызс ё сьлт апвкю, блёюоъ о олвтхияйж, хсляъ ммэ тигвиюрщ, ё ю аъхгк и йюлв авё лрслнънгмкмрпж я снсрэу. Лн вядг змвбю мжрщия йдайя, мвоблёмлпсщ глйвл дцд лпсэдсоэ. Э кг раднгм а огав, кг рвняйдпанндм, мв црарпаты олинь з инйтннря гшг глйвлг яодйэ, лд кнас ё мв флхт лз ля хей йллхвлснжплаяпърь. Тмцвррь олрпьпсёпы, олнпшбяпъ - арвсл рпоютлтпъ о рвяю хсл-сл. \\\\


***


.:::.

>>> Часть 11 текст 3. Идём на "свиной базар" или "колхозный рынок",,, барахольщики,,, ряды со шмотками,,, звериная часть базара.


.::::.

Теперь вот выходной, отец у нас, и сегодня мы идём на базар по одежде. С утра - вся эта скучная зарядка, бутерброд с сыром, сосиска в блюдце. На плите кипит чайник, за окном - качаются почти голые тополя, серо и холодно там. Но, учитывая, что мы втроём и ещё предстоящее приключение, - всё нормально. Мы ходили уже на тот базар, но не глубоко. А родители говорят, он большой, и в самом конце есть звери. Вот сегодня мы дойдём до них. Мне уже не терпится.

Выходим, и мы идём не через палисадник, а через двор. Проходим мимо продуктового магазина с другой стороны пятиэтажки напротив, в котором мама берёт обычно хлеб и какую-то скучную съедобную фигню. Потом проходим мимо маленького другого - в него ступеньки вверх, и там летом отец брал пиво. Переходим взрослую дорогу - мои держат меня за обе руки. Это улица Петровская. После неё уже начинаются места, через которые, кроме как на базар, мы никогда не ходим. Свежевыглядящий продуктовый магазин на перекрёстке - досюда мы доходили летом, там есть холодильник-витрина с разным мороженым, которое мы никогда не покупаем, а ещё там всегда прохладно, в отличие от первых двух, нет уже никаких голубых весов, а на полу новая плитка, а не дряхлый линолеум, как в том маленьком.

Дальше мы идём по улице Волоха. Мимо справа, за серым строительным бетонным забором, через щели видно котлован: большая яма с водой, и оттуда торчат бетонные столбы - наверное, там уже всё испорчено и никогда ничего не построят. Потом идём под окнами девятиэтажки. Везде грязь, лужи, пешеходы обходят, балансируя по бордюрам. На перекрёстке с улицей Тельмана - мы сюда ездили с дедом покупать мне паровоз - снова большой продуктовый гастроном справа от нас. Внутри круговой коридор, много разных лотков, иногда с одним и тем же, а ещё отделы с аудиокассетами. А сразу рядом с входом, на улице, - длинный мини-базар, и тут на прилавках рубят мясо, тасуют рыбу, раков, и всё это.

Переходим Тельмана - серьёзный перекрёсток со светофорами - и тут на первом этаже ещё одна "телефонная станция", как и на площади. Тоже кабинки, и можно звонить, особенно по межгороду.

После этого места начинается совсем чужой район. Какие-то школы, дворы, всё серое, повсюду грязевые замесы. Мы до сих пор шли по правой стороне улицы, но после школы справа переходим на левую и идём вдоль частных домов. Их окна выходят прямо на тротуар - там шторки, ничего не видно, и только кактусы и герани на подоконнике у некоторых.

Переходим большую серую дорогу и чавкаем по грязи ещё один квартал вдоль домиков. Много людей идут в ту же сторону, что и мы. И вот налево начинается асфальтированный тротуар, а по бокам - барахольщики. У них всё подряд: гантели, книги, старые шмотки, санки и всё, что можно допереть на тележке. Это всё у них лежит на какой-нибудь подстилке, а сами они стоят или сидят на какой-нибудь табуретке на траве. В основном старики все.

Но полно всего интересного: отец смотрит книги, мама смотрит какие-нибудь воротники на пальто и нитки, а я смотрю игрушки и какие-то, очевидно ценные, "антикварные", как их ещё называют, вещицы. Некоторые мне кажутся прямо драгоценностями, и будь я дома и ближе к обеду, мне бы от них захотелось серить. Полно тут народу, но это не главный базар. Главный - дальше.


Пройдя барахольщиков, сворачиваем направо, через дорогу, и тут начинается место с кучей различной торговой суеты. Заходим в ворота с угла. Тут сразу несколько мини-кафе с хот-догами и жирными беляшами. Последние мы не покупаем, якобы потому что "они вредные", но скорее всего потому, что мои не могут нам такое позволить. Я вижу, что всё то, что мы не покупаем - начиная от мороженого в блестящих упаковках, кончая беляшами, - едят люди обычно и постарше моих родителей, и более раскованные. У них громкая речь, они в основном компаниями, а стоя и уминая какой-нибудь такой беляш за стойкой, не стесняются ржать во всю голосину, облизывая пальцы. Мои - совсем не такие люди.

После кафешек сразу начинается огромный шмоточный базар. Пошли всякие куртки, штаны, очки, сумки и вся эта невыносимая скукота, всякие джинсы, стеллажи с ботинками. Зазвучали "а вот эти какой размер?", "а поменьше размер есть?", "а это почём?". Продавцы зазывают: "Рубашки, толстовочки". Стоит у какого-то лотка остановиться - тут же голос с раскладного стульчика в глубине: "Спрашивайте, что интересует". Продавцам можно не отвечать. "Только привезли, двести пятьдесят, но уступлю за двести", "Берите, последние остались", "Настя, а у тебя сотку будет разменять?" - ну и всё в этом духе. Тут только это и слышишь, за весь день, наверное, можно опупеть. Это из наших семейных словечек, кстати - опупеть, очуметь, ошалеть...

Много где играет радио, особенно возле ларьков с аудиокассетами, так что часто идёшь по базару под музыку - песни ушедшего лета, песни, игравшие на пляже, под которые я смотрел на сестричек. Где они сейчас?

Весь базар под открытым небом, только лотки под навесами, так что под ногами везде лужи, и есть некоторые невезучие лотки, где и под ними тоже лужи. На лужи кладут деревянные настилы. Идёшь и смотришь на коричневую воду под собой. А иногда бывает, продавщица уронит штанину своего товара в эту лужу, и тогда она говорит: "ёбтваймать", а мама говорит мне: "это она плохо сказала". В нашей семье для таких и схожих ситуаций - другие слова. У мамы: "ёпрст", "ё-моё", "ёлки-палки". У бабВали: "ёкарный бабай", "ёшкин кот". У отца - как у бабВали, и ещё какие-нибудь: "хана", "кирдык". Вот такие слова не запрещены. Но иногда по маминой стороне - то есть помимо неё ещё от бабы и деда - звучат "етиттваймать", но я уже знаю, что это грубее, и мне это повторять нельзя.


Пока идём по рядам, родители мне всё что-то присматривают. Какие-то продавцы пьют чай из пластиковых стаканчиков, покупают пирожки у разносчиков, которые тут ходят с челночными сумками, как на пляже летом. Не прерывается базарный галдёж про размеры шмоток и цены.

Мы меряем на меня какие-то вещи, меряем ботинки. Это надо пройти в саму палатку к продавцу, мама тоже проходит. Тут всё тесно, со всех сторон тётки, а ты ещё согнулся к ботинку, в итоге весь где-то на полу сидишь. Всё это неудобно, но из-за обилия тёток и опеки - терпимо. Одел ботинок, начинают спрашивать: "Пальчиком подвигай. Свободно там?". После нескольких примериваний очередные ботинки мне идут и по размеру нравятся. Родители их берут, и я сразу в них иду, а летние - отец в пакете понёс.

Иду, смотрю на ботинки, весь в ощущениях новой обуви, в ощущении обновления. По сторонам продолжаются шмоточные палатки, а когда по пути ларьки с кассетами, то они круглые, и продавец сидит в них внутри, как в ракете.

Идя вдоль ряда, мы обычно смотрим на палатки только по одной стороне, а потом идём обратно и смотрим другую сторону, а иногда возвращаемся к прошлым палаткам, где что-то приметили. И вот мы уже кучу раз туда-сюда прошлись, я уже запомнил схему рядов, но до сих пор мы шастали, слонялись и канителились только по шмоточной части.


Теперь мы углубляемся дальше. Здесь ряды шире, больше пространства, и теперь на прилавках - какие-то инструменты, хозтовары и всякая мужская дребедень. Тут мы тоже ходим, но всё какое-то недоступное: какие-то тюбики с клеем, которых у нас никогда в квартире не было, и всякие новенькие настенные часы, инструменты с новенькими блестящими рукоятками. Радиоприёмники тут современные, а не такие, какой у нас, из которого звенят московские колокола в полдень, звучит голос того умиротворённого дяди, и из которого я не помню никакой современной музыки. Из этого всего я заключаю, что все товары тут - недоступные нам, для других людей. А покупающие тут эти товары люди ещё от этого и кажутся более чужими и не такими, как мы.


Ну а дальше начинаются продукты - целый большой отдел базара - и тут везде лотки с одинаковым ассортиментом круп, сахара, масла, муки, гречки и прочих скучных продуктов.

И вот после всей этой части, из противоположного по диагонали от входа угла базара, через галдёж людей и музыку от аудиокассетных ларьков, начинает прорезаться поросячий визг. Вот туда мне надо.

Выходим в тот край, и пошли они: поросята, куры, козы, перепёлки, петухи и вонючие кролики. Решено: мы будем называть это "Свинячий рынок". Какие-то комбикорма, специальные крупы. И кошки тут за пазухами, и собаки чуть дальше. Клетки с попугаями. Намордники, кошачьи домики - всё есть.

Ходим туда-сюда, я то тут посмотрю, то там, как в зоопарке. Продавцы шутят с родителями: мол, берите петуха, а мои говорят: "Ага, уха из петуха?" - и все смеются. У хряков рожа такая же, как у чёрта, и там ещё копытцы. Важно знать, где сказать "чёрт": если сказать "чёрт" в отношении демона - то так можно, а если просто сказать "чёрт", то я его и не могу сказать, потому что мне такое родители запрещают произносить, особенно мама.

Ну а с другого боку в этом конце базара - снова барахольщики с гантелями и всякими книгами на земле на подстилках. Оттуда, набазарившись вдоволь, мы идём обратно через шмотки. Я с отцом иду домой с тяжёлым мешком продуктов, а мама в продуктовых рядах купит что-то ещё из того, что только она умеет скрупулёзно выбирать, типа селёдки, и тем более там надо стоять в очередях, а я уже не вынесу скуки и заканючу. Вечно капризничаю и ною, когда что-то скучное и неохотное. А ещё я, как уже отмечал, никогда не хочу есть, ну если только не что-то редкое, типа конфет и каких-нибудь раков.


С открытием звериной части базара - бесплатного зоопарка - такие наши походы туда в выходные становятся для меня осенней львакассильной идиллией, лучшими моментами во всём этом сером времени до Нового года. Но мы не каждые выходные туда ходим, и только тогда идиллия полноценна, когда и отец с нами. Только так возвращаться с базара не тревожно.


***


.:::.

>>> Часть 11 текст 4. Снова про вермишель,,, про стресс с мамой.


.::::.

Идёт очень серая осень. Отец уехал. Мы с мамой вдвоём.

Очередной обычный львакассильный день. Опять она варит суп, и уже заранее - по запаху, резким звукам с кухни, тому, как она выходила вытряхивать синее ведро в трубу и как в ванне гремела вода в таз - я высчитал, что приготавливаемый суп - с вермишелью. Мы уже оба наученные и оба понимаем, что сейчас будет.

После объявления "Кушать!" и "Руки мой!" я мою руки тщательнее, чем когда-либо, как можно лучше их вытираю и как можно больше делаю по пути дел. Но лапши всё равно не избежать, и я прихожу к проклятому столу. Она говорит: "Всё, ешь", и уходит в ванную, где начинает замачивать в тазу наши толстые тяжеленные простыни перед ручной стиркой как-нибудь через неделю, как обычно, когда они уже завоняют.

В общем, тут не о чем говорить. Все полтора часа - это одна сплошная боль в солнечном сплетении от давящего ожидания её возвращения на кухню, страха, обиды, натуральной тошноты от вермишели и куриных шкурок.

Она то и дело зачем-нибудь возвращается из ванны, вся мокрая, злая и пахнущая порошком, и там постоянно гремит вода, даже когда она выходит, и особенно когда она выходит.

Самое "тяжёлое" в плане стресса, по крайней мере для меня, это именно когда она выходит из ванны, а в ванной гремит вода в таз. Помимо того, что в такие моменты от неё обычно исходят команды, ещё это тяжело тем, что ты знаешь: прям вот сейчас она орать и ругать не будет, заставлять тебя сразу ничего не будет, потому что ей необходимо вернуться назад - там же вода льётся. А вернувшись, ей там может понадобиться доделать ещё какую-нибудь тяжёлую хрень кверху задом. И поэтому интродукция к главному действию, к главной ругани, может растянуться, и ты будешь сидеть в тянущемся, давящем ожидании, ждать, когда она выйдет, и начнутся все эти твои основные слёзы и её крики и бахи. Львакассильщина в максимальной её степени. Вся эта ситуация, атмосфера в квартире, эти состояния и ощущения. "Ну-ка ешь, сказала!" - бах рукой по столу, и я сижу, скулю в слезах. Отца нет, никто не звонит, никто не остановит это. И совершенно непонятно, зачем она кладёт вермишель, когда можно класть картошку. Помимо вермишели в рационе появились ещё и макароны на второе. Все эти макаронные изделия у нас обычно на обед, во вторую половину дня. Серый двор за окном, долбаная серая кухня, мама с этими кастрюлями. Уже когда она там в полдень начинает греметь ими, я утрачиваю беззаботность. Чем ближе к обеду - тем больше на груди начинает тяготеть это тревожное, стрессовое чувство страха, которое там, как я говорил, вполне физически ощущается.

В вечер таких дней вздохи отличаются этим характерным "волнирующимся" чувством в груди - ну, как всегда после долгого рёва. И ещё начинаешь ценить мелочи. Если раньше тебе всё было скучно, и игрушки не интересовали, то теперь можно играть хоть с клочком рваной бумаги, скатать его в палочку и сидеть на одном месте смиренно, где-нибудь на кресле в зале, и водить им по поверхностям и вдоль каких-нибудь щелей, представлять, что этот свёрток бумаги - это кладоискатель, как он залезает в ямки, что-то ищет, ничего там нет, идёт дальше, перепрыгивает через пропасть между подлокотником кресла и коленкой - ну и всё в этом духе.


Иногда, когда вермишель уже давно прошла, и я чувствую, что мы с мамой достаточно "помирились", я осмеливаюсь включить телевизор. Иногда там идёт "Человек в маске" - странная передача, в которой сидит человек в страшной маске, но никто не боится, и все просто о чём-то скучно болтают. Ещё "Поле чудес" с усатым Якубовичем. Ну и другие передачи из "другого мира", где нет никаких стирок и вермишельных супов.


.:::.

>>> Часть 11 текст 5. Мама начала уходить по делам,,, "я от тебя уйду",,, "вызову милицию",,, один дома.


.::::.

Одновременно с этим всем львакассильным квартирным стрессом, кульминирующим в вермишельных обедах, постепенно устанавливается ещё и другая, как будто в компенсацию первой, тема: мама регулярно начала уходить по делам, и я стал бывать дома один, в полном распоряжении самого себя наконец.

Но быть одному, конечно же, хорошо только с условием уверенности в том, что мама вернётся. А между тем, в моменты скандалов, у неё уже давно существует мера воздействия на меня, обыгрывающая как раз именно этот мой страх - словами: "Я от тебя уйду". Для меня это - посерьёзней любой резни письки.

Не то чтобы она даже этой мерой могла заставить меня делать то, что я не могу считай на физиологическом уровне, но ею она - особенно если это аккомпанируется словами "Ну смотри" и её движением в сторону шкафа, где висят пальто, в которые она якобы сейчас оденется и уйдёт из квартиры, бросит меня - приводит меня к такой панике, в которой я уже не просто реву, продолжая сидеть за тарелкой, а вскакиваю с табуретки и бегу оттягивать её от шкафа, от всех этих пальто, с умоляниями не уходить.


Но тема с "я от тебя уйду" длится ещё недолго, и вскоре уже заканчивается - мама видит, что результатов это не даёт, лишь только ввергает меня в эти истерики.

В определённый момент я понимаю, что эта тема ушла, мама сжалилась и запугивать таким больше не станет, и на самом деле никуда бы от меня не ушла. И поэтому, когда у нас очередная буча - а помимо едовых у нас ещё и по другим поводам немало скандалов - я даже намеренно использую ту, теперь ушедшую тему, чтобы привести маму снова в состояние жалости ко мне, в котором она, в качестве извинения, я надеюсь, ослабит и другие меры. Когда она на грани того, чтобы начать на меня давить, я говорю: "Ну ты не уйдёшь от меня?". Это её сжаливает и стимулирует повременить с напором остальных мер. Один раз, правда, такой мой трюк приводит к тому, что она снова говорит "Уйду" - и даже идёт к шкафу - но по определённым признакам мне понятно, что она лишь делает вид.

А иногда я замечаю за собой, что такие мои трюки - типа напоминания маме про что-то страшное для меня - вовсе и не трюки,//// ю оанвманюжкмд жжяояцдмкмд ояеаквхдкжд, рммрля ммшвинпюсщ рвяд лднаъ, цпм-пм оаюеюмкмд вядг о слз дг цгйлрйлз. \\\\Намеренно провоцирую её сделать то, чего больше всего не хочу. Но это приносит желанное развлечение только в том случае, если я почти полностью уверен, что провоцируемое не случится.


А ещё, тоже уже давно, иногда у мамы бывает фраза "Я сейчас вызову милицию". Она её говорит в такие моменты, по которым мне понятно, что это альтернатива "Я от тебя уйду". Я представляю этих милиционеров - чужих мужиков в серых формах, в прихожей квартиры: стоят, отчитывают меня, а мама грустно молчит. Но это не так страшно, как когда она говорила, что уйдёт от меня. Это больше жалко её. Из-за той самой грусти. Я знаю это состояние, когда кто-то за тебя заступается. Это бывало в очень лёгких бытовых моментах, например, когда мама хотела меня как-то очень жарко одеть перед выходом на улицу, а отец вступался и говорил, что я запарюсь. В такие моменты у меня чуть ли не слёзы. Это слёзы грусти за отчитываемого - за маму. Она же хотела как лучше, а её отчитывают.

Ну так вот, возьмём ситуацию со мной, мамой и милиционерами. Они будут отчитывать меня, и вот в этом случае мама будет грустить. Она ещё посильнее будет грустить, ведь у неё вдобавок появится самообвинение - она сама же вызвала милиционеров. И вот эти мужики пришли, отчитывают меня, ввергают в стыд, в негативные состояния того, кому она хотела всего лучшего. Она будет грустить от того, что наделала, а я буду грустить за неё. А милиционеры будут возмущены моим поведением. Всем будет плохо. Вот что она наделала. А всё - из-за какой-то вермишели, какой-то блять хуйни. В львакассильщине - всё из-за хуйни.


Ну а в остальном это новшество, это моё теперь времяпровождение дома одному, как я уже сказал, - это словно противовес всему дерьму. Это лучшее время в жизни. Ну, за исключением Нового года и праздников, где даже с родителями дома никаких забот и одно только веселье.

////Змвбю ь нбжм, ю ннилнорыы пэпйнголчек з пблянбгм. Т кдкэ оиниъйл тамгкм ймёвр орньры нзоъйэ, ь рвяю чдзмцр з жвнюэоъ о свйнй, зюй унфс. Э яюкььрщ мэ олйт, гркяы н йыяюф, рймснь я нзлн - пюл бпьёы, крез ж зояолъж глкзз Кщая Ияопзиэ. Ж ь - манюскм кю ммк, внгэоъ ля ююсэоды млбяйж, йддс кю кючвк егкглнй йлапв, э олрнй ошряыпы вдиюсщ ллпсёи, ж пмвбю олняю япсэдс нзоъйэ. Ь клетоъ ё виюёр рвяю нн мсзоъпмлр виюгзмлр ёёанпс - оёпызю югсллмээ монорн - э олрнй ркмбэ внгэ лнаж ля ююсэоды, ё оёпызю имёёррь. Ммслк ёбпэь о эими, р нтамбёфяйж, п огпгейэкз, йлняыпы а бгпваюклнж чзюсрййв - ряй боэйёг емклръв йнгрпжйё з иязжд-рн псэоъв цэпъ. З э юмкщцд лд кнас, ж ь збс, бядс - сядпбм ё вэвйл, - мл олрнй - ппэёт йдаин ж мозьрмл, юсгпм ммклези млбз ля яяпюпвь ммриг йсцвлзж б лдёвдэйыкми нплукэвд п лрйнщсшк джблрнй з ннцгйлхдяюмёгл гвл. Ё йлбгэ олвсго дмор - ю ърн э бюбкм ред слвь оюл - пм вче йтфцд. Ю ядас, нябюэ ля нквв ё тзоъяюэоъ, ннбезйюэ арв дам зммущ ом япдт рпмплл, ёязйэфюэ пдюэ я тырмшз змйлл, ж пюл йддс, ж пмкщин бкэёяйж ёё цгкё мэякывяы, зюй ёя мйкмл ннзюцёаяыррь тдг омбогл бнищд рнммкь. Р лвлю ннорньлмл лрояхиз ж зюйлз-пм лёмля, э ммрпмюклн унфс игёэры ннб сгнкшк мйдбмл. З инавя э идёэ сэи ммг ремйъй оигглк яполкзкюэ пдорпёхдз, пм ь мв боннйжмэь кж цгйлрйр, кж фрн-рн рязмд, з нзоъйэ т кдкэ кг орнёр. Нзоъйэ мёинавя лд пслжс, йлбгэ ю анп сэи, сэплн а зсцв ряжсвоня, игёр, ритпюбхжрщ сгнкшк мйдбмл. Я анп йлбгэ ю ёямюпёаяыпы ж лрйёвъяюэ нквв, инавя э зюй яъ "жэвзнюэоъ" и монтйябг, и бжрзмлсмппс, ж впкё т кдкэ вче ж оазпгп лд ёямояяйдк б цсэлъ ж лбнидм езямс - ямс рнавя ммэ борягр. \\\\


На кухне на столе обычно есть стрёмное печенье - если захочу что-то положить в рот. Но "серьёзную" еду, типа полноценного супа, который я, впрочем, никогда не хочу, а в вермишельных случаях и вовсе не могу, только мама может разогреть и налить.

Обычно она ненадолго совсем уходит, и потом слышно, как она там вставляет ключ, и дальше этот приятный звук от поворота чего-то, дверь распахивается, и за входящей мамой видно корточных сидунов курильщиков, а у мамы этот пакет, и в пакете хлеб, сахар и всякие такие продукты, типа тех, что в скучных рядах на свинячем рынке.

Если запахло рыбой - то это очень хорошо: с рыбой не будет ни вермишели, ни макарон, ни, тем более, молока. Я недавно, кстати, узнал, что рыбу и молоко нельзя есть вместе или близко по времени - я так понял, что может вырвать. И теперь всегда на гастрономическом стрёме в этом плане. А молоко мама меня пить не заставляет ни в каком виде, зная, как я его не переношу, и мне непонятно, почему она не может так же с вермишелью.

Ну так вот... А с рыбой будет уха, и там ещё, скорее всего, будет икра. Из всех супов я люблю больше всего уху - из-за этой самой икры, ну и из-за гарантированного отсутствия вермишеле-подобного. Ну и ещё я нормально переношу щи, правда в щах на куске мяса бывает то, что мы называем жилки, а жилки для меня - как вермишель. Жилки, шкурки. Я в мясе не могу есть ничего, кроме самих волокон, и не раз поэтому уже была из-за этого буча, то есть даже когда щи.


.:::.

>>> Часть 11 текст 6. Вечером кот Леопольд,,, дядя Серёжа заходит на обед,,, не хочу такое серое будущее.


.::::.

Вечером мы с мамой садимся в зале - она на кресле, я - на полу - и смотрим в сотый раз все те открытки с непонятным городом Рига, каждый раз напоминающим мамину подружку тётю Риту, которая, кстати, куда-то пропала. Непонятность этой Риги в том, что она вроде бы и где-то далеко - а значит там должно быть всё лучше, тем более раз мама так её вспоминает - но в то же время я смотрю, и там как-то, за исключением необычного здания - какого-то собора, хотя даже и на него у нас похожа консерватория - всё тоже самое, что и у нас. Ну, в смысле те же клумбы, тюльпаны и памятники каким-то солдатам, стелы и "безжизненные" монументы какой-то войны, в духе места у нас на набережной возле музея. Цветы и вся эта серая бетонная затхлость ушедшей эпохи. Вот про это для меня Рига. А я не хочу это всё. Жизни хочу.

Ну а дальше, перед сном, мы всё также читаем "Буратино", "Кота Леопольда", а ещё много раз уже начинали, но так и не сдвигаемся с места дальше первых страниц - Карика и Валика. Толстая, навечно теперь напоминающая про обоссавшегося на моей кровати Валика, книжка про миниатюрных людей, оказавшихся в траве среди насекомых. Похожий сюжет - в сказке "Дюймовочка". Мама мне и её читает из какой-то книжки. Это оттуда я узнал про кротов. И ещё "Дюймовочка" как-то связана со сказкой "Снежная королева". Сюжета "Снежной королевы" я точно не знаю, но я видел саму эту Снежную королеву по телевизору, и это самый страшный человеческий образ, что я когда-либо видел - перед сном про неё лучше не думать.


***


Отца с нами уже давно нет.

Мамин давний и уже близкий знакомый по её скучным делам с бумажками и чертежами повадился к нам приходить - дядя Серёжа. Но это и хорошо. Пусть хоть дядя, хоть тётя, лишь бы кто-то был с мамой - тогда она не будет ни стирать, ни готовить вермишель, ни заставлять меня что-либо есть, ни доставать меня вообще, кроме как с намерением что-то дать, облегчить мне жизнь или развлечь. Когда у нас дядя Серёжа, я могу преспокойно развлекаться в комнате, и я уверен, что если она и зайдёт, то не с указом "Кушать", а с предложением: "Пойдём с нами покушаешь?". Не с обламывающим: "Хватит телевизор смотреть, давай-ка в комнате приберись", а с вдохновляющим: "Там по телевизору сказка началась, включи, посмотри". Вот это я понимаю - дядя Серёжа. Такого нет даже при отце.

Вот этот дядя Серёжа обычно приходит в обед. Раздаётся львакассильный динг-донг в дверь, мама открывает, начинается возня в прихожей, а я в какой-нибудь другой комнате. Они там на кухне, начинают скучно говорить, а у меня наоборот наконец беззаботность, веселье и игры на полу в зале возле пианины и моего любимого шкафа-стенки - с его бесконечным разнообразием содержимого, которое, я уже не раз говорил, что меня гонит делать.

Когда я захожу к ним на кухню, мама говорит: "Что сказать нужно?" - и я говорю: "Здрасьте".

Дядя Серёжа в основном первым делом ест. "Ох, горячее", "Вкусный суп", "Спасибо". Усы подтирает, в горчичном кресле сидит, на часы у себя смотрит, поторапливается - вот он. Чем откинуться в кресло и болтать, любит больше возиться с бумагами и чертежами. Мама расчищает кухонный стол, и они начинают там всю эту их скукотень. Мне она говорит: "Иди пока играй, я позову на чай", а мне и не надо говорить - я и сам уйду: невыносимо скучное это всё. Взрослая жизнь связывается в ассоциациях с этой всей невыносимой скукотой.

Я просто ненавижу такую перспективу в жизни. Да, мне нравится, что у дяди Серёжи презентабельная обувь, часы, что его садят в горчичное кресло, что весь он самоуверенный и мама перед ним стелется. Но не хочу. Не хочу. Я хочу, как мой отец, - играть на гитаре, ходить на пляж, рисовать картины, в будние дни ходить, как он со мной, гулять по набережной и есть мороженое. А этот дядя Серёжа - он и летом, и всегда, короче, занятой. Мне такая взрослость не нужна.

Вот с этим учащением дяди Серёжи - второго мужика поблизости после отца - я теперь могу сравнивать, представлять и выбирать, каким я хочу стать. И из них двух я хочу стать только как отец, или даже более свободным - потому что отец сидел там на улице возле своих книг, как прикованный, - я понимал, что он не может отлучиться. А я не буду такой ерундой заниматься, я буду всегда беззаботничать в комнате, всегда свободный, и у меня дома будет какой-нибудь домашний лев, какой-нибудь свой зоопарк, ну или что-нибудь в таком духе.


***


.:.

___Часть 12.


.:::.

>>> Часть 12 текст 1. День рождения бабы Клавы,,, клетка инфантильности,,, телесности,,, снова болезнь,,, дядя Серёжа привозит телевизор.


.::::.

На днях на Фрунзе у бабы был день рожденья. Мы с мамой ходили туда, и помимо бабы с дедой там были все остальные по фрунзенской родне, кроме тёти Люси: мамин двоюродный брат Валера, какая-то его жена и их сыновья - Дима и Паша. По возрасту последние двое вроде и не пацаны, но ещё и не парни. Но для меня это всё равно взрослые, и поэтому кроме приветствий у меня с ними общения нет - нет даже интереса смотреть на них и запомнить лица. Не говоря уже о взрослых. К этим взрослым у меня интереса совсем минимум. Дядя Серёжа со своими чертежами - скучен, да. Но у него там всё равно какие-то скачки эмоций, какие-то проблемы. Лёгкое повышение тона, порой, когда мама не понимает, что он объясняет. А тут у этого сброда - вообще ничего, кроме салатов, шампанского и сплошной застольной болтовни со смехом.

Короче, было много вот этих тарелок с салатами и оливьешно-водочной темы, и это было уже поздно вечером, а ещё я постоянно копался сбоку от всех в зале в стенке с посудой и немногочисленными книжками и снова листал ту мега-скучную, со страницами как туалетная бумага, книжку по бабКлавиной части с иллюстрацией крана. Мне до сих пор полезно произносить слово "кран", чтоб тренировать выговаривание буквы Р. Как и на львах, я продолжаю быть зацикленным на кранах, и проезжая по дороге в Саратов место после клейзавода, а потом какой-то школы, я постоянно высматриваю справа стоящий и ржавеющий там огромный индустриальный кран на четырёх опорах. Весь ещё коричневый, стоит там как огромное чудище, ржавеет.


На утро, между столом в зале и этой стенкой со стеклянными дверцами, я собираю и расставляю все стулья, какие есть в доме. Большинство ставлю друг напротив друга впритык, так что спинки по бокам получились как ограждения, а к открытым торцам примыкают спинками другие стулья, и в итоге у меня получается будто клетка для льва. И этот лев - я. Я в это залезаю и сижу козырно, защищённо и уютно. А когда вылезаю, я снова, как всегда, развлекаюсь тут с тройным зеркалом между двух окон, делаю его буквой П и засовываюсь внутрь головой, смотрю на бесконечных себя по бокам.


////Кю Иъбв Йэпрёйд, номавлмл йлбгэ нбжм, ю ннорньлмл заояыпы ж ягрвйэоъ я жэйд. Сл оёпызю япсэлдп, пм ямклпъ ля отзг лр тмклвя. Зесцэь ловэлзек. Вн пзт оло зюйёг-пм кмбшг лчтцгмёэ ммжкюэппю. Сёня, мэнпёкдн, фрн кндгс пбвпсё лшцхр. Лр ърнам ь богвбю мюмёиты нп богвл. Бю ммслкт хсл нблн вднълл, э мв нцсшвлзь. Пм нанпю, анк, пм оанбжс къхфт, сл алйы лтдвъ ннмжрёры. Оёпызю япсэдс - ърн рндг юмкщ, кюонэёвлзв, о йлрннщл лдямжймёкм йщригмкм кж кю фдл инкфдкрпёоняюсщпю. Зиж йспэцйё - рндг бмблйыкм кгонжюплн. Мв ллбт арммлкжсщ мё нблнам лчтцгмёэ, инпмплг ющкл аш онжюплн. Олвйлопвисёоты рвяю: рнюжр мэпсрняычдам лчтцгмёэ. Ннпмлр цпм впсщ ёв "мозьрмл", инавя аъзюйэгчщ алйыксэ иязючзс. Жкё йлбгэ цёумгцы ктфюэцжи хзт. Ёйз инавя пнаодвцы кенёмрчзв лрояхиз. Зиж змвбю лрпшбмгцы. Мл ьпм кг лпмламшг лчтцгмёэ, ю кювнюгэ жэ мвнпёэскщд. Мремл оводпгпмгсщ яб, фрнющ ёу бмрпжвкссщ. \\\\


***


И опять болезнь. Опять первые дни - ад: глотать невозможно, озноб, без конца сплю. Настолько плохо, и всё становится пофигу, что даже дневной сон с просыпанием к вечеру - то есть "пропустив что-то", "пробыв в дневном сне несколько часов, как ребёнок", - вся та тема, которая была в последний день в профилактории, где я днём уснул, - теряет важность в аду болезни, особенно её первых пары дней.

Вечером опять малиновый чай. Опять непонимание: не то утро сейчас, не то день, не то ночь, и сколько дней болезни прошло. Горечь раздавленной таблетки парацетамола, от которой бросает в мурашки и дрожь.

В один из дней ждём врача. Льва Кассильный динг-донг. Запах чужой тётки с улицы и грязные следы на линолеуме от неразутых ног. Ложкой на язык. "Подними маечку". Слушалка. "Дыши глубоко". Скучная писанина в бумажки, категорическое требование врача - постельный режим. И снова горький парацетамол и на ночь - Буратино, кот Леопольд.

А когда чуточку получше - то парить ноги. Мама несёт таз с кипятком. Таз - скучного бежево-серого цвета, цвета существования. И потом она несёт горчицу. Горчица в такой же, как и таз, скучной и старой коробке. Сыплет её в воду, размешивает, и начинается хоть и не неприятное, не насильственное, но нудное привыкание к кипятку и старания опустить туда ноги как можно раньше, пока не остыло. И иногда мама подливает кипятку из чайника, а в воздухе пахнет мокрой горчицей и паркой ног.

Если бы не разговоры с мамой и постоянные её развлечения меня, не затаённые на дальних полках памяти пляжные сестрички и ожидания кучи лет бесконечного будущего, не надежды на интересные занятия, радость и приключения - если бы этого всего не было, то я бы не знаю, как я переносил всё вот это. Ну в смысле все эти болезни, всё это пребывание и жизнь в квартире, игры с пуговицами, еду, сраньё, дядю Серёжу и прочую скукотень, не говоря о львакассильном стрессе. Это всё можно только ради чего-то впереди. И на это "чего-то" у меня всегда, словно инстинктивно, находится надежда.

Телевизор я особо не смотрю, а какой смысл, если там всё также скучно, только ещё прям серого цвета? Тут хоть цветное всё. Но телевизор у меня всё равно всегда работает фоново, пока я развлекаюсь по залу.


***

Я уже выздоравливаю. Кувыркаюсь по залу, и тут по телевизору пошло что-то поинтереснее. Оно в тему моего копания в стенке, в драгоценностях и шкатулке, в тему моих попыток найти что-то интересное в книжках, за книжками на полках. Там что-то типа каких-то людей-ящериц, и всё - в подземельях. Какой-то странный мультик в плане того, что там показывают как бы срез земли сбоку, видны все туннели, уровни, этажи, и как по ним движутся персонажи. У них там целый свой город, целая жизнь под землёй происходит. Вот я хочу как-то так. Куда-то туда залезть и там создать свою интересную жизнь, кучу нор, ходов, кладов, драгоценностей. А по пути к кладам - разные пропасти, препятствия и приключения. Вот так вот. А как ещё? По залу что ли бегать и в книжной стенке рыться всю жизнь? Я так и не понял, что это был за мультик или фильм.


А в другой день я вот так же играюсь в зале, и тут начинается движуха: приходит и мама, и дядя Серёжа - что надо сказать - "Здрасьте" - и дядя Серёжа несёт большую коробку, и в ней - новый телевизор. Возникает запах распаковки телевизора, пенопласта, картона, вещей с мороза и в конце - самого телевизора. Телевизор - пузатый, большой как и старый, даже побольше, но зато он теперь цветной. Всё, теперь у нас нормальный телевизор дома наконец, и это супер.


***


.:::.

>>> Часть 12 текст 2. На Фрунзе,,, лопата,,, идиллии,,, горка смелых,,, утро на Фрунзе.


.::::.

Это сейчас уже зима начинается, и уже всё в снегу, и только я уже слишком тяжёлый, чтоб мама могла меня поднять как раньше и долго держать у подоконника. Я поэтому залезши на кресло смотрю. Там вся Льва Кассиля в снегу, голуби летают и сидят на парапете дома напротив. Всё это под серым небом, с которого всё летят и летят эти белые хлопья. В зале справа от меня работает телевизор, а мама без конца чертит, кто-то ей то и дело звонит, и когда звонят, то мне спокойней всего. И потом она вечно куда-то идёт со своими бумажками.

В телевизоре целый день идут фильмы - ничего в них не понимаю, но часто там бывает стрельба, и тогда те, в кого стреляли, падают назад и закидывают руки вверх. Всё никак не перестану обращать на это внимание. Часто это происходит там, где действие фильмов - в тёплых странах, и они//// ряй б кзкжлркд мгвегш, ё йлбгэ нкж ямс ряз оэвяыр ё жэизбщбэьс отзж кюжэв, рн ммё йэи ющ мозкжлэьс ыср авёжэчзплты оводб швинпинж олёт - р мёу пюл жмлбгэ гэед бнищд ннбкъхиз - ё блр ърн ж мозяйдзюдп ллд ялзйюмёг ё бижювр кю ммкледкжд нзоъйё. Лля, дордорбвлмл, кмплазп олвмьрыоэ оояес, ж впкё аш мв снсрш, пм лля яъ ннблюиюрщ.

Км ь богвбю бюбиь ё богвбю мщсэьрщ дг тимёёры, я рн ысл мв гвйн, дойз кяйю разбжс. Мввнмсрпжлл. Зюй э ред бнямпёй: лт лд аюдссоэ нмгёрдиж ё лшпкё н чдзмсзг. Чдзмсзю - ьпм о црезйж, п кгзеадормшкз, р моэпмшкз. Я онбжсвйз - осовоплвмшг. Э ммьпмлр гэед нднгйиьцэь зюмэй, гриж йюлэ збдс а еюк, я с йгмь срр сжкщк, бгв кывз йндюсоэ о жэизкссшкз абвоф отзюлё. Ёйз гриж пюйээ офдкю я уёйыйг, нпё йлрннми нпёптппсясдй б инйляпг ё ю, з кяйю, рн э бгкэь яжг, йэи юсгпм йгмь ьпм кг ёлсводосдп, ё рнюжр мэхзкюэ вдиюсщ цпм-кжарвы вдппйлг ёйз понючёаяпъ л цгк-кжарвы вдппйлк ё мв ряэжэлмлк о уёйыймл.

Я гшг, змвбю я уёйыйюф ляоряяйюыр мжрпмквръ ля хдимбвия, сл слр фгкладз олвмёкявр нсйё бягпт, ё нк авёжэчзпгм нднгг чдзмсзми, з кнь оёпызю пмцкм пюй ед арпсоэгс а юмпщят п потоюлё. Еюмьрмл, фрн "снсрэкз" мэёъяюэп з рдт, зрн савбявр, ж пгф, р хдй алодппю кнь оёпызю. Рниъйл тбюпвлзв мэ пэёмшг юсйящ. \\\\


Меня уже совсем мало возят на санках - тяжёлый. Из снега начинающейся зимы я на Фрунзе делаю снеговиков во дворе и возле дома. Мои взрослые всегда стоят недалеко, и ещё дед уже чистит от снега подход к дому своей большой плоской лопатой, специальной для снега. К этой зиме он и мне сделал мини-лопату, и я - одобряемый как взрослыми, так и, в воображении, котом Леопольдом, Мойдодыром и другими фигурами, учащими трудолюбию, - тоже приобщаюсь к этой активности. Но чищу я больше из развлечения, чем из желания помогать. Мне нравится, как лопата врезается в сугроб, и потом, когда кидаешь, снег соскальзывает и летит в кучу. Смотреть, как эта куча растёт. Это своеобразное накопление: я убираю снег не ради того, чтобы его убрать, а ради высоты кучи. Я должен накопить как можно больше снега. Если рядом маленькие кучи, а есть большая, то я перекидаю маленькие кучи в большую, ещё больше её выращу и буду доволен. А если оставить как есть - то буду недоволен.

Недалеко от нас, на нашей же Фрунзе, в устье Телеграфной улицы, сейчас горка, и мы идём туда с дедом и мамой. Мама рассказывает, что она в детстве каталась тут с горок по всей этой Фрунзе, и что тут было много детей.

Именно в месте, куда мы пришли, тут и сейчас много детей, я первый раз вижу такую картину. Тут офигеть какая суматоха. Это как зимний пляж. Это точно как на тех картинках из детской книги про зиму и зимние суматохи, где там картинка с кучей детей на катке и на коньках. В основном тут пацаны - у них так же, как и на той картинке, развеваются шарфы по ветру, и они тут точно так же орут, как те загорелые пацаны летом на пристани и на пляже. В смысле, у них что-то вибрирует по-мужицки в голосе. У меня такого нет в горле. Уже давно заметил, что отличаюсь от других пацанов в этом.

Сама горка - это заледеневший такой склон, очень крутой и опасный. По нему на санках кататься - безумие: санки тут сразу занесёт, и они разгонятся до бешеной скорости, а когда занесёт, то, скорее всего, там внизу во что-нибудь врежешься или закувыркнёшься, и, в общем, будет такое бо-бо, что ого-го. Тут поэтому только на попах катаются, сидя на каких-нибудь картонках. Я, естественно, тут не катаюсь, только стою и смотрю. Тут - для взрослых детей.

Ну и, собственно, как это? Я прямо пойду туда и среди всех этих чужих людей буду резвиться? Тут все чужие, всё чужое, всё опасное. Тут не веселье. Тут страх. Я не понимаю, как все эти дети извлекают веселье из этих катаний. Тут взрослых нет. Дети тут сами по себе. Для меня веселье возможно только в присутствии взрослых. А этих детей я не понимаю. Как вон тот пацан несётся и ржёт - это что? У него мама где-нибудь вообще в трёх улицах отсюда сейчас сидит, и она ничего ему сейчас не гарантирует, никакой помощи, вообще не способна ничем помочь, если что. Он сам за себя. Как он может быть таким беззаботным? Будь я один, без родителей, мне бы было вообще не до катания, не говоря о том, чтобы проявлять эмоции счастья. Может, у этого пацана вот этот его ржач и ор - это не счастье? Скорее всего. Тут что-то больное, ненормальное в этой горке, в этих всех детях.


Утром на Фрунзе - снова яйцо, гречка, сосиська, и я сижу на кухне у окна, дед - у А Гэ Вэ, от которого в доме жара, не то что от батарей на Льве Кассиле, и я ещё опять принёс и поставил второй стул сбоку, так что в итоге я снова как в клетке: слева у меня спинка приставленного стула, сзади - плита, спереди - стол, а справа - окно, с ледяным узором снаружи, и за ним - наш двор, сарай, слепящий снег и снегири. Про снегирей это я сам себе воображаю - они часто на картинках про зиму и потому ассоциируются у меня с зимой.

Вот так, уютно поджав под себя ноги, сижу, изолировав себя со всех сторон, как тогда играл в "львиную клетку". Один только пахнущий морозом и рыбой Марсик может снизу из-под стола ко мне запрыгнуть - и всё. Сзади баба подкладывает еды - всё самое лучшее. Она надоедает только иногда - в обед, со своим "Никита, доедай силу". А сейчас нормально. Слева сидит дед. Он, шевеля бровями, непривередлив и молчалив и мог бы есть щи хоть три раза в день и никогда не оставлять "силу". А в зале там мама сидит, чертит, или она в валенках и телогрейке пошла к каким-нибудь соседям обсудить скучные чертежи, которые она тут всем рисует. И будет ещё конфета "Винни-Пух" с чаем. Вот это - счастье. А не горка и не орущие те пацаны, и всякое бо-бо.

На улице, на Фрунзе, там есть внизу какая-то девочка Алина, как я уже говорил, но она старше, и я с ней один на один не общался. Я всегда с дедами или мамой.

Я - с сугробами, с лопатой, с заледеневшей лужей во дворе и с Марсиком, прыгающим по сверкающей снежной глади за какими-нибудь солнечными зайчиками. На мне двое носков - тонкие и шерстяные, валенки. Трое - если считать с колготками - штанов, плюс ещё трусы-укротители моей кобры. Футболка, двое кофт, шуба, шарф и моя шапка-ушанка - она как шапка лётчиков: снаружи замша, а внутри натуральный мех - от которой чешется лоб, но когда почешешь, то в блаженстве прощаешь её. И варежки ещё на мне. Они у меня не связаны верёвкой через рукава, как у некоторых детей.


***


.:::.

>>> Часть 12 текст 3. Возвращаемся на Льву Кассиля к Новому году,,, пошли предновогодние дни,,, покупка ёлки,,, первые залёты Деда Мороза.


.::::.

Возвращаемся с мамой в центр. Тут уже запахло Новым годом - ёлками. На тротуарах на углах крупных перекрёстков иногда в ряд стоит куча ёлок на продажу. Ёлки в основном большие, выше взрослого человека. Выбирают ёлку - дети и бабьё, а несёт обычно мужик. Все мужики в серых одеждах, а те, кто постарше, и деды - в основном в меховых шапках с завязанными на макушке ушами. Дед мой тоже такую носит, а у отца - обычная обтягивающая вязаная. Кстати, взрослые женщины тоже носят меховые шапки, как у деда - бабКлава, например.

На площади, ближе к статуе Ленина и концертной сцене, сейчас ярмарка. На ней много мясного - прям тут рубят свиные головы и всё такое. Часто продают прямо из багажников и кузовов машин. Продавцы - в валенках, в галошах. Серые шерстяные платки на бабках. Так же тут куча рыбы и всего, что нужно для центральных блюд на тех больших праздничных столах. Ну и ещё всякие орехи продаются, семечки. Кстати, хоть и тоже называется ярмарка, но это не главная ярмарка Энгельса. За памятником Ленину есть конечная автобусов, и вот там вход в главный ежедневный рынок с такими же рядами и палатками, как на свином базаре - вот это у нас называется ярмаркой обычно.

А по краям площади, на месте вертикальных деревянных ящиков, которые как уличные деревянные сортиры стояли, когда мы шли к дедам, теперь стоят ледяные прямоугольные глыбы, и мама говорит, что из них умелые руки выдолбят статуи разных Снежных королев и чудиков из сказок.

Ближе к входу в парк навезли снега и заливают большие горки, а там дальше - музыкальная школа, вся в гирляндах. Везде всё в гирляндах, и на оранжевом здании администрации - плакат-поздравление нас всех с наступающим Новым годом, а поэтому, соответственно, по центру площади стоит она - огромная новогодняя ёлка всех ёлок. В ней внутри металлический ствол с кучей отверстий-обрубков, в которые понавставляли обычных ёлок, и так и получилась эта ёлка для гигантов.


С площади, через булочную на Коммунистической улице, домой, на Льву Кассиля, по Театральной улице, по которой тут кучи катков по заледеневшим лужам, и мы с мамой разгоняемся и катимся, а иногда мама катит меня за руку, и иногда я падаю, но поскольку я в куче шуб - мне ничего.

В первом по пути, большом театре - какая-то "новогодняя программа", мама говорит. Всякие афиши. Я не представляю, что это всё такое. Пока не увижу - не пойму. Мы это уже проходили. И это всё всё равно для детей старше.

Домой мы заходим нормально - нет тяжести предстоящего поломойства или посудомойства. Это чудотворность Нового года вступила в силу. Как я уже говорил, в новогодности нет никакого посудомойства, вермишельных супов и переполненных мусорных вёдер.

Вот, словно переждав у бабВальки стрессовую осень Львы Кассиля, полную тут вермишели, вёдер и стирки, теперь и отец приезжает, и у него с собой тяжёлые пакеты. В них - еда от бабы Вали. Запахло пакетным полиэтиленом с мороза, а внутри - чем-то пряным и желанным к съедению наконец.


***


Начинаются дни счастливой суматохи. Какие-то нас заходят поздравить люди, связанные с мамиными чертёжными делами, только теперь они не про бумажки, а больше про еду. Какие-то странные знакомые отца - курят, небриты, сально-длинноволосые и непонятно что говорят. Все они приходят, и они все что-то нам несут, дарят и не дают скучать.

Иногда бывает наслоение гостей, когда один ещё сидит в горчичном кресле, но раздаётся динг-донг, и заходит кто-то другой, и тогда горчичный говорит: "Ой, ну я уже пойду", а мои ему говорят: "Да куда, посиди ещё", но он отнекивается: "Да ладно, пойду, пойду", и в итоге в прихожей там все знакомятся, а со мной знакомы уже все, и я тут мимо, под ногами у них, проношусь с каким-нибудь игрушечным зверем и скрываюсь в какой-нибудь комнате, где подвизгиваю//// мс ютпм-цгйлрйё з ютпм-радогквлзь. \\\\


С отцом идём за ёлкой к магазину "Мелодия" на Льва Кассиля и Горького. Я хожу вдоль ёлок по несколько раз и сужаю выбор до нескольких вариантов. Из них отец смотрит, какую лучше он сможет установить, и мы берём её. Понесли.

Заснеженная Льва Кассиля, повсюду люди, готовящиеся к Новому году, каждый по-своему, а в целом - одинаково.

Кое-как в лифт залезли, заносим домой.

"Руки мой", "Кушать!", и в этот раз - никакого стресса, там - селёдка под шубой и суперсъедобная еда. После еды у отца - пиво из гранёного пивного бокала, а мне - мандарины, и потом мы вечером устанавливаем ёлку к балкону, как год назад.

Ну а с утра я начинаю на неё вешать всякую мишуру. Спущена с какого-то шкафа та большая коробка с ёлочными игрушками, шарами, и из неё тоже пахнет Новым годом по-своему. Полдня я наряжаю, насколько достаю. Мама одной ногой тут, другой - на кухне. Ну, верхние ветки наряжает и напоминающую о Москве звезду крепит она.

Среди игрушек есть гирлянда, и когда она подключена, она пищащим электронным тембром играет одноголосые - то есть без аккомпанемента и гармоний - мелодии. И там, в числе прочих, есть одна, которая мне нравится больше всех, в смысле она больше всего сразу меня погружает в уже сформированную в моих ассоциациях атмосферу львакассильного Нового года. Все новогодние мелодии, даже будучи мажорными, всё равно грустные - думаю, и так понятно почему - но та, что мне нравится, выделяется ещё и одной какой-то будто диссонансной, но при этом "невинной", детской нотой для подразумевающегося аккомпанемента.

Под ёлкой ставим пластикового Деда Мороза, а там, где ножки-подставки для ёлки, - ложим вату, и она там как снег.

Отец пока не дома и где-то ходит. Он приносит то пиво, то разные пакеты с едой и продуктами, картошку. Мама меж тем на кухне, и у неё там то звонки, то что-то выкипает на плите - и она к ней бежит, то ещё что-то.


Вот я сижу с ней на кухне в горчичном кресле, и отец возвращается с улицы, раздевается, и вскоре заходит на кухню и говорит: "ДедМороза видел". Прям, говорит, летит на санях - и всё тут. И он пытался его догнать и спросить, когда заедет к нам, а тот лишь крикнул: "Времени нет, ждите меня под Новый год" - и исчез в метели. Но, отец говорит, что ехал-то он как раз в нашу сторону, и кто знает, может, он и раньше заедет? Я вскакиваю.

Я бегу в зал и ищу там везде. В Деде Морозе - нету, под ёлкой - нету. Родители до зала только дошли, и отец говорит: "А может, он мимо окна просто пролетал, открыл его и кинул мимо ёлки в спешке?". Я не представляю, как можно открыть окно, не расклеив наши заклеенные окна, но Дед Мороз же - волшебник, а значит, всякое может быть. И я смотрю везде по залу. И смотрю - пакет над родителями, на полке, где книжки. Указываю восторженно: "А вон!". Мама в удивлении вздыхает. Отец: "Ё! Ты смотри-ка, куда закинул!" - и достаёт. В пакете пахнет морозом, в пакете - шоколадка и какие-то игрушки.

Но это ещё не тридцать первое декабря. Так проходят несколько последних предновогодних дней. Дед Мороз ещё пару раз проезжает и подбрасывает мелочёвку. А по вечерам на улице кто-то - кто, видимо, как и я, не может уже терпеть, или просто перепутал даты - уже пускает салют.


***


.:::.

>>> Часть 12 текст 4. Последний день года,,, Никулин в телевизоре,,, приходят знакомые отца Дима Артошкин и Лёша Васильев.


.::::.

Но в конце концов приходит и последний день года, долгожданный мною. Всё это будет же повторяться ежегодно снова и снова - так пусть поэтому этот день всегда наступает быстрее.

В этот день прихожанство особо обильное. Приходят все, кроме дядь Серёжи, который, впрочем, прекратился ещё раньше. Они то приходят, то уходят. Потом они уходят, и отец идёт с ними, а через некоторое время они все приходят опять. Пока ещё только обед.

Журнальный стол в зале оттёрт от пыли, играет телевизор и гирлянда, а на улице - солнце и снег. По телевизору идут все те отечественные фильмы, типа того, в котором песня "Остров невезения". В этом фильме есть ещё этот Никулин, и этот же Никулин есть и в других фильмах. И какой-то этот Никулин странный. Он меня привлёк изначально своей фамилией, похожей на моё имя, но потом главным образом стал не давать покоя каким-то странным миксом впечатлений от него. Он же инфантильный и весь вроде бы добрый... А обычно такие люди - это мои родственники: отец, мама, бабВаля. Ну, у мамы есть те её резкие моменты, когда вермишель, но в остальном все они - инфантильненькие, мягкие, милосердные - всё то, что я называю добрым. А тут теперь мягкий инфантил и милосердный - чужой человек. А ведь обычно чужих, считай "опасных", следует бояться. Но в этом Никулине, из-за того что он во всех сюжетах такой неудачник, не получается чувствовать опасности. А как-то надо, чтоб не получить удар в спину: из-за своих неудач он какой-то обидчивый, а в обидчивости я интуитивно вижу предпосылку к агрессии. Вот в этом и проблема с Никулиным.

Говоря о чужих и опасных - любой, хоть даже этот Никулин, мог бы очень легко превратиться в почти близкого человека, если бы стал знакомым с моими родителями. Как вот эти все, кто приходит к нам в гости и кто вообще общается с моими родителями. Ну, например, дядя Серёжа - очень близкий. В смысле, в него есть вера, что он не допустит мне вреда. Никогда, конечно, не было ситуации, чтобы я должен был быть с ним вдвоём, где бы он был за меня ответственен. Но случись она - я, глядя на его близкое знакомство с мамой, был бы спокоен. И это при том, что дядя Серёжа - даже и не инфантильный, а наоборот - молчаливый, как обычные взрослые мужики, и оттого, если бы, повторюсь, не связь с мамой - прям классический чужой и опасный.

Есть тут один знакомый отца - Дима Артошкин. Он очень инфантильный. По сравнению с Никулиным, он примерно в сто раз инфантильней. У этого нет предпосылок к агрессии вообще. Ну, он, собственно, вообще за человека не воспринимается. Он как передвижное говорящее туловище, причём неразборчиво говорящее. Он всегда шатается, угарает, и ещё родители говорят, что он рисует картины. Поэтому он больше как-то связан с отцом, потому что отец как-то тоже связан с картинами, тоже рисует. У нас тут, кстати, появляются дома картины - то на одной, то на другой стене.

Дима всегда сидит в горчичном кресле, но не потому, что он, как какой-нибудь дядя Серёжа, доминант в комнате, а скорее потому, что он инвалид в комнате. Он очень ссохшийся и весь как развалина. Ассоциируется с физической немощностью. Непонятно, сколько ему лет. Он всегда пьёт пиво.

А есть ещё Лёша Васильев. Этот с длинными волосами настолько, что они даже затянуты в резинку и хвост. Этот более внятно говорит, и когда он в горчичном кресле - это уже что-то среднее между доминантностью и инвалидством. И он тоже связан с картинами. К ним обоим мама относится хорошо, а в какой-то степени даже снисходительно - как к младшим или каким-то дуралеям.

Ближе к вечеру - когда уже стемнело - от кого-то из них мне достаётся игрушечный пистолет. Пистолет стреляет пластиковыми пульками. Выходит - и настоящие так же. То есть пули из пистолетов летят. Только, как мне объясняют, из настоящего пули летят металлические. Но мне всё равно не понятен принцип их действия. Ну, летят они, и что? Почему люди падают с закинутыми вверх руками? Всё это как-то пока непонятно. В глаза только нельзя направлять и стрелять, кстати. Но мне нравится этот предмет - пистолет. Это как часы, как зажигалка для сигарет - что-то мужское, атрибут, с которым быть по-мужски впечатляющим.

Я сижу на полу в средней комнате, свет горит и сверху, и сбоку - в этот день мы не экономим и включаем всё - и я, прицеливаясь, стреляю по мелким фигуркам и игрушкам, пока взрослые ржут в зале и открывают всякое шампанское. По трубам от батарей откуда-то доходят стуки - во всех квартирах суета, слышно веселье и музыка с других этажей. В общем с соседями тамбуре, где вечно кто-то курит на корточках, сейчас вообще ни продохнуть, ни пройти. На улице орут, периодически салютят, но пока добежишь до окна и найдёшь, где это было - уже и прошёл салют. Мои говорят: надо полночи дождаться, и тогда салюты будут повсюду.

В телевизоре поёт Пугачёва, разные по сцене люди в мишуре ходят, и все в праздничном настроении. То на одном, то на другом из девяти каналов в телевизоре попадается один и тот же фильм с инфантильным очкариком и строгой тёткой, и они тоже сидят за новогодним столом и о чём-то говорят, а у этого очкарика, кстати, точно такая же странная речь, как и у Димы Артошкина. Но этот фильм настолько скучный, что его переключают даже родители. Мама всё носит тарелки с едой по коридору в зал, у неё без конца что-то готовится и выкипает на плите.

Я весь в предвкушении ДедМорозных подарков. Я периодически подбегаю к столу, беру что-нибудь вкусное и убегаю дальше стрелять. Часто отец зовёт: "Никит, иди, икра". И я бегу, и там эта икра из воблы. А у них там пиво у взрослых.


.:::.

>>> Часть 12 текст 5. Застолье на маленьком столике,,, новогодняя еда,,, Пугачиха,,, прогулка до площади вечером,,, возвращение домой и подарки,,, созвоны и поздравления.


.::::.

Но в конце концов Лёша и Дима, как Дед Мороз в метели, исчезают в соседском сигаретном дыме, и за ними закрывают дверь. И тогда я иду в зал, и мы начинаем есть втроём.

Тут курица, тут она с грибами и с картошкой-пюре, тут и какой-то бабВалин вклад в виде вкусных подпечёных бутербродов, и чёрная икра тут есть. Ею кормят в основном меня, и только мама иногда просит дать попробовать, ну или даже отец. Но я знаю, зачем они просят, и что они возьмут три икринки, и поэтому - на глазах кота Леопольда, бдящего с обложки книжки из темноты моей маленькой комнаты, - я делюсь и чувствую себя молодцом.


Пугачёва похожа на бабВалю - у бабВали тоже кудрявые волосы, тоже кудрявая чёлка, да и лицом похожа. Я всегда, когда вижу Пугачёву, сразу вспоминаю бабВалю, и наоборот. Но Пугачёва - она какая-то всё-таки лиса, и ещё тут тот же нюанс, что и с Никулиным - так что Пугачёвой мне тоже не надо. А ещё Пугачёва ходит в платье по сцене, и она похожа на какое-то привидение. В фильмах с привидениями, которые я урывками видел, они обычно изображены вот такими, как Пугачиха - в платьях до пола и блуждающими безумно в ночи с протянутыми вперёд руками.

Играет какая-то группа с песней "Земля в иллюминаторе". У неё в музыке какие-то неживые тембры - из того же ряда, что и искусственное звучание нашей гирлянды. Электронный музыкальный инструмент. Оттого в этой музыке сразу какая-то холодность - и я это не люблю. Но гирлянда - ещё нормально: она ассоциируется с Новым годом, родителями и застольем. А вот тот инструмент в той песне ассоциируется с ничем, а ничто - это всё равно что плохо.


Едим. Я более-менее наелся. Я - ссать. В туалете пахнет сигаретами - непонятно, то ли отцовы приятели заходили сюда курить, то ли так несёт с соседнего этажа через какие-нибудь щели. Сам отец в туалете вроде бы не курит. Мама пока мимо несёт с кухни главную бадью с оливье, чтоб подложить.

Дальше едим, но я уже в основном только мандарины. Мама обратно на кухню - поставить в холодильник. Возвращается и говорит: "Ой, а это что такое?". Моя голова - голова кота при шорохе. "Где? Где?". Мама показывает на люстру. Висит. Ещё мелочёвка. Я, оказывается, не заметил. Дед Мороз не перестаёт радовать. Но зато не даёт себя увидеть. Да и фиг с ним - лишь бы подарки были.

Вообще, вся эта мелочёвка - это, конечно, фигня. Ну, в смысле - ну да, шоколадка и, может, какая-то мелкая игрушка - хорошо. Но меня в этом больше увлекает само волшебство появления этих поклаж. Как и откуда? Неужели он всё-таки действительно существует?

В телевизоре неуёмные тамады вываливают целый год накопленных шуток, песен и номеров - они так и будут весь вечер и всю ночь развлекать. Мы ничего не потеряем, если оторвёмся, и поэтому мы собираемся на улицу - дойти до площади и посмотреть, что там делается.


Одеваемся. Меня - в шарфы, конечно, и кучи шуб, всё равно, но не так строго, как когда идём к дедам и куда-то надолго. Всё-таки тут всего до площади и обратно. Да и поели мы - от этого тепло. Но мы ещё поедим, как придём - полно ещё еды. Еды припасено на все последующие праздничные дни, особенно картошки.

И вот мы вышли, спускаемся на лифте, но только вышли из подъезда, как отец говорит: "Ну ёлки-палки", - и поясняет, что он что-то забыл в квартире. Мама говорит: "Ну ты даёшь". Отец виновато возвращается в тьму подъезда, а мы пока ждём.

Осенняя лужа под тополями застыла - тут ещё на коньках катаются, когда я днём смотрю сверху. Пока ждём отца, я иду покататься там с разбегу. Отталкиваюсь от дерева к дереву, изображая, будто я на коньках. В нашем и во всех остальных домах по сторонам в окнах - так же Новый год у всех. Сейчас вообще весь дом горит окнами - так много окон сразу не горит ни в один другой день в году. И так, наверное, везде. Бабе Вале там сейчас, наверное, непросто найти Ларисино окно, чтобы перемигнуться.

Вышел отец. Пошли.

Почти безлюдная Театральная - одни фонари везде только. На площади тоже не так уж много людей. Когда тут ярмарка и мясорубка под Лениным - тут людей намного больше. Смотри-ка, а ледяные глыбы и впрямь превратились в персонажей сказок. Гуляющие подходят, рассматривают. Но горка пока не пригодная для катаний.

Необычное ощущение - так поздно вечером на улице, зимой. Но главное сейчас - другое: неприятная одинокость. Сейчас тут много гуляющих - прям гуляния. Но в отличие от дневного времени, когда деловые взрослые ходят в этом районе зданий администрации, и мама часто с кем-то здоровается, сейчас она не встречает и не здоровается ни с кем. И я сейчас особенно явно узреваю это различие времени - формальное и неформальное - а вместе с этим и разоблачение моей иллюзии. Все те мамины знакомые, с кем она здоровается, как и те знакомые, с которыми бабВаля там здоровается на каждом шагу в её районе, - это всё "формальные" знакомые. Это не близкие. Мне думается, что если бы сейчас маму встретили какие-то знакомые, с которыми она здоровается и даже останавливается пообщаться днём, они бы максимум кивнули. И вот это - истинное то, чем эти люди являются нам. Это видно только сейчас, вечером, в неформальности. Никаких близких среди всех тех людей у нас нет. Мы втроём - я, мама и отец. Ну и ещё бабКлава с дедом, бабВаля с Ларисой и может ещё дядя Ваня - это все мои близкие люди.

И основную неприятность создаёт то, что вот эти все люди вокруг нас идут, улыбаются, и мы вроде как тоже улыбаемся, мы с ними все следуем одним и тем же нормам поведения: идущих навстречу обходим справа, вежливо отвечаем, сколько время, если спросят, и так далее. Мы не настороже, не предполагаем подвоха ни от кого. Если кому-то на улице будет какое-нибудь бо-бо, попадёт кто-то в какую-то проблему - кто-нибудь из прохожих ему поможет. Но вот, несмотря на это всё, - все, блять, всё равно остаются друг другу чужими. Стоит возникнуть выбору - спасать своего близкого, свою бабВалю, или бабВалю чужого, - чужие выберут спасение своей бабВали. И вот я не могу это выносить, это долбаное притворство близости. Мне не нужна помощь чужого сейчас, если через минуту, когда помощь понадобится его близкому, он меня бросит и понесётся спасать его. Такой спасатель сразу станет врагом. И поэтому он враг уже заранее.

Отец возвращает в беспечность: "Вон Дед Мороз пролетел!". Я оборачиваюсь - а уже поздно. Опять я не успел. Не везёт мне его увидеть.

Посмотрев на ледяные фигуры и обойдя главную ёлку, мы уходим с площади. Ещё не полночь и ещё не салюты, но пора, наверное, ему уже положить объём, если он, конечно, на утро не собирался перенести, как в прошлый раз, когда я не дотерпел и уснул.

Ну и вот обратно - по Театральной, потом налево, по Халтурина. Впереди - предновогодне затаившийся девятиэтажный Лев Кассиль на фоне ночного, но светлого от светящегося внизу города неба.

Заходим - в чёрную тьму подъезда, в сумерки лифта. Мои улыбаются. Из лифта - в сумерки нашего этажа, в кутёжный дым предбанника, и из него - в квартиру. Быстро руки мою - и в зал. Дверь в зал почему-то закрыта, хотя мы не закрывали её, когда уходили, да и вообще не закрываем.

Включаем свет - и вот он, объём. Пара тканевых мешков, как две сумки. Родители вздыхают: вот это да, заскочил-таки, дедуля. Я подлетаю к мешкам - они как-то перевязаны, - зову моих. Сам про себя благодарю ДедМороза, и даже если сейчас подарки там стрёмные - надо всё равно будет не показать этого, а то непорядочно. Но я уверен, что там всё как надо.


И там всё как надо. Там эти игрушки - какие-то почти, а некоторые прямо в точности как я хотел. И тогда я весь в эйфории - и это даже не от самих игрушек, а от чувства обретения на сто процентов именно того, что я хотел, удовлетворения чётко тем, что было надо. Вот это - жизнь. Там и игрушки, и книжки, и одежда, и даже какая-то фигня. Я за один вечер это всё не переварю и поэтому делаю лишь беглую инвентаризацию, концентрируюсь пока на каком-то главном для себя подарке, а с остальными начну знакомиться ближе уже завтра.

Второй мешок больше едовой - пахнет шоколадными конфетами с мороза. Но и тут есть игрушки, и ещё тут какая-то записка. И родители читают, и в ней Дед Мороз поздравляет меня и их, всего там нам желает и намёками сообщает, что будет залетать ещё. На обратной стороне - постскриптум, и там он говорит глянуть ещё в таком-то месте, мол, пока я к вам в окно в темноте залезал, я там обронил кое-что, а уже не нашёл. И я бегу, мы ищем - и точно, там пакетик с небольшим объёмом. Я резвлюсь, и я веселюсь.


Снова мама встаёт и несёт бенгальские огни из кухни - из того ящика, в котором куча всего, - в который я в течение года залезал, и от этого у меня был какашечный движ. Снова выключаем свет и поджигаем эти огни - и снова пахнет Новым годом. Ну, главный Новый год, конечно, - в запахе ёлки и мандаринов, - и он тут всегда.

Снова телевизор: там сейчас только ещё больше певцов и мишуры. Мы снова по-новогоднему едим, снова - звук открывающейся бутылки пива и его шипение в бокалах, а мне тут и сок, и шоколадки, и орехи, и мандарины из едового мешка.

На время новогоднего празднества, из сейчас необычно пустующей кухни, мы с вечера ещё перенесли телефон в зал, подключив в телефонную розетку в моей маленькой комнате. Ну и вот сейчас этот телефон звонит. Отец говорит: "БабВаля, наверное". Но нет - не БабВаля. БабКлава. БабКлава нас всех поздравляет, и мне даётся трубка, и я поздравляю дедов, а она поздравляет меня. Потом отец набирает БабВалю нежирным пальцем. Он с ней говорит и поздравляет, он называет её "мама" - что на мой слух звучит странно, от взрослого мужика. Говорит мне: "Никит, иди поговори". Я говорю - и там, на том конце, вся та девятиэтажная история, и там даже Лариса берёт трубку и поздравляет, ну и потом опять БабВаля. Она говорит, что надо нам всем приехать к ней в эти дни. Говорит, Дед Мороз и к ней там залетел, и что-то оставил, и она уж, мол, не стала заглядывать, потому что дедок сказал, что это Никите.

Потом мама ставит бокал с пивом на стол и тоже берёт трубку и поздравляет БабВалю - что редко, потому что они никогда и не созваниваются. Та, видимо, ей тоже про приезд - и мама обещает, что приедем.

Уже очень поздно, но ещё не салюты.

Я весь в мыслях о подарках и о новогоднем волшебстве. Жалко только - сил нет, и уже хочется прилечь, но удерживаюсь и снова перемещаюсь к ёлке, к игрушкам, и представляю, как эти новые игрушки будут взаимодействовать с теми, которые у меня уже есть. Но у меня всё меньше и меньше сил, и я пойду ненадолго прилягу на кровать.


.:.

___Часть 13.

.::.

________________Новый год перед детсадом.


.:::.

>>> Часть 13 текст 1. Подарки с утра,,, дни дома,,, к дедам.


.::::.

Просыпаясь - уже раздетый и в постели, - вижу, что уже утро и свет, и вспоминаю, что вчера был Новый год. Вернее, он сегодня Новый год, а я вчера не дожил до салюта - и от этого немного скверно, как и когда днём спишь, пропускаешь отрезок жизни и чувствуешь себя слабаком и ущербным. Но в то же время, вспоминая, что в прошлый Новый год основной объём был с утра, надеюсь, что и сейчас скверна будет нивелирована каким-то сюрпризом.

Зная, что лучше сразу надеть все эти свитера, а то родители будут зудеть (они там тоже уже проснулись, скрипят кроватью и разговаривают), одеваюсь и выхожу из своей маленькой комнаты, а родители - справа, в коридоре, - из своей.


С немного унятым за вчерашний вечер коршунством жду, пока и они дойдут, и указываю к подножию ёлки - мол, смотрите, опять был.

Там сейчас более интеллектуальные подарки. Например, аудиокассета с какими-то сказками опять и какие-то книжки. Но и машинки - видимо, мои предупредили Деда Мороза, что я ещё не умею читать, и все такие книжные подарки надо, чтоб я не заскучал, разбавлять игрушечеством.

Одна из книжек тут называется "Тигр", и она - необычная книга: у неё жёсткие до несгибаемости и толстые страницы, немного их, и вся форма книги вырезана по контуру тигрицы, которая тут на главной обложке - с тигрятами. Мы с мамой засели над этой книгой. Отец - сбоку, сзади, с фотоаппаратом, театрально командует: "Так, смотрим в камеру!" - и нажимает кнопку. И я ещё вспоминаю тёть-Ларисиного дядю Ваню - это его фотоаппарат. Мне всегда скучно фотографироваться: нету результата сразу - фотографии чаще всего появляются через месяцы - отцу надо как-то проявлять плёнку. А во-вторых, главная причина - я не вижу смысла, ведь все эти моменты, Новые года, будут повторяться бесконечно.

Ну и вот мы с мамой над этой книгой. Там эти буквы, и там крупный текст, и она, указывая на слова, мне их читает. И там начинается: "Посмотрите на этих тигров - они живут в джунглях среди лиан и зарослей бамбука...". Но мне больше интересны картинки, и мама показывает бамбук, и там какая-то везде зелень, и лес не такой, как у нас. Мама говорит, это в странах, где нет никакого Нового года и не бывает снега. Я так понял - в Африке.

Вот в идеале - надо и быть тигром, и жить среди зарослей бамбука, но чтобы всё-таки был Новый год и как-то снег, и Дед Мороз, и подарки, и эта квартира, где все свои.

А ещё тут две самодельные игрушки из двух кусков поролона - слон и акула. Они ничем не отделанные - просто поролон, - и у них чёрными нитками прошиты какие-нибудь ноздри и жабры; у слона вырезаны хобот и хвост, а в качестве глаз у них - пуговицы, особенно у акулы. Отцу нравится слон, а маме - акула. Они говорят, что эти игрушки уже от них самих - в довесок к ДедМорозовским. Я так понял, мама сделала акулу, а отец - слона. Эти игрушки - больше для смеха и веселья, чем для играния.

А ещё у нас есть способ развеселиться - чтоб мама посмотрела в шар с ёлки. Она туда смотрит, и она там в точности как акула - и мы все угараем. Мама уже начинает пищать и уссываться, когда отец только снимает шар с ёлки.


Мы снова вкусно завтракаем в зале за этим столом, и потом так же обедаем, и я вожусь с этими всеми игрушками, и так же поют Пугачёвы, и так же идут все эти фильмы с Никулиным и Шуриками, и всякие развлекательные программы, где у всех ёлки и мишура. Отец подзывает к столу то на икру из воблы, то на орехи. Орехи - грецкие, их родители колят специальным инструментом - орехоколом в форме дракона. Отец вкладывает орех ему в пасть, давит на рычаг и раскалывает. Дракон этот выглядит чокнутым - весь с выпученными глазами, в стилистике всяких сувениров на проспекте Кирова. И ещё отец постоянно говорит, чтоб я пальцы не сунул в пасть этому дракону. Отец вообще ненавидит, когда у меня пальцы оказываются близко к дверным щелям и подобному. А я, когда взрослые не видят, намеренно почти вставляю палец в такие места - дразню себя, - одна из моих специфических забав, в ходе которой, кстати, так же,//// ияз з инавя нзоъйэ олпслжс,\\\\ хочется будто стряхнуть с себя что-то - какой-то невротический зуд во всём теле.


Под вечер мы опять идём гулять, и там стоят все эти фигуры изо льда на площади, и огромная ёлка, и везде огни. А когда возвращаемся домой и в зал - тут снова приятные сюрпризы от неуловимого гостя.

На следующий день то же самое: так же у нас не отключается телевизор, и играет гирлянда, и мы с мамой читаем "Тигра". Пистолет, который мне подарили перед Новым годом, уже не стреляет.

Когда вечер - мы смотрим диафильмы, как в прошлом году, и из этого диафильмного аппарата, от горящей там внутри лампы, пахнет просмотром диафильмов.

На следующий день - то же самое опять, отец только идёт за какими-то продуктами уже.


Мы с мамой идём к дедам на пару дней - и тут всё то же самое, как в прошлом году. Передача "Смак" - новогодние выпуски, и всякие уже знакомые фильмы по телевизору, и их повторения, а по коленям взрослых кочует Марсик. Опять мы идём смотреть на катания с горки - и снова тут эти пацаны, и все кричат, и всё это похоже на зоопарк, от которого хочется домой, в цивильность, хоть и хочется прокатнуться. Но катаются тут всё-таки пацаны постарше меня - некоторые вообще есть как взрослые ростом. Когда такой едет - и он ещё тем пацански-рычащим голосом что-нибудь орёт какому-нибудь Саньку внизу - все расходятся и смотрят, а когда он там в Санька врезается - ржут.

С горки мы - обратно к дому, и у дома - снеговики и такие сугробы, что можно хоть падать в них с прыжка - и не ушибёшься.

На Фрунзе - тоже едовые подарки и пара игрушек. Но всё-таки основной объём был закинут на Льву Кассиля.

И мы идём обратно на Льву Кассиля, и тут опять мелкий ДедМорозовский закид, а вечером - новогодняя идиллия, всё так же на журнальном столике в зале, как и все праздничные дни.

После ужина - купы, ну а завтра мы собираемся ехать к бабе Вале.


***


.:::.

>>> Часть 13 текст 2. К новогодней бабеВале,,, к Ларисе,,, к Игорю.


.::::.

Через мост и через Саратов, в автобусе, в троллейбусе - в которых серые старые люди выглядят так, как будто никакого праздника и нету, - мы приезжаем втроём на девятый этаж, в однокомнатную.

Баба Валя - максимально в своём стиле, со всеми её гостеприимными и тамадовскими манерами. Меня - в зал, к мини-ёлке. Там - объём, там недолго сидим, общаемся, но на кухне уже всё шкворчит и кипит, и мы передвигаемся туда, и там - чёрная икра и всё как надо.

В однокомнатной не развернуться, да и Лариса ждёт в гости, и мы собираемся и идём на её девятый этаж, через все эти дворы тут, мимо этих больших девятиэтажек, под обмотанными белой фигнёй трубами, вокруг колодцев, по жиже грязевых луж, через ручьи, за мусорками.

У Ларисы тоже встречаловка и куча суматохи, и между Ларисой и мамой - какие-то даже женские приветствия, типа поцелуев в щёку, как и с бабВалей ранее, кстати. И тут уже тоже еда, и Ларисина небольшая, непахнущая искусственная ёлка, на которой шары не стеклянные, а из матового однотонного пластика, и воспринимаются дорого - и оттого тёть-Ларисно. И Дед Мороз и тут пролетел и возложил мне. Рядом, на этих дорогих полках возле ёлки, всё так же не растёт карликовое дерево, в туалете всё блестит и мраморно, ну и в коридоре всё так же висят эти длинные лоскуты, в которые надо нырнуть, когда идёшь в сторону ванны и кухни или обратно.


Ночи с днями путаются: мы ночуем то у одних, то у других - то бабВаля уходит, то приходит, то дядя Ваня, то на диване, то телевизор.

У Ларисы такой же, как на Льве Кассиле, общий с соседской квартирой тамбур - мы именно в нём и разуваемся. И вот в этой соседней большой трёхкомнатной квартире живёт Ольга, или просто тётя Оля, и у неё там сын, зовут Игорь, он примерно моего возраста, и у него есть ещё какой-то старший брат.

Тётя Оля эта - с крашеными тёмными волосами, и у неё взгляд лисы, но она считается доброй и хорошей знакомой бабВали и Ларисы, и они постоянно снуют друг к другу в гости. И ещё эта Оля с её сыновьями - они откуда-то из другого города, из какого-то Воронежа, и поэтому кажется, что они - продвинутые.

Вот тётя Оля зовёт, и мы с бабВалей из Ларисиной квартиры переходим к ним. БабВаля - на кухню с Олей, а я - с Игорем в его комнату. Брат его без конца играет в хоккей где-то на улице.

Игорь - продвинутый, и у Игоря куча игрушек, но, хоть и вроде бы ещё дневное время, в его комнате тускло, а в зале, через который мы проходим в его комнату, вообще почему-то не включают свет. У них, кстати, планировка почти как у нас на Льве Кассиле, то есть комната Игоря - маленькая комната. Но, как я уже говорил, суматохи много, и я не поспеваю за временем, и, может, в комнате Игоря так тускло ещё и потому, что на улице попросту успело стемнеть. От Льва Кассиля квартира отличается тем, что она не торцевая, и поэтому в зале нет этого торцевого окна, и это ещё и поэтому темно. В общем, из-за этой тусклости - неуютно, всё слишком не так, как дома. А ещё - много больших шкафов, слишком много диванов и вещей, всяких ковров и штор.

Ну и, в общем, мы с ним сидим, и тут всякие КамАЗы и модельки машин, и, как я сказал, всё продвинуто, и вся эта продвинутость и изобилие связываются с тусклостью, с отсутствием света и тёмными квартирами. И ещё у Игоря на полу есть какой-то крутящийся круг, и Игорь встаёт на него ровно, как-то отталкивается от пола и крутится как юла. Я побоялся попробовать.

Я вообще всего побоялся, а то, где не побоялся, - там я сразу расплакиваюсь от любой своей мелкой неудачи или падения. И я выбегаю к бабВале, и меня все, включая Игоря, успокаивают.

Но в целом этот Игорь нормальный и дружелюбный, он чуть взрослее меня, продвинутый в игрушках, и поэтому он мне как поучающий старший брат. И у него и у самого есть старший брат, как я сказал. Он - первый в моей жизни почти ровесник, с кем я вообще общаюсь один на один. И в этом сейчас нет никакого дискомфорта для меня, потому что, как я уже пояснял, тут сейчас всё решает то, что мои родители знакомы с его. Я, общающийся с Игорем, - это как будто бабВаля, общающаяся с Ольгой. Я постоянно возвращаюсь к этой мысли - от неё комфортно. И я буду с Игорем делать лишь только то, что одобрили родители. Если они одобрили играть в игрушки в комнате, то я буду только играть в игрушки в комнате. И если бы он предложил мне пойти в другую комнату, например, и там чем-то заняться, не связанным с игрушками, - я бы не пошёл.

Ну и, конечно же, то, что его имя похоже на слово "игры", - это я тоже сразу заметил и зациклился об этом думать.

Побыв у Ольги и Игоря, мы идём с бабВалей обратно к Ларисе, а потом мы собираемся и идём с бабВалей обратно домой, на её девятый этаж. Отец с мамой уже там. Как я сказал, всё спутано, и прошло уже два дня, и мы прошлую ночь ночевали с бабВалей тут, у Ларисы, а отец с мамой ночевали вдвоём у бабВали.


.:::.

>>> Часть 13 текст 3. К Шурыгиной,,, Король Лев,,, грустный конец праздников.


.::::.

Ну и вот мы снова на бабВалином девятом - все, и снова тут не разойтись. Но так получается, что у мамы тут совсем рядом живёт какая-то подруга, ну и мы с мамой пошли к ней в гости.

Мы вдвоём выходим - через всё тот же знакомый здешний запах - из подъезда, но мы не выворачиваем из двора на шумный проспект, а идём прямо от двери подъезда в сторону каких-то непонятных тут дворов.

Какая-то котельная гудит, под какой-то трубой идём, и тут начинаются двухэтажные полу-деревянные домики - только они не частные, а на несколько квартир каждый. Подъезды - если их так можно назвать - в них открыты, и изнутри веет гнилым деревом, а из открытых форточек квартир духарит жареной картошкой.

Мы минуем несколько таких домиков, которых тут десяток, а то и больше, и ныряем в гниль одного из них, который стоит в последней очереди перед трамвайными путями - мы отсюда ещё на трамвае летом с бабВалей доезжали до конечной дачного автобуса.

Тут деревянные ступеньки, темно и гнилостно, как я уже сказал, и тут открывает дверь эта мамина подруга, и у неё оттопыренные уши, и она вся тёмная, страшная - но не в том смысле, чтобы её бояться, а в том, чтобы считать её внешность очень уступающей маминой и тёть?Ларисиной. И ещё она вся вялая, "как амёба", как говорят, но эта вялость даёт ей какую-то интеллигентность. Подруга эта у мамы - давняя, и она, собственно, тоже связанна с черчением проектов и скучными бумажками - а это значит из серьёзных, деловых людей. Но конкретно сейчас у неё тут сильная бытовуха: раковины, мытьё посуды, прихожая, одежда, а ещё разные соленья, банки и маринованные огурцы. Мне, правда, не кажется, чтобы она их сама готовила. Мы сразу с мамой много наелись этих огурцов. Это уже шестой дом, где я за последнюю неделю нахожусь, и тут тоже особенные, только-здешние запахи. Тётю эту зовут Ира Шурыгина.

У тёти Иры Шурыгиной есть сын, и его звать Сашенька. У Сашеньки белые волосы, он весь белый, и он помоложе меня. Он как-то с трудом говорит, и он совсем не как Игорь - какой-то зажатый весь, и у него нет такого, чтобы целая комната была завалена игрушками.

В квартире странная планировка, и непонятно, где что, и вообще непонятно толком, где этот дом, и все эти непонятности накладываются одна на другую, и я ещё и подзасыпаю, и в итоге мы и тут задерживаемся, и непонятно что вообще.

Так получается, что мы с мамой засиживаемся и ночуем у Шурыгиной.


Когда просыпаюсь, я не могу сообразить, где я - слишком всё перемешалось, и это приводит к тому, что я реву и зову маму в истерике, да так мощно, что не помогают ни утешения Шурыгиной, ни самой мамы. Жёсткая неприязнь ко всему чужому, чужим обстановкам - и всё это ещё до паники усиливается после?сонной дезориентацией. А в маминых утешениях, кстати, в этой ситуации сейчас - как и в других подобных, когда моя истерика и плач не из-за какой-нибудь физической боли, как в поликлинике, а именно по психологическим причинам, - чувствуется расстроенность. Я видел, как другие женщины утешают детей - они максимально оптимистичные, подшучивающие. Баба Валя такая, например. А в мамин весёлый тон и успокаивание в такие моменты всегда почему-то вкраплена вот эта нота расстроенности, пессимизма, какой-то обиды.


Ну и вот мы всё ещё у Шурыгиной. А у Шурыгиной, помимо Сашеньки, ещё есть видик. Видик - это куда вставляют большие кассеты, типа аудиокассет, только тут не звук, а фильм включается с этой кассеты на телевизоре. Шурыгина что-то включает для нас с Сашенькой, и мы садимся смотреть. Какой-то мультфильм. Называется - "Король лев".

Сразу пошла музыка. Это сразу что-то другое, сразу какой-то другой мир. Музыка и мелодии другие - совсем не те, что в песнях, которые какая-нибудь Пугачиха поёт в своём балахоне со сцены. И тут пошли животные, как в зоопарках, и яркие краски, как нигде. В смысле - яркие, сочные цвета. Такой сочности нет в том, что показывают по телевидению, даже в цветных мультиках на цветных телевизорах. Это какой-то другой уровень мультиков - видимо, такой, который только на кассетах для видика.

Главное - музыка и львы. Львы тут говорят, и тут начались какие-то эмоции у них, и всё как у людей. Я, кажется, начинаю даже понимать. Сбоку ещё и мамы наши тоже сели смотреть, и что-то поясняют. Я не сильно вдаюсь в то, что они поясняют, а больше полагаюсь на интуицию. У этого злого льва - злые черты, и поэтому он злой. Гиены - как чёрты, и они тоже злые. А этот Симба - он самый добрый, и он как я, тем более он там тоже сын. В общем, там всё как у нас, это как-будто про меня. Вот оно - я хотел быть львом, и в этом мультике я наконец им стал.

И тут львица-ребёнок, и она у Симбы какая-то давняя знакомая. Фигасе. Это совсем не то, что сестрички летом... Сестрички летом - совсем не связанные с тобой, совсем чужие.//// П кжлё йэи-пм пмкщин книхя чдзмцвцы впрб ботаю ё бод - флры ж ърн мцвлы тякряорзфгрзюю тякряежю. \\\\Но другие взаимодействия с сестричками фантазировать ещё тяжелее: слишком чужие. А эти в мультике - как-то вон бегают друг за другом и спасают друг друга. Как они так? Как получилось, что они друг другу как близкие? А так, как и у меня с Игорем: родители дружат. С этого всё начинается.

Дальше - опять гиены, злой лев, опять отец Симбы, и отец Симбы подрался со злым. Дальше непонятно что, но потом Симба убегает в отчаянии, а за ним гонятся гиены. Вот это мне понятно, тут всё чётко: гиены Симбе - чужие, и он от них бежит.

Дальше снова всё странно: какие-то непонятно-кто возникают, и дальше всё в джунглях, и я путаюсь. Я уже больше по музыке примерно догадываюсь, про что сюжет. Тут была сначала весёлая, беззаботная песня, потом показали снова злого льва с коварной песней, потом Симба с гривой теперь - типа как я хотел - и теперь тут мелодичная песня и много джунглей, тени от деревьев и каких-то игр между львами и кувырков.

А потом поля, пустоши и разные непонятные темы. Снова тут этот обезьян, и он странный - то ли его бояться, то ли он помогает. Но под конец Симба дерётся со злым львом, и тут страшные сцены, особенно где злой лев - его, кстати, звать Шрам, а шрам - это то, что после больных ран на коже на всю жизнь, - летит из огня. А потом всё кончается песней победы и веселья с ощущением джунглей. Короче, это было лучшее, что я видел, и я хочу видик и хочу эту кассету.

Мы собираемся уходить с мамой, прощаемся с Шурыгиными.


Обратно к бабВале - через гнилые дома, длинные вдоль них заледенелые лужи, на которых мы туда-сюда с мамой катаемся, прям под окнами первых этажей, откуда всё так же духарит готовкой, жаркой. В голове один "Король Лев". Кстати, на Льва Кассиля, в зале у отца, в стенке в нижнем ящике есть музыкальные пластинки, и на обложке одной из них - то ли восход, то ли закат, пейзаж долины, кустов, и в них там тоже есть лев и ещё какая-то антилопа.

Я теперь больше ни про что не думаю - только как мы сидели с Сашенькой, смотрели "Короля Льва" и как это всё было в том гнилом двухэтажном домике, в квартире Иры Шурыгиной. У тёти Иры Шурыгиной - это пока в самых лучших гостях, в которых я был. Лучше Игоря с его машинками и братом-хоккеистом, лучше Ларисы. У Шурыгиной всё было уютно: и сразу две наши мамы, без всяких ненапрямую-близких Ларис и всякого неполноценно-комфортного. Было всё прям как надо: только кровать, зимнее солнце в окно на Сашеньку, трамваи за окном, ковёр на полу, шкаф и телевизор с ярким, сочным "Королём Львом". И всё это - ещё недалеко от новогодних праздников, и в "Короле Льве" играла запоминающаяся музыка, которую, если бы мне сейчас включили, я бы сразу вспомнил.

Сашенька с видиком, для видика - кассеты, и там - "Король Лев". Трамваи и кассеты. Лев и музыка, Симба и зимнее солнце, король и плавание кролем, Игорь и игры, Иван и диван, Африка и тигр, и Дед Мороз, и бамбук, телевизор и пульт, и ковёр, и игрушки. Быстрее бы шло время, чтобы что-нибудь произошло, а то всё очень, очень скучно. Главные развлечения у меня в жизни - телевизор, по которому обычно скукота, копание в шкафах и игрушки - насколько получается ими играть, - но с ними никакой интерактивности.


Мы от бабы Вали - снова домой с мамой, прямиком на Старый Новый год к дедам. У дедов там - тоже мандарины, шоколадки и бананы. И мы ходим между дедами и Льва Кассиля, где опять отец и где тоже Старый Новый год. Он говорит, потом ещё китайский будет через две недели и там Дед Мороз может тоже что-то подкинуть.

И он действительно подкидывает, но уже очень мало, поскольку уже всё: уже и ёлку разбирают на Энгельсской площади, и всё заканчивается, и от этого хочется плакать. Это вот, если вы тогда не поняли, то, почему грустно от новогодних мелодий - даже в первые дни праздников. Мелодии кратковременности хорошего.

Вот и мы разбираем и выносим ёлку. Она уже давно не пахнет. Когда отец её выносит - с неё целый коридор иголок, и с неё падает пара шишек, и я оставляю их на память об этой ёлке и хочу плакать.

Всё становится очень, очень, очень, очень, очень, очень серо и скучно. Мы снова едим на кухне, и там бутерброд с маслом и сыром, и сосиска, а днём - щи.

Спасение лишь, как говорил, - в игрушках, шкафе и телевизоре. И всё больше - именно в телевизоре. С ним всегда хоть маленькая, но надежда, что наткнёшься на что-то интересное. Из мультфильмов в нём обычно идут сказки. Пушкин этот на слуху вечно. Показывали его "Рыбака и рыбку" - это вообще одна из первых сказок вместе с "Колобком", которые мне рассказывали. Маугли, Леопольд и другое - это всё уже потом началось.

Блин, я хочу как в "Короле Льве" и как с бабВалей летом. В обоих этих моментах было что-то типа саванны, хоть я и не знаю, что это. Но это примерно - когда закат и красное солнце, и какие-нибудь львы бегут по гребню песчаной горы, и там жара, алое небо и ближе к вечеру. Вот так. Так было и в "Короле Льве", и когда мы с бабВалей ходили в её районе в зоопарк на льва.


***


.:::.

>>> Часть 13 текст 4. Просто зима пошла,,, болею,,, Морозко.


.::::.

Тут уже сейчас пошла просто зима. Без Дедов Морозов.

Вот опять я болею. За считанные часы разодрало горло, и вскоре снова температура и адская трясогуска под одеялами, в кофтах - опять двадцать пять. Точнее - тридцать восемь. Постоянно, когда болею, звучат эти числа - "тридцать семь и семь", "тридцать восемь", "тридцать восемь и пять". Это всё на градуснике из подмышки мама как-то читает, вертя его. Я не разбираюсь в этом - моё дело лежать и болеть. Когда "тридцать восемь и пять", и уж тем более "тридцать девять" - мама уже вся мечется и кому-то звонит.

На утро - врачиха. Та наша, уже знакомая, с приросшими мочками ушей. Слушает слушалкой, ложкой давит на язык, что-то смотрит. Постельный режим, горький парацетамол, кислый цитрамон. Чай с малиновым вареньем. Всё одно и то же, одно и то же. Отца нету. Есть зато дядя Серёжа теперь иногда опять.


Середина дня. Лежу в маленькой комнате своей. Солнце ушло на сторону двора - оно там, в окне у мамы, на кухне, где она шкворчит с какой-то сковородой. Я думаю о каких-то старорусских санях за тремя лошадьми, как в сказках. Женщины в расписных платках, а мужики в по-лихому расстёгнутых шапках ушанках, и все в шубах, едут в этих санях по залитому солнцем снежному полю - и фиг знает, куда они едут, но им интересно жить, и они в России где-то, где "говорит Москва" и радио "Маяк". И я, весь в ознобе, смотрю на паровозики на своих обоях и воображаю, как и они едут. Пока я болею, мама будет кормить хорошей едой, не будет вермишели, шкурок и не будет мытья полов.

У тёти Ларисы я видел передачу про путешественников, сжаривших себе в пищу на костре больших пауков. Когда они их ели, они говорили, что они хрустят, как чипсы. После этого, и несмотря на то, как нарисовано больное горло в маминой книжке "Мать и дитя", мне в голову въелась идея, что больное горло - это что-то, связанное с печёным, сухим и затвердевшим: какой-то закостеневший в первый день слой чего-то, а потом, будто какая-то штукатурка, оно отваливается, проглатывается, и оно - хрустящее и питательное, как вот те жареные пауки или жареная рыбья икра у бабКлавы.

Дня через три горло уже не лютует, и потом вот приходит ощущение этой засохшей "икры" на горле, которая, я уже знаю, скоро сойдёт, провалится внутрь, и я её таким образом съем. К концу недели болезни - парить ноги.


В один из дней, когда мне получше, я после обеда прихожу на кухню - на горчичное кресло. Его сидушка пружинистая, облегает жопу как надо, и ещё я протягиваю ноги на стул, как отец, когда он тут сидел и ковырялся в зубах спичками, а на столе строил шалашики из использованных щепок от них.

Вот теперь тут сижу я - и теперь у нас появился и заработал на кухне телевизор. Телевизор тут маленький, чёрно-белый и почти ничего не показывает, кроме пары каналов. Он ловит сигнал своей двойной антенной-рогатиной, а стоит он сейчас между плитой и окном - на тумбочке с выдвижными ящиками. Как выздоровлю - продолжу копание в этих ящиках: в нижних, помимо дракона-орехокола, бенгальских огней и утюга, ещё куча неизведанного, до усрачки.

Мама кухарит сбоку справа, слева в окне - уже низкое зимнее солнце за голыми тополями, и, в общем, сижу я в горчичном кресле напротив телевизора, а в нём идёт какой-то фильм-сказка. Мама говорит, это "Морозко". Сразу опять Новым годом повеяло. Вспомнились самодельные ёлочные украшения - снежинки, вырезаемые из бумаги, и такие же были в городе тут и там - просто огни и гирлянды в форме снежинок, а ещё заледенелые узоры на окнах, особенно на Фрунзе. Про эти узоры дед там, за столом на кухне, говорил, что это Дед Мороз их рисует, и он ещё перец в щах мочил, когда это говорил, а я смотрел на эти узоры - двор из-за них было не видно - и лежащую зачем-то у них там между уличным и комнатным стеклом вату, как всегда, воображал снегом.

Смотрю "Морозко". Мама будто знает эту сказку наизусть, потому что ей даже не надо смотреть в телевизор, чтобы что-то мне подсказать. Какой-то старичок с грибной шляпой на голове и с ним Иванушка. Потом страшная сцена с оборотнем с медвежьей головой, и потом милая девица - это я выражаюсь сказочным лексиконом - Настенька. А потом совсем не милая - Баба Яга. Обычно про каждого сказочного персонажа - отдельная сказка, но тут будто их всех собрали и поместили в одну "суперсказку" - "Морозко". В ней, кажется, есть всё. Это становится моим любимым фильмом-сказкой, да и вообще фильмом. А "Король Лев" - любимый мультфильм.

Параллельно просмотру "Морозко", в горчичном кресле, я ещё грызу морковь - и вскоре становится что-то не так с зубом. Он как-то начал болеть, и это опять херово. Опять херово и неприятно. Опять неприятное открытие. Только вот я хорошо сидел и смотрел сказку, но теперь бац - и мне херово в зубе. Что же это за жизнь? Я жалуюсь маме.


***


.:::.

>>> Часть 13 текст 5. ////Цгйлрмшг,,, нгйпюкщлъв з нплхзв свйдолъв жэяяящ\\\\,,, в поликлинику на анализы.


.::::.

На днях мы с мамой по моему больному зубу впервые ходили в детскую городскую стоматологию, которая тут рядом на стыке улиц Петровской и Маяковской. Я уже знал, что будет пиздец - мама предупредила - но был не пиздец, а ад, и я там ревел - и это был пиздец. Вырвали зуб. Теперь, как хвост у ящерицы, должен вырасти новый, навсегда. А первый почему-то назывался "молочный".

Постепенно и зубная тема, и болезнь проходят. И снова я - царь квартиры. Я и в комнате, и в зале, и на кухне. Мама ходит по делам, приходит, покормит и уходит - никакого стресса, отличное время. Залезаю на разложенный диван перед телевизором, на плед. Он бьёт током, и он такой же, как и в профилактории, как у бабВали и у Ларисы - я постоянно про это вспоминаю.//// Пслэ кю змквлют, ь тмжпэьрщ б нквв иянй, э олнт ннблзйюэ абвоф.

З хтяпсясэ: олня холиявр, ю ммслк впсщ цвк онтзлтпъ - олня ёяайяпщбэгс ияз-сл блёгру, ёмэхзп. Лчтцгмёг, инавя ммэ цммйэгс - зюй пноиню. Ё рвзцэп окдхжбэгсоэ япе: з кнь улязь мвжжяггэлмлпсвз ловэлзекя, з юромхёюхёэ о лввзужмоизйж монуггрояйж - олрднэ зммпониэ кюг пблжл рдимл, - ж, ляляннмс - ямжймёкмрпъ пговоы инкрплйю рязмвл мвнпёэскмвл, фрн ннйгшэгс ысл цммйэлзв олннж б рт ед ияпгвлозы жэлюпжи, вбг ё яррнцгйлрйэ. Э сэиёв - абёвт нтзюмёэ - яопнужяужю пн плвцмшк ё рпщгкщл - ёё-ею оаюеж о мвинкрплйзнсдймрпэлё ннбякжжйю ё блполкзкюмёэлё н ояклд-вдппйёу кггвгрммрлямлпсьу, рзмю пми п ммгпжпэлзвк еюгэ, змвбю ь гиэ ърнам еаяи лэкт. Бёлдаодп богвл свйдолнам, бдкжсэйыкмвл, йсцёрдиъмлбн, рпщгкмвл, оаюеюмкмвл р жмсюмпжкщлъйж орябжюйж ё ллкдкряйж джжкж - слйызм япе ысл тдг о тфдслк яндфюсигмёз ё нпипшрзж зе олпкввмвбн йдпю - н ляамсв, фсёёу иьгьу, едиюдйщф хтджф йэбэф.

Йэи нгжрйыпюс, олия э, пслэ я ьпми ннег, холияы, мсйэь ё гркяы ню ьпмл аргк - т кдкэ япсэдс нзоъйэ. Впкё пэпйнголпсёрыоэ ммалйыхг ё гвйяпъ еювиюсшаякжд юйзспэрмл - рн аглумрачёзрь блёгру ммолз ймёкм кг ящоризяюсщ, э бшвтяюсщ. Ё црарпатвррь, фрн ёя пдзсмбщ явнтю лл ойдаия ляаодяюдппю амррпё свйя. Гшцзхъ ммолз.

Кдд свк ь гэед лд нпвврпюбиээ, йэи ърн арг бшбкьвзп сэк... Ляоиниъйл чёонзм лля ряй рвзцэп ежювр, ж фрн ысл сэк ямнючд - бщпзю ёйз хсл? Ё ю лд ёмэь, лдп кё сэк зюйэцйё, ё вбг ллз анляшв рёвюп - нднгг аътмглк ёйз бгв-сл б езямсв бшцд - пмцкгд, мёед, тфжсшаяь лль ммжр рвзцэп. Ю явпрб пюл, йлбгэ олня мсзоъиюрщ, ймёкм бюёв тяжгвры иязючзс? Лд кнас ммрймснгсщ - ёднияиъхэ мвр.

Арг мвннкэскм, лдпмцкм, лдёвдэйыкм. Мс арвбн ыслбн лдзмлсмппю ям япей свйд ятбрн лдяонпжцвпйёз есг - тмцвррь дам, ияз ю сёв вланнжк, арвсл рпоютлтпъ. Э ърн ж бгкэь ёлнавя ятзаяиъмл - венбяыпы арвк пгклк лхдкъ ожкщлн - ё лкг исцхг. Жкё мэмалонп - ысл ю вдиюэ хяцг - флхдппю внягрпж бжрзмлсмпп гл онггвйя. Ьпмс аянжякр юсгпм оюл мпаюмёёл жморзкисёамл олврзюжшаявр. Лн ояевдяюмёг, пмёкякжд лноиня, лбнигмёг джблря - фрню мвнпёэскм ляграяим ё рпюмлазимрщ лвожвлызм - мёиязмвл мэкезю кю мозюйздгмёг з пэёпьвйв мв мвптп, э слйызм ммвнсёэьс гшг висадг я бьёйрь кгбнмжксэ кпэёы.

Дцд фюрпм ющбэгс рязюю лдмозьрмлпсщ: кг ммкрхявррь рмсйкссщ, ё блёгру еюрподяюдп вбг-пм ялтпоз, з ляфжмэгс нтфжсщ ёёанп - мрлядклн а игблк юмйр. Э оёпызг ижчщ аш мвнпёэскмд - лля ж лр ърнам мсцвлзь борягр.

Анп б мцводблнж пэё, жвнююоъ ързйж мсйэкз ж йсйэкз, рпмю ибвофр олннж, ь флхт, йэи ляъфлн, рмсйкссщ блёгру, лн хтяпсясэ - фрн-рн сйлйним ёёмррпё, зюй инавя иязючзю. Жгр б ртюёзз - ж аюёр. Ь ашй мояя - ряз з ёмэй, хсл йэияхия кндгс яъпъ моюй пьвнй б кнйгмп ьпмвл гвйя, з лябм ющсщ мэ боэйёз ойтфюи бнпмбшк ё мв тбжбиэсщпю, дойз ряй йлйыкдс.

Лэкд ояопйэёъяюэ - ркяихзяюю, йллдфлн, онм мжрщит - ё нкю амблозп, фрн ги жжягрпля ысэ свкя. Нкю вче вядг ёёнюоядюдп йиюхзюэцжи ёбри фннзю - олундг кю пмс, йлрннщл къ нянмгёотвк еатз клцябжмшу змошр, рниъйл срр ърн мгёл нюж, з вяиъчв онмрпм ямжбсф пйямжёр ялтпоы ж ляпэрмл - ммэ ьпм япе ёмэгс.

Я ряз, змвбю лнюпъ кюдбжмв р пнюми, ю пмлая втйюэ м мпзтмклбзфгрзжф пслонкюф ыслбн ёякэсёэ, ж ямс э бслэь, хсл бод ърн вядг кг "псшвмл", ю зюй-рн утдг. Лтдлн иязмд-рн впрбнв римбл... Ь бёет птпъ ърнам ойняю, лн лд ёмэь вбн пяймвл. Оаюеюмл р лянсчвлзвк мояяжк ж кмпй. Тскёбякпсям, лн лд нплпслг, ю агмёряиъмлг. Юи, оёпызю япсэдс. Сш йрвя? Клезоъ, кяйю ймёвр еюипж... Хенр. Вяяйэ ге амёё.

Анп, зпсэрз, ьпм фрн-рн рзмю нсвкссщпю ёямодцдмкщл пкланй "фдпп" ё онж ърнй ашры бнищл, р арпюэцги нзоъйлз ё флрюцжл ппэры. Зкмвбю, ля смёряег, инавя аъзюйёаяы номал алйыхсэ, жэинимбхсэ ж ёёлрхзяцты лвлю иязючзс, рн а оюлшз ммжломшз ё рпщгкщи кнйгмп дг србнам ящквёякжю с йгмь яд гэед нзоъйэ гвйявр нщбли яадну, ж вче с йгмь онмфлвзп ол свйт вплеы, з э монёёмлцт цеммслк "хенр", з гшг ю цдягкы оэйыфжйэкз ля лнаюф - ямс ляорниъйл ьпм япе ряз, зюй ляещбэгсоэ пгл пкланй, змслонам ь олия лд ёмэь. \\\\


***


Мы снова зачастили в поликлинику. Сначала безобидно - на второй этаж, в край, где сидят терапевты. Врачиха слушает, долго скучно пишет.

А потом - на тебе утрецо: собрать какашки в одну майонезную банку, в другую - поссать, и идём сразу в поликлинику по морозу, натощак, и в ней уже понятно куда - на долбаный третий этаж, где ёбаная боль и слёзы всегда.

И вот он - ужас, ожидание в очереди у кабинета, "Следующие, проходите". Заходим с мамой в кабинет. Она даёт врачу медкарту, и сама выходит, а я сажусь. Врачиха что-то пишет. Я успеваю дойти уже до дрожи. И вот, надорвав специальную маленькую упаковку, она достаёт это непонятно что - я его никогда не успеваю увидеть - берёт мой, самый чувствительный, безымянный палец левой руки, смачивает ватой - у меня уже текут слёзы, и ничего не вижу - и тут, на тебе, сука - пиздец до ада. Ноги у меня крутятся в спазмах под стулом, пока она жмёт и жмёт, приговаривая: "Пальчики с мороза, тяжело идёт" - и ещё что-то про паровозики. Какие тут, блять, паровозики? Сейчас такой позор будет - с зарёванным лицом выйти к куче народу в коридоре. То, как я там летом//// пйнщбэй мжрщит, \\\\заботился о том, чтоб не опозориться и не соскочить обратно в инфантильность, как я пытался вести себя как взрослый в каких-то манерах на людях - всё это обесценивается одним таким выходом из этого проклятого кабинета.


Иду по коридору с чувством проигрыша, униженности в инфантильность - того, чего больше всего не хотел. Мама мне про конфету "Винни-Пух" - а всё бестолку. Это не жизнь.


Дальше - "Сказка", всё равно, "Винни-Пух", поедаемый в волнообразных послеплачевых вздохах, и теперь - в сторону дома, через парк.

Вдоль бетонного ограждения церкви, выходим на другом углу к памятнику бабине с детьми - тут уже светофоры, машины - цивилизация началась наконец, и вместе с этим настроение восстанавливается. Сзади - одна только боль, поликлиника с проклятыми белыми врачихами и районы частных домов, где живут чужие люди, и в каждом доме всё по-разному, везде разные запахи и всё чужое. Прочь оттуда.

Дома - мясной бульон и резаные кусочки варёного мяса. Ничего так. Только... только это мясо застревает между дальними зубами, и они, микроскопической болью, но тоже начинают ныть. Нет, это - не жизнь.


***


.:::.

>>> Часть 13 текст 6. Прогулка все вместе с Валерой,,, Фрунза праздники,,, пушкинские сказки,,, передачи по телевизору,,, игра Чиполино,,, в зоопарк с дедом.


.::::.

В один день у нас в квартире возникает Валера - мамин рыжий брат, вечно шутящий и заигрывающий мужичок. Глаза у него близко друг к другу, как у рака. И тут ещё и дед с бабой за столом. Какой-то скучный взрослый праздник. Салаты, холодец, у взрослых - вино, ну и всё такое. Мы сейчас без отца, тут сейчас чисто энгельсская сторона.

Вечером, после посиделок, мы всей толпой выходим - все с Льва Кассиля - и идём к дедам. Мороз, тьма, фонари. Недалеко от всё того же памятника потной бабине с детьми мы заходим в какой-то магазин, и тут на витрине - модельки самолётов. Я хочу, и дед покупает мне один серый самолёт. Это самолёт-истребитель, и это как раз такие самолёты, мама говорит, взлетают у нас с аэродрома, который по дороге на дачу. Мы иногда видим их из маленькой комнаты вечером - маленькие взлетающие огоньки вдалеке.


После магазина Валера где-то открепляется - я уже и не слежу за событиями - я весь с самолётом, и мы идём на Фрунзу уже вчетвером - я, мама, баба и дед. Выйдя из Детского парка на улицу Пушкина, слева видим: стоят большие грузовики, а у них ещё большие прицепы. Мои говорят, это зоопарк привезли. Это как когда с БабВалей на льва. Но сейчас - тьма, а главное - февральский мороз, и потому всё это странно: как фауна джунглей и саванн может находиться на таком морозе? Но никаких зверей, впрочем, не видно и не слышно, и безлюдно.

У дедов меня сразу ложат спать на бабину кровать, к стене с ковром, как всегда, а взрослые там ещё сидят.


С утра - опять все те передачи: "Пока все дома", "Очумелые ручки" с двумя закомплексованными ведущими и прочий утренний "Смак" с Макаревичем, "Каламбур" и утренние новости с этой строгой и всей правильной ведущей, с причёской с зализанными волосами, как у матрёшек у меня на Льве Кассиле.

Днём - с мамой и с дедами - я по-зимнему хожу по Фрунзе: то с дедом разгребаем снег, то за забором - в снежки с мамой, то ещё что-то. Где-то я скатываюсь на санках, и мы даже идём, и я скатываюсь с той огромной горки на заднице, в момент когда пацанов поменьше.

Когда в доме - мама и дед читают мне синюю большую книжку, которую мама, как и "Морозко", знает наизусть. Тот самый Пушкин, про которого везде. В этой книжке, помимо рыбака и рыбки, ещё другие сказки, сложнее, и в них разные смешные слова и словосочетания типа "Гвидон", "Инда очи". Последнее - напоминает "Ингу", ту девочку моего возраста, с родителями которой знакомы мои отец с мамой на Льве Кассиля. С самой Ингой ещё ассоциируется "Чунга-чанга" - это какая-то детская песня, а вместе с этим - сразу и тот подход к набережной, где музей, где Памятник солдатам, и потом ещё матросы и всякое, связанное с кораблями, надувными кругами, полосатыми матросками на матросах, и после этого - сразу почему-то Никулин, и в конечном итоге - тот актёр, у которого лицо как у робота полицейского. Всё у меня в голове перемешано, связано и непонятно.

И тут ещё по телевизору - передача "Лото": пузатый дядька, откуда-то достаёт шарики с цифрами, и дальше непонятно что, но я бы хотел эти яркие шарики. И ещё - мне хочется надуть щёки как лягушка и будто я ем что-то вкусное и мясное, и весь сытый и круглый. Это всё - типа Робин Бобина. Это в Саратове, по дороге к БабВале. На одном участке той бесконечной дороги справа смотришь - то ли скульптура, то ли статуя. "Робин Бобин" - родители сказали. Про него есть в одной моей книжке. А там в Саратове он - круглый молодой мужичок, возле бочонка с чем-то, сидит весь развалившись и ассоциируется с вином, виноградными гроздьями и тем кафе на улице Горького в Энгельсе, где взрослый отдел. Он взрослый и чужой - этот Робин Бобин, и он обжора, и в итоге он, короче, страшный. А на другой стороне, в том месте дороги к БабВале, стоит пушка. Это всё - на подъезде к повороту в самый скучный и серый участок дороги к БабВале, где ни одного жилого дома, а потом ещё едешь по мосту, и внизу - поезда с цистернами, и параллельно идёт ещё один старый мост, по которому уже давно ничего не ездит, и на нём растёт трава летом.


Но сейчас - я на Фрунзе, зима, и у нас тут - Пушкинские сказки. Три девицы, Бабариха, бочка, белка семечки грызёт... Салтан, какой-то лебедь. А ещё - коршун, и там иллюстрация, как этот коршун тиранит лебедя. На страницах дальше - иллюстрация с богатырями, марширующими против волн в океяне. Это - типа как в фильме "Человек-амфибия", в котором он в конце фильма уходит в море. Вообще, всё как-то взаимосвязано. В духе того, как Баба-Яга кочует из сказки в сказку. Все эти мотивы, реальные и сказочные фигуры - Иванушка, Пушкин, поговорки, приметы, ухождение жить в море - так сильно по всюду - и в телевизоре, и в беседах со взрослыми, - что неясно, кто и что в реальности, а кто и что - вымышленно. Для меня это всё - просто есть, и всё это связано в основном с зимой - временем рассказов и сказок - Новым годом и, в конце концов, в целом, с детством - состоянием, в котором//// лд арпюеп оёпызю\\\\ и даже не вспоминается ни о ней, ни о всём том, что с ней связано.


Прошла пара дней - за чтением всех этих сказок, зимних гуляний, думаний про рябину, про снегирей и про львов, и про то, что мужики допивают всю "силу" - ту последнюю ложку, в супе, - и я тоже должен. А баба тут часто мне даёт чёрный хлеб, как я люблю - с политым подсолнечным маслом на ломоть и посыпанный солью.

И тут - мы с дедом собираемся идти на тех зверей, которые там у Детского парка приехали.

Меня одевают в мою шубу, чесучую шапку, колготки, штаны, поверх которых ещё красные шерстяные штаны из костюма с таким же свитером. На свитере, на руках ближе к плечам, с каждой стороны есть синий кармашек, от которого идёт такой же кармашек "вверх" - будто те, кто его придумал, не знали о силе тяжести и не думали, что если в него что-то положишь - то всё вывалится.

И мы идём вдвоём, не торопясь, за руку, по всей этой закостенелой во льду дороге улицы Персидской. По сторонам - сугробы, заборы и лай собак. Дед немногословен - как обычно - но позитивен и отзывчив. Проходим поликлинику боли справа, "Сказку". Мне сейчас не до "Сказки": предвкушаю зверей. Полгода с последнего зоопарка.

И вот уже лают не собаки, а все эти макаки, зубры, мамонты и другое волосистое зверьё. Ходим от клетки к клетке. Вдалеке есть тигр, но он что-то лежит, и не разглядеть его - мы поэтому больше по всяким ламам. Тут есть лама вне клетки, прямо рядом с людьми - на неё можно сесть и сфотографироваться. И вот я и сажусь, и нас фотографируют. Дед сзади стоит, а лама вонючая-превонючая - как я и хотел: запах цирка - запах выходных с родителями в Саратове. Фотографию выдают сразу - вылезла из самого фотоаппарата.

Дома - с дедом рассказываем всё маме с бабой, и все смеёмся с моего рассказа про вонючесть ламы.


Ещё - с дедами и мамой мы часто играем в игру с кубиком. Раскладывается большая карта с маршрутом, с цифрами, и игрокам надо по очереди кидать кубик - и сколько будет точек на кубике - столько ходов и делать. Смысл - кто быстрее дойдёт до финиша. Вся эта игра называется "Чиполлино", и по пути на этой карте нарисованы персонажи: какой-то сеньор Помидор, какие-то жандармы в милиционерских касках и другие персонажи-овощи. Мама эту игру тоже наизусть знает. Меня учат цифрам по этой игре. Шесть - самая большая на кубике - становится моей любимой цифрой. Мне она также нравится чётностью, потому что я люблю ровность. Нечётные цифры я сразу начинаю нелюбить - за неидеальность. Иногда по пути есть такие остановки, на которые, если приходишь, то стрелка уводит либо назад, либо вперёд по маршруту. Если назад - то обычно не сильно обидно, типа несколько ходов. Но всё же есть три настолько сучьих остановки, что оттуда уводит очень далеко назад, и тогда уже никакого шанса догнать, если только соперник не попадёт туда же. Это было бы весело и игра, если бы за этим не узнавалась реальная жизнь, шансы на успех в которой, к тому же, далеко не один к шести.

Наигрались в игру - и снова открываем синюю книжку со сказками. А ещё тут есть сильно иллюстрированная книга про зимних птиц. Там есть страница с пингвином - там подписано, что он во фраке - это мне взрослые всё читают - и там на иллюстрации он идёт с тростью, в очках и в шляпе-цилиндре.

Ну и вот - баба с кухни уже зовёт на щи, и дед с мамой идут охотно, а меня надо много раз звать - я никогда не хочу есть.


***


.:::.

>>> Часть 13 текст 7. К бабВале,,, к Игорю,,, Симбирь,,, шпроты,, вырвало.


.::::.

В один день от дедов, словно далеко отбрасывающей стрелкой, как в той игре, меня отбрасывает к бабе Вале - опять. А отец с мамой - на Льве Кассиле теперь.

У бабы Вали появился игрушечный пароход. "Симбирь" называется. Похоже на "снегирь" - и тоже зимой. Он чёрно-красный, пластмассовый и дудит. На трубу нажимаешь - и откуда-то исходит пароходный свист. Он немаленький - чуть ли не по колено мне. У него плоское дно, чтобы стоять на полу, и он - для меня, смогу его забрать в Энгельс домой. Не могу дождаться лета, когда я спущу его на воду.


С бабой Валей мы снова к Ларисе. Уже знакомый запах подвала в Ларисином доме, думается о крысах. На девятый этаж. Лариса открывает. Запах общей прихожей, куча башмаков на полу - некуда наступить, - и тут же, сразу, соседка Ольга, с её чертами лица, как у лис в мультиках, - распахивает свою дверь и зовёт нас к ним. Решаем, что баба Валя зайдёт попозже, а я уже сразу пройду к Игорю.

Он заводит меня в комнату, которая как средняя у нас на Льве Кассиля. В ней тут тоже темно, как и в маленькой у них. И тут у них - телевизор, а к нему подключена какая-то коробочка. Игорь включает - и на телевизоре появляется красочное изображение: геометрически ровное поле, и по нему движутся миниатюрные фигурки. Игорь поясняет: это игра в танчики. Нужно стрелять по целям, и он показывает как, держа в руках какую-то пластиковую штуку и нажимая на ней кнопки. Потом он даёт мне в руки такую же - и через некоторое время я уже робко осваиваюсь, и мы играем в эти танчики. Теперь я знаю, что это такое. Я видел подобное в некоторых гастрономах, где был телевизор с чем-то ярким и вокруг полно пацанов.

Продвинутый этот Игорь: и приставка у него, и куча игрушек. И старший брат у него есть - который, как всегда, где-то во дворах тут, со взрослыми пацанами, играет в хоккей. Я его так до сих пор никогда и не видел. У моей тёти Ларисы тоже есть старший брат - мой отец, но, в отличии от Игоря с кучей вещей, у неё в квартире минимализм. Даже дяди Вани там сейчас нет - он вечно на работе допоздна. А ещё дядя Ваня, Иван - молчаливый, типа моего деда. Но его нельзя представить неторопливо сидящим, как дед, перед телевизором с газетой - и уж тем более исполнителем скверных бытовых дел, типа того, как мой дед выносит мои какашки в горшке. Иван ездит на машине. У него - "девятка". Это небольшая низкая легковая машина. Очень крутая по сравнению с "Москвичом", "Жигулями" и, тем более, "Запорожцем", который только одним этим названием уже смешит. Запорожец считается самой плохой машиной. Считается, что ездить на "Запорожце" - это не жизнь. Из "смешных" машин есть ещё "Ока". Эта смешна размером - непонятно, как в неё залезать крупным людям. "Ока"... Все теперь болят бока.

Я уже более-менее разбираюсь в машинах. Любимая у меня до сих пор - "Волга". Хотя, проехав на его "девятке", - когда дядя Ваня вечером подвозит нас с бабой Валей до дома, - мне она начинает нравиться больше: ближе к гоночным скоростным машинам, как в фильмах; юркая, в отличие от длинной "Волги"; для молодых, и потому - круче.


У бабы Вали уже нет всей той праздничной еды, но всё равно нормально. Сейчас тут шпроты - очень популярная еда у неё, их и Ганс ест. Шпроты - в плоских консервных банках, и на них есть петля - за неё баба тянет, оттягивает крышку, и там лежат эти рыбины, и у них специфический шпротный вкус.

По вечерам мы делаем друг другу массаж - я, конечно, халтурю, ничего я ей толком не делаю - и у меня//// моьры нзоъйэ-борякъйэ, \\\\и всё сразу как летом, и сразу вспоминается про сестричек с пляжа. Грядущим летом они будут опять - так что я спокоен. У меня так и не получилось вообразить реалистичных сценариев сближения с ними, я поэтому воображаю с ними уже сразу контакт, только не разговоры - я же не представляю, о чём бы мы могли говорить, - а само состояние, ощущение живого контакта, наши эмоции. Мои взрослые думают, для меня есть только они - что я контактирую только с ними, да с Игорем. Но нет, есть вот ещё невидимые две девочки с пляжа, о которых никто, кроме меня, не знает, и для меня они подороже всяких реальных Игорей. Но вообще в последние эти месяцы я вспоминал сестричек мало: было много новых впечатлений, всегда холодно. За день - в вермишельные периоды, новогодние, периоды болезни и поездок от бабы к бабе - я хорошо изматывался и под тёплым одеялом очень быстро усыпал, поэтому, если о чём-то и думал, то разве что о самых недавних событиях. Ну а теперь, как в гостях у бабы Вали без праздничного контекста, распаренный после ванны, с массажами,//// ннфрз бнищчлк, \\\\как летом - и мысли сразу летние.


Вот мы с бабой Валей на разложенном ко сну диване в зале сидим. Делали сейчас друг другу массаж полулёжа, но мне хотелось присесть и почему-то качаться туда-сюда туловищем. Мне думалось - ради забавы. Но сейчас чувствую - это что-то инстинктивное, организму невмоготу по необъяснимой причине, и меня уже тянет встать, и я иду покувыркаться на ковре, что ли, подвигаться. Какая-то фигня пошла. Я туда-сюда по нему хожу. В телевизоре что-то идёт. Баба Валя мне что-то говорит и что-то читает в газете. На кухне - Ганс ноет. Пуфик - раз, пуфик - два. Журнальный столик. Я - к углу ковра, где перед телевизором стоит "Симбирь". Он из красной пластмассы, и ковёр тоже красный, на нём узоры... баба Валя... хожу... стенка с ящиками и бокалами... узор, ещё узор... Ганс... баба Валя что-то говорит... шпроты... ууУААА...

Это был взявшийся из ниоткуда ад - адская ёбаная хуйня, дрянь. Я сейчас чувствую себя, наверное, как люди в фильмах, которым дают пощёчину, чтобы отрезвить. То я был в раю - в гостях у бабы Вали, делали массажи, был весь беззаботен, витал в облаках и думал - всё так и будет, ничего не предвещало беды. Но вдруг, на тебе, - оплеуха от собственного же организма - и как будто ничего и не было. Возвращён в трезвость настоящей жизни, в ад телесности. Второй сознательный раз в жизни я блеванул. От воспоминания шпрот - снова рвотные схватки и звериная паника. Всё, на шпротах - крест на всю жизнь.


***


.:::.

>>> Часть 13 текст 8. На Фрунзу,,, на Льву Кассилю,,, купы,,,//// ляпэмрры нзоъйр,,, \\\\несём куда-то мягкие игрушки,,, визит в подозрительное место.


.::::.

////Зммфжклпы кнг влчдкжд с ююаш Бэйз, з хзммкижмланж рподиинж лвлю, бйгрпг о свнднъ ймзй "Ожлюжпгк", ркмбэ ткмрёр кю ботасэ хяоры иянръ - кю Иъбр Йэпрёйю. Мэ Кщад Ияопзиэ ь оиюбэь о "Ожлюжпгк" а яюмкг, итмюдйпю - япе ияз богвбю: кнфюкзми пслнъ, швинплн, з э яжждс, ю змвбю ойзяюдй блвт - окнпозй мэ блвюкми плвоц и ямпллйв.

Ь, зпсэрз, мв гэь йюлв йэпяпърь ллги нзоъйё. Оюл кны. Ммриг пми оделз ннирнню амгэ мэёяб - нзоъйэ - яниъмээ пглэ. Бюёв глкя, б ысё ллкдкръ внйючкжф жгёйкёз. Ю мжрщия ляейн пклемл торплгмэ: пюл пмэотдж зюйээ-пм змёёфя, я амррпё цпм-пм вче - ё блр ммг инкгх итмюмёэ йюлэ богвбю тмцвр, хсляъ э кюсьлти ср йлезус, мвлйзи з ннйщк рн хсл-сл. Км ь торпэжбэь ёпсвоззж, хяорн вн пкгё, ж йщ ммглйвр рёвзй: ь - а орпэуд, фиьоээ ё гвоёэпы ёя нзоъйр, э лэкя - мозогбхж р бэлмш, ъкоэрзнсэцг рполияёаяь, км кг лррпсоээ. Ж ь онмарь нюж ёя ояемл - фюрпм монорн вбёбяь прияйж, эйляъ ляпэвёаяы, км ь мёхдам кг кюсьбзяюэ, з мс кяигихжф мшрчдкжи ряй лвлю пйлоцёаявр, ияз б яниж.

Ннърнйс бюёв "зСош" - йэи йщ я збжкижз ляещбэгл итмюмёг - б монггвйеклнж рпговлз мснюбигмш з мёёвявкъ, з нплрдзюэп р рпванами.

Йлбгэ оёпзы, зпсэрз, т кдкэ ёё-ею ърнж йлезущ орпрэ фюрпм аскьгс ж нюжюоъебзяюдппю а кгонггоияесдйщд пслонкщ, инавя ляммп пкэяъж. Ожгрцйэ ткжсэёя ж кмвё - а опякжмв. Э йлбгэ глнзожк - ь онмрпм орпьузяюэ ж ммавеяи. Мюкщфъ мс нзоъйё оэумрр еюрпмюяцджпю кнфми, з жф рюкгс лэтюсщ. \\\\


Потом мы идём к дедам с "Симбирём" - с которым я теперь везде таскаюсь - он зацепил меня своим плоским дном с гладкими пластиковыми пупырышками и тем, что свистит. Интерактивность. У дедов я пришвартовываю его в маленькой комнате на здешний красный ковёр, и тут он будет стоять и ждать лета. Тут летом деды вытаскивают во двор из сарая корыто - я о нём постоянно думаю, когда читаем "Рыбака и рыбку". Только тут оно металлическое, а не деревянное. Можно будет опробовать "Симбиря" в нём. Теперь он - одна из немногих игрушек, вместе с дедовым паровозом, которые всегда тут, на Фрунзе. Основной пластмассовый парк транспортных средств и резиновый зверинец расположены на Льве Кассиля.


На Льве Кассиля помимо играбельных игрушек много ещё уже очень морально устаревших - ну, типа совсем суперпримитивного игрушечно-непропорционального пластмассового автобуса или матрёшек. Просто так на полке стоят. А есть ещё две игрушки - из маминого детства - Чебурашка и плюшевый мишка. К ним у меня вообще интереса не было никогда. Мишка этот - большой, старый. Глядя на него, вспоминаешь весь тот прошлоеэпоховский набор: старые пальто, пыль, шкафы, дома из прошлой эпохи и всё остальное из старого времени, а ещё тот длинный и, если бы не музыка, невыносимый фильм на Новый год, где три часа сидят вдвоём у новогодней ёлки и говорят.

Поэтому одним утром начинается тема. Отца снова уже какое-то время нет, мы с мамой вдвоём, и вот она сейчас ходит по квартире, и мы куда-то собираемся. Меня - во все эти шубы и варежки - там мороз и вся эта снегириная и сосулечная жесть. И она говорит мне брать этого мишку и Чебурашку - пришёл их день. Мы их в пакет - и пошли.

Идём, скользя по каткам на тротуарах, но стараясь подальше от домов - а то сосульки. Путём, как в поликлинику - через памятник бабине с детьми, через Детский парк. Тут попрошайки у церкви, но мы им мишек не даём. Мы почему-то идём мимо "Сказки", а главное - почему-то не в поликлинику, как я уже с выученной беспомощностью ожидал, а налево по этой улице перед поликлиникой. По ней один квартал в сторону Волги, до перекрёстка, и теперь направо по улице, по которой мы редко когда ходили, параллельной Персидской - Телеграфная.

Тут с обеих сторон частные дома, за каждым забором лай собак, и тоже везде катки, сосульки. Из труб на крышах домов в синее морозное небо валит пар (или дым, не знаю). Мы доходим почти до следующего перекрёстка и к высокому двухэтажному зданию - какое-то учреждение, на вид.

У деревянных дверей кнопка звонка с улицы - мама нажимает на неё. Изнутри - шаги, нам открыли, заходим. Мы - в ворота, и там какие-то боковые двери в арке. У меня какое-то хреновенькое чувство.

То, что тут пахнет большой кухней и явно не чуждой макаронным гарнирам, - уже плохо. Но то, что тут пахнет кухней в принципе так сильно, - говорит о том, что люди тут надолго и их много. И по доносящемуся гамму голосов, а также глядя на взрослых тёток в белых халатах, которые нас встретили и ведут через какую-то извилистую прихожую, мне окончательно становится понятно, что это детский сад.

Как в детской поликлинике, на стенах по сторонам пошли рисунки зверюшек и персонажей сказок, и, перемешиваясь со звуком гремящих где-то кастрюль и тем запахом, меня это вводит в даже ещё большую панику, чем когда такие рисунки на стенах были смешаны с запахом медицины.

Ну и вот оно: детсад изнутри - большой зал с кучей детей. Мы разулись, и нас пропустили с этими двумя игрушками в главный зал. Я в уличной шубе. Мама приходит с белыми тётками, и мы оставляем эти игрушки в зале - просто ставим ближе к выходу и сами пока выходим в коридор обратно. Мне показалось, что наши игрушки никому не интересны.

Стоим в коридоре, общаемся с тётками - в основном они с мамой, - но и меня они о чём-то да спрашивают, делая типичный глуповатый тон взрослого, разговаривающего с совсем маленьким. Вдоль стен - шкафчики для сменной одежды и дверь в туалет - что я сужу по запаху, который мне уже известен с общественного туалета в той подворотне при кафе на проспекте Кирова. И мне не нравится этот запах. Это запах не говна, а запах уборки, уборки постоянной. А постоянная уборка означает постоянную используемость. В итоге - намёк на место длительного пребывания.

Я сейчас, будучи с мамой, в уличной одежде и центром внимания основных здешних тёток, чувствую себя каким-то привилегированным по сравнению с теми детьми. Они в какой-то очень хреновой ситуации, и непонятно, где их родители.

По пути к выходу мы заглядываем с мамой в зал - и что видим: голова нашего мишки валяется отдельно, из него вылетели опилки, а какие-то девочки ходят над останками, и им весело - они, видно, и оторвали. Мы уходим.


По дороге мы обсуждаем детсад, детей и обезглавливание. Я всё думаю про себя: если даже девочки такие, то какие же мальчики? Мама, кстати, над произошедшим смеётся - но это смех взрослого: над безбашенностью тех девочек, а не мишки. Я чувствую себя выше - цивилизованней и культурнее - всех тех детей и думаю, что мама с этим бы согласилась. Даже я - знатный рвун игрушек - за свои несколько лет жизни не испортил ни одной игрушки с весельем. Моё рваньё - всегда в истерике, а истерика - это всегда от боли. А эти коршунши явно пребывали в неподдельном счастье, упивались порчей. Типа девочки Инги. Пацанки. Совсем не как Дюймовочка, Настенька или сестрички на пляже.

Мы заходим в "Сказку", покупаем пару "Винни-Пухов" и печенье домой. И тут медведь. Везде медведи. Мама опять рассказывает, как медведи на зиму залазят в берлогу и там спят, и им тепло, и ещё они сосут лапу. Это всё где-нибудь под сугробами между корней деревьев. А на самих деревьях сидят снегири, дятлы, и это всё происходит в лесу типа того, который в Морозко.

Идём через парк, скользим по каткам, через вход в церковь и через статую бабины с детьми, по тротуарам, снова каткам и через дорогу. Возвращаемся домой на Льва Кассиля.


.:.

___Часть 14.

.::.

________________Начало детсада.


.:::.

>>> Часть 14 текст 1. Первый день детского сада,,, истерика в детсаду,,, ступор,,, чувство жути и узла в груди,,, стыд только перед определёнными людьми.


.::::.

"Никита... Никит... Сынок, встаём".

Я ещё никогда в жизни так не хотел спать и никуда не вставать. Она там ещё: "...как все детишки и как все люди: ещё только солнце встаёт - а уже вставать...". Заботливый тон. Но из её фраз чувствуется, что она вынуждена меня поднимать, как если бы была обязана перед кем-то.

Я кое-как открываю глаза. Маленькая комната залита солнцем. Розовый рассвет. Это, значит, лютая стужа. Мама собирает мои игрушки в пакет, говорит: "Возьмём с собой". Куда - фиг знает. Никогда не спрашиваю, мы всегда просто выходим, идём, и я уже только на месте увижу, куда.

Мы едим, и это значит не кровь. Одеваемся. Она с вниманием подходит к тому, что на меня одеть. Именно под куртку, внутреннюю одежду.

И мы выходим.

Обжигающий мороз, снег и солнце. С Льва Кассиля повернули налево, и тут после большого здания гостиницы - сразу какой-то маленький домик. Заходим, и тут пахнет едой так же, как куда мы отнесли на днях мишку. Звучат непонятные слова из того медицинско-поликлинического ряда, в котором всякие "карантин", "диспансер", "туберкулёз". От таких слов всегда тревога. Тётки в белых халатах тут тоже. Но мама переговорила с ними, и мы отсюда выходим.

Дальше мы идём всю эту дорогу, как в поликлинику. Мама - с огромным пакетом с моими игрушками... В смысле реально огромный - там большая часть того, что у меня есть.

А перед поликлиникой мы опять сворачиваем - и это опять странно.

В итоге мы доходим снова до того же здания, куда отнесли мишку. Мы заходим туда - пахнет столовой, едой и всем этим, и снова гам, шум детей из главной игровой комнаты.

У меня в голове - шторм скверных предчувствий и ощущений от этого непонятного происходящего. Тут и гардероб, и "раздевайся", и мама с беспомощным видом, остающаяся, в отличие от меня, в верхней одежде, и не совсем теперь такое привилегированное обращение со мной тёток в белых халатах, как в день мишки.

Нас ведут зачем-то на второй этаж. Тут ещё одна детская игровая комната с окнами на Телеграфную - и в ней тоже полно детей. Мама даёт мне пакет с моими игрушками, меня проводят в эту комнату и сажают на стул, а мама остаётся с кем-то в коридоре и, постояв некоторое время, заглядывая оттуда на меня, куда-то с кем-то уходит. У меня текут слёзы от предчувствия какого-то дерьма.

Прошло немного времени, и вот оно, дерьмо: мама не возвращается. Тут я начинаю орать.


Всё, я влип, и я в полной пизде. Я нихрена не вижу, что происходит. В спазмах истерики я, кажется, съехал со стула или склонился туловищем на колени. Кто-то меня то ли гладит по плечу, то ли что-то говорит. Я как когда ныряешь под воду, и там всё мутно. Какие-то лишь силуэты белых халатов, детей, ковра и моих ног. Смерч воспоминаний о доме, Новых годах и прочем прошлом, каждое из которых...


Прошло уже всё утро, я не сдвинулся со стула. Стоит мне поднять голову и увидеть детей, увидеть какую-нибудь детскую картинку на стене, увидеть хоть что-нибудь детское и ассоциирующееся с этим местом - как я тут же начинаю реветь с новой силой. Когда вдыхаю и думаю о здешнем запахе, то начинаю реветь. Думаю об этом месте - тоже начинаю реветь. Смотрю на пакет в руке и вспоминаю свои игры с этими игрушками на Льве Кассиля и, скорчившись, начинаю реветь. Невозможно запретить себе реветь: ревение реализуется с такой же инстинктивной силой, как и рвота. Всё лицо покрылось панцирем засохших соплей. Все рукава - в соплях.

Дети идут есть. Я никуда не иду. Мне что-то говорят - и я начинаю реветь.

Дети куда-то уходят, а я продолжаю сидеть на стуле. Слева - окно, там машины, улица. Справа - солнце из какого-то окна.

Остаток дня - худшего в моей жизни, стократно хуже дня резни письки - даже не регистрируется в памяти.


***


Начиная со второго или третьего дня, я больше не захлёбываюсь в слезах в истерике, как в первый, и я больше не ношу большой пакет с игрушками.

Но я постоянно сижу на этом же стуле и плачу. Звук редких машин в окне слева сбоку напоминает о свободе. От каждого воспоминания, как с утра я заходил сюда с мамой, и от мысли, что может она там стоит под окном - особенно от второго - я прям сразу заливаюсь слезами. Я постоянно смотрю в сторону входной двери в этот зал - может, там будет мама. Но её нет, и нет.


Непонятно даже, как назвать чувство, когда нахожусь в этом месте. Чувство жути какой-то. Детсадовская жуть и тошнота. Все эти играющие впереди меня дети на этом ковре, запахи, виды здешних примитивных игрушек... Стоит посреди этого всего вспомнить маму и дом - как я сразу начинаю реветь. Дело в маме. Как бы она ни улыбалась и ни успокаивала - я вижу, что это маска, и она не хочет, чтобы я здесь был.

Жалость к маме, да и к другим моим близким: каждому из них, я знаю, было бы лучше, если бы я был дома, если бы мы все были дома, и у нас был Новый год, или какие-нибудь выходные, или другая идиллия. А не тут, не с этими чужими людьми, чтобы я находился. Тут абсолютно чужие люди, и целая масса их. Целая система уже, с разными категориями: дети, воспитатели, чужие родители.

К обеду дети перемещаются в другой край комнаты и садятся там за столы - там им расставляют обед. Запах столовой, всех этих борщей и каш, с первого же дня стал обонятельной ассоциацией с детсадовской жутью.

В целом, то есть, "жуть" - это смесь жалости к родителям - особенно к маме - воспоминаний о свободе, доме, чувства несправедливости этих непонятных обстоятельств, вынудивших моих взрослых приводить меня сюда, и всего, что я воспринимаю сенсорно: запахов, голосов детей и того, что я тут вижу.

Я тут ничего не ем. Мама забирает после здешнего обеда.


Дома - хоть и будто какими-то инстинктивными антистрессовыми механизмами детсад из мыслей в основном вытеснен - если всё-таки я о нём вспоминаю, то от одного только воспоминания мне плохо. И в целом моё психическое состояние теперь таково, что для меня пропала ценность в развлечениях, игрушках. Я теперь словно вырос. Моя единственная ценность - быть дома с родителями. С родителями я бы мог хоть тут, хоть где-либо ещё, сидеть хоть всю жизнь. И это обуславливает то, что я, кстати, не воспринимаю детсадовских детей всерьёз, не воспринимаю дееспособными.

У меня вот серьёзная взрослая тема - желание быть с семьёй, мысли о людях. А дети в детсаду - орут, веселятся, заняты игрушками. Просто несознательные живые организмы. Дети. А из-за того, что некоторые там выглядят постарше меня, я вижу себя не столько взрослее их, сколько как-то "выше".


Когда иду в детсад, ровно каждый раз, как мы с холода заворачиваем в те ворота, заходим в дверь, и я вдыхаю тамошний вездесущий запах столовой - у меня появляется та тяжесть аж до боли в солнечном сплетении, начинают трястись коленки, и, наверное, если бы я с кем-то там говорил, то я бы заикался.


***


Уже прошло немало дней, а я ни разу тут не вставал вообще со стула, на котором сидел в первый день. Я здесь не хожу ни в туалет, ни хера, вообще не передвигаюсь. Ощущаю себя одним, и чем больше народу - тем больше я один.

Вся жизнь поменялась. Раньше я взрослел, ездил на велосипеде, был пляж,//// пяймшвинпия, \\\\беззаботность, Новые года. Максимум - вермишель и какая-то ругань с мамой - мелочь, терпимо. Но вот с этим я не могу смириться. Ровно каждый день одно и то же чувство. Только вдыхаю запах, только вижу рисунки на стенах, все эти грибочки, только вижу и слышу детей - как у меня сразу вяжет в груди.

Как говорил, до детей мне всё равно - в смысле, я их не стыжусь, хоть я и сижу и плачу тут перед ними каждый день. У них нет ума. Если они не ревут, если они не хотят домой, если их всё устраивает... То это просто дебилы, просто организмы, как я говорил. Их нечего стыдиться. Сидят, вон, и пусть сидят себе, с этими своими машинками и кубиками. Блять, опять посмотрел на них - и слёзы. Лучше смотреть на батарею под окном. Быстрей бы кончился этот очередной ад, быстрее бы домой.

Воспитателей я тоже не стыжусь. Они все тут вроде бы взрослее моих родителей. А я стыжусь за свою невзрослость и плакание в основном только перед теми, кто имеют преимущество надо мной в гонке за команду над телом и жизнью. Максимально это дано в возрасте моих родителей и моложе, как, например, дядя Ваня и тётя Лариса. А мои деды вот, например - старые, не ездят на велосипеде, не купаются - у них нет уже большой команды над своим телом и жизнью. Вот и эти воспитатели - мне до них, как и до недочеловеков-детей, также всё равно.


***


.:::.

>>> Часть 14 текст 2. Все мне какой я взрослый,,, книги про животных,,, жук в тарелке Яны,,, тихий час и молоко вместо крови.


.::::.

Дома у меня тут был день рожденья, на который к нам приезжали все подряд родственники, и все мне говорили: "Какой ты большой и уже взрослый". Знали бы они, как я теперь воспринимаю это своё время в жизни. В какое детское, уничижительное состояние меня ввели детским садом. Никто не знает всей полноты моего чувства побеждённости и беспомощности.


Вечером в день рождения приходили знакомые родителей - семья той девочки Инги. Я с ней почти не общался, она же как дети в детсаду. Слишком активная и какая-то эгоистичная. Ей главное, чтоб она развлекалась. Её отец был с видеокамерой, а также он принёс и с большой задержкой отдал моим родителям видеокассету, на которой записана их свадьба. Я видел, что кассеты с фильмами - типа как та, на которой мультик "Король Лев" у Шурыгиных, - в обложках с картинками. Но эта видеокассета со свадьбой - просто в каком-то картонном кейсе, шершавом и неблестящем, и потому, хоть и становится первой видеокассетой в квартире для может быть когда-нибудь в будущем появящегося у нас видика, не вызывает у меня никаких дофаминовых чувств и желания скорее посмотреть.

Ну а ещё Ингин отец снимал меня на свою видеокамеру. После Нового года мы с мамой читали и учили ту книжку про тигров. Я больше заучивал наизусть, чем запоминал, как читаются слова. "Посмотрите на этих тигров. Они живут в зарослях бамбука" - вот это и следующие страницы я стоял и читал перед камерой, а мне все аплодировали и говорили, что я молодец.


***


Сейчас в основном Льва Кассильная и даже больше Фрунзенская тема - ввиду близости детсада к Фрунзе. У меня с прошлого года есть книга "Чуковский" - сказки в стихах. Мама мне её читает, и я постоянно разглядываю картинки. Там в основном ужастики: Мойдодыр, Тараканище, Муха-Цокотуха, акула. Айболит, Лимпопо. Всё это читаем по кругу - то дома, то к дедам беру и там хожу по дому с этой книжкой.

А у дедов появилась синяя книга про животных. Тоже начинаю штудировать. Взрослые читают, и я без конца смотрю картинки. Там качественно нарисованные животные в правильных пропорциях. Я увидел, как на самом деле выглядят гиены, всякие орлы и акулы. А то всё только в мультяшных пропорциях их видел. Есть ещё там какой-то зверь, который называется "тасманский дьявол", и он с открытой клыкастой пастью на иллюстрации. Увидел летучих мышей, и мама вспомнила Шурыгину, и что один раз в Шурыгинские тёмные волосы приземлилась и запуталась такая летучая мышь, и Шурыгина расплакалась, а мама вынимала из её волос эту мышь. И летучие мыши как-то пьют кровь. С ними ещё связаны какие-то "вампиры".

Но особенно меня интригует подводный мир. Во-первых, уже давно меня страшно впечатляла тема моря - того, что там не видно края воды, а главное - насколько там глубоко. Взрослые говорят, что там глубина как отсюда до Саратова. Я даже не хочу про это думать - настолько это страшно. И там плавают вот эти все акулы, киты и подлодки, как в дедовых журналах в той тумбочке, рядом с сигаретами, а дед стоит рядом и, смотрясь с утра в специальное зеркало, выщипывает волосы из ноздрей. Это в маленькой комнате, там солнце с утра.

В море, даже на дне, водятся разные странные штуки - типа осьминогов, каких-то морских звёзд. А также там есть рыба, у которой от тела отходит лампочка, освещающая этой рыбе путь впереди. А кашалоты - как взрослые говорят, да и как в книжках рисуют - они размером с большой пароход.

Весь этот мой фобический интерес к подводности накаляется часто идущими по телевизору передачами с Кусто - имя такое у взрослого дядьки. Он ныряет с аквалангами и в маске под воду - иногда даже под айсберги - его снимают на камеру, и ему там надо бояться акул, а зрители передачи за него в эти моменты переживают. В подводности непонятные вещи одна на другой: протяжённость и глубина моря, как можно быть размером с пароход, как можно человеку нырять в ледяную воду и не замёрзнуть, и прочее. А во главе всего вопрос - что будет, если акула нападёт, что будет, если потеряться и замёрзнуть под айсбергом?


С мамой иногда видится одна знакомая с фамилией Семёнова, и у неё есть дочка Яна, старше меня, и я с ней не общался. Они были на моём дне рожденья. Яна давно ходит в детсад, и вот теперь, когда я тоже уже детсадовец не первый день, и мы снова их встретили, они рассказали историю о том, как группе детей, куда ходит Яна, как-то раз расставили тарелки с обедом, и в её тарелке был то ли таракан, то ли жук. Эта история была предметом смеха для рассказывающих и для моей мамы. Я тоже изобразил, что мне весело. Мне вообще было не весело - для меня это очередное напоминание о детсадном кошмаре, о моментах, как я там сижу в стороне в оцепенении, пока остальные обедают, и хочу, чтобы быстрее всё кончилось и пришла мама.


***


Между тем детсада для меня становится только больше - мой день в нём удлиняется. Маме, видимо, стало нужно больше времени на свои дела.

После того, как она меня раньше забирала после обеда, все дети тут шли на дневной сон в специальную комнату-спальню. Через иногда открытые туда двери из нашего игрового зала я уже видел там кровати и поставленные на них треугольниками подушки. Вот теперь я иду туда с ними.


Для меня мало чего меняется - просто теперь оцепенение горизонтальное.

С первого же дня дневной сон становится испытанием на терпение: нужно пролежать два часа, притворяясь спящим.

Моя кровать - в центре комнаты, посреди других. Куда ни повернись - везде ябеды, поэтому приходится лежать просто в анабиозе. Воспитатели иногда обходят и проверяют, чтоб все спали. А одна всегда сидит в этой спальне на посту.


Плачу я в детсаду по утрам, в первые часы - там пиздец: когда расстаёшься с мамой, заходишь в этот зал, где все галдят, - у меня текут слёзы даже когда это вспоминаю. Но, лёжа вот так после обеда на дневном сне, с солнцем, светящим уже со стороны двора детсада, напоминающим о времени дня, у меня уже состояние получше - всё-таки скоро домой. Поэтому я уже даже забываюсь от моего местонахождения и развлекаюсь воспоминаниями и мыслями. Иногда даже не о доме, а о досуге, о прошлом лете, пляже. И даже вот теперь - о телесном. Подглядывая через ресницы за происходящим в комнате, я часто вижу, как воспитательницы и другие здешние тётки в белых халатах, заходящие тихо в эту спальню, чтобы пошептаться с той, что на посту, садятся прямо на край чьих-нибудь ближайших кроватей. А тётки-то тут в основном толстые, с толстыми задами, прям как у продавщиц сырого мяса в гастрономах за синими весами. И вот, вскоре у меня развивается фантазия. Я представляю, как из детей, на которых эти тётки нечаянно могут сесть, вытечет молоко. Из ушей, изо рта, из глаз. Я знаю, что в человеке есть кровь в пальцах. Но что внутри туловища? Там же, наверное, молоко. Ещё знаю понятие "кишки" и воображаю их такими же, как морские ежи в моей книжке про животных. Шипованные кругляши, плавающие в животе в молоке.


Я уже постоянно об этом всём думаю, пока тут лежу. Мне кажется, что и из лягушек, если их раздавить, выбрызнет белая молочная каша.

А ещё я думаю о говне. Оно же откуда-то берётся во мне, в людях. Может, говно тоже вытечет, если человека раздавить. В целом весь этот второй этаж детского сада ассоциируется у меня с молоком, какашками и чувством безмамья в груди. Ну а если я воображу на месте раздавливаемого какую-нибудь девочку - то тогда//// с йгмь борягр мжрщия. \\\\Теперь уже даже тут.


***


.:::.

>>> Часть 14 текст 3. Переводят на первый этаж в детсаду,,, Косарев и первая стычка,,, я - плачущий аутсайдер.


.::::.

Проходит время, и в детсаду после второго этажа меня переводят вниз - в зал, где разорвали мишку. Большинство детей в этой группе явно чуть взрослее меня.

Тут для меня начинается полноценный детсад: стабильно на полный день, и если на втором этаже я был в привилегированном положении в отношении обедов - я мог их не есть, - то тут я теперь как все. Но обо всём по порядку.


Зал здесь - солнечный, он больше, и в нём есть так называемый "живой уголок" - разные растения в горшках в одном месте и среди них - аквариум. Я плачу от этого аквариума. Его наличие здесь очень отличает детсад от дома, а я же хочу домой.

С детьми - всеми этими дебилами - я тут не общаюсь. Манеры дебильные, грубые. Никто не грустный. Все орут. Не чувствуют эстетики и не различают качественности игрушек. Им будто похер, что здешние игрушки - полнейший примитив по сравнению с теми, которые продаются в "Детском мире", и которые у меня дома. Чтоб машинки со всякими боковыми зеркальцами. Чтоб материалы сочных цветов, чтоб всё новое, а не шершавая прошлоэпоховщина. Будто эти дети и не были никогда в "Детском мире". Но я думаю, они были, просто они дебилы. Я уже понял людей. Кто-то - вдумчивый, проницательный, грустный. Как я. Таких - единицы. Точнее, я даже не встречал пока. А есть вот эта основная орущая масса. Я не хочу с ними иметь ничего общего, я хочу быстрее домой. А пока не дома - буду в себе.


Один из таких грубых, незнакомых с утончённостью, долбоёбов тут - пацан по имени Антон Косарев. Он отличается особо долбаёбскими манерами и живёт в деревянном частном доме - в квартале отсюда, по Телеграфной, напротив школы, там, где моя мама училась в детстве. Я видел, как он туда идёт и заходит со своей мамой, когда я с бабой шёл на Фрунзу после детсада.

Сейчас ещё только мои самые первые дни на первом этаже. Я уже немного растворился и перестал быть новичком в этом коллективе, на которого обращают внимание. Но тут происходит фигня - ситуация в коридоре, где я прав, а этот Антон не даёт мне пройти, и он, короче, меня по-своему - по-Косаревски - толкает, ублюдок ёбаный. У него вес - как будто на меня бревно скатывается - и я естественно падаю и расплакиваюсь - так, как я умею расплакаться.

Я первый раз расплакался от конфронтации с кем-то чужим. И вообще я первый раз ощутил на себе физическое насильственное воздействие от другого человека. Все воспитатели меня утешают, а вечером они рассказывают моей маме, и мама тоже жалеет, и потом жалеют деды, и все называют Косарева дураком и глупым, а меня - прилежным молодцом.

Поскольку это было самое плохое, что я видел из поступков людей, я про себя записываю этого Антона Косарева эталоном злого человека. Он был в полосатой майке с широкими полосами - сильно толще, чем полосы матроски - и у меня ещё его имя связывается с этой раскраской футболки и с ублюдочностью.


Косарев ненадолго даже отвлек меня от стресса нахождения в детсаду, но через сколько-то дней я начинаю снова возвращаться в прежнее, моё аутичное сидение в стороне ото всех, поплакивая от тоски по дому, а сам Косарев и вовсе с первого последовавшего толчку дня выглядит будто ничего и не было. Мне кажется, он действительно не помнит, потому что не думал об этом - забыл сразу же, как сделал. Ёбаный дебил.

После ссоры воспитатели обычно говорят мирящимся исполнить особый жест: сцепиться мизинцами и покачать руками, приговаривая: "Мирись, мирись, мирись, и больше не дерись. А если будешь драться - я буду кусаться!". Я не делал такого с Косаревым, и я, кстати, не могу даже думать об этом жесте - мне кажется, что так можно оторвать мизинец.


Я пока ни разу не видел, чтобы кто-то плакал в этом детсаду, кроме меня. Ни в первые дни на втором этаже, ни тут внизу. Тут, кажется, если кто-то расплачется, то это будет целое событие. Я и свой плач стараюсь скрывать, чтобы не привлекать внимание. Я обычно ухожу к окну, как будто греюсь у батареи, а сам стою и рассчитываю, в какой стороне находится Льва Кассиля, а в какой Фрунзе - и плачу.

Воспитатели - я, будучи паинькой, тихоней, Пьеро - меня лелеют и жалеют. К тому же, благодаря Косареву, я сразу приобрёл статус обиженного и слабого мальчика, которому поблажки и забота. А тех, кто безобразничает, воспитатели грозят отправить в какие-то "ясли" - и те сразу утихают.

Моё представление о том, что такое "ясли": там придётся лежать в колыбельке, как которая у меня была, и там будут насильно поить молоком - может даже из соски - от которого будет рвать. Поэтому для меня попасть в ясли - равноценно чему-то, что я не знаю, как назвать... Что уже на каком-то самом краю, или за краем.

Про еду, кстати, скоро будет. Ею уже несёт из здешней кухни, она уже грядёт, и вместе с этим с каждой минутой всё сильнее в груди будто затягивается в узел клубок стресса, страха и желания чуда - чтобы мама пришла и забрала домой. От этой мысли - как бы её голос зазвучал в прихожей, как бы меня туда привилегированно позвали со словами: "Никит, за тобой мама пришла" - у меня сразу льются слёзы.


Но сейчас пока ещё только конец утра, и вот нас начинают одевать на прогулку во дворе. Обращаю внимание на шарфы, свитера, варежки - вязанные вещи. У других детей все - с чужими, незнакомыми узорами, с какими нет никаких вещей ни у кого в моей семье. А варежки у многих соединены верёвкой через рукава - в моей семье такой системы тоже ни у кого нет, и мне, ребёнку, её никогда не делали. Я зациклен на всех таких наблюдениях. Это типа того, что я плачу и меланхолю, а другие - нет. Или что я - единственный настолько конопатый. Повсюду различия, а вместе с ними - и тема "чужие люди".

Кстати, меня приводят в детсад позже, чем остальных. Когда мы приходим, дети уже во всю играют, а главное, как я понимаю, - они тут завтракали.


.:::.

>>> Часть 14 текст 4. Во двор на прогулку,,, тянущий узел в груди,,, Артём,,, кошмар обеда,,, формирование ненависти к системе.


.::::.

Ну а теперь мы идём во двор. Мы выходим в это пространство под аркой. Над нами, судя по всему, тот первый зал, в который я ходил в первое время. И мы идём во двор, и тут сначала заасфальтированная площадка - куда смотрят окна нашей игровой комнаты, - а потом идут несколько игровых площадок. В детском саду же несколько групп детей в разных залах на двух этажах - вот и игровых площадок тут соответственно несколько. Нас заводят в ту, которая как раз ближняя к нашим окнам. Тут простая карусель - крутящаяся такая штука, в которую кто-то садится, а другие начинают разгонять, а потом и сами запрыгивают и крутятся какое-то время по инерции. Какие-то лесенки, стандартные качели, а также просто веранда.

Веранда - это сразу что-то древнерусское. Что-то связанное с "Морозко", со сказками Пушкина из синей большой книжки на Фрунзе, с понятием "Теремок". Всегда какие-нибудь узорчатые ограждения, всё покрашено в синий или зелёный цвет, краска облезшая, всё старое, деревянное. Тут стоишь и думаешь про Бабу Ягу, про Жар-птицу и про разных Иванушков.

Вот я собственно тут и стою, облокотившись локтём на поручень. С энергичной группой пацанов я никогда не общаюсь и на всех тех качелях не катаюсь. Я хожу, топчу и без того уже во всю тающий снег, смотрю, куда какие текут ручьи - занимаюсь всякой фигнёй, в общем. Всё это примерно также скучно, как было на Льве Кассиле до цветного телевизора, только тут ещё и тревожная тоска по дому, постоянный этот затягивающийся узел в груди, в солнечном сплетении. Я во много раз с большей охотой сидел бы и игрался с пуговицами дома. А уж учитывая, что теперь дома цветной телевизор - я и вовсе вспоминаю дом как рай по сравнению со всем этим. К тому же дома там ещё до сих пор до конца всё-таки неизведанная стенка с книжками - в ней ещё наверняка много всякого, и, задумываясь о том, чтобы копнуть там глубже, я ещё не раз захочу серить.

Здесь, в детсаду, я, кстати, никогда не сру, а ссу - только после прогулки или обеда, и в районе полдника. У меня просто не подходит тут говно.

Но подходит время обеда, и всех ставят в строй.

В моей группе тут есть пацан по имени Артём. Тёмноволосый, чуть конопатый и ниже меня на голову. Сейчас, когда мы все стоим рядом, это особенно заметно. Настолько низкий рост - это уже проблема, и потому говорить о его росте считается грубым, никто на тему его роста не заговаривает. Для него это будет также травмирующим самооценку, как и то, если какой-нибудь дядя Ваня увидит меня плачущим. Вот только на меня с моей проблемой всем пофиг. Нельзя говорить, что Артём мелкий, чтобы его не печалить. Горбатому старику у церкви нельзя сказать, что он горбатый. А вот неспрашивая, хочу я или нет, навязать мне детсад, держать меня здесь, чтоб я здесь ревел без мамы и без дома, демонстрировал окружающим слабость своей психики и этим усугублял своё чувство неполноценности - это можно. Твари.


Мы возвращаемся в здание. В туалет - поссать после холодной улицы и помыть руки. Все дети выглядят весело, ржут. А у меня проблема и узел, всё туже и туже. Я не знаю, пронесёт ли в этот очередной раз или нет, и тогда это будет почти то, что в яслях.

Как всегда, пока мы были на улице, столы, которые в нашем игровом зале с утра тут стояли вдоль стен, воспитатели передвинули в центр, соединили в пару длинных и приставили к ним стулья, чтобы вокруг них расселась вся наша группа. Мы ждём, пока разливают суп и нас пригласят.

Нет, не пронесло: дело пахнет макаронами.

Я пытаюсь тогда уж развеселить и перенести себя в фрунзенскую атмосферу новогодних праздников, со "Смаком", Макаревичем и с "Очумелыми ручками". Но не получается. Незнакомые голоса, чужие люди. Стуки этих долбаных половников об кастрюли, на которых и тут, как и в поликлинике, как-будто кровью намазаны какие-то надписи. И тошнотворный запах. Я постоянно в стрессе.

Зовут к столу. Я начинаю дышать больше ртом, чем носом. Садимся. В тарелке - почти ничего, кроме жидкости и макарон. Я смотрю по сторонам, и самое удивительное вот что: все начинают это есть. Это чем надо питаться дома, чтобы быть приученным есть это? Даже если опустить её рвотность, ну ведь ясно же, что эта еда - пустая баланда. Почему не дают картошку с мясом? Почему нет вкусной еды? Но это уже третьестепенные мысли. Первостепенное - страх быть заставленным это есть. Я сейчас просто в аду тревоги: вдруг белая тётка увидит, заставит есть - и мне жопа. А вместе с этим, на втором месте, - унижение, утрата самооценки. Ведь даже девочки едят эту блевотину, и их не рвёт, а я - слабак.

Я просто откусываю хлеб и дышу ртом. От размокших в воде жирных макаронов в воздухе запах аж сладкий. Там, кажется, ещё и молоко в супе, блять. Самое главное - изображать, что ешь, сделать в тарелке какой-нибудь макаронный бардак, чтобы казалось, что хоть что-то из тарелки съел, и потом с сытым видом сидеть, когда тётки проходят и расставляют второе, а тарелки с супом забирают. Это самый страшный, решающий момент. Каждый раз - в груди адский вяжущий, сосущий страх, физически больный. Вдруг будет то, что было на Льве Кассиля в день Робота полицейского. С мамой я совладал, я знаю, что она пощадит. Я уже объяснял: в моменты наших скандалов, её криков на меня, мне скорее страшно за неё, чем за себя. А тут - чужие люди. Неродные тётки, бабины, которым я никем вообще не прихожусь. Все они здесь ещё с деревенскими, "частно-секторовскими" манерами. Такие же тётки, как здешние воспитательницы и поварихи, - ведут коров по вечерам на Фрунзе. Такие не церемонятся. И это сегодня ещё те воспитатели, кто были тут в мои первые дни здесь - когда я не прекращая ревел, а потом ещё и пострадал от Косарева, - которые запомнили, что я ранимый и со мной не нужно быть слишком строгими.


Тётка проходит и забирает проклятую тарелку, ничего не сказав. На второе - уже полусъедобное, и я точно смогу съесть немного гарнира - тушёной капусты.

В дни, когда смена воспитательниц другая, узел куда туже. Для тех я такой же, как все, и уж если они доебутся - то всё. Я поэтому, кстати, то и дело намеренно неаккуратничаю и позволяю каким-нибудь воспитателям увидеть мои поплакивания. Воспитываю в них жалость к себе.

Вспомнил ещё: то сосущее или вяжущее чувство узла в груди схоже с тем, когда мы качаемся с мамой на лодочках в парке аттракционов, и вот когда там скатываешься вниз. Выражение "сосёт под ложечкой", как я понимаю, тоже должно бы означать это чувство, но только тут странно: людям, получается, это чувство известно, но только никто не выглядит когда-либо его испытывающим и настолько же тревожным, как я. В моей жизни это чувство уже настолько часто, что я себя с ним просто ассоциирую, и мне кажется, это видно со стороны. Плакающий белобрысый мальчик с истязающей мукой тревоги в солнечном сплетении, как тот пацан в мультике про Карлсона. А чтобы такое же чувство было у каких-нибудь реальных людей - даже тех, кто знает и использует выражение "сосёт под ложечкой", - мне никогда даже не казалось.

Всё это - каждый день, каждый обед. Издевательство. Хочу домой, и чтобы этого всего не было. И я не знаю, кто в этом виноват. Мама? У мамы отношение к отводам меня в детсад такое же, как и при отводе меня на анализы. Я уже говорил: она переживает, сочувствует и всячески пытается утешить, но она ничего не может поделать. И если в той домашней вермишельной истории я понимаю, что инициатива исходит от неё, то в отводе меня на все такие вещи всегда чувствуется её вынужденность это делать. Что-то обуславливает всё это.

Но в ситуации с поликлиникой и больными анализами мне видно, что плохо мне делает мой же организм, а поликлиника наоборот обещает утоление болей организма, пусть и извращенски - сносных ценой сильных. А приводы в детсад ни с чем телесным же не связаны. Интуитивно уже догадываюсь, что невидные мне пока причины из области самого по себе жизнеустройства заставляют маму водить меня в этот ад. Но так не получалось считать сразу, с первых пор. Неопределённые причины стресса имеют свойство быстро олицетворяться. И я олицетворил их в людей - и очень рано, задолго до первого дня в детсаду. Наверное, это началось с болезненных интервенций врачей - чужих людей - в мой организм во времена, когда я был не способен и интуитивно осознать, что к чему, как сейчас. Когда не понимал, что мне делают больно, чтобы вылечить, потому что тогда не осознавал своего тела. И теперь, с уже воспитанной мизантропией, когда у меня промелькивает более глубинная суть вождения меня в детский сад, я всё равно уже не могу перестать ненавидеть чужих людей, и особенно причастных к системе социальных учреждений, её работников.


.:::.

>>> Часть 14 текст 5. Дневной сон без сна,,, ненависть к грёбаным чужим людям,,, полдник и ожидание родителей.


.::::.

После того как мы съели второе - пьём чай со сладкой булкой. Дальше идём мыть руки, снова ссать, если хотим, а потом, как и на втором этаже, мы уже не остаёмся в игровой комнате, как хотелось бы - из всех зол, - а проходим из неё в другую - с кроватями.

Вот опять - хотят меня опустить в унизительное детство. В это послеобеденное - моё самое любимое, самое дофаминовое - время дня, в которое я - если бы был дома - предвкушал бы приближающееся лето,//// бкэвзи аш рвяю нн езямср, ммлрхзяюю чдзмсзми, з ннзю ммккмхвлмшг яёплпкшг иьгё рймврр еюмёкяпърь гвйяйж, езпъ джжкъ, э ямс пджхяо, зюй ннбояеслваявррь, бмкдгм ояевдпърь гл лэзйё з рпрпня, игцщ з сркссщ. \\\\Валяться унизительно неконтролирующим своё тело, как маленький, как наревевшаяся лялька, которую заткнули соской, и она уснула. С унизительно закрытыми глазами, унизительно беззащитный, недееспособный. А потом ещё проснуться в том ущербном, унизительном состоянии дезориентации после дневного сна.

У меня так и норовят забрать контроль. Эти учреждения - поликлиника и детский сад - у меня уже ассоциируются с этим намерением. А намерение это мною автоматически приписывается людям, в которых персонифицированы те неопределённые сложности жизнеустройства. И всегда это именно чужие люди.

Тем более, взять моих близких: Баба Валя - вообще ни в чём не ограничивает, отец - тоже, бабКлава... ну, она может ограничить лишь в том, сколько конфет мне можно съесть, - и то это больше ради экономии, чтобы для меня же самого остались конфеты на потом. А мама... Ну взять опять вермишель: разве мама меня там в чём-то ограничивала? Там не было другой еды, а ей, как матери, надо было, чтобы я поел, - я это могу понять. А то что отправляет спать - так это ближе к ночи, когда я в любом случае усну. Дневного сна у нас дома нет. С мамой бывали те инциденты типа шампуня Джонснз Бейби - когда она мне его временно запретила, чтоб я пожалел, что капризничаю. Но ведь временно - в воспитательных целях - и потом отдала. И другие подобные ситуации были.

В то время как эти падлы тут - чужие люди - реально ограничивают и заставляют делать то, чего я не хочу, без воспитательных целей. Про свободу я имею в виду, ну, грубо говоря, то, что я должен находиться в этом игровом зале с детьми и не могу выйти даже в коридор с шкафчиками верхней одежды. Ограничен? Ограничен. Маму бы я попросил и мог бы выйти не только в коридор, а вообще бы пошли гулять. А тут я - заключённый.

И даже вот это: я иду в детский сад, потому что я иду в него сам. Мама меня не заставляет идти. Она просто говорит, что мы идём в детский сад, и мы идём. Поднимая меня в то утро первого дня, она не заставляла меня. Она просто сказала, и я сделал. А как по-другому? По-другому никак. Она - мама. Делать то, что она говорит, - это всё равно что делать то, что сам решаешь делать. Так было всегда. Я другого не знаю. Я же объяснял: это ещё и поэтому я плачу, когда она заставляет есть вермишель, а я не могу - я как бы думаю, что я сам решил есть эту вермишель. Будто бы мама лучше меня знает, что я могу, что я решаю. Так я подсознательно чувствую. А по отношению к чужим людям я и подсознательно чувствую, и сознательно знаю, что наоборот, они ничего за меня не знают.

Грёбаные чужие люди, их появилось очень много с этим детским садом, они прям вмешались в мою жизнь. В жизнь нашей семьи. До детсада чужие люди вообще не фигурировали. Дядя Серёжа, знакомые отца на Новый год, получужой дядя Ваня и какая-нибудь Шурыгина - это всё близкие люди всё равно. А этих воспитателей моя мама даже по имени не всех знает. Не говоря о детях. Но про детей, кроме вредителей типа Косарева, я вообще не думаю, они несознательные, просто упомянул. Глянь на них - спят уже. Вот же дебилы.

В общем, что хочу сказать: нет, так не будет - я не собираюсь терять сознание и контроль над собой. Как на втором этаже не спал, так и здесь - и никогда не буду.

Тётки уходят - одна только остаётся на стульчике у входа в комнату - ну и пошли два часа мучительного притворства. У меня и здесь появляются свои способы коротать мучение, но я как-нибудь потом о них расскажу.


Когда это наконец заканчивается - тётки проходят между кроватей, будят всех за плечо, и я изображаю просыпание и зевание. Обожаю этот момент: большая часть мучений дня в детсаду - позади. Хоть и теперь, в группе на первом этаже, даже сейчас - до конца ещё не скоро.

Теперь полдник. Это какой-нибудь лёгкий перекус. На нём тоже может быть что-то рвотное, обычно классика - кипячёное молоко. Ведь в обед это ещё повезло, что там был чай. Обычно в рационе нашего детсада молока мало не бывает: оно и на полдник вот почти всегда, и в молочной каше - если в обед не везёт и со вторым - и даже в супе иногда. Поэтому обычно, в половине случаев, в обед вместо чая нам тоже там расставляют вот это молоко с пенкой. Даже мама в наших с ней разговорах о молоке испускала звук рвотного позыва. Я в те моменты сижу тут с зажатым носом, весь в панике, что меня вот-вот вырвет перед всеми, я потеряю контроль над организмом,//// ятбс зозяйюпърь б лдзммпонижпрглшу нанплът олёъяюф ля азбс р йрхз лянмгр. Ё йлбгэ лвлю аънадп, япд сбёвюп, фрн яъим ялтпоз кдкэ - ю ятбрн мазюйэьрщ оводб боглё. Мммёкяврд, й хдйс зйнкь? Якваякссщ - пкламл нюиязюсщпю. \\\\А это уже не что-то, с чем можно повзрослеть и сделаться устойчивей - как в случае со слезами, то есть с психикой. Тут настолько телесно, про чисто физиологию, без потенциала к укреплению, что стыдно не только перед теми, кому завидую, а вообще перед всеми.


Но полдник не такой строгий - воспитательницам пофиг, если кто-то ничего не ест.

Дальше - последняя часть дня - снова игры на ковре в главной комнате. Ну, это для этих всех живых организмов, а я сижу и смотрю на приближение вечера на часах и за окном. Сейчас уже совсем нет узла, сейчас лучше всего. Скоро всё кончится.

Вот уже кого-то забирают. Раздался звонок, воспитатель идёт, открывает в коридоре ту дверь в арке здания, и потом возвращается, кого-то зовёт, и этот организм бросает игрушку там же, где стоял, и бежит в сторону двери...

Каждый такой звонок - для меня надежда. Но надежда приятна только первый раз. Начиная со второй надежды, я вспоминаю холостую первую, и если и вторая - холостая, и так дальше, то начинается депрессивное схождение с ума.

Но где-нибудь на седьмой раз приходит она - мама или, как сейчас, бабКлава. И каждый раз это кажется самым лучшим моментом за всю жизнь.


***


.:::.

>>> Часть 14 текст 6. На Фрунзу после детсада,,, коттедж,,, церковь,,, книги,,, выезжаем с Фрунзы в Саратов,, я как взрослый.


.::::.

На Фрунзе - это уже к вечеру всё - в доме пока никого, дед ещё не вернулся с работы. Он будет уже скоро, и мы с бабой решаем подождать на улице у дома. Она болтает с Фатюшкой, а я подтягиваюсь на черемухе и играюсь с палками и дотаивающим снегом. Тут я совсем другой, нежели в детсаду, где мои мысли лишь о доме. Из двора, с крыши - отовсюду течёт вода и ручьи. Везде - только в галошах или моих резиновых сапогах. Я сейчас в этих сапогах. В них на мне ещё тройка толстых и шерстяных носков.

Вот залаял пёс у Петровых, и над тропинкой со стороны Персидской появляется прошлоэпоховская меховая шапка поднимающегося по горе деда. У него серые брюки, всё серое, серо-фиолетовый тряпочный мешок. Деду жму руку, и он начинает отворять двор. Тут специальное окошко в заборе, куда нужно просунуть руку и отодвинуть длинную - вдоль всего забора и заходящую на калитку - металлическую трубу. Тогда можно будет открыть калитку. Мы уже собираемся заходить в дом, но тут и мама идёт.

Каждый, кто идёт сюда, идёт по этой тропинке со стороны Персидской улицы. С другой стороны идут только коровы вечером летом, ну и на машине заезжает этот сосед - отец семейства, который как-то раз нас с мамой подвёз зимой до центра из соседнего с нами коттеджа. Это у них называется "коттедж", мама-архитектор мне поясняет. У нас - не коттедж, а просто дом. Коттеджи - из нового белого кирпича. У нас - тоже из кирпича, но оранжевого и старого, и все наши деревянные заборы и прочее - всё ближе к архитектуре энгельских деревянных теремов или избушек, как я её воспринимаю. В такой стилистике - большая часть домов по городу в районах с частными домами. У нас, ввиду облицовки кирпичом и высоты основного этажа, ещё более-менее солидно, конечно, но всё равно наш дом - ближе к теремам, Морозко, Иванушке-дурачку. А коттеджи - это про Санта-Барбару, машины и всякую современную стильность, которую видишь в фильмах.


Ужин - щи, за столом в зале. Фатюшка тоже зашла, на стуле у прохода в зал, как всегда. А в телевизоре - новости, взрослая скукотень. Потом чай, шоколадка, книжка про животных. В тройном зеркале между окон в зале мне тут выделили отделение рядом с одеколонами - ближе к дивану - и тут теперь лежат мои вещи, игрушки, книжки. Только большая книга про животных сюда не лезет, и она лежит в тумбочке под телевизором. А за телевизором и за шторкой лежит, как всегда, стопка газет с телепередачами, и туда без конца снуёт и укромно там лежит Марсик. А когда я серю в туалете на горшке под раковиной, он смотрит на меня через стекло непонятно зачем там сделанного окна, даже с форточкой. Но мне не стыдно, потому что он ничего не понимает и только скучно зевает, отворачивается и лежит там, и ему уютно. Я тоже иногда залезаю на тот подоконник и сижу на его месте, прикалываясь от того, что никто бы меня не мог достать: с одной стороны - стекло, а с другой - шкаф. В духе моих фантазий о спрятывании в укромных местах. Верхние полки, скворечники, домики на деревьях, коляски, переделанные в домики. Расскажу про это как-нибудь побольше потом.


Позже вечером, когда уже уходит Фатюшкина, уже перед сном, у нас сегодня какие-то разговоры про церковь. Это которая большая в Детском парке. Как-то раз здесь на Фрунзе была какая-то суета: то ли мои взрослые, то ли соседи инициировали поход в ту церковь, и мы ходили за компанию - я тогда там был первый раз. Это было почему-то также вечером, будто уже в ночь - у меня тогда всё перемешалось, и я, как вернулись, сразу уснул. Это тогда были дни каких-то церковных традиций, согласно которым нужно было туда, в общем, сходить. Я не вдавался, для меня это ужасно скучная тема. Какие-то кресты... Бог какой-то... Непонятная ненужная муть. Вот нормально же живём, что ещё? Ничего нового не нужно, нужно только наоборот убирать лишнее - детсад, например, - и увеличивать приятное из того, что есть: праздники, праздничную еду.

А потом в эту большую церковь мы ещё заходили с мамой уже днём - это мне запомнилось лучше - и там было это огромное помещение с кучей света от всех этих свечек, иконы, работники в церковных одеждах и всё такое. И хоть я и люблю свет и светлые помещения, но нет - церковь мне эта не понравилась: скучно, старо и с ощущением физической дряхлости. В смысле, люди, которые туда ходят, - все скучные, старые и физически немощные. А самые ненавистные мне вещи в этом мире - эти: скучность, старость и физическая немощность. Последние две просто усложняют яро мною преследуемый контроль над своими обстоятельствами. А первые и вовсе подразумевают отсутствие таких обстоятельств.

Ещё, в стенке у дедов в зале, ближе к выходу из зала, рядом с креслом - которое тут такое же, как горчичное на Льве Кассиле, - есть отделение с немногочисленными книгами. Тут теперь и та книжка по бабиной инженерии стоит, и ещё какие-то. И тут стоит эта голубая небольшая, но толстая книжка, и она называется "Детская Библия". Вот вся та церковщина как-то связана с этой книгой, хотя картинки в этой книге таковы, что у меня эта книга с церковью, в которой мы были, не вяжется вообще никак. Про картинки я как-нибудь в другой раз скажу, мы пока в основном открываем её из-за картинки на первых страницах - со львом и разными животными.


Короче, погружён я, в основном, в животных. Могу бесконечно пересматривать картинки со всякими тиграми и летучими мышами. Мне нравятся их формы. Формы их морд, когтей и клыков. Особенно клыков. Что-то в них есть во всех этих клыках. В их опасности и недружелюбии. Ну, собственно, вот он и есть - факт: они недружелюбные. Ещё точнее - в их неспособности к дружелюбию. У меня какая-то тяга ко всему, что ко мне недружелюбно, опасно. Не просто равнодушно и огрызается - как понурый кот Ганс или какая-нибудь макака для фотографии на проспекте Кирова. Она ведь тоже может укусить, если психанёт. Да даже коровы, про которых говорят, что они тоже бодаются, если что. А именно то, что предпочло бы со мной разобраться совсем фатально. Косарев тут, кстати, тоже не подходит. У него была человеческая агрессия, человеческое зло, собственно - зло. Зло - это то, что направлено на личность. А я не про такую агрессию говорю. Не про зло. А про то, что направлено на физическое, на тело. И такое есть только в зверях, потому и тянет к ним.

Мы вот читали про змей, и среди них действительно - как мама мне под "Рикки-Тикки-Тави" рассказывала - есть какие-то называющиеся "ядовитыми". Вот они и привлекают больше всего. Интерактивная, но нечеловеческая опасность.


***


Выходной, детсада нет, дел нет - фрунзенская идиллия. Но сейчас будет ещё лучше: мы собираемся с мамой и бабой - поедем в Саратов. Цирк, Крытый рынок, "Детский мир". Меня одевают первым, и я ючусь в сенях, на крыльце. Мне уже не терпится. Наконец они вроде готовы. Я уже успел подцепить поездочный жаргон - в смысле названия улиц, номера автобусов, разговорные названия остановок.

Спускаюсь с крыльца к калитке первым, поторапливаю: "Пойдёмте быстрее, может, успеем на двести сорок девятый". Как взрослый, как бывалый. Смотрю в подзорную щелку на улицу, поворачиваю ржавую ручку. Специальный круг, отходящий перпендикулярно от калитки, надо повернуть на бок. Со ступенек за калиткой - сразу вид на предвкушаемую даль Саратова. Горы там всё ещё серые, с белыми прожилками снега, хоть и в городской черте всё уже растаяло. Надо же - час-полтора, и мы будем там, и даже дальше.

Выходим на Персидскую и налево - на "очень опасную из-за несущихся машин" Полиграфическую. Теперь направо - до пересечения с Нестерова. Остановки как таковой нет, просто грязевая площадка, а летом тут трава. Стоим, долго ждём. Деревянные заборы по сторонам забрызганы грязью. "Жигули", "Волги", "Запорожцы" проносятся чумазые, да ещё и камазы. Небо - серое.


***


.:::.

>>> Часть 14 текст 7. Из детсада на Льву Кассиля,,, отец и деды,,, к бабе Вале,,, ТЮЗ,,, в церковь крещение.


.::::.

В другой день из детсада должна забрать мама, и от этого хочется плакать. Всякий раз, когда она забирает, я чувствую, что она чувствует, что я не хочу тут быть, весь день тут мучился, и ей меня жаль, но ничего она не может поделать, и от этого жаль её. И от этого только сильнее моя ненависть, которая должна бы быть к обстоятельствам, вынуждающим маму водить меня сюда, но, поскольку эти обстоятельства неидентифицируемы, направлена на их персонификации - мизантропия. Ну и, конечно же, ещё страх, инстинктивный страх, что мама просто не придёт, что с ней что-то случится, и я останусь здесь, в чужом месте.

Звенит очередной звонок, воспитатель пошёл - я надеюсь, в этот раз - за мной. До слёз жаль маму - воображаю её, торопившейся ко мне, и вот наконец прибежавшей по холоду и темноте. Да, надежда оправдалась: меня зовут, и я бегу к двери, и от мамы пахнет улицей, вечерней стылостью, и мы начинаем собираться. Одеваясь и обуваясь - ещё находясь в детсаду, - я уже про него забываю.

Мы идём через все эти Телеграфные, Детский парк и прочее...

Уже совсем темно, мы пришли домой, и тут ещё какая-то тема началась. К нам пришли вдвоём деды, а тут как раз ещё в эти дни отец с нами. И тут происходит какая-то необычная, будто из какого-то фильма, сцена: все сидят на креслах и диванах в зале, и баба говорит отцу: "Саш, я давно хотела с тобой поговорить". И он отвечает: "Ну давайте", и начинается какой-то скучный взрослый разговор, который я не понимаю.


Приезд отца означает и возобновление бабВали, и поэтому вот на выходные я еду. Вечером, в пятницу.

"Ну как доехали?" - "Давайте, мойте руки и к столу". Ганс, много селёдки и массаж.


На утро мы с бабВалей - вдвоём, и мы собираемся в центр. Она говорит: "В театр пойдём". В "Теремок" какой-то. Для меня это новое и неизведанное, полное интереса и ассоциаций с Морозко и Новым годом.

Едем на троллейбусе, и тут мы долгожданно для меня впервые высаживаемся на одной из этих остановок на улице Чернышевского, которые всегда проезжаем по дороге к бабВале, где всякие незнакомые пока для меня улочки.

От шумной Чернышевской - один квартал вверх. Тут улицы под сильным наклоном, и на углу не совсем похожее на теремок здание, а точнее - вообще непохожее. Нам туда. Посмотрим, что внутри, заходим.

Посмотрели, там ещё не скоро начнётся, и мы пока гуляем возле. Мы стоим на углу этого нетеремка на тротуаре маленькой улице, идущей дальше вверх. По нему стекает ручей, и я хожу, перешагиваю его туда-сюда, чтоб скоротать время. И потом мы идём.


Гардероб, люди в уличной обуви, но без верхней одежды, большой зрительный зал, сцена, кулисы, ряды с зрительских стульев - все отделаны каким-то особым материалом, сразу связывающимся с театрами. Особая, своя атмосфера у всего места. Тоже детское и развлекательное место, наподобие цирка, но только без зверья, вони и шариков. Больше какой-то магии и каких-то тайн, масок. А ещё какая-то связь с куклами.

Садимся. Свет в зале выключается, кроме направленных на сцену прожекторов. Мы в первых рядах сидим, сзади - сотни полторы детей и их родителей в темноте. И вот сцена оживает - пошёл спектакль. Магическая музыка, колокольчики. Сюжет по какой-то сказке, не особо его понимаю. Понятно, что это спектакль, а не реальные события. Больше поэтому интригуют все эти реальные тайны: откуда выходят играющие, как там всё выглядит за боковыми кулисами, что под сценой, почему не обрушается потолок большого зала, если посередине нет даже колонны?

У голосов со сцены - сразу связывающиеся с театрами и спектаклями интонации и неестественно большая громкость, чтобы было слышно даже на дальних рядах. А тебе надо сидеть тихо, не мешать - местная дисциплина. Иногда кто-то нарушает её чиханием, но это естественно и поэтому простительно, тем более чихнувшему и без того стыдно: перед целым залом народу потерять контроль над организмом. Я, кстати, в такие моменты приятно себя чувствую - взрослее и уверенней. Ну в смысле, когда кто-то вот так чихнет или просто когда в детсаду другие дети спят, а я нет.


На следующий день бабВаля инициирует ещё одну поездку. Но в этот раз всё непонятно. Мы выходим и садимся в сторону центра. Но теперь мы выходим сильно раньше - не доезжая пушки, про которую я рассказывал. На остановках в этих местах я тоже ещё ни разу в жизни не выходил. Тут церковь, и выглядит она очень новой. Заходим.

Внутри уже знакомое из недавнего похода в церковь в Энгельсе: церковные запахи - то ли от свечей, то ли от чего-то ещё, работники в своих чёрных одеяниях и тётки в платках, повсюду иконы, высоченный потолок и куча света от свечей и из окон. Тут ещё светлее, чем в Энгельсе. Сейчас здесь, видимо, особенно много людей. Какая-то особенная дата.

Мои ощущения скорее нейтральные, чем негативные. Тут сейчас нет ощущения немощности и старости, которое было в Энгельсе. Сейчас тут идёт какая-то процессия.


Постепенно я всё-таки начинаю скучать, а в итоге - и сильно скучать. В главном зале, в толпе народа стоим. Тут есть главный дядька, работник в чёрном, размахивающий какой-то штукой, ходит туда-сюда от одного посетителя к другому, и он в каком-то своём церковном трансе. Но я понимаю, что это сценическое, и поскольку всё ещё и вяло и монотонно, мне просто скучно. В конце концов он подходит к нам с бабВалей, и мне дают чашечку с какой-то жидкостью, и мне надо её выпить. Терпкий, непонятный вкус. Всё непонятно, но пока я в центре внимания - мне нормально.

И вот уже едем обратно домой. Мы специально для этой церемонии выезжали. БабВаля довольна.


***


.:::.

>>> Часть 14 текст 8. Поганый детсад,,, чужие не свои воспитатели,,, на игровой площадке во дворе,,, Артём смельчак,,, союз мам,,, на Фрунзе у палисадника,,, начало Алины.


.::::.

Я недолго был у бабВали. На выходные - и опять в Энгельс.

Дома исчез диван из зала. Зал стал свободный, и тут теперь лежит ковёр - можно бегать, и я побежал. По кругу, как мы там в догонялки бегаем у дедов вокруг стола в зале. Вечером сейчас - купы, завтра - детсад, и от этого в груди херовый узел. Он уже моё родное чувство, "меняопределяющее".


Отец всегда говорит: нельзя к розетке даже близко пальцы подносить. Говорит, ударит током так, что всё будет очень херово и даже, как я понял, хуже. Вот, мне кажется, я сегодня в детсаду узнал, что это такое, когда воспитательница - из тех, для кого я как все - спросила: "А это кто будет съедать?" про мою несъеденную тарелку с лапшой. Была резкая физическая боль на груди. Я кое-как выкрутился. Весь остаток дня со всеми его стрессами был блаженством по сравнению с тем мигом.

В иной день те же "не мои" воспитатели строят нас детей в коридоре, чтобы вести на прогулку во двор, и одна делает мне замечание про мою ненарочно не застёгнутую куртку, да с такой интонацией, что можно подумать, что я такой же как все - все эти маленькие дебилы и дикари. У меня подступили слёзы. Это было самое обидное, что я пока слышал от взрослых чужих людей. Если "А это кто будет съедать?" не содержало намёка на уравнивание - например тем, что я должен есть как все, так как это просто обязанность воспитателей скормить мне обед, такая уж у них работа - равно как и не могло быть умышленным насилием, потому что та воспитатель не знала про мою неспособность это есть, - то тут, в ситуации с замечанием про куртку, было, хоть и, возможно, не намеренное, но реально осознанное уравнивание.

"Моя" воспитательница сказала бы мне: "Никит, ты куртку-то застегни". А эта - не так. Эта: "Курточку застюгиваем". Строгий, фригидный фригийский лад: "кур" - тоника, "точ" - на кварту вниз, "ку" - та же нота, что и предыдущая, "зас" - на полутон выше, "тю" - кварту вверх, "ги" - на три тона вниз, "ва" - та же, что и предыдущая, и "ем" - та же, что и предыдущая. Тут дело в тритоновом переходе от "тю" к "ги". Уменьшенная квинта, дьявольский интервал. Этот интервал - постоянно в интонациях строгих людей. "Никита". "Ни" - тоника, "ки" - на дьявольскую квинту вверх, "та" - снова тоника. Кто-нибудь произнесёт вот так моё имя - я потом неделями вспоминаю.


На улице мы опять на нашей площадке, и опять я с веранды думаю о доме. С каждым днём всё теплее, везде уже высохший на солнце асфальт.

Потом воспитатели инициируют какие-то игры, хоровод. Хоровод - это надо взяться за руки двух человек по бокам, они - также с другими, и так образовывается круг из детей, все начинают ходить по кругу, и через руки, которые держишь, движущей силой хоровода тебя тянет вбок, и вот, хочешь не хочешь - тоже идёшь со всеми. Этой неостановимой тягой напоминает карусель, что-то механизированное и вращающееся. Руки у детей - разные. У некоторых, обычно девочек, мягкие. У пацанов-толстяков, как ни странно, тоже. А вот есть пацаны типа Артёма Овода, про которого я говорил - маленькие такие и жилистые, у них цепкий и прочный хват.

С Артёмом я, кстати, более-менее сдружился: я видел наших мам вместе разговаривающими. Его мама - скромная и не бабина, в духе моей, только, кажется, даже более скромная и менее пробивная. Моя-то - с дядей Серёжей и какими-то деловыми бумагами, людьми в районе площади и важных зданий. А мама Артёма - даже без этого. Короче, я более-менее уверен в надёжности и благоразумности его мамы, а значит и в нём самом. Не видь наших мам вместе - я бы вряд ли стал с ним водиться.

Ну мы не то чтоб водимся, просто если я к кому-то и могу подойти и инициировать какой-то разговор - то это только к нему. С остальными я всегда жду инициативы от них и потом уже решаю, ввязаться в предлагаемую тему или нет. Изредка это какие-то догонялки, и тогда на какие-то мгновения у меня даже уходит из головы узел нужды вернуться домой, и я сконцентрирован на беге и координации движений. Но стоит игре закончиться и мне остаться наедине с собой - я снова думаю о доме.


Стою у забора ближе к выходу из игровой площадки в сторону арки здания, всем своим видом давая проницательному наблюдателю понять, что я, как только что говорил, не могу как хочу уйти из этого места вон и никогда не возвращаться. Будучи таковым - и этим он ещё и отличается от других, - имею ввиду проницательность, - Артём, подойдя ко мне, говорит: "А можешь вот прямо взять и уйти?". И неожиданно для меня открывает калитку и - весь такой мелкий, но смелый - уже за пределами территории игровой площадки со спокойным видом делает несколько шагов в сторону арки. Вскоре он, конечно, проверяя, не заметили ли воспитатели его дерзости, поспешно возвращается. Я бы никогда не смог так сделать, в смысле даже эти несколько шагов. Мама привела меня сюда, и значит, я должен тут быть.


После дневного сна и полдника нас сегодня выводят гулять даже второй раз, и поэтому мамы и родители появляются без звонков - в арке. Вот появляются сразу две - моя и Артёмова - и это нас в очередной раз всех сближает. Артёмова - её зовут тётя Таня - в обычной вязаной шапке, а моя - в голубом берете.


***

На другой день опять забирает баба.

Тут, на Фрунзе, я теперь чаще на улице стал проводить время, чем дома, и теперь уже даже один. То есть прямо за забором, а не во дворе. Как я уже говорил, на улице прямо сразу у калитки растёт эта черёмуха: она высотой с наш дом, и у неё две длинные и почти вертикальные ветки, за которые я берусь как за брусья и подтягиваюсь. Ещё от ствола, на высоте головы взрослого, отходит одна большая ветка, на которую прошлым летом я видел, как залезали кто-то из соседских взрослых пацанов и потом смело спрыгивали на землю.

Как я также упоминал, у фасадной стены нашего дома, впаянная в какие-то плиты, стоит скамейка. Перед ней - маленькая площадка, а примыкая к черёмухе вдоль дома - палисадник. В нём растёт сирень - высокие непролазные деревца с кучей стволов, и под ними на земле всегда толстенный ковёр из опавших листьев. Весь палисадник огорожен старым невысоким заборчиком-частоколом. На этот забор залезают и садятся те, кто помладше и полегче, а также облокачиваются те, кому не хватило места на скамейке - и они тогда стоят лицом к тем, кто сидит.

Скамейка, или лавочка, как мы её чаще называем, - центр всего этого места, всех придомовых событий. Она уже как нарицательное в нашей семье. "Соскучиться по лавочке" означает соскучиться не просто по лавочке, а по посиделкам здесь, по бабКлаве, выносящей летом что-нибудь вкусное из дома, по вьющимся под ногами сидящих котам и по всяким приходящим сюда глупым соседям, вроде дяди Толи Фатюшкиного, который часто шатается, будто у него кружится голова, когда ходит.

Я смотрю на Саратов - там уже снова просто тёмные горы, без снежных прожилок. На Фрунзе сейчас везде грязь, тут только в резиновых сапогах и галошах. А ещё с нашего пригорка я смотрю вниз - и там этот синий домик, из которого часто днём выходит девочка Алина. Она выше меня и старше. Поэтому из нас двоих вылазки делает в первую очередь она. Когда тут уже было теплее, у дедов - выходной, к вечеру светило солнце, Фатюшкина и все сидели на скамейке, Алина приходила и была возле нас, и мы пробовали с ней как-то играться - с палками, с грязью.

Взрослые подсчитали, что Алина примерно на четыре года старше меня, то есть, считай, в два раза. Мы с ней сдружились ещё и на почве походов в детсад. Она говорит, что тоже иногда куда-то ходит, хотя я никогда не видел её с мамой, никогда не встречали их в городе, и она не может толком объяснить, куда именно ходит. Но она понимает саму тему хождения куда-то, и поэтому нам с ней есть о чём переговорить.


***


.:::.

>>> Часть 14 текст 9. Семейное сборище по Ивану на Киселёва в Саратове,,, истерика с шариком,,, с дедами на кладбище.


.::::.

Сейчас уже ближе к лету, конец весны.

Тут, на некоторые дни, началась саратовская, бабВальная тема - какая-то кутерьма, много дальних родственников по отцовой стороне, точнее даже дядьВаниной - в которых я, как всегда, запутался. У бабВали я бываю в кучу раз меньше, чем у бабКлавы, и поэтому тутошние люди мне воспринимаются даже не родственниками, а просто знакомыми семьи. Для мамы, если б не было меня, это всё тоже чужие люди.

Сейчас мы все - я, мама, отец, бабВаля, Лариса и дядя Ваня - приехали на какую-то улицу в центре Саратова, недалеко от "Детского мира" и цирка, на чей-то день рожденья. Тут какой-то старый жилой дом на пару или несколько квартир. Старый двор, всё двухэтажное, везде тень, и везде пахнет старым жильём - намного старее, чем Фрунзе и бабКлава, реально гнилое, короче. Но проходишь гниль - и попадаешь в более-менее чистую квартиру, а главное - большую и с высокими потолками.

Тут сейчас много чужих людей, совсем нет чувства близкого места - совсем не так, как хотя бы у тёти Ларисы. Мало я ещё бывал в чужих местах, в гостях то есть, и всегда это особенное состояние. Сразу зажатость, какой-то внутренний ограничитель. Просто сижу, где посадят, и всё. Но я всё равно сейчас спокоен ввиду того, что треть присутствующих тут - это мои родственники. Даже, как я понимаю, те, кого я тут вижу в первый раз, - они мне тоже родственники по какой-то длинной цепочке взаимосвязей.

Тут есть какая-то крашеная в тёмно-красный цвет волос тётка - это, как я постепенно понимаю, мать дяди Вани, и она мне как-то не очень. У меня к ней какой-то дискомфорт, тянущийся будто ещё из допамятного прошлого. Хотя она позитивная, мелкая веселушка, вообще без злобы и грусти. У меня всегда какие-то подозрения к тем, кто совсем не проявляет негативных эмоций.

А у неё тут ещё есть муж, как я понял. Он ближе к моему деду возрастом, или даже старее, и у него густые брови. Но он дружелюбный, и мы все сидим в большом зале, и у взрослых тут большой стол, а я в основном сижу на диване сбоку. Я быстро наедаюсь, или чаще даже вообще не хочу есть, и всё равно не понимаю, о чём болтают взрослые. Мне лишь подносят что-нибудь самое вкусное и всякие вещи, чем меня занять. Одна из них - надувной шар, и вот он из тех, которые взлетают вверх, - его поэтому надо держать за ленточку. И я держу.

Странно, но по телевизору поёт тётка, и там показывают точно такое же застолье - и там точно с такими же заросшими бровями дядька, и у него, типа, добрые глаза. Он переглядывается с этой тёткой-певицей, а она похожа на лягушку, и поёт она вот что: "Главней всего погода в доме, а всё, что кроме - суета. Есть я и ты, а всё, что кроме, легко уладить с помощью зонта...". И дальше там какие-то, типа, осенние листья, и все танцуют.

Для меня это просто слова - смысла не понимаю. При чём тут зонт, и какая ещё погода в доме? Да я и не пытаюсь разобраться. Неинтересно. Люди в этой песне все старые, и певица неповоротливая, не гибкая и не молодая. В общем - майонезное послевкусие от этой песни. И непонятно, то ли она грустная, то ли весёлая. Она какая-то средняя и ни о чём. И поэтому она - а она из-за мелодии запомнится надолго, я уже начал напевать, - будет ассоциироваться теперь всегда с большими скучными застольями, разными салатами, скатертями и всяким виноградом и яблоками в пиалах.

Думая обо всём этом, я отвлёкся, а теперь смотрю обратно на руку - а ленты от шарика в ней нет. Он улетел вверх в этот высокий потолок. У меня уже подступают слёзы. Взрослые из-за стола заметили и что-то мне говорят - кто-то шутливо, кто-то сожалеюще, но даже если сожалеюще, то всё равно с улыбкой. Как с маленьким. Никто не понял, что это такое сейчас для меня случилось. Забывшись и упустив шарик, я потерял контроль над своим организмом. Всё равно что уснул на глазах у всех или даже обоссался. А тут - дядя Ваня, деловитый, с машиной, как я хочу. Я хотел перед ним казаться взрослым. И меня ещё утешают, усугубляя моё ощущение себя недееспособным, не контролирующим ничего. Успев лишь сказать им: "Вы все дураки!" - я начинаю реветь как ёбаный. А слёзы - это тоже неконтролируемое, и потому - самое позорное из всего вообще. Плачешь от позора. А плакать - само по себе позорно. Позор в позоре.


***


Уже всё сухо и почти лето. Едем мы вот с дедами и мамой сейчас на кладбище. Это на автобусе, который и на бабКлавину дачу едет. На краю Энгельса - специальная остановка, выходим. Мы идём положить цветы какой-то бабе Шуре. Где-то, когда-то, какая-то баба Шура была и куда-то сплыла, и я даже не видел фотографий. Единственное место, где она теперь есть, - это на кладбище.

Вот, идём к главному входу. Чем ближе подходишь - тем пестрее всё вокруг, жарче и больше потных бабок в косынках. Тут какая-то арка с колоколом. Входим на территорию - и пошли везде эти пёстрые цветы и оградки, ограждающие странные негеометрические четырёхугольники с покатым верхом - тема в духе памятника солдатам, только тут миллион таких. Неприятные, в общем, памятники, и в центре большинства - круглые фотографии людей. Очень некрасивые, скучные люди на скучных чёрно-белых фотографиях, непонятно что, зачем, зачем всё это место. Хочу домой, нафиг.

А ещё внутри большинства оградок есть маленькие столики со скамеечками. Вот один такой микро-дворик называется противным словом "могила". Тут целый город таких могил, тут можно заблудиться, и сейчас тут куча людей ходит туда-сюда, заходят в оградки, сидят там за столиками, бьют и поедают варёные яйца и всякую еду. И баба тут моя тоже со своей картошкой с луком. И тут ещё сегодня все подряд сюда приехали, типа каких-то родственников наших по маме и дедам - тётя Люся, Валера и все подряд, какие-то знакомые встречаются без конца.

Мы уже прошли миллион этих могил, где-то была баба Шура, но я не обратил внимания - я смотрел, бегает ли кто-то в кустах, какая-нибудь живность, ящерицы. Потому что, в принципе, можно называть это место "природой", ведь обычно здесь людей нет, а где людей нет и где много травы - там могут быть ящерицы.

Идём дальше и дальше. Баба говорит: "Немецкое кладбище"... Какие-то немцы, немые люди. Возле их могил меньше людей, и без цветов и венков. А тут везде эти венки, искусственные цветы и какие-то чёрные ленты - всё вот это искусственное, из которого хочется выбраться, отмыться и забыть. Такое ещё в городе на столбах бывает - венки, в смысле, висят, и у памятников.

В итоге мы всё-таки уходим. Не сказать, что прям сильно гадкое место, но абсолютно скучное, непонятное и наполненное старостью, серостью, искусственностью.


***


.:.

___Часть 15.

.::.

________________Первое лето с детсадом.


.:::.

>>> Часть 15 текст 1. С бабВалей на дачу ночёвка,,, к разрушенному дому,,, на электричке,,, в Энгельсе гастроном на горького и игры,,, опять к бабВале,,, Иван на "Девятке",, дарит КАМАЗ.


.::::.

Начались разные летние события. К бабВале. С ней - на дачу. Ночуем на даче. Тихая дачная ночь, на улице холодно. Удобств - минимум. Но у нас уют в вагончике при свете тусклой лампы, чуть ли не при свече. На стене - тот, уже устаревший календарь с фотографиями природы. Огромные заснеженные горы, леса, горные озёра и водопады. Даже не верится, что всё такое бывает. Но постоянно - дофаминовое предвкушение-надежда, что когда-то, далеко в будущем, я окажусь в таких местах, что жизнь приведёт к ситуациям, что я буду там, и не просто туристом - а по делам или даже жить. Настолько амбициозные надежды.

Обратно в городе, пошли с бабВалей после дня в её профилактории по отходящей от неё улице между серых пятиэтажек. БабВаля хочет показать - тут одна такая пятиэтажка обрушилась. И действительно, подходим, и издалека видно: пол дома рухнуло, и теперь дом будто в разрезе. Видно мебель в оставшихся частях комнат, видно половники и всякие поварёшки на старых прошлоэпоховских кухонных фартуках из плитки, на стенах комнат, которых больше нет. Непонятно из-за чего рухнуло. Непонятно, где теперь люди, а главное - где они были, когда тут рухнуло. Какая-то тревожная тема по поводу этого обвалившегося дома.

В другой день едем с бабВалей на электричке. Стоим сначала на какой-то железнодорожной станции недалеко от её дома. Потом приезжает махина, залезаем, меня поднимают, то есть. Коричневые дермантиновые сиденья. В вагоне жара. Первый раз в жизни я на электричке. За окном всё незнакомое вообще, непонятно, где мы.

А потом, в ещё другой день, рядом с этой станцией электрички мы с бабВалей идём на какой-то базар, точнее - "оптовую базу", как она её называет. Обычный мини-базар с очень скучными пищевыми лотками и прилавками. Но мне всегда покупается какое-нибудь "Рондо" или "Тик-Так", чтобы я не заныл от скуки.

Ганс, вертолёты на даче, бабВалины всегда вкусные еды, походы к тёте Ларисе с её прохладной и всегда чистой квартирой, дорогим диваном и цветным телевизором, профилактория бабВали и запах полива клумб из шланга, запах мокрого асфальта - вот это всё по кругу.

Я то на Фрунзе гощу, то у бабВали. У бабВали лучше: тут никаких ограничений, потакание любым моим капризам, куча опеки и отсутствие каких-либо негативных настроений в принципе. В смысле, на Фрунзе бывает, например, баба с дедом поцапаются из-за каких-то огурцов в огороде. Ну, вербально, в смысле. Глупая, быстро проходящая, но всё же негативная ситуация. А у бабВали - вообще ничего подобного, никаких конфликтов ни с кем. И грустный тут только Ганс, но и то - если только думать о его квартирно-изгойской судьбе. А если отключить думание и просто посмотреть на него - так он вон, возле бабВали, лежит, мурчит, не жалуется.


Переносимся в Энгельс, район дома - пересечение Львы Кассиля и Горького. "Винный", этот, как я его называю, магазин тут, а точнее - типичный для девяностых гастроном, в котором разные отделы, пахнет колбасой, и все эти синие весы. А в одном из отделов - столы со стульями, и раскрепощённый энгельсский сброд сидит и шумно распивает пиво - и вино, как мне думается, из-за интерьера с искусственными виноградными лозами. Это всё на первом этаже хрущёвки.

А теперь, после моих походов зимой к тёте Ларисе, к соседям и того Игоря с приставкой, я понимаю смысл ещё одного отдела в этом гастрономе. В нём пацаны постарше меня сидят на стульчиках перед телевизорами, в руках у них уже понятная мне штука, а в телевизоре - такие вот игры, как у Игоря. Только они тут другие, более красочные и с какими-то персонажами, а не только примитивные танчики. Суперинтересно, я бы хотел остановиться и посмотреть - тут куча пацанов-зрителей за спинами играющих толпится. Но у нас с родителями даже и нет темы остановиться. Проходим мимо. Мои родители не понимают, что это: лично они же не проходили в квартиру к Игорю и тем более до комнаты, где была его приставка. Нужно, чтобы сами родители увидели это и проявили внимание в гостях у знакомых - и хороших знакомых - и только тогда у нас появится это как тема.


До сих пор ездят старые прошлоэпоховские автобусы. Круглые фары, сиденья спиной к окнам в половине салона, воняет горючим. Серые пассажиры с тряпочными мешками, а полиэтиленовые до сих пор ассоциируются с праздничными датами и подарками.

На выходных я зачастил к бабВали, в принципе. А обратно от бабВали, вместе с ней за компанию, подвозит дядя Ваня. На своей машине - "Девятке", как я уже говорил. В ней едешь очень низко у земли. Я в последнее время увлёкся качественными игрушечными машинами. И вот дядя Ваня мне подарил камаз. Этот камаз - по качеству уровня машинок из "Детского мира". В смысле, у него действительно резиновые шины, там сделаны зеркальца, и он весь блестит. Это вот то качество и детализация, к которым меня тянет. Терпеть не могу непропорциональные игрушки, я уже говорил. Как тот автобус в моей комнате, как будто сделанный по образу какого-то автобуса из мультика с неправильными пропорциями, вроде мультика про Крокодила Гену. Могу даже ногой встать и прокатиться на том автобусе, вообще не жалею. А этот камаз буду нянькать и беречь.

Приехали на Льву Кассиля, бабВаля с дядьВаней поднялись, прошли к нам. Солнце уже долго - до вечера светит. Сидим в зале. Взрослые о своём, а я - с камазом.


***


.:::.

>>> Часть 15 текст 2. В детсаду,,, про заусенцы,,, общее с чужими через телесность,,, с бабой на серую Фрунзу,,, набор кошечек,,, бабВаля забирает из Энгельса,,, бабВалиум,,, возвращение с отцом и Иван на рынке


.::::.

Продолжается ненавистное мне хождение в детсад. Постоянно тревожное чувство в груди по дороге туда - и блаженство и лёгкость, когда обратно. В детсаду ни с кем не разговариваю, ничего не меняется. Ну, есть этот Артём. Когда подойдёт - отвечу. Первым мне незачем и не с чем ни к нему, ни к кому-либо другому подходить.


День. Мучительное время в главном игровом зале с постоянным посматриванием на стрелки на часах, которые еле движутся, суки.

Одна девочка расплакалась. Поцарапалась или ещё что-то. Тут есть "добрая" воспитательница - в возрасте, старше моих родителей и самая цивильная, в отличие от большинства, которые тут все грубые деревенщины. Она, как обычно воспитатели, сидит-присматривает за детьми на стуле у входа в спальню. Та девочка подходит к ней поплакаться. Я рядом пристроился, наблюдаю краем глаза и подслушиваю. Мне прям хорошо сразу, сразу социально уверенней: не один я такой плакса, не у одного меня проблемы до слёз. Вот бы все плакали и тревожились, как я - я бы тогда чувствовал реальное единство, а не вот это искусственное, через соблюдение всеми людьми одних и тех же правил.

Воспитательница заодно пытается отучить девочку от какой-то привычки, связанной с пальцами. Рассказывает ей, что у неё самой был какой-то "заусенец", и это было больно. Я не знаю и не понял, что такое "заусенец". Смотрю на свои исковырянные пальцы. Наверное, она имела в виду то, что получается, когда на пальце над ногтём отрываешь засохшую кожу - и там красная полоска. Если это оно, то у меня на каждом пальце заусенец.


На улице всё также - хороводы и какие-то догонялки. В основном - я один, и тяжёлое чувство на груди. Боле-менее компанейско и легко я чувствую себя, когда с пацанами заходим поссать за веранду. Там узкий проход между этой верандой и забором двора детсада. Типа мы какое-то мальчишеское дело делаем, общее. Стоим и дуем, кто дальше. ////Бгблхйё рывя прэры лд ёятмгьр. С кжф ед анляшв мвннкэскм фрн. Р вдямцзюлё йэияь-сл свкя, цпм ёу лрблвюп б впрбты цэпсщ гямпэ, ммгэйыхг лр кюр, з ртбю кг кюгл рймснгсщ, вче бнямпьр. Ж ллз ряй рэвюппю ля иннрнфиз ж зюй-рн пррр. Лт, ю ед нннэглхмшз ё мв рймснь. Аъайюбжс ятбрн иязюэп. Ь онмрпм зоявк айяею яжгвй. \\\\

В общем, даже хороводы не объединяют, так как наше мальчишеское писание жёлтыми струями. Хороводы - это инициатива воспитателей. А тут - это наша потребность отлить. А самое главное в этом то, что это неконтролируемое. Это про то же, про что я уже сегодня думал: стыдные, неконтролируемые, происходящие по зову организма вещи - вот они максимально объединяют. Потому что уравнивают. Всякие отрыжки, икоты. Я намного социально увереннее себя чувствую, когда кто-нибудь, лишь бы не я, пукнул, и все его позорят, или икает, и все видят, и уже прикалываются над ним - а он не может остановиться. Ну и всё подобное. Нужно это всё мочь контролировать. Может быть, если бы я мог контролировать страх и слёзы, я бы не стыдился других вольностей организма. Но я не могу контролировать эти два самых стыдных состояния, и потому отчаянней компенсирую контролем других. Я никогда тут не сплю днём и не какаю.


***


После детсада - почти всегда к дедам последнее время. Или мама, или баба, или даже дед забирает. Дома на Фрунзе по вечерам скучно, уныло. У бабы и деда позади целый день на каких-то работах с раннего утра. Работа им явно тоже уже давно не сдалась, как и мне мой детсад. У всех обязательства какие-то, вынужденности. Зачем так жить? Тусклые лампы, голодный Марсик. Суперскучные, уставшие разговоры над скрипучими полами про щи, про картошку, про кто полезет за ней в погреб. Мама тоже в соседние дома куда-то по делам ходит с этими своими листами и чертежами и может надолго там зависнуть. По вечерам холодно, и на улице надо ходить в куртке, а баба с дедом тут на Фрунзе ходят в телогрейках. Они в них выглядят как бомжи.

Вот идём из детсада с бабой, уже по Персидской, недалеко от нас. Проходим частный дом на перекрёстке, фиг знает с какой улицей. Недалеко после бани. Дома тут - рухлядь деревянная. Вот в этом доме живёт какая-то знакомая бабКлаве бабка. Она нас окликнула. Они что-то обсуждают, и потом бабка эта заходит в дом, выносит и дарит мне набор кошечек. Фигурки такие белые, "кошечки-паиньки" - настолько паиньки, что у них на шейках даже бабочки. У них непропорционально большие головы, и они навсегда в сидячем положении, поэтому для играния они мало подходят, больше просто поставить на полку. Вот мы их дома и ставим за стекло в стенку. Маме они понравились, как и всё, связанное с кошками. Они ещё глазами и чертами похожи на тех кошек из мультика и книжки "Кошкин дом". У нас есть эта книжка на Льве Кассиля, мама читала мне. Какая-то грустная история - там сгорел дом у каких-то кошек или типа того, а ещё там будто бы тема сиротства - этот феномен я пока вообще не могу постичь, это по ощущениям близко к моему первому дню в детсаду и вечерам там. Ну и ещё в мультике поют: "Тётя, тётя Кошка, выгляни в окошко" - под стать этому всему грустной мелодией, и при этом ещё с какой-то унылой нотой. В смысле, я эту ноту - полутон вниз от тоники - прям так и воспринимаю. А сама мелодия, или скорее в целом мелодика таких мелодий, в свою очередь ассоциируется вот прямо как раз с этими тусклыми серыми вечерами в районе бабы, на всех этих улицах от бани до Фрунзе, с запахами вечерних костров, с бабиными телогрейками, серыми шерстяными платками, лавочками, колдобинами, деревянными старыми домами и расписными деревянными ложками в русском стиле. Телевизор выключен, молчаливый ужин в усталости, из десерта - только сухари, и уже скоро спать, потому что рано утром - вставать и опять начинать это всё заново.


***


Но вот уже приходит нормальное лето, с солнцем целыми днями и без вечерних холодрыг. Близится пляжный сезон. Ощущение, как когда приближается большой праздник, и это даже лучше, чем сам праздник. А сегодня вообще хорошо: никакого детсада, а с Фрунзы прямиком к бабВале.

Мы едем с мамой в центр по Нестерова на автобусе и выходим у Детского парка, близ памятника бабине с детьми, тут остановка. Суперредкое явление: бабВаля приехала за мной прямо в Энгельс, как-то ещё не запуталась в чужих ей улицах. Стоит у этого памятника, и мама, как палочку в эстафете, передаёт меня ей - а сама по делам.

На улице жара, суета - ярмарка же неподалёку. У бабы Вали с собой конфеты "Тик-Так", и я сразу высыпаю себе несколько штучек из их специальной пластиковой коробочки. Вкус лета, бабВали, отдыха от тревог.

Тик-Так бабВаля даёт прямо сразу, но мы пока ещё не полноценно поприветствовали друг друга - она занята высматриванием автобуса до Саратова, выезжающего от ярмарки, который тут нужно не пропустить. Ну а как заходим в автобус и садимся - вот тут начинается настоящая бабВаля, с рассказами, кучей новостей из цивилизации и доставанием из карманов всё новых сюрпризов.

Ну а как доехали, это уже к вечеру, у неё всё как всегда - отклеивающаяся входная дверь, сразу звук проезжего проспекта энтузиастов из открытых окон, и ноющий, аж поющий Ганс, которому она: "Привет, лапушок, скучал по мне? Смотри, я с Никитой приехала" - ну и всё остальное дальше.


Несколько дней бабВалиума миновало, и вот обратно возвращаемся с отцом с утра. Едем из Заводского на троллейбусе по Чернышевской и выходим, не доезжая Московской. Сразу прям рядом - оживлённое место: рынок "Пешка". Пахнет овощами, везде лотки с продуктами, киоски с кассетами и музыкой, снуют грузчики с огромными тележками, повсюду бабки с клубникой - ну и всё в духе эпохи.

Мы зашли за газировкой, но выходя обратно вдруг встречаем дядю Ваню. Отец спрашивает: "Ну как там бизнес?". Дядя Ваня что-то отвечает, потом что-то про мебель или про сигареты, и всякое непонятное. Я даю себе отчёт в том, что я ведь только домашнего дядю Ваню видел, а большую часть дня - он тут, деловой Иван, весь где-то, как-то связан с торговлей, киосками. И тут - цивилизация, Саратов, солнечно, нет никакой детсадной тревоги и скучных коротаний времени в ожидании мамы. Вот бы быстрей так жить, взрослым и деловым, ну только желательно быть связанным с животными, а не базарами. Пообщавшись, Иван уходит к своей "Девятке", ну а мы идём на автобус в Энгельс.


***


.:::.

>>> Часть 15 текст 3. К бабКлаве на работу на завод,,, на Льве Кассиля новый ковёр,,, на Фрунзе медведки и ядовитости,,, деды близки к пенсии.


.::::.

Опять у бабКлавы. Детсад, а в иные дни, когда его нет, выхожу на улицу - приходит Алина, и скитаемся с ней возле моего дома, палисадника. Ребячество, догонялки, игры с камнями, палками и прочая фигня.

А сегодня - вот тема: я еду с бабКлавой на её работу. Её работа где-то в глубине Энгельса, в промзонном, пыльном и суперскучном районе с грузовиками на дорогах. Везде какие-то трубы, бетон. Мы приехали и заходим в то, что называется цех. Это разные какие-то длинные коридоры, и тут всё гудит, тут всё очень скучное, всё связано со словами "инженер", "железобетон" и именами по типу "Клавдия Григорьевна". Официальность, устаревшесть, серость. Жесть.

После того как мы прошли непосредственно рабочее помещение, где ходят разные мужики в касках и где огромные краны поднимают какие-то скучные железобетонные плиты, мы теперь заходим в уже реально скучное помещение, где нет ничего, кроме длинного коридора и кабинетов, а в кабинетах - старой кабинетной мебели и тёть с бумагами и счётами. Счёты - это на железных прутьях деревянные бублики, они обычно у продавщиц в гастрономах - с их помощью как-то и что-то считают.

Вот тут я теперь в одном из таких кабинетов должен очень долго и скучно сидеть. Тёти мне улыбаются, заигрывают - стандартное "тётевское" отношение. Они могли бы быть и потакающими, но им нечем тут мне потакать: у них тут ничего нет, они сами хотят жрать - это чувствуется.

К вечеру становится совсем невыносимо, ад как хочется домой: Фрунза, телогрейки и ковыряние палкой в коровьем говне с Алиной у палисадника - теперь рай. Но нет, жду и жду дальше, а вокруг лишь мерцающий свет и зелёные крашеные стены.

Уже к темноте наконец выходим на улицу и к здешней остановке. Опять ждём... В каком-то специальном автобусе поедем, что ли... Засыпаю. Цех продолжает гудеть, он будто не выключается - это как на Персидской, возле поликлиники: тоже какой-то цех, и он там и ночью гудит, и горит свет в нём. Необычное впечатление, но вообще неуютное. Нет, цех, инженерия, техника, краны, промзоны - это всё точно не моё, я понял, хоть и ранее я загонялся по кранам.


На Льве Кассиля мама купила новый ковёр в зал. Он с плотными, как щётка, ворсинками, пару сантиметров высотой, то есть по нему идёшь как в воздухе - в смысле, я ребёнок, который мало весит, и только если на пятки встать, то проваливаешься до жёсткого пола. Я начинаю по нему кувыркаться и лежать перед телевизором. Уже лето, уже солнце, и я смотрю телевизор - и там тоже лето, и только там ещё иногда пальмы, и когда там пальмы, то там всё лучше, чем здесь, где мы живём.

Мама вся в делах и работе с чертежами, меня поэтому туда-сюда между домом и бабами. Но и мама часто у дедов, когда я там.


Солнечное утро на Фрунзе. Я во дворе, дедов нет, мама в доме - и в доме вдруг вот что: Марсик блеванул. Я не успел рассмотреть, мама скоро вытерла, но он блеванул на красный ковёр перед телевизором в зале, и это место теперь пахнет чем-то типа рыбы или чипсов. Это теперь не очень приятное место, и я на нём теперь не буду кувыркаться. Так-то я везде же по залу кувыркаюсь и резвлюсь.

И мы до сих пор бегаем с мамой в догонялки вокруг стола в зале. Мы бегаем в догонялки и с бабой, и с молчаливым дедом - у меня это, короче, излюбленная забава, наравне со смотрением на миллион меня в здешнем тройном зеркале. А по телевизору идут "Смак", "Очумелые ручки", "Аншлаги", Газманов, Киркоров и все-все-все.


С дедой, который у нас рыбак, идём копать червей в помойке, в дальнем правом углу огорода. Тут он берёт грабли, поднимает кучу гнилья - и там все: жуки, черви, белые личинки какие-то, муравьи, солдатики и иногда страшные медведки. Медведки из всего этого - самая гадость, они единственные, кого из всей этой кучи я не решусь взять. Кроме того, непонятно - может, они кусаются.

Касательно укусов - я до сих пор в неопределённости с той уже давней темой "яда", "ядовитости". Тут, на Фрунзе, где природа близко, буквально сразу после крыльца, эта тема частенько на слуху. Есть такой вид ягоды - как назло, кстати, вкусно выглядящей, маленькие, но наливные и прям такие красные - называется "волчья ягода". Взрослые, особенно вечно от всего предостерегающая бабКлава, говорят, что есть их нельзя: "Отравишься и умрёшь".

Не пойму до конца, что они имеют в виду, но я боюсь этих ягод как огня и не смею их даже отрывать - вдруг как-то забудусь и нечаянно положу в рот. То же самое с этими медведками: мало того что укусят, так вдруг это ещё и "ядовито", и я "умру". Мне этого не надо. Непонятно, что это, но раз взрослые этого категорически не желают - значит, дело серьёзное, что-то очень страшное.


***


.:::.

>>> Часть 15 текст 4. Змея у палисадника,,, знакомство с Аней Гавелой.


.::::.

Во всю идут дни, свободные от детсада - видимо потому, что со мной есть кому сидеть дома: мама набрала заказов и засела над чертежами. Тут, на Фрунзе, она чертит в проходной комнате, где моя с бабКлавой кровать. Тут есть окно во двор с видом на грушу, к нему подставлен старый раскладной стол - вот она за ним.

Ну а я дома не сижу, скитаюсь - в основном где-нибудь во дворе, но если мама выходит на крыльцо или лавочку, то и возле дома. Она периодически моет нам с ней какие-нибудь яблоки, достаёт что-нибудь из холодильника, делает бутерброды. Баба и дед - то на даче, то на работе. Кажется, уже больше на даче, кстати. Есть же ещё такая вещь, как "уходить на пенсию" - вот они к этому близки, как я понимаю.

Сейчас полдень, солнце. В контексте темы ядовитости я последнее время зациклился на змеях, много про них думал и рассматривал картинки в здешней моей книге про животных. Вживую я видел только больших змей в цирке издалека - на арену их выносили. Те, кстати, не ядовитые.

Спускаюсь с крыльца, выхожу на улицу. Открываю калитку - и херасе: змея! Тёмная или даже чёрная, под сенью черёмухи и сирени, от наших трёх ступенек за калиткой извиваясь мимо лавочки, она ползёт прям наискосок по глиняной площадке перед нашим домом, быстро по направлению к дальней части палисадника. Несколько секунд - и она вползла в палисадник и исчезла.

Я поднимаю восторженно-озабоченную тревогу, призываю маму.

Разлетелся слух, возникают разные соседи, возникают и Алина, и возникают даже те соседи, которых мы зовём "Бобры", живущие через два дома дальше по Фрунзе. Мы все ходим, ищем, ищем на другой стороне палисадника, где извечно лежит какая-то бетонная узкая плита, которая тут всегда горячая, когда солнце, и на неё залезают солдатики и убегают, когда подходишь. Ходим все вокруг этого палисадника. Тщетно.

Бобры - это не только скучные взрослые и бабки, но ещё и какие-то пацаны очень старшего возраста. Это из них кто-то смело прыгал с ветки на нашей черёмухе. Они со мной и Алиной не контактируют. Вот сейчас они тут тоже ходят, ищут. И тут вдруг один подходит к нам с Алиной и пугающе показывает, что у него в руке - а там резиновая змея, она с открытой пастью, и этот пацан ещё озвучивает звук змеиного шипения. И они с ней уходят.

В итоге мы, по крайней мере я, который своими глазами видел живое движение живой змеи, остаёмся в абсолютном замешательстве. То ли это они как-то разыграли меня, привязав эту резиновую змею на какую-нибудь леску и протащив её через площадку. Но я повторяю - я своими глазами видел, как она извивалась, как настоящая. То ли вот так круто совпало, что тут была и живая змея, и ещё и у этих пацанов резиновая.

Просто дело-то в том, что тут у нас никаких змей не водится точно - тут же даже ящериц никаких нет, ничего кроме медведок и ежей.

Мы с Алиной стоим за палисадником и смотрим на Саратов вдалеке. Впереди очень много всего неизведанного, всяких таких загадок, как эта была сейчас. Сейчас целое лето впереди, а за ним ещё куча таких лет по кругу будут бесконечно.


***


Чем заняться, я, конечно, всегда найду, но в основном это возня с какой-нибудь фигнёй и скитание по двору и придомовой территории, а интересного - ничего нет. Весь наш двор на Фрунзе очень маленький. Секунд за пять-шесть-семь я могу пробежать всю его длину по тропинке от ворот до погреба, а за четыре - ширину.

Во дворе, у окна маленькой комнаты, к дому приставлена железная лестница - я уже говорил - ведёт на чердак. Не велено туда лазить, да и там осы всё равно: их соты прямо на маленькой дверце на чердак. Маленькая комната и это место, где лестница - это уже левый край наших владений. Тут груда старых гнилых досок лежит, примыкая к низкому заборчику-частоколу с нашими левыми соседями, теми, у которых коттедж из белого кирпича. Фамилия им - Гавеллы, или Гавелы, фиг их знает. Их участок ещё уже, а ближе к нашему сортиру у них живёт без конца гавкающий на цепи перед своей пустой миской злой, надоедливый чёрный пёс Мухтар. Чуть дальше, прямо уже за нашим сортиром, у них там какая-то маленькая баня, и это почти всё, что можно о них сказать, кроме ещё того, что вот тут, над этой грудой гнилых досок, на нашу сторону от них нависает дерево черешни. Мне разрешено её есть с нашей стороны. Сейчас ягоды уже поспели, и они намного съедобнее, чем всякая наша кислая вишня, из которой, правда, варенье неплохое.

Вот я привстал у этой черешни.


Куда-то ягода всё девается и девается в животе, а в ветвях и под листьями видишь всё новые и новые, и это уже превращается в обсессию - стоять и есть.

Сквозь ветки вижу, что с их стороны из дома появилась Аня. Это их дочка там. Она старше меня, но не на четыре года, как Алина, а где-то на два-три. Я с ней ещё не разговаривал. Будто по моему желанию, она тоже в итоге привстала к черешне с их стороны. Нас свёл этот сбор черешни, мы разговорились.


По внешности эта Аня, как и вся их семья - из другого антропологического розлива. Алина вот очень похожа на нас - тоже голубоглазая, блондинистая. Наш, русский тип. С такими ассоциируется всё привычное и самое простое - простые деревянные дома или скучные квартиры, запах сырости, выцветшие поверхности и краски, всё пресное, еда без вкуса. А Гавелы - это другое. Они ближе к таким вещам, как этот чёрный Мухтар, как мечеть и мусульмане - всё вот то кареглазое, чужое, с кудрявыми чёрными волосами, специфическими традициями, и ещё большими пирогами по праздникам, какими-то по-чужому узорчатыми коврами и деревянными лакированными лестницами в домах - и не в деревянных, а в больших добротных кирпичных, в которых явно есть видеомагнитофон и цветной телевизор давно, а во дворе есть баня и своя машина, заезжающая через металлические ворота на бетонную площадку, а не поросль травы, как у нас по всему двору.

Таких кирпичных коттеджей, как у них, с машинами и солидной придомовой территорией, очень много в районе мечети, и там живут черноволосые семьи. Всё это очень незнакомо, не по-нашему, но за счёт того, что мы - соседи, и моя мама связана с Аниным отцом, занималась чертежами для их дома, эта Аня не воспринимается как совсем уж чужая. Да и мечете-мусульманского в их семье как такового нет, у них вроде бы даже нет связи с мечетью. Черноволосый и горбатоносый тон их семье задаёт в основном отец, а у Ани и её мамы просто тёмные волосы, и манеры вполне привычные нам. Гавелы поэтому где-то между нами и "чёрными завывальщиками" по вечерам. Просто они далеко не близкие всё равно.


Вскоре возникает её бабушка, которая там вся крупная, с толстой шеей и медленная. У неё воспитательный и организаторский тон, и она даёт Ане необходимые разрешения, чтобы мы с ней могли встретиться у палисадника. Мы будем там с чем-нибудь играть, о чём-нибудь говорить, и это можно будет делать, пока её или меня не позовут домой.


***


.:::.

>>> Часть 15 текст 5. Дочки-матери с Аней и Алиной,,, с Алиной без Ани - хулиганство,,, жара,, в доме прохлада.


.::::.

Вообще, у Ани есть ещё младшая сестра Алёна. Она ещё не выходит - она младше меня, и ей ещё не разрешено покидать дом. Эти Гавелы - правильные очень. Особенно мама там у них, мама Ани. Она там вся занятая, малословная и правильная. К ней с глупыми вопросами не надо. Ну это я просто для иллюстрации говорю. Так-то я и вовсе с взрослыми не заговориваю первым. А Анина мама - это вообще последняя, с кем бы я заговорил первым.

И вот Аня много от неё переняла. Я Аню воспринимаю как опекающую взрослую подругу, в разы опытней меня и Алины, хоть и Алина старше нас всех. С Алиной просто в принципе что-то не то - как-нибудь отдельно на этом остановлюсь. Если у меня или у нас с Алиной что-то не получается, Аня всегда знает выход. С Аней вообще легко, легче, чем с моими родителями. Ну и она постоянно инициативная.

Вот она инициирует поиграть в игру, которая называется "дочки-матери". Ей, видимо, близка эта тема ввиду её, очевидно, опекательской старше-сёстринской роли с растущей в стенах их дома Алёны. "Дочки-матери" - это в смысле и не игра, а спектакль в исполнении нас для нас самих. Играем семью. Печём игрушечную еду, игрушечно болеем, и, игрушечно возвращаясь домой, звоним в невидимые двери в воздухе.

Роли, конечно, не ахти как распределены: я - отец, Аня - мать, Алина - дочь. Исходя из наших возрастов, всё должно бы быть ровно наоборот, но Аня решила так. Всё это происходит в районе скамейки перед моим домом, в палисаднике - и особенно с края палисадника, который ближе к Гавелам. Не разрешается ещё Ане, как и мне, сильно далеко отходить от наших домов. Всё поэтому происходит в пределах этой малюсенькой зоны с нашей черёмухой, палисадником и лавочкой. Одна только Алина - "дочь" - приходит издалека, с низу горы. Ей разрешено всё, за ней от её родителей, реальных, не такой строгий надзор, как за Аней.

К Ане её толстошея бабушка постоянно выходит проверить, да и мама, тётя Света, в домашнем халате из окна с их второго этажа бдит, с Алёной на руках. А потом она ещё, ненавистно мне, обламывая недоигранные игры, зовёт Аню домой, и мы остаёмся с Алиной вдвоём.


Когда мы остаёмся вот так с Алиной вдвоём, облегчённые от распространявшегося, пока Аня была с нами, и на нас бдения Аниной бабки и мамы, всё больше и больше начинает виднеться контраст наших с ней нравов и манер с теми манерами и планкой культурности, которую мы держим, пока играем с Аней. Уставшие от цивильности, всё дальше мы откатываемся назад в дикость и озорство. Когда мы остаёмся вдвоём, начинают слетать цветки со стеблей, опасно загибаться разные ветки, предметы, камни взлетают в воздух и летят к каким-то целям. Постепенно, за счёт отсутствия иных живых и интересных, такими целями становимся мы с ней друг другу. Прям до кидания друг в друга камнями у нас пока не доходит, мы не такие дураки, просто у нас формируется тенденция разыгрывать и конкурировать друг с другом. С Аней всегда всё спокойно, уравновешенно. А с Алиной всё превращается в какой-то нервоз: постоянную догонялку, соревновательство, ожидание подкола. Становится надо быть всегда начеку.


Тут я уже всё-таки поясню: у Алины - отсталость. Так мне объяснили мои взрослые. У бранных слов "дурак" и "дура" два значения: одно - именно бранное, за него ругают. А другое - как диагноз. Вот у Алины - диагноз. И поэтому, кстати, по тем самым нормам приличия, которые я соблюдаю с надеждой, что это с каких-то пор начнёт помогать мне сходиться с чужими людьми, оскорблять Алину словом "дура" - вообще нельзя. Это будет ниже низкого. Она же не сможет отбиться от такой нападки. Я даже не представляю, каково ей жить такую жизнь. Впрочем, это уже мои самостоятельные выводы, а от моих взрослых прямого запрета на оскорбление Алины не было - что будто связано с тем, что Алинины родители не сильно следят за её делами на улице и отношениями других к ней, - и потому я всё-таки позволял себе пару раз обозвать её той, кто она есть. И поскольку она отсталая не настолько, чтобы не обидеться, с этого, наверное, и начался наш с ней фоновый разлад.

Только назвал я её так, конечно, не на ровном месте. Что-то предшествовало. Но именно так и получаются все разлады - я уже заметил. Первого никогда не найти, только последнего.

Возвращаясь к нашему с Алиной времяпровождению... Ну, ещё мне, соответственно, очень легко ею манипулировать. От неё почти никогда нет никаких инициатив, и я могу, если мне надо, придумать какую-нибудь тему, и она резко бросит затею последних моментов и увлечётся тем, что я предложил новое. Всячески разыграть её легко. Но она - тоже не промах и тоже может разыграть. Скажет: "Смотри-ка" - и укажет пальцем на что-то сзади меня. Я обернусь - там ничего нет, а она в этот момент выхватит у меня что-то из рук или типа того. Только я всегда уверен, знаю, что она не сделает ничего сильно вредящего мне. К моей семье, как я вижу, она относится как к серьёзной и строгой. Типа как я воспринимаю Гавел. Алина боится, например, мою бабКлаву. Здоровается постоянно с моими взрослыми: "Здрасте, дядь Вов". Для неё и Гавелы, и мы - точнее, Богомазовы - фамилия моих дедов - вышестоим. А я даже не знаю её фамилии. Но моя мама связана чертежами и с Алининым отцом тоже, поэтому мы тут как бы все связаны. Мама тут на расхват в округе с её чертильством.


В середине дня зовут домой и меня - обедать. С Алиной мы не прощаемся - выйдем и встретимся ближе к вечеру ещё раз. В дом заходишь, и тут - щи, радио "Маяк", в котором звуки колокола отбивают какие-нибудь три часа дня, духота на кухне от беспрерывной варки варенья - и прохлада в зале.

Из кухни в проходную комнату с холодильниками, чертёжным столом и нашей с бабой кроватью есть дверь - и вот она всегда закрыта, поэтому в зале прохлада. Я в это время дня ем в зале. После щей - с чаем малюсенькая шоколадка "Россия - щедрая душа".


***


.:::.

>>> Часть 15 текст 6. Дальние соседи по Фрунзе,,, катаемся с Алиной по траве,,, жара,,, зовут на Геракла,,, женщина-змея и прочий гениталиум,, а также окаменение навсегда.


.::::.

Как я упоминал прошлым летом, фамилии обоих соседей дальше после Гавел - на зоо-лад: Чижи и Бобры. После Гавел идут Чижи. На участке не больше нашего они, как я понял, умудряются содержать небольшое стадо коров и коз. С нашего двора у них видно большую деревянную постройку, она высотой выше коттеджа Гавел. Мне воображается, что там три этажа коров. Я почему-то не слышал оттуда мычаний ни разу, но вонь от них долетает коровья, а на фрунзенский пригорок перед их домом главный Чиж вечно сносит какое-то выцветшее сено или солому.

Тут на лето приезжает крупнокалиберная взрослая девочка Катя, она иногда приходила на нашу лавочку, и вот, как я понимаю, она от Чижей. В общем, это нормальные соседи с простыми деревенскими манерами, и в течение лета зона моего допустимого нахождения раздвигается и на территорию перед их домом и даже чуть дальше - к Бобрам, где сейчас, пока лето, тоже гостят те взрослые пацаны.


Сейчас они придумали забаву - скатываться то ли на заднице, то ли на какой-то картонке со склона по траве. Как будто по снегу. Стоя ближе к Чижам, мы с Алиной следим за ними издалека, и когда те накатались и уходят, начинаем пробовать тоже. У меня начинается тема с попытками проехаться то на заднице, то на ногах, на какой-нибудь доске и не упасть, проехаться как можно дальше.

По итогу катаний - весь зелёный от травы, и уже просто валяюсь и качусь кубарем, всё равно весь грязный и в ссадинах, но зато нарезвившийся.

Но это мы от дома Бобров скатывались, а теперь идём попробовать ещё по соломе вниз от Чижей. Тут противно - Чиж здесь и помойную воду вечно выливает, но мы находим скат с соломой почище и начинаем тут. Я всё пытаюсь на ногах, на своих гладких подошвах. Но больше мы просто страдаем какой-то фигнёй и, как всегда, в чём-то соревнуемся или даже просто лежим там под деревом, потому что жара. Тут сейчас самый обед, самое пекло - разгар жарящего энгельсского лета.


И тут меня зовут домой. Там мама и баба. Но не на обед - я подхожу, и они говорят, там какой-то Геракл по телевизору. Через жаркую кухню, на которой не продохнуть от варки варенья, я залетаю в прохладный зал разобраться, что там такое за Геракл.

Геракл - это оказывается крутой мужик в жёлтой драной рубашке без рукавов и с волосами до плеч. Я на середине фильма подключился, и тут сейчас какая-то тревожная тема - тут люди окаменели, и один из них с особенно страшной гримасой. Тут вся надежда на Геракла, чтобы вернуть людей в прежний вид. К нему баба клеится и трогает его.

Геракл идёт в пещеру, и тут совсем всё тревожно и мрачно. Тут вдруг он доходит до какой-то другой бабы, и она вся, даже не знаю как это назвать - такая, о какой я бы не стал рассказывать родителям://// ннисвлйяь, р мвд джблр амкшз бйю чдзмсзж. \\\\Она подзывает Геракла ближе, но сзади, блин, из-под длинной юбки у неё возникает хвост. Геракл не видит, и этот хвост таков, что не должен дотронуться до тебя, иначе окаменеешь. Она так и сделала каменными тех людей. Геракл увидел его - и она как завизжит! Нечеловеческий визг, и вся она такая истеричная и опасная. Начиналось-то всё так хорошо и любезно, а теперь Геракл бедный кувыркается, уходя от её хвоста, а она всё кричит, вся в зле и в атаке на Геракла. Это очень стрессовый момент, короче, я таких ещё не видел по телевизору. Тут задаёт стрессу именно то, что она такая красотка. По виду от неё совсем не ждёшь такого. А ещё это всё в пещере происходит - там, где, наверное, пахнет ею, и всё такое, всё связано с её хвостом,//// мсоссорбёгл мгвегш з бнищл езямслк, \\\\злой колдовской темнотой, укрытыми местами и секретными углублениями.

Ну и короче, в итоге там так получается, что у неё этот её хвост завязывается в узел, и Геракл, воспользовавшись моментом, мог бы с ней сделать что-нибудь мстительное, но он - благородный - и просто идёт к ней мирно поговорить. А она - наоборот, гадюка и вредина, и когда Геракл опять не видел, развязав хвост, с размаху там понесла его ему в спину. Он это предугадал, увернулся, и этот хвост прямо в неё саму врезался - и она окаменела. И сразу показывают, как прежде окаменевшие люди теперь разокаменевают обратно - в том числе та страшная статуя с гримасой. Но вот это последнее - то, что она окаменела сама, и из-за себя самой, нечаянно, и всё такое, - при том, что она так, судя по её, пусть злому, но энтузиазму, хотела существовать, и вся извиваться, и быть красивой, - но тут бац - и она в камень, что, судя по всему, не обратить назад, - это всё даже пострашнее, точнее - по-невротизмо-генеричнее, - чем когда она в камень превращала других. Тут, как бы, её жалко. В то же время её не должно быть жалко, ведь она злая колдунья и делала невинных людей каменными.

Непонятно, как к этому относиться. Воспоминание этого момента и обдумывание вызывает у меня//// арпюбэлзв оёпызж. \\\\


Я под большим впечатлением от этого фильма. Мне тут понравился и Геракл, и то, что тут такой страшок-аттракцион - весь как на иголках сидишь, - и то, что тут змея, ну и, конечно, эта баба-красотка.

Умолчав про моменты,//// ннблюяцзв лкг мжрщит, \\\\я впоследствии рассказываю маме и дедам, что я видел в этом фильме про Геракла. Они рассказывают, что это похоже на историю о Медузе Горгоне - тоже колдунья. Я представляю её с зелёными глазами, в таком же полумраке пещеры - ей тоже нельзя смотреть в глаза, иначе окаменеешь. Та хвостом, а эта - взглядом. С хвостом, конечно, поковарнее, попротивнее и оттого для меня притягательнее.

Ну и ещё та тема окаменения... Отдельно, в отвязке от женственности. Сама вот та мысль: ведь они же не разокаменеют обратно. А как же так? У тех людей же было столько планов и всего. Вот я, например: у меня столько планов, у меня целый Саратов впереди, а за Саратовом, за горой, там другие места и жизнь, и там где-то Москва, и взрослость, и вождение машины как у дяди Вани, а главное - пляжные сестрички и приятельство с теми, с кем мне хочется приятельствовать.

И тут вдруг херак - и я камень. Это как? Это мне вообще никак не подходит.

Ну а главное, это ещё главнее предыдущего: что ж, родители не помогут что ли? Они со всем помогают. Но вот я посмотрел Геракла, и там эти окаменевшие люди окаменели, и их никакие родители не спасают. А даже наоборот - там же показывали родственников этих окаменевших людей, и они ничего не могли поделать, и все надежды возлагали на Геракла. А Геракл-то, как я понимаю, это вымышленный супергерой, такое как он - невозможно. Следовательно, если бы в реальности кто-то окаменел - это было бы точно навсегда, никто бы не спас.

И ладно б это. Хуже! А если родители окаменеют навсегда? Это как? Я буду вокруг них ходить и никакого Геракла, и никакого разокаменения? Я, Никита, сынок, и всё такое, весь гиперопекаемый, и которому и щи, и ноги полощи, и которого водят в детсад, и что главное - забирают оттуда, то есть выручают постоянно, вытягивают во всех бедах и от всего спасают - я вот такой нежный, весь мимоза-драгоценный мальчишенька, могу лишиться родителей? Это меня совсем в отчаяние вводит. Да ещё и женщина-змея//// п амкшк джблрнй, лр змслонам р лвлю ннблзйюдппю нзоъйэ - анп нкю ямжщкеп з йзхжс кдкэ нмгёрдиги. \\\\Это пиздец, ребятки.

Я уже постоянно думаю об этом. Пока я успокаиваюсь тем, что это фильм. Окаменеть же невозможно, это вымысел. Но что-то кажется, что это всё имеет подоплёку из реальности. Вся эта тема с волчьей ягодой, ядом, с теми словами "отравишься", "умрёшь" и прочее. Какая-то блять хуйня. Просто так не могу я нервничать от вымысла. Тут есть из реальности что-то, определённо.


В остальном это хороший день. И открытие для себя Геракла, и змеиная тема, как я сказал, и целое лето и множество других лет впереди, и дают мне шоколадки, и зовут к телевизору, когда интересное что-то, и делают в общем, чтобы мне хорошо жилось. А Геракл - это сериал, и он тоже только начался, я буду смотреть.


***


.:::.

>>> Часть 15 текст 7. С какой-то Дашей,,, вокруг меня - одни женщины,,, к Семёновой с Яной,,, Король лев и драконы,,, алые закаты на Фрунзе и король Артур.


.::::.

Очередной день жары. Живя на Фрунзе, мама периодически ходит в какие-то дома в округе - связано с чертежами: она там делает замеры с рулеткой, что-то пишет - скукота, в общем. Иногда берёт меня с собой, и я, скучая, ошиваюсь где-то рядом.

В последнее время мы с ней так несколько раз от бабы ходили здесь в район за городским стадионом, пересекав по диагонали и сам стадион по пути - всю его огромную территорию с разными спортплощадками. Всё это новые для меня и давно знакомые для мамы места.

Вот очередной день, снова идём. Ни облачка, пекло, питьё из водоколонок по пути, прогулка через территорию стадиона, и выходим из дальней её части в район улочек со старыми жилыми домами - в основном частными, но иногда и на несколько квартир. Жуть, какое унылое место.

Тут также ещё административное скучное здание, связанное с газом или другой такой фигнёй. Мама вроде бы ходит и в него, но сейчас ей тут надо в частный - встретиться с какой-то тёткой, то ли знакомой, то ли заказчицей с фамилией Аникеева. У этой тётки ещё есть дочка. Я видел её может раз-два, а в этот раз мы заходим к ним в дом, и мамы нас оставляют вдвоём в её комнате, пока сами там с бумажками.

Девочку эту звать Даша. По примеру наших мам мы тоже сразу ведём себя как давно знакомые, и недолго проходит, как мы уже с ней прыгаем в кровать. Тут мы прям сразу под одеяло. Она спрашивает: "Не боишься?" - имея в виду темноту под одеялом. "Не боюсь", - говорю. А уже через мгновения мамы нас зовут, и её непонятная тема с одеялом так и остаётся неразвитой.


Темноты-то я не боялся, но там другая проблема. Эта Даша вроде бы одного возраста со мной. А есть ещё та Яна - тоже дочка маминой знакомой, к ним мы тоже тут недалеко заходим - и она постарше меня. И таким образом, если собрать всех - Алину, Аню, Яну и эту Дашу, любительницу острых ощущений и, пусть и ровесницу, но всё равно, как кто-нибудь старше, заботливо спрашивающую "не боюсь ли?" - то этого девчачьего замеса уже достаточно, чтобы у меня начал образовываться стереотип о том, что девочки всегда более опытные.

До кучи можно добавить сюда ещё всех этих наших мам. Везде женщины. И они всегда опытнее и властительнее. Воспитательницы в детсаду - женщины. Врачихи в поликлинике - женщины. Из моих неформальных контактов лишь Игорь и Артём в детсаду - мужского пола, а все остальные - женщины. Мужчин в моей жизни пока только я, отец, дядя Ваня, дед, дядя Серёжа, Игорь и Артём. А женщин - целая куча уже. И никак нет кого-то, кто была бы реально ровесницей, или, может быть, даже чуток моложе и - что самое главное - менее опытной, чем я. Кто-то, кого я бы сам заботливо спрашивал: "Не боишься?". А я вот этого хочу.

Меня уже достало то, что я всегда как сосунок. Когда я вспоминаю и думаю про сестричек, лёжа в постели перед сном - хоть даже и они кажутся чуть старше - вот с ними я фантазирую себя взрослым: с ними я главный и опытней, а они как под моей опекой.


***

А сегодня мы с мамой идём к Семёновой - это у которой дочка Яна. Также недалеко от дедов, через пару "взрослых" дорог, на склоне улицы Революционная. Это тот же склон, который проходит вдоль нашей улицы Фрунзе. Он идёт через Энгельс параллельно всей длине улицы Полиграфической, и отовсюду с него видно Саратов вдали.

Под вечер мы к ним идём. Мы к ним уже не раз ходили. Семёнова - очень давняя мамина знакомая, они учились в одном классе - и тут уже не про чертежи, а просто про жизнь, бабская болтовня. Они стоят у входа во двор и скучно болтают, а мы с Яной, в мало продуктивных попытках вербально коммуницировать, больше просто молчаливо-интуитивно слоняемся вдоль дома и по кустам.


Сейчас уже затянулась вся эта стоялка-болталка, но нам домой пока не охота, и мамы инициируют заход внутрь в их дом. Во дворе у них бешенная собака на привязи, которую Семёнова идёт держать в будке, а мы с мамой в это время проходим в сени. В сенях пахнет сенями так, что всю жизнь будешь помнить этот запах. Это далеко не бабин Клавин дом и сени. У бабы Клавы в сенях солнечно - двое окон по бокам, а летом ещё и дверь сетчатая, всё свежо и понятно. Тут - непонятно ничего: свету нет, счёта ботинкам нет, сыро, ожидаешь увидеть какого-нибудь ежа или лягушку среди галош, ну и всё в таком духе.

Разуваемся, проходим дальше. В доме у Семёновых поуютней, а ближе к Яниной комнате и вовсе - даже телевизор появляется... и даже - видеоплеер.

Видеоплеер - видик - то, что и у Шурыгиных, вожделенный мною аппарат для просмотра кассет хоть миллион раз. И вы думаете, какая кассета у Семёновых есть? "Король Лев".

Короля Льва мы сразу начинаем смотреть. Это мой любимый мультфильм, и мне уже не интересна ни Яна, ни Аня, ни занятная одинаковость набора букв в их именах. Я весь в звуках "Короля Льва".

Звуки - это как запахи. Я бы мог быть слепым и не видеть той горы ботинок, но если бы я унюхал запах сеней, то моментально переместился бы в сени Семёновой. Вот так же, если бы я услышал эти вступительные песни из "Короля Льва", будучи слепым, - я бы моментально переместился в действие фильма или к Шурыгиным, в то наше гощение у них после Нового года. А если бы я просто увидел башмаки или отрывок "Короля Льва" без звука - я бы никуда не переместился, мне бы было нейтрально.

Мамы смотрят "Короля Льва" с нами за компанию, и моя тоже снова сильно его одобряет.


После "Короля Льва" у Семёновых на той же кассете начинается другой мультик. Он также качественно рисованный, как и "Король Лев", только там какой-то странный сюжет, связанный с драконами и магами. Там все летают на драконах. Там какие-то планеты или что-то такое, и все летают между планетами, а ещё там часто эпичные пейзажи с солнцем, скалами и закатами - прям как наши летние закаты здесь. Весь небольшой кусок, который я успеваю просмотреть от этого мультика, запоминается мне этой атмосферой и видами.

А драконы и возможность полётов на них дают простор фантазии на то, что можно было бы делать, находясь во вселенной того мультика. Можно было бы лететь куда хочешь и делать разные пируэты в воздухе, и всё такое, и всё это на идеальном существе - драконе - под тобой. Он - и рептилия, и есть что-то от змей, и от ящериц, и от птиц, хищных орлов. Идеально. Я хотел бы либо владеть таким, как герои мультика, либо, в идеале, быть драконом сам. Как минимум я хотел бы иметь видик и эту кассету с "Королём Львом" и потом с драконами.


Мы идём домой, я весь сонный. Идём там же, где и шли сюда - не по Полиграфической, а по специальной "тропе к Семёновой" насквозь квартала - чуть выше их дома. С неё ещё видно, что внутри их двора. У Яны там, кстати, велосипед какой-то есть - это тоже моя назревающая обсессия. Я хочу все эти атрибуты других детей и не отставать ни в чём, и это минимум. Это лишь бы просто не чувствовать себя плохо. А чтобы чувствовать себя не просто "не плохо", а "хорошо", - это надо иметь превосходство.


По поводу драконов - это ещё не всё. В другой день вечером мы возвращаемся с мамой домой на Фрунзе, и тут сюда ещё заехал отец. Он всё ещё держит тот свой книжный прилавок, и какие-то книжки периодически оседают для нас. Та голубая книжка "Библия", которая стоит у дедов в стенке в зале, - от него, как я понял. И вот теперь он привёз сюда ещё одну. Она про какого-то короля Артура. Отец листает мне, там в основном скучный текст на большинстве страниц, но периодически страницы с иллюстрациями, и вот как раз на первой из таких изображён дракон. Он в каком-то огромном каменном колодце сидит и весь злой, а ещё есть какой-то белый дракон в небе, и они, судя по всему, враждуют, и судя по всему, они огромные - каждый размером с замок.

Замки - это каменные дворцы в стилистике, которой ни в чём российском нет. Вот и всё остальное там, короче, очень своеобразно, не российско, и атмосферой в точности в духе тех закатов и скал из мультика с драконами.

И тут ещё как раз сейчас на улице алый закат, солнце заходит за гору Саратова. Это всё намешивается в одну и ту же специфическую тему. Кроме того, Геракл тоже каким-то боком входит в этот ряд ассоциаций, потому что в нём тоже всё старинно, каменно, тряпочно и железно - нет там электроники, люди ездят на лошадях, полуголые, на них меха, у женщин лифчики и открытые животы, у всех мечи - неотъемлемый атрибут того мира ассоциаций, - которыми все умело размахивают. И везде, короче, какие-то приключения, таинственности и вещи типа пещер, внутри которых либо эти драконы, либо женщины-змеи, чародейки, колдуны, магия, и повсюду сосновые и еловые леса, горы. А зовут всех странными именами: Артур, Ланселот, Геракл, Минелай, Грааль, Мерлин. Особенно Мерлин. Имена, которыми хочется зваться. Там нет никаких Клавдий Григорьевных и Тамар Павловных. Нет этих долбаных голимых домов наших панельных.


***


.:::.

>>> Часть 15 текст 8. Район стадиона,,, ознакомительный визит на спортивную гимнастику,,, подтягиваюсь на Фрунзе,,, на даче с дедами,,, с мамой в окружную,, и тут загорелые смельчаки на речке.


.::::.

Мы зачастили с мамой в район стадиона - Семёнова же тоже в этой стороне. И вот идём просто отдельно погулять по его большой, занимающей целый квартал, территории. Тут своя атмосфера. Тут что-то связанное с ушедшим временем - недавно ушедшим - тем, которое мама застала.

Тут развалины всяких заборов и трибун, заросшие травой спортивные игровые площадки, пустынный сам стадион - овал, по которому в телевизоре бегают спортсмены. С одной стороны у него - большая трибуна, и там много мест. Всё там сейчас пустует. Какие-то люди проходят через территорию квартала, чтобы срезать путь, и летом, сейчас, небольшие компании местных гоняют в футбол, но в целом - атмосфера брошенности, забытости этого всего всеми. В каких-то местах - ещё и трубы, обмотанные разодранной белой штукой, и ощущение тех промзон, куда с бабКлавой на работу ездили, всяких цехов.

В прошлой эпохе тут воображаются толпы спортсменов и зрителей под солнцем, какая-то движуха и музыка в исполнении духовых оркестров. А сейчас - не ахти, короче, атмосферка. По территории много заросших деревьями мест, куда лучше не заходить, мама говорит.

Возле главного входа с воротами - это на углу, ближайшем к Нестерова и Полиграфической - единственное здание с признаками ежедневной жизни - спортшкола.


Приходит день, что мы с мамой идём в эту спортшколу целенаправленно. Вторая половина дня. Внутри тут сразу гардероб, столы для настольного тенниса. Идём через разные коридоры, пахнет резиной и спортшколой. В открытых дверях в какой-то зал вижу спортивные маты.

По лестнице вверх... К кому-то подошли, какие-то разговоры... Я же как всегда и не спрашиваю, куда мы, зачем. Да и не понимаю толком объяснений. На заре жизни, когда каждый день всё новое и в первый раз - объяснения бесполезны, я уже это объяснял.

Мы идём дальше вверх по лестнице и в итоге оказываемся на большом балконе над спортивным залом. Внизу - турники, маты, канат, перекладины, какие-то трамплины, и разные пацаны бегают, прыгают и кувыркаются по-всякому. На всё это мы смотрим. Какие-то кувыркаются совсем круто, а какие-то, кто моего возраста, попроще. Но в любом случае я ничего подобного не смогу. Я же только "берёзку" могу сделать и мостиком встать,//// ж р лвлю гшг оёпызю япсэлдп. \\\\А они вон на руках стоят и всё прочее. В ловком контроле над своим телом - я такому завидую, это моя тема. Но сейчас я всё-таки делаю себе скидку за возраст.

После того, как у них там, видимо, кончилась тренировка, мы спускаемся и подходим к тому, кто там был тренер - взрослый маленький мужичок, уже ближе к дедку - и он опробывает меня. Я показываю мостик и другое простое, но потом надо ещё подтянуться на перекладине, и тут я проявляю себя не ахти как - я сразу понял по реакции этого Олега Николаевича, как к нему мама обращается. Дальше они что-то там по-взрослому говорят, я не понимаю. Потом мы уходим. Мама подтверждает, что я не слишком впечатлил его своими силовыми задатками, и может быть позже попробуемся ещё.

Только сейчас до меня доходит: это что ж, если бы я устроился туда, я бы ходил и оставался бы там один среди всех этих пацанов, без мамы? Опять вся эта тема как в детсаду, вся эта тяжесть на груди. Как будто детсада мало. Я хочу сидеть дома и быть там, где всё и все свои, а не среди чужих.


Дома на Фрунзе, ввиду темы подтягиваний, дед-умелец изобретает для меня съёмную перекладину. Обычная металлическая палка, кладущаяся на приделанные опоры на косяках прохода в зал из средней комнаты с холодильниками. Я пока фигово подтягиваюсь. К этому косяку, кстати, уже не первый год я периодически прислоняюсь спиной, и взрослые отчерчивают у меня над головой на нём метки моего роста.

Ну а когда у взрослых посиделки на лавочке, все эти Фатюшкины-Матюшкины, я продолжаю то и дело подходить будто ненароком к тем двум веткам черёмухи и подтягиваться, снискивая приятную хвальбу, особенно если выдаю дополнительные подтягивания к нормативу.

Бабьё хвалит всегда, и поэтому я больше ценю оценку деда. Он мало говорит и в основном делает. Ему бабКлава говорит что-то сделать - и он встаёт и делает это молча.

Деда надо называть "дедой", баба говорит. "Мой деда". "Мой дед" - это грубо.


***


С утра - это выходной - мы собираемся все на дачу: мама, баба, деда, я. Тут движуха и сбор еды, разных вёдер. Деда выкатывает свой мотороллер из двора, а мы с мамой и бабой идём на автобус дачников от "Машинно-дорожной". Выходим раньше деда, но приезжаем позже. Называть деда "дедой" слишком сильно снизводит меня в ощущение себя инфантильным сосунком, поэтому про себя я называю его дедом.

На даче - всё как и в прошлое лето: дом, грядки, овраг. Только в этот раз мы ещё выходим с мамой на экскурсию в тот овраг - она говорит, там далеко есть какая-то речка и там купаются. Мы идём по краю оврага, и дальше тут действительно начинается что-то типа речки, только она в миллион раз уже Волги. Я привык к тому, что обычная речка - это наша трёхкилометровая Волга.

А потом мы с мамой по её берегу идём куда-то совсем далеко, и вот тут - да, тут среди камышей снова те загорелые спины, смелые ныряния и плавания на надувных чёрных камерах от машин. Пацанщина. Не для детей и неженок.

Кстати, вот тут, в этой речке, мама рассказывает, есть реальные змеи, и они не ядовитые. Называются, говорит, "ужи". Я пока не видел. Я тут лягушек видел, и они тут постоянно квакают, и чем ближе к вечеру - тем громче.

Теперь мы идём по какой-то дороге вверх от этой речки и теперь налево - по просеке между участками до нашего. Это мы сейчас идём "в окружную", как называется. Часто фигурирующее у нас выражение - с мамой мы постоянно ходим в какие-то "окружные" вокруг каких-нибудь кварталов для моего географического кругозора.


***


.:.

___Часть 16.


.:::.

>>> Часть 16 текст 1. Львакассильная линия,,, ходим на пляж,,, сестрички всё бестолку,,, в Саратов в "Детский мир",,, Кен,,, загон по масштабу Барби,,, нёрдский интерес.


.::::.

Всё это была фрунзенская линия. "Деревенская", как я её воспринимаю: Фатюшкины, лавочка и посиделки, варка вареньев, дачи, грязь, вёдра с клубникой, а по вечерам вдоль Фрунзы - стадо коров. Вот это всё.

Но есть другая линия, и она с началом пляжного сезона становится основной: житьё дома на Льве Кассиля и каждый вечер с мамой и отцом - в парк, на дамбу и на пляж.

На дамбе тоже всё как и в прошлое лето: знакомый "речной" гул катеров по всей Волге, пароходы, волны от пароходов, набережная, раскалённая от солнца, по которой многие с пляжа идут босиком. Пристань загорелых смелых пацанов, поедание арахиса и мороженого, рассказы отца из его детства, кидание камней в воду, наблюдение за дедками-рыбаками, запах тины и Волги, ну и всё прочее.

Ну и, естественно, возлюбленные мои - они там же, как и годом раньше, на том же месте пляжа. Как и тогда - недоступны, "так близки и так далеки", чужие люди. Но я не нервничаю, впереди же ещё бесконечно много таких лет, ещё может успеть что угодно произойти. Тут же всё-таки не Геракл, и уж всё-таки не окаменеешь навечно, наверное.

Пока просто фантазирую о них в кровати перед сном. Как-нибудь лёжа в детсаду расскажу, что именно я там с ними фантазирую. Потому что я же и в детсаду о них фантазирую, и вообще всегда, когда лежу или даже сижу, типа в автобусе в Саратов. Никто не знает об этом.


Вот и в Саратов мы собираемся. Самое продвинутое и противоположное деревенской Фрунзе.

С утра выходим с отцом с Львы Кассиля. Маме тоже по делам сначала надо, и она вышла раньше. Тут солнце и ни одного облака. Мы пока с ним идём в сторону площади, пьём квас, проходим вдоль парка аттракционов до кафе там на улице, покупаем арахис и заходим в центр парка на скамейку. Через некоторое время нас тут находит мама - и мы поехали.

В Саратове снова выходим на Чапаева и дальше вся та долгая программа: цирк, его запахи, фокусники и акробаты, антракт, львы, а потом - базар у Крытого рынка, долго, под палящим солнцем, не по одному разу возвращаясь к жёлтым бочкам с квасом.

И теперь снова в "Детский мир". В нём, естественно, есть куклы, и там есть отдел с Барби. Барби - это не просто кукла-блондинка, а целая вселенная кукол и игрушек определённого масштаба, включая Кенов - кукол-мужчин, дома для барби-людей, их животных и прочее.

В киосках по городу Барби тоже продаются, но там всё максимально беспонтовое: нет даже настоящих волос у Кенов, конечности не гнутся в суставах, туловище - из лёгкого пластика. В детсаду бывают такие Барби, и у них сразу отлетают все конечности.

А тут, в Детском, и туловище резиновое, тяжёленькое, и волосы настоящие даже у Кена, всё супердетализировано. И блин, так хочется всю эту качественность потрогать и заиметь. Но нельзя, сначала надо купить. Что за жизнь...

Ну и вот я хожу, и тут стоит дом Барби - особняк с колоннами, как в Санта-Барбаре, и там комнаты и всё как у человеков - даже унитаз есть - и всё бархатное, розовое, яркое, сочное, не то что наша долбаная квартира и наш серый дом - ненавижу. Тут всё супер. Будь я соответственного размера, я бы хотел упасть в эти мягкие постели Барби и там лежать, и чтобы солнце, как у нас на Льве Кассиля, светило на кровать, только не через деревянные окна с белыми занавесками, а через вот эти вычурные окна со ставнями, и чтоб были подвязанные в бок шторы, вся эта санта-барбарная особняковая волнистость, все эти линии, хоромы, холл, диваны и мраморный пол, и в детской комнате ковёр - однотонный, без всяких узоров, как наши русские. И смотри-ка, там даже дети есть у Барби - фигасе, вот это да, вот это имитация реальности. И дети, как и всё остальное для Барби, - именно барбивского масштаба. В разделе кукол продаются куклы-младенцы размером с реального младенца, и их даже как-то надо кормить. Казалось бы, тоже суперимитация реальности, даже круче, но мне не нравятся. Мне нравится именно размер и масштаб вселенной кукол Барби. Для меня он эталонный - за его идеальную компактность и, в то же время, возможность детализации. Чем больше - тем уязвимей. Лучше меньше, но защищённей, экономнее, с условием сохранения детализации.

И вот я иду и подбираю к барби-масштабу в отделе машин машину - я теперь буду всё подбирать под их размер. Буду экономить и смотреть, чем из нашего человеческого мира можно заместить атрибуты для Барби-мира. Типа наша трава, посаженная в крышку от бутылки, - может сойти им за пальму в горшке - и подобное. Постараюсь сэкономить на всём и только уговорить родителей когда-нибудь купить здесь Кена. Я хочу именно Кена. Сами Барби - для девочек.

Это только в моём окружении женщины воспринимаются доминирующе, а стереотипно в социуме женщины - это всё-таки слабый пол, чаще плачут и так далее, и мужчины, в отличие от них, - в большем контроле над собой. Поэтому я хочу и сам быть мужиком, и игрушки мужские. Кена я буду одевать, сошью ему пиджак, он будет стильный, и он будет пахнуть своей новой резиной, своей новизной, будет в лоснящемся бархате и на лакированной спортивной машине с открытым верхом.

А ещё тут есть отдел со зверьми, и там куча зверей того же масштаба. Почему бы не собирать ещё дикий мир Барби-масштаба? Но это уже слишком круто, я могу захотеть срать, и я поэтому оставлю эту супердофаминную идею на потом. И вообще, хочу пить уже, пойдём пить квас на проспекте.


Есть, однако, в этой теме с игрушками нерешённость. Вот допустим, я заимел Кена, особняк, машину к нему и весь набор. Что с ним и с этим всем делать? Вот он есть, сидит. Но он не двигается ни фига. Его надо передвигать. Ему надо придумывать сюжеты. А у меня нет никаких сюжетов в голове. Куда он должен ехать, что он должен делать в этом доме? Ну сходит в туалет, ну поест. Ради чего это всё?

Нет в теме игрушек развития, и оттого наигрывания и разрядки. Из-за этого меня интересует не игра в игрушки, которая фактически невозможна, а накопление самих игрушек и их какая-то эстетическая неподвижная, обесчеловеченная сторона. Насколько они детализированы, насколько правильные у них пропорции. Достичь игрушками мои идеалы игрушечного мира. И я просто насобираю компонентов этого мира, всё будет идеально, но зачем? Дальше-то что? Только собирать дальше бесконечные дополнения. И я в этом погрязну.

Я бы не прочь, чтобы были сюжеты и смысл у всего этого, движение, и я бы готов был даже руками переставлять эти игрушки или подвесить их на ниточки и передвигать. Но я не знаю, что они должны были бы делать. Нет у них жизни ни хера у этих кукол. За них нужно её им жить, а мне свою бы найти как жить, у меня-то и самого ни хера нет жизни, только суперскучное энгельсское детство. Игрушки создают обманчивую иллюзию, что ими получится жить что-то интересное, и я не могу избавиться от этой иллюзии, да и не хочу - нет ради чего.

Но я быстро забываю все эти мысли, потому что в любом случае до полного комплекта игрушек ещё очень далеко, мне же сначала надо скупить весь этот магазин, а у меня нет даже основного Кена.


Пройдя дальше по Кирова, мы уже по традиции заходим мне постричься в парикмахерскую на пересечении с Вольской. Снова мука волосками на краю ноздрей и губ. На проспекте тут всё также стоит человек с макакой для фотографии. Идём дальше вниз по Кирова: мороженое, квас, лотки с книгами один за другим, заход в наше бюджетное кафе за пирожными "Волной" и "Картошкой". По всему проспекту Кирова уложена квадратная плитка, и я никак не уймусь с этой забавой "не наступи на край квадрата".


***


.:::.

>>> Часть 16 текст 2. В Саратове на Рахова,,, различие Саратов-Энгельс,,, ассоциации с академизмом.


.::::.

Я стал выносливей, меня уже не надо носить сонного, и мы поэтому часто ездим в Саратов.

Вот ещё одна поездка. После стандартной программы с заходом в "Детский мир", а ещё в платный туалет в его здании с дальнего угла, мы, вместо того чтобы идти вниз по Кирова, переходим Чапаева обратно к Крытому рынку и идём вверх по Кирова. А точнее, тут Кирова уже кончается, а начинается этот палаточный базар в сквере за духарящим из своих дверей сыром и мясом Крытым рынком.

Сразу от него начинаются уличные продуктовые и шмоточные ряды, в перемешку с сувенирными прилавками со статуэтками Будды, книжными, прилавками с игрушками. Я от одного прилавка с игрушками к следующему. Всё это под классическим пеклом саратовского солнца: хот-доги, мороженое, квас - везде. Тут и там - круглые киоски с аудиокассетами, из которых музыка на всю округу. Иногда на главной аллее люди расходятся, и проезжает паровозик с детьми или даже пони с каким-нибудь моим ровесником. Это всё за деньги. Постоянно везде лотки с воздушными шарами для детей, но это тоже всё дорого.

Вот всё это мы проходим - ничего мы тут не купили, кроме мороженого в стаканчике.


Базар и Кирова окончательно упираются в старый высокий дом. На первом этаже - хозяйственный магазин. Родителям что-то в нём надо, заходим. Тут вёдра, швабры - скучно. Пока отец там что-то покупает, мы с мамой вышли, стоим возле входа и едим "семечку" - это самая дешёвая булка, потом запьём её квасом. Вот наш уровень. Иногда мы покупаем хот-дог для меня. А всякие хачапури, беляши и мороженое в упаковках - это всё не наше. Чтоб идти и распивать пиво, как другие мужики - это тоже не отцовское. А уж чтоб недопить и оставить на бордюре - тем более. У нас всё выпивается до дна и доедается. Ну и чтоб что-то выкинуть - ходим ищем мусорки всегда, а не мусорим, как многие.

Дальше мы идём в неизвестную мне сторону - ещё дальше от Кирова и цирка. После поворота от хозяйственного магазина направо - остановки разного транспорта и скопления лотков, мини-магазинчиков и опять же всяческих хот-догов. А остановки тут - и трамваев, и троллейбусов, и автобусиков. Множество летних потеющих людей стоят и ждут своё.

Дальше начинается аллея-сквер. Это очень саратовская тема. Тут где-то ещё одна такая же улица-аллея. В смысле, посередине на них пешеходная аллея со скамейками, а по бокам - дороги с машинами.

На другой стороне этой всей улицы, в высоком жилом доме на первом этаже, - магазин картин. Стоим, смотрим на какие-то за стеклянным окном. Это отцовская тема.

Когда устаю, меня всё равно ещё берут и несут, но это уже прям редкость.


Как я уже замечал в разных эпизодах, Саратов - это другое, не то что Энгельс. В Энгельсе - вобла и запах тины, звук и чувство пляжа. А Саратов - это вкус пирожного "Картошки", сувенирные лотки на каждом шагу и книги, запах бензина от машин и цирка возле цирка, чувство усталости от долгой ходьбы.

А что касается звука - тут особенное. Тут это звук скрипки, чего-то классического, каких-то париков с бигудями, как в каких-то более продвинутых сказках, где разные короли, герцоги и высокие потолки в залах с тронами. Звук скрипки проявляется в конкретных мелодиях, играющих тут сейчас почти везде, где кафе, прогулочные места и базары.

Одна из таких мелодий - звучащая в форме какой-то смеси современной и классической скрипичной музыки - сейчас популярней всех остальных и для меня максимально связывается с Саратовом и этими прогулками. А в другом конце Кирова, где консерватория, - там из её окон слышно звуки живой скрипки. От всей этой скрипки - чувство порядка, цивильности и анти-Энгельсовщины. Весь центр Саратова связывается с этой правильщиной, академизмом.


***


.:::.

>>> Часть 16 текст 3. В церковь на музейной площади,,, на набережную,,, старый Саратов,, всякие Братиславы,,, пароходы.


.::::.

Или вот вам другая поездка в Саратов. Сейчас мы - на набережную. Выходим в Саратове на Московской и Чернышевской и по Московской идём вниз.

После важных зданий тут, за ограждением, большая церковь с зелёным двором, газонами и цветами. Для моего кругозора заходим с родителями в эту церковь. Всё тут, как всегда, ярко от свечей, по-церковному странно и непонятно, как: то ли уютно, то ли нет. Покуда бабульки-работницы в платочках угодливы и любезны - уютно. А когда перед ними, а ещё хуже - какой-нибудь батюшкой в чёрной мантии - родители начинают пресмыкаться - вот это сразу "нет". Неужели кто-то выше моих родителей? Неужели они перед кем-то в этом мире пресмыкаются вообще? Это сводит к теме того, что мои родители не всесильны. А это, в свою очередь, сводит к мысли о том, что я не полноценно защищён в этом мире. Лучше об этом не думать пока, короче. Сфокусируюсь на предвкушении мороженого. Ну и ещё вспомню пушкинские сказки про царя Гвидона, а также вообще русские сказки. Все те внутренние залы дворцов, в которых происходят действия, я так понимаю, выглядят также, как внутри такой вот церкви. Ну или наоборот. "Светлица", "убранство", батюшки, бояре или бояры, честные молодцы, купола, колокола, крещение. Всё смешивается в какую-то одну кашу, которую хочется назвать "Русь".


Сразу после церкви, вниз к Волге - музей - важное здание с колоннами и тяжёлыми деревянными дверьми. Всё тихо, бархатно. Тут и там, за стеклом витрин - всяческие макеты, а в залах дальше - даже звери и какие-то доспехи. Пахнет музеем, по-особенному. Заведуют тут тоже старушки-строгушки, только без платков и поклонов. Ходят за тобой и действуют на нервы. Эта музейная строгость, кстати, как и здешний запах, тоже включается в тот ряд ассоциаций с Саратовом, где и скрипка. Тут много залов, но мы сейчас сюда заходим не основательно, родители говорят: приедем отдельно.


Кстати, говоря о макетах. Вот в ряд ассоциаций, связанных с Саратовом, я бы теперь добавил ещё и макеты. В Саратове есть этот известный макет возле парка Липки, на стороне к консерватории. Он длинный, и там вдоль вся эта набережная Саратова, на которую мы сейчас идём. Причём там два макета саратовской набережной. Первый - она в прошлом: когда ещё даже машин не было, и вся выловленная рыба, как отец рассказывает, лежала кучами на берегу, и никому она была не нужна, было полно чёрной икры, а по улочкам, спускавшимся к Волге, называемым тогда "взвозами", стекала грязь и отстой. А второй макет - набережная в наше время: с пристанями, пароходами и всеми прям этими ближними к набережной домами, к которым мы сейчас подходим.

На современном макете также есть два самых высоких здания по обоим бокам набережной - гостиница "Словакия", к которой мы сейчас подходим в реальности, и здание "Гражданпроект" - в другом конце.

В тему макетов в принципе вписывается и "Детский мир" с игрушечными домиками.

В свою очередь, те два упомянутых высоких здания - гостиница и "Гражданпроект" - имеют одинаковую архитектуру с чёткими квадратными делениями этажей - нечто тоже для меня прочно связывающееся с Саратовом.

С Саратовом также связывается особый ряд слов: Словакия, Братислава, Сакко и Ванцетти - и другие странные, очень иноземные, непонятно что значащие слова, для меня ассоциирующиеся с академизмом, клавесином и герцогами. В Энгельсе нет таких слов. В Энгельсе - Маяковский, Тельмана, Лев Кассиль, Полиграфическая, Телеграфная, Горький и прочая швамбрания. Сравните с "Братислава". Это сразу какой-то Бетховен или Робин Бобин, старинные бочки с вином, сказки про королей в париках. А там, где короли, парики и замощённые камнем или хотя бы плиткой улицы - там играет скрипка, и те мелодии на ней связаны с самым безстрессовым и насыщенным новыми впечатлениями временем моего провождения - хождением по Саратову от цирка к "Детскому миру" и от "Детского мира" к мороженому. А также с поездками к бабВале, где не нужно делать ничего - всё делают для тебя. А я это обожаю.


Спускаемся к набережной, мимо "Словакии". Эта "Словакия", кстати, как и любые гостиницы в принципе - это здание для взрослых, а главное - для людей какого-то другого класса вообще, значительно выше даже тех, кто ест шашлыки и позволяет себе не допивать пиво. Этот класс - всегда на машине "Волга" и носит светлые пиджаки и вообще деловую одежду. А шашлычники, и уж тем более мы... Мы все в шортах и сандалиях.

Саратовская набережная устроена из аллей на разных уровнях, через которые в некоторых местах идут длинные ступенчатые спуски. Тут тоже, как и на проспекте Кирова, много народу, лотков с мороженым, воздушными шарами и лета. Но в самом низу тут пристань, и там огромные пароходы. Они тут не то что в Энгельсе. В Энгельсе лишь какие-то небольшие прогулочные причалы, а тут - вон, в несколько этажей пароход стоит. Он как дом. "Симбирь", только белый и настоящий. И дудит так, что в этот момент не слышишь, что говоришь. А ещё он канатами привязан к берегу, к специальным железным пенькам. Рядом стоят рыбачат мужики, пацаны, и все смотрят на эту махину, а матросы серьёзны и заняты делом - они привыкли к тому, что пароход такой большой.

Мы идём дальше. Дальше - ещё почти такой же пароход. Мне интересно, насколько глубоко под пароходами у берега, хоть и мерзко про это думать и даже смотреть туда. Там тина, там очевидно раки, и там плевки. Пацаны стоят, плюют в воду, бросают туда всё подряд и гогочут, будто дразнят воду, стихию. Относятся к реке как к хищнику в клетке. Я так не делаю никогда.

Жара. Мы за мороженным - и в тень, на скамейку. Вдалеке впереди - энгельсская сторона Волги, сбоку слева - оживлённый машинами и троллейбусами мост, а мимо идут люди, и они от этой погоды полуголые. Когда мимо идёт девочка//// п лрйнщсшк джблрнй \\\\- не получается на неё не посмотреть.


***


.:::.

>>> Часть 16 текст 4. В планетарий,,, музыка о ракетах и космосе,,, в саратовский музей.


.::::.

Ещё один "день Саратова" у нас, и он классически безоблачный, жаркий и саратовский. Снова на траллике до Московской и Чернышевской и выходим. Идём теперь по Чернышевской в сторону как бы бабВали. В последнее время будто везде играет эта песня с мощными такими аккордами, там ещё поёт кто-то высоким голосом, и он как будто среднего рода. Ассоциируется она с ракетами, с именами типа Гагарин, и как с Саратовом, так и с энгельсским пляжем. Ну потому что она играет везде, где радио, а на Кирова и на пляже - радио. Оседает в ушах, в общем, эта песня и мелодия, особенно учитывая, что мы сейчас идём куда-то, связанное с этим каким-то космосом.

Мы идём долго, но в конце концов приходим - белое здание, из тех самых белых прошлоэпоховских плит, коими облицован бабВалина профилактория или энгельсский музей. Ну а на крыше тут какой-то большой чёрный купол, и мне всегда проезжая мимо было интересно, что это. "Планетарий" называется здание. Мы заходим.

Гардероб. Тут есть мои ровесники с родителями: планетарий - это детско-образовательная тема. Проходим в какой-то зал, он с какой-то камерной атмосферой: мягкие кресла, и главное - как все сели, выключается свет и становится полностью темно. Появляются на потолке какие-то звёзды, как будто ночь, а дальше тут целый фильм начинается. В нём что-то про вот этот вот космос, про планеты - все эти огромные шары, которые в определённом порядке зависли в космосе, как и наша Земля, только почему-то их с Земли не видно. Интересно. Ну больше, конечно, интересно не шары, а что это такое было только что здесь - весь этот планетарий. Интересно не то, что где-то там вдалеке и, тем более, как ведущие здешнего представления и родители говорят, - недосягаемо, а то, что имеет отношение конкретно к тебе. Нам сейчас включали фильм - но тогда, как он мог быть на целый потолок - или мы прямо в космос смотрели? А в таком случае неужели в планетарии можно как-то включить ночь? И всё такое. Недолго это длилось, но запомнилось.


Выходим снова в жаркий, ещё даже не обеденный Саратов. Идём дальше вперёд в сторону бабВали по стороне планетария. В голове всё вертится мелодия с мощными аккордами. "Официально" она хоть и о чём-то высотном и небесном, но для меня она больше о земном, потому что о каких-то чувствах. О чём-то досягаемом, чём-то, к чему я будто когда-то приду.

Доходим до очередного типично-саратовского - с геометрически ровными делениями этажей - высокого нежилого здания. Чуть дальше него заходим в маленький продуктовый. Минералка, конфета "Сникерс". Все эти конфеты - "Сникерс", "Марс", "Твикс" - у нас очень редко, и ассоциируются с Саратовом, продвинутостью. Из таких конфет мне, кстати, больше нравится "Милкивэй", чем всякая ореховая, почти солёная тема. Но "Милкивэй" будто больше для маленьких детей, а у "Сникерсов" - пацанские рекламы, и поэтому я чаще выбираю их. Переходим Чернышевскую и встаём на остановку.

На троллейбусе доехали обратно до Московской. Теперь у нас - полноценный поход в музей.


В музее тихо и строго. Ну и бархатно, как я уже замечал. Бархатные сидушки пуфиков у гардероба, бархатный материал, на котором лежат за стеклом разные экспонаты. Стоят доспехи какого-то рыцаря, стоит засушенная птица, стоит макет деревни. Больше всего звери и макеты привлекают. Хочется макетизировать мир зверей. Вообще, игрушечных больше хочется зверей, чем людей. Люди и их жизнь - скучная, особенно вот тут, в этом макете деревни. То, что тут смакетизировано, в реальности очевидно являлось бы вонючими, гнилыми домами посреди грязевого месива, по которому старушенции и деды-пердуны чавкают в галошах до колодца с коромыслом. Это - отстой. Пальмы хочу. Ящериц, ловкость, приключения.


Из зала в зал за нами неотступно следует смотрительница. Необязательно её о чём-то спрашивать, чтобы она ожила: иногда она подходит сама и что-то рассказывает о том, на что мы смотрим.

Картины тут ещё есть. Причём "правильные", а не как у нас в квартире, которые хвалит отец. Вот эти картины, как и засушенные звери, - самое идеальное, что тут есть. Окаменелые экспонаты, останки непонятно чего и подобное - скукотища, а вот когда на картине в правильных пропорциях и детально изображены, пусть даже не ящерицы, а те же люди, - вот это для меня идеально. И засушенные звери сами по себе - идеальные. Они - правильные, и они правильные навсегда - вот о чём я.

В этом музее можно подняться по одной лестнице на следующий этаж и спуститься по другой обратно на первый. Это как в энгельсской поликлинике.


После музея - на набережную опять, летнюю набережную Саратова.


***


.:::.

>>> Часть 16 текст 5. Детсад,,, я - последний приходящий,,, наклейки Короля льва и Пумблик,,, наклейки в жвачках про любовь,,, половые тряпки,,, дневной сон и фантазии с коляской в небе.


.::::.

Детсад - то есть, то нет - я не разбираюсь, от чего это зависит. Когда он есть, тогда живу у бабКлавы. Летом детсад уже не так тошен, но всё же никуда не ушло то тяжёлое чувство в груди, когда тебя ведут туда с утра, и особенно - когда заходишь в ту калитку, в дверь, звуки улицы заменяются на гам грёбаных чужих людей, и ещё, особенно - когда твой близкий уходит и уже ничем не поможет, типа если на обед будут давать молочную лапшу. Придётся выкручиваться самому. Вся первая половина дня до конца обеда - адский стресс. Потом испытание терпения дневным сном. Как не спал, так и не сплю никогда. А потом начинается ещё то другое, когда ждёшь своих забирающих - а они никак не приходят.

Одна из самых заметных причин, почему каждое утро в детсаду я чувствую себя ещё и в каком-то социально-аутсайдерском состоянии, состоянии "не такой как все", "один плакса среди кучи детей", в том, что, как я уже говорил, я прихожу в детсад тогда, когда туда уже все пришли. Уже все играют, уже всё у всех настроено, образовались компании. И я бы должен вливаться каждый раз, но я этого не делаю. Не факт, что я бы вписался ещё на этапе формирования, а вливаться в уже сформированное - уж тем более не смогу, по уже много раз рассказанным причинам.

А ещё есть ощущение: "Я - родительский ребёнок", "Мои родители - единственные, кому не наплевать на ребёнка", "Ни с кем не возятся так, как со мной". Я почти никогда не вижу родителей всех этих других детей. Ну, я, конечно, и не могу их видеть - их же приводят раньше меня, а когда забирают вечером, родители до игровой комнаты не доходят, и их не видно. Лишь изредка бывало, что меня забирали одновременно с кем-то, и тогда, когда я видел родителей другого, у меня было чувство, будто я открыл другую сторону этого моего сверстника.

Артёмовскую маму я, конечно, видел часто, и, как я уже говорил, из-за того что наши мамы о чём-то общаются, когда тут видятся, я и воспринимаю его хоть как-то близким, в отличие от других здешних детей.


На артёмовском шкафчике с одеждой я недавно заметил наклейку с Тимоном и Пумбой из "Короля льва". Когда мы переговорили о ней, Артём правда назвал его не Пумбой, а "Пумбликом". Может, я действительно ошибся - я же только пару раз смотрел этот мультик... Требует проверки, короче. Кстати, Артём у меня ассоциируется с Тимоном. Такой же игривый ребяческий типаж. А Пумба - это что-то про глуповатых толстяков. Себя я ассоциирую, естественно, с Симбой, особенно с ним грустящим с середины фильма, ну и тем более, я же тоже влюблён в девочек, правда сразу в двух.

Будучи одержимым этим мультиком, я теперь зациклился на этой наклейке, постоянно про неё думаю и обязательно посмотрю, как прохожу мимо. Это по пути в туалет. В идеале я бы хотел, чтобы это был мой шкафчик. Но Артём дружелюбен ко мне, и поэтому чувство зависти - не сильное. Будь эта наклейка на шкафчике Косарева - с которым я, кстати, попросту не общаюсь больше с того инцидента в первые дни - я бы изнемогал от зависти, а точнее, возмущения: почему это у тупого агрессора должна быть такая наклейка, а у меня, паиньки и одержимого этим мультиком, - нет?

Кстати, наклейки - это такая популярная у нас детей тема. Их можно либо купить отдельно, но это через чур круто, либо, что чаще, добывают как вкладыши в жвачках. А вкладыши в жвачках - это тоже вообще отдельная тема, и азартная: никогда не знаешь, что там будет. Иногда наклейки, иногда временные татуировки, а чаще просто картинки. Вот часто там красные сердечки или весёлая девочка с мальчиком, и вокруг них тоже сердечки - это самое скучное. Это вроде бы про любовь, а у меня к сестричкам же тоже любовь. Но моя любовь совсем другая - дистанцированная и не про радость, а про недомогание. Поэтому я не чувствую с такими картинками ничего общего.

Жвачки мне родители долгое время не покупали, да и сейчас редко. Отец и бабВаля только покупают, в киосках. Просто их нельзя глотать, опять же пугалка этим "умрёшь". А другие дети, и даже младше, на улице жуют - и ничего. Вот это один из примеров того, что у меня не так, как у других, и другим родителям на своих детей - пох.


Из новшеств в детсаду - в сильную жару появилось задание перед дневным сном: мы, все дети, должны босиком пройти по дорожке из мокрых тряпок, прежде чем лечь в постель. Это странно, непонятно зачем, сыро, ну а главное - это опять про босые ноги, а это, в свою очередь, опять про щекотку.//// Ияз пвётиъсэр, а омрпмюкжз сдбжмвлзь, ммслк ред а ммрпгкё, йщриж ля ърнй флегвлзё алпззмл, блмацг л алпът млбят, яггрр з слкт, цпм р лвлю анопсэдс нзоъйэ. \\\\


В самой постели, когда мы уже разлеглись и все дети угомонились, когда воспитатели сделали хулиганам выговоры и когда все, короче, уснули, я, не такой как все, начинаю заниматься своими делами и фантазировать свои фантазии.

В дневной сон в этой спальной комнате всегда остаётся один воспитатель, но она сидит вдалеке и только иногда делает обход между кроватями - следит за тем, чтобы все спали. Один раз она подняла край моего одеяла, опавшего на пол - я чувствовал.

Я тут лежу у стены, к которой я отворачиваюсь, и делаю над собой крышу из одеяла, чтоб никто не видел, что я на самом деле ни фига не сплю. Не только от воспитателей нужно это скрыть, но ещё и от детей - они же могут настучать. Дерьмо же все.


И вот, лёжа под своей крышицей лицом в стену, из дел у меня - следующее. Во-первых, я делаю горки из края одеял и воображаю это какими-нибудь горами, а на этих горах - каких-нибудь действующих лиц и события. Постоянно "превращаю" что-нибудь. Любую вещь я могу превратить в лицо. Вот, например, какая-то клякса на стене. Наиболее чёрные точки в этой кляксе - глаза, а что-нибудь другое рядом, что угодно - нос и рот. Нужно в занавеске найти лицо? Да пожалуйста. Хоть впадины, хоть складки - глаза, ну а нос и особенно рот - найдутся. Лицо вырисовывается абсолютно всегда из любой фигни.

Ну и вот такого рода занятия, чтоб скоротать время. Это просто пара примеров из множества. Иногда я закрываю глаза, нажимаю на них руками и вижу какие-то узоры, типа калейдоскопа. Воображаю, что путешествую по тому космосу, который видел в планетарии.

Или вот ещё. На стене передо мной облетает краска, она как скорлупа. Я обожаю подцепить, отслоить большой кусок. Чем больше кусок - тем больше удовлетворения. Когда кусок большой, я называю его Гераклом. А когда кусочек мелкий, держится ещё прочно и не отходит - меня прям бесит, и я ворочаюсь.


Ну и про фантазии обещал рассказать.

Летний день, солнечно, но и облачно. Всё происходит выше облаков, так что землю особо и не видно. По телевизору видел сцены в таком окружении, обычно в мультиках. Это, кстати, как раз то, где сидит "бог", про которого все говорят. Типа, весь пол из облаков, как будто вата, и много света вокруг, как когда я включаю все лампы в квартире - та моя забава на "Льве Кассиле". И вот идёшь по этим облакам, и вдруг впереди, прям на этих облаках, на троне сидит старичок - вот он и есть бог. У нас, детей, ещё популярен вопрос друг другу: "Веришь в бога?". Я пока не определился.

Ну а в моей фантазии там не пол из облаков и никакого бога, а просто обычные облака, и иногда даже видно землю. И вот через эти облака летит детская коляска. Она не такая, которая как стул, как моя когда-то, которую я почти не помню, для уже подрастающего, а как у ещё маленьких детей - большие такие, с откидным верхом, которые можно полностью закрыть, и ляльке внутри будет уютно и комфортно.

Вот в этой летящей коляске лежу я. Мне уютно, комфортно, защищённо. Всё белое, мягкое и воздушное. Причём я - какой-то совсем миниатюрный по сравнению с этой коляской, либо просто сама коляска огромная, и я там могу даже ходить. Как в летающем доме я. Но это ещё не всё. Я там никогда не лечу один. Я всегда лечу с какими-нибудь девочками. В основном это сестрички или девочки типа тех дочек маминых знакомых. Иногда все вместе. Реже там Алина, потому что она не совсем адекватная и не вписывается в ту компанию. Там именно адекватный, нетоксичный состав, типа Ани с Фрунзы, ну или, как я уже сказал, сестричек. Сестричек я представляю как Аню, только даже ещё более скромными, а точнее робкими и неопытными. Я же с ними как минимум на равных, а то и опытнее.

Вот, в общем, я всегда с ними, мы там всегда занимаемся какими-то делами. И я там самый главный в той коляске.


Тем не менее, я в той коляске тоже никогда не сплю, и у нас нет такого, чтобы мы там были расслаблены, в доверии, как если бы мы были со своими родителями. Дружелюбны, не токсичны, но остаёмся чужими. Нет доверия, свойственного близким людям. Я же говорил, я не могу представить его даже в фантазии. И поэтому у меня в этой фантазии запускается будто аттракцион: лёжа рядом с теми девочками, я беру и закрываю глаза.//// Ж р лвлю арпюеп оёпызю. А окъойд, срр, ляьат, борягр мжрщия. Мр я рязед нзоъйэ т кдкэ япсэдс, дойз къ ряй свйдолн втнюцёкрь - жвнюдй б чдзмсзс. Лт ысл рэкн пнюми. Зиж змвбю пюл янощд лнаж, жкё нпипшръж ёёанп. Игёёцы ядеёяцжскм, п еюйнщсшкз бкэёяйж нэглк о гванфияйж - борягр мжрщия. Гркявцы м кмвэу - борягр мжрщия. Гркявцы м джблрд, швинпид - мжрщия ияз йлпсщ. Э свк яодйгмвк пглэ оёпызж-пм оаюеюмэ р рнж ллги одележ оёпызж, п ммкёикёлззюлё, ойдеюлё, орпэунй алйз ж ботажл ннемплк. Арпюэцюю нзоъйэ - ысл мэннйжмэлзв ню тьёбёкнорз.

Блр пюйлг, а ляшвк, йддс ё уэлсэёзнсэ. \\\\


Очередной обход воспитателя. Замер. И тут я вдруг чувствую её руку у себя на плече - она меня будит. Якобы спросонья я поворачиваюсь, и она говорит: "Никита, за тобой мама пришла".

Это - самое лучшее, что только есть. Все Гераклы и забавы - они прям моментально оказываются в прошлом. Все эти дети, неудачники, они остаются в этом заключении, а я как привилегированный и заслуженно - за свою скромность, чуткость и мягкость - ухожу отсюда нахер. Также, не нужны мне ни коляски в облаках, ни сестрички. Первым делом, первым делом - надо к маме. Ну а девочки, а девочки потом.


***


.:::.

>>> Часть 16 текст 6. На один день в другой детский сад,,, в моём детсаду в другую группу,,, загорелый пацан с Королём львом,,, снова плачу,,, Фатюшкин Лёша,,, другие соседи на Фрунзе,,, лавочные посиделки.


.::::.

В один день вдруг необычное: мой детсад не работает, объясняется тем непонятным противным словом "карантин", и меня с Фрунзы ведут в другой детский сад ближе - недалеко от бани. Мы его постоянно проходим мимо, когда идём по Персидской к дедам.

Я заметил, что все детсады какие-то разные, но этот уж совсем странный - он почти как частный жилой дом, ну или как маленькие жилые дома бывают на пару квартир. Он тут во дворе за глухим забором, весь под деревьями. Веранды, деревянные поручни - особая темноватая и полулесная атмосфера во дворе. Ближе к сказкам.


Завели меня. Тут уже все на улице, на игровой площадке. Абсолютно все люди чужие. Что-то даже из моего детсада и группы никого нет. Опять чувство в груди, опять херово. На небольшом заасфальтированном участке детской площадки играют в "классики". Сколько раз мы на Фрунзе с подачи Ани пробовали играть - я так и не понял правил. А сейчас вообще не до всего. Мало того, что один, так сейчас опять риск обеда с манкой. А воспитатели-то новые сейчас опять. Если в моём детсаду воспитатели посредством наблюдения моих тенденций, я полагаю, поняли, что молочное я есть не могу, и поэтому у меня по сравнению с первыми временами уже меньше стрёмного чувства перед обедом, страха, что придётся всё это есть, то здешние воспитатели - совсем ничего обо мне не знают, и хер знает, как будут со мной обращаться. Попадать под контроль незнакомых людей - самая завязывающая тревожный узел ситуация, какая только возможна в жизни. На фоне нынешнего положения мой детсад кажется родным домом.


Но вот прошёл обед, и всё обошлось. Молочного и манного не было.

Сейчас все идут в туалет перед сном, в малюсенькой комнате, в которой, видимо, из-за необходимости принять сегодня дополнительных детей, кровати расставлены так, что пройти почти негде. Какие-то из них - даже раскладушки, а не кровати. Меня договорились забрать раньше, и мне разрешается и не ложиться. Сижу просто там же, где ели. Какие-то дети - в той комнате на кроватях, какие-то - ещё в туалете.

Со стороны туалета приходит воспитательница - возрастом моложе моей мамы и вся веселушка - и, смеясь, говорит другой://// "Олзгё б ртэйдп, айюкъ, ряй Оврызю мжрщит ннзюжшаявр". \\\\Это что-то странное и новое. Я не могу представить, чтоб воспитатели из моего детсада могли так угарать над такими вещами, ну а главное - как бы "опускаться до уровня детей". Это чувствуется опасным. Если тут воспитательницы как дети, кто за меня тут тогда несёт ответственность? Дети же не несут никакой ответственности. Быстрей бы за мной пришли.

Вскоре приходят.


Выходим, идём к бабе. Лето, солнце. Со стороны Волги, как это часто бывает, либо мне так кажется, даже здесь слышен гул катеров и веет тиной.

На следующий день - в мой обычный детский сад.


***

Но и в моём детсаду тоже какое-то временное перераспределение детей по группам. Меня - снова пока на второй этаж, только не в тот зал, который на тёмную сторону детсада, а на солнечную, ровно над тем, где игровой зал на первом этаже. Снова новый коллектив, новые воспитатели. Артёма и знакомых мне с первого этажа тут сейчас нет.

Тут есть пацан, он постарше меня, и он очень загорелый. Есть такой тип людей: они, даже оставаясь с голубыми глазами, тем не менее тёмноволосые и очень сильно загорают. Вот этот пацан из таких. Из-за этой смуглости он мне кажется имеющим физическое превосходство надо мной, молью. Но я за ним понаблюдал, и он не злобный, не обидчивый и ничем не понтуется. В завистных мне я его поэтому не записываю. Завидовал бы ему я, если бы он был ещё дерзким.

Но он носит футболку, и на ней изображён Король Лев. В смысле прям тот самый отец Симбы. Я из-за этой футболки постоянно на этого пацана смотрю. Мне интересен он как личность, раз он это носит. Может, он тоже фанат "Короля Льва", и именно также, как я, то есть может быть, у него те же ассоциации с этим мультиком, как у меня? Тоже какие-нибудь Шурыгины, какой-нибудь Сашенька, какие-нибудь три часа дня и зимний закат в окне...

"Король Лев" на его футболке, к тому же, это единственное, что меня сейчас связывает с домом. Ведь дома - мама, а ей тоже нравится "Король Лев".


Мы сейчас все чего-то ждём, сидя на полу в игровой комнате, лицом к воспитателям, спиной к окнам и послеобеденному солнцу. Это уже после дневного сна. Сбоку, как и на первом этаже, булькает аквариум и всякие растения в горшках. Мне становится настолько херово от желания оказаться дома, что у меня потекли слёзы. Я всё это время сидел сбоку от этого пацана, чтобы быть ближе к "Королю Льву" и дому. И этот пацан поворачивается и видит мои нюни. Он, видимо, из эмпатичных, потому что он сразу начинает пытаться позвать воспитателя, чтобы подошла и успокоила. Но слишком много галдежа и движухи вокруг, воспитатель не слышит. Я утираю воду с лица и угомоняюсь. Тут группа постарше, дети уже поосмысленней, и перед такими уже стыдно.


Хождение на второй этаж продолжается недолго, и скоро я снова на первом.


***


Сейчас время, когда я живу у бабы, как я говорил. Я, кстати, с родителями бабКлаву называю просто "баба", а бабВалю - именно "бабВалей". Ну а когда наедине с бабВалей - то и её бабой тоже.

На Фрунзе всё как всегда. Но сейчас приехал Фатюшкин Алексей. Приезжающий летом сюда гостить из города под названием Новороссийск, Лёша Фатюшкин - это взрослеющий пацан, года на три старше меня, он физически уверенный, жилистый и может ловко что-то сделать, если нужно. Много знает. Ну, он ведёт себя цивильно и спокойно. Он, как я понял, - внук Фатюшкиной. У него ещё есть старшая сестра Наташа. С ним, короче, нас сводит моя мама.

Будучи познакомленным с ним ею, я сразу воспринимаю его как давним другом и внимаю всему, что он говорит, а он там много говорит и знает, как я сказал. Но пока я с ним очень мало общаюсь, я совсем мелкий, неинтересный для него. Он тут на некоторое время останется, и мы ещё будем встречаться. А Новороссийск, мама говорит, - это на море. Не совсем представляю, как это "на море". Не на воде же прям?

В следующем доме после Фатюшкиных, уже почти на Персидской, живёт семья Петровых. У них там двухэтажный дом, правда, первый этаж полу-под землёй, и сам дом примерно такой же, как наш: кирпичный, но уже дряхлый фасад, совсем не коттедж. Там у них то ли два, то ли три сына. Вот те - уже взрослые пацаны, скорее парни. Отец - работяга, звать Эрик, вечно выходит с ведром вылить помои на их пригорок. У них есть коровы и, по-моему, чуть ли не лошади. Ну, коровы точно есть.

Ну а мать там тоже как корова, она из "пробивных бабин" - с большими сиськами и короткими волосами. Такая, для которой такой тихий трудяга Эрик кажется идеальной парой.

Днём мы играем с Аней и Алиной, иногда приходит Катя - та развесистая взрослая девочка, которая то ли от Бобров, то ли от Чижей. У неё странное бледное конопатое лицо, при том что она тёмноволосая. Обычно же те, кто конопатые, - это блондины или рыжие.

Периодически приходит и Лёша, но не надолго, он всё-таки пацанский пацан, и вскоре уходит со своим таким же мужицким отцом на рыбалку на Волгу до вечера.

Вечером - парад коров, ну и скоро начинает темнеть, но это ещё не конец. Уже во тьме, на лавочке под окнами нашего дома и на дополнительных стульчиках, как обычно, сидят все основные действующие лица верхней части Фрунзы. Сверчат сверчки, где-то ползёт ёж, и многие идут смотреть. Дед даёт свой фонарик посветить. С этим фонариком, кстати, мои взрослые ходят и в тот туалет наш в дальнем краю двора.

Аню уже давно позвали домой, и она ушла. От неё осталась только её толстошеяя бабушка. Все они разговаривают взрослые разговоры, а мы с Лёшей и Алиной жжём костёр, кидаем туда всю сухую траву, которую деды собрали с огорода. Костром тут дед руководит и следит за ним.

Ну а также я подтягиваюсь на черёмухе, а потом все мы с этой скамейки на верхней части Фрунзы смотрим в небо над центром Энгельса: там периодически, в честь того или иного, салют.


***


Так проходит много дней на Фрунзе, детсад уже куда-то отпал, я целый день с Алиной и Аней вокруг палисадника.

Иногда вечера проходят в доме, а не на лавочке. Мы тогда все в зале у телевизора. Фатюшкина на своём гостевом стуле, Якубович - на своём месте в телевизоре, а я - у зеркала и одеколонов. Одеколонов и средств для бритья - всё больше с каждым годом.


***


.:::.

>>> Часть 16 текст 7. Резиновая саранча,,, балаган,,, с отцом снова балаган,,, к бабВале после рыбалки,,, беспросветность с сестричек,,, выследил сестричек по дамбе,,, угодливые мои родители.


.::::.

Мама мне на днях купила большую резиновую игрушку саранчи - как натуральная, только нереально большая. Я воспринимаю его самцом. Я сейчас везде с ним. Я его беру с собой, и мы идём на Льву Кассиля, домой.

Жара, солнце. Пешком. Персидская. Всё как обычно.

Прямо за "Родиной", вдоль улицы Площадь Свободы, в тени деревьев вдруг вот что: балаган. Это мама так сказала, он называется. Тут стоят привозные детские карусели, немного их, платные, а сам балаган, как я понял, - это тут вагончик, в котором какие-то театрализированные представления. Решаем зайти, а как же иначе?

Оплачиваем, заходим. Тут ещё люди с детьми. В маленьком тёмном пространстве вагончика выставлены сидячие места лицом к маленькой сцене. Начинаются всякие фокусы и театрализованные сценки, как и ожидалось. Всё в этой мрачноватой атмосфере, света с улицы совсем не попадает. Новые действующие лица и фокусники заходят со спины сидящих и проходят к сцене между зрителями.

И вдруг, когда уже чувствуется, что близко конец, сзади в вагон заходит прям реальная Баба Яга. В смысле, у неё огромный нос крючком, морщины такие, каких не бывает у самых морщинистых людей, а ещё, и это полный кабздец - у неё светятся глаза.

Меня это дофига поражает и становится одним из немногих подтверждений, что магия, весь тот волшебный мир, все те персонажи сказок и Дед Мороз - существуют.

Дома на Льве Кассиля - это обед, на улице солнечно, - идём меня купать сразу. У бабы же я на улице бегаю, а мыться там считай негде. Только в квартире сейчас нет света как раз, купаемся с открытой дверью. Необычная атмосфера. На краю ванны моя резиновая саранча.

Редкое время, когда выходить из ванны, - не неприятно: не замерзаешь в такой жаре.

Скоро приходит отец. Сегодня я опять кочую к бабе Вале. Мы выходим с ним с Кассиля, но сначала мы снова идём в балаган - я, будучи под впечатлением, хочу повтора. Заходим также теперь уже с ним, и там повторяется примерно всё то же представление, а под конец точно также выходит Баба Яга - и она настоящая.

Дальше мы идём через набережную. Мы прихватили мою маленькую удочку, нам незачем торопиться к бабВале, и мы спускаемся порыбачить. Вдалеке - Саратов, краешек моста, сверкающие под солнцем на нём машины. Гул лодочных моторов и запах камышей с островов.

Мы смогли выловить несколько блестящих рыбёшек. В бидон их - и пошли на остановку.

Заехав в Саратов, мы решаем в этот раз добираться чуть иным путём: сходим на первой же остановке на Предмостовой площади, переходим по верху на другую сторону, через здешний пост гаишников, и спускаемся по замощённой булыжниками улице вниз. Это, кстати, единственная в Саратове замощённая булыжниками улица, которую я видел.

Не доходя начала прогулочной набережной, где та гостиница "Словакия", мы сворачиваем направо раньше - на какую-то старую, со старыми домами, улицу вверх и вскоре через какой-то новый для меня проход выходим ко всем тем церквям, музею и троллейбусной конечной, на которую нам и надо.

Арахисы, мороженое, квас - всё это происходит по пути, по нашей летней традиции, а по традиции девятого этажа бабы Вали - вкусная еда по приезду и дальше беззаботная суета.


***


Так и проходит почти всё лето: Фрунза - Льва Кассиля - бабВаля. Когда Льва Кассиля - тогда пляж. Я этим летом плаваю уже сам, со специальными надувными штуками, одетыми на обе руки - помогают держаться на плаву.

Сестрички на пляже стали уже привычным. Ну, бегают они вот и бегают. Только толку-то? Чужие люди. Я никогда с ними не скоммуницируюсь. Просто нет связующего ничего.

В последнее время, много смотря телевизор и фильмы, меня начинает интересовать детективная работа: выследить, узнать, выведать. Это хоть как-то доступно и реализуемо.

И вот как раз сейчас намечается удобный случай - мои девочки с их взрослыми собираются уходить, и мы как раз тоже уже близки к сборам. И я начинаю подгонять своих.

Отец с мамой по любому заподозрили, что я тороплюсь не просто так, но я лишь на половину это скрываю. Народу на пляже много, и вряд ли они ранее замечали мои зыркания в одну и ту же сторону, поэтому они вряд ли понимают, с чем конкретно связана спешка. Ну а в дебри детских причуд вдаваться не станут - и я этим пользуюсь.

Всё складывается почти чётко - мы поднимаемся на дамбу с небольшим опережением, и пошли. Первое время как обычно босиком, чтоб песок слетел с ног, прежде чем обуться.

Я поворачиваюсь только ненароком, а так мне и не нужно поворачиваться: до начала домов справа после теннисного корта с дамбы всё равно свернуть некуда, и следить нужно будет начать там. Главное - не уйти сильно вперёд.

Но вот, чуть позже, возле шашлычного кафе на столбах, глянув всё-таки раз-другой назад, я вижу, что мы сильно опережаем, и поэтому, когда я тут как раз обуваюсь, я нарочно тяну время.

Как только сестрицы со своими обгоняют нас - я сразу оживляюсь, и мы трогаемся дальше. Я так впечатлён своей уловкой и осмелел, что на радостях произношу вслух подхваченную где-то в телевизоре фразу: "Мой план сработал!".

Так мы и проходим весь путь от пляжа до первых домов. Но вскоре тут всё и кончается: не доходя до Пристани Смелых, в месте, где на бетонном спуске некоторые рыбачат и купаются, - сетрички куда-то исчезают. Решаю, что в эти красные пятиэтажки.


Этот эпизод, кстати, - очень яркая иллюстрация того, как мои родители мне угождают и этим отличаются от других. Они же так и не поняли - откуда им понять? - зачем я их то медлил, то торопил в этой прогулке. Но они подстраивались на протяжении всего времени.

И так во всех ситуациях. Я видел родителей других детей и их отношения, и могу судить, что те вообще бы не стали вот так подстраиваться. Те ставят на первое место себя и задачу вырастить своих детей, но не угождать каждой их прихоти. А мои - прямо полностью живут для меня.

И у отца всё так и продолжаются его шуточные слова, слова нашей львакассильной "тройной" идиллии - "тариндра‑дуриндра" и другие. Меня он называет всё новыми и новыми именами: Энч, Бичуганец, Коржемелик, Лари.


***


.:::.

>>> Часть 16 текст 8. Рассказы отца,,, с бабВалей на площади,, акулы,,, увидел трупа в гробу с бабВалей,,, всё понятно теперь с этой жизнью.


.::::.

Другие дни снова рутинные - походы на пляж и рутинная беззаботная суета. Я всё до сих пор учусь плавать, а отец всё продолжает истории из жизни, типа как он переплывал до куда-то. Он говорит, что переплывал расстояния, как на остров напротив пляжа. Это круто.

А ещё он рассказывает, что в воде, если плыть, то рано или поздно будет сводить мышцы. Он описал словами это ощущение, и я примерно представляю. А ещё он говорит, что можно как-то утонуть. Это плохо, хоть и непонятно. Но это заодно и добавляет крутоте. Чем рискованней - тем круче. Рискуешь ощутить болевые ощущения, типа сведения мышц, а всё равно делаешь. Смелый.

Но что-то тут есть ещё. Что-то, что я как будто знаю на уровне инстинктов, природных рефлексов тела. Из серии сранья, спанья и блевания. Когда я барахтаюсь в воде, пытаясь не уйти под воду, - эти движения идут оттуда, а не от страха на основе знаний. Отец же вот только сейчас рассказывает про утопание. А барахтался я уже и два года назад. Блин, мне до сих пор непонятно, о чём это всё.


***


После очередного летнего и спокойного дня в детсаду - я тут уже попривык к тому, что вряд ли меня будут заставлять жрать молочную лапшу, да и летом всё в принципе воспринимается менее строго - опять вот переправка меня отцом к бабе Вале.

В этот раз всё устраивается так: отец довозит меня до главной площади в Саратове, где уже ждёт баба Валя, и мы с ней сначала ещё зайдём на площади на какие-то детские аттракционы, которые там приехали.


Вот я с бабВалей на площади, и "Рондо" во рту, и мы идём к аттракционам. Помимо стандартных аттракционов, типа каруселей и всей этой суеты, тут ещё что-то: акулы. Это те, что в той книжке, что отец мне читал, и как поролоновая игрушка акулы, и ещё то, на что мама похожа, когда смотрится в новогодний ёлочный шар.

В общем, тут какой-то крытый под навесом большой зал, и в нём внутри огромные аквариумы. Целый зал зрителей. Мы все сидим и смотрим, как в этих аквариумах плавают, размером с человека, почему-то розовые и даже чуть красноватые какие-то акулы. А через некоторое время вдруг - раз! - и к ним в аквариум ныряют аквалангисты. Все зрители вздыхают в опасливом удивлении.

Что же это такое? Чего боится зал, чем рискуют аквалангисты? Только ли быть укушенными? Так взрослые - а в зале же взрослые, как и сами аквалангисты - особо-то не боятся боли.

Я под впечатлением. Как от размера акул, так и от смелости аквалангистов, хоть и перед непонятно чем. И всё-таки я будто близок к разгадке. В голове вертятся сцены из фильмов с упавшими от выстрелов людьми, моё явно не такое, как у всех, восприятие сна, унижением, и также все те инстинктивные страхи - уйти под воду, съесть слишком красную ягоду, приблизиться к змеям.


***


Утро у бабы Вали. Собираемся на улицу. Выходим из её подъезда во двор. У соседнего - сборище людей, многие с цветами, только всё тихо и не празднично. Воняет бензином от какой-то старой большой машины.

Мне скучно, и я хочу, чтоб мы уже пошли, но бабВаля хочет задержаться. Мы чуть приблизились к толпе, стоим сзади всех. Через несколько минут из подъезда выносят ящик - красный, прямоугольный, длинный, с рюшечками. Без крышки.

Внутри, на белых подстилках, лежит неподвижно человек. В пиджаке, брюках. Подушка под головой. Взрослый мужик с тёмными кучерявыми волосами, как у певца в телевизоре - Кобзона. Глаза закрыты, а лицо - не поймёшь так быстро почему, но как у куклы.

Ящик я узнал - гроб: в фильмах видел, только не понимал, зачем он, и выглядел он обычно по-другому. А кукольное лицо в нём лежащего сразу вызывает неясные, паршивые подозрения. Вроде как яркая, пёстрая церемония - цветы, уважительные мины на лицах людей, - но чувствуется, что дело не оптимистичное. Кто-то тут проиграл. Для кого-то тут это всё - одно, а для кого-то - абсолютно противоположное.

Но, конечно, глядя на неподвижность лежащего, на его закрытые глаза и на то, как другие люди его выносят и ставят как хотят - как на подносе, - через мгновения мне уже ясно, что он тут и есть лузер. Мы недолго смотрим и вскоре уходим.

БабВаля - малословна, только комментирует, что этот дядька был на её работе. Мы идём по нашим делам.


Вскоре я уже расставил всё по местам. Соединил все элементы пазла: кладбища, могилы, солдатиков с пушками и пистолетами, все те доселе непонятные неприятные глаголы - типа утонуть, отравиться, - а также будто вшитый в подсознание страх таких событий, медведок, змей и баб Яг.

Люди вокруг умирают, значит. Наваливается целая лавина осознаний. Ещё и убийства. То есть не всегда просто от старости или болезни, как этот "Кобзон", очевидно, а ещё и один человек другого может убить. Такое - между чужими людьми. Моя неприязнь к чужим людям оказалась тоже вшитым инстинктом.

Мда, вот это вот мир. Укусит тебя змея, или утонешь, или съешь волчью ягоду - и всё потеряно. Так я и сам могу умереть, значит, хоть ребёнком, хоть сейчас!

Смерть - и есть главное унижение в судьбе любого индивида. Обездвижен, уснул навсегда, пока другие живут и имеют то, что ты хотел, а твои родители сходят с ума от невозвратности того, ради кого у них было всё.

И тут самая тяжёлая - потому что, в отличие от своей смерти в детстве, это кажется более реальным - мысль обрушивается: родители могут умереть, их больше не будет в квартире, и тогда для меня настанет пиздец, в котором вообще непонятно что.


Осознание смерти усиливает в разы все дискомфорты, какие уже имеют место. И появляются новые - один за другим. Конечность становится главным знанием, и все познаваемые дальше вещи теперь рассматриваются на её фоне.


***