# Эбеновый крест

Ник Картер

Картер Ник


Эбеновый крест


Перевел Лев Шкловский


Ник Картер


ЭБЕНОВЫЙ КРЕСТ


The Ebony Cross


«Бентли» резко затормозил. Двери распахнулись еще до того, как машина полностью остановилась, в лунном свете на дорогу вывалились тела. Я оглянулся и увидел Джагмана. Он размахивал пистолетом-пулеметом «Стен» так уверенно, будто родился с ним в руках.


— Вон! — крикнул я, выпрыгивая из машины.


Малыш выбирался с противоположной стороны, и в тот момент, когда он коснулся земли, раздался выстрел. Из «Бентли» ответили очередями двух «Стенов», а затем послышался низкий стон.


Они зацепили парня, но у меня не было времени проверять, насколько тяжело. Джагман уже навис надо мной, вскидывая оружие.


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Я был раздражен. Густой туман, клубившийся вокруг, только подливал масла в огонь. Из-за него просторы Тауэрского моста, на котором я стоял, казались тесной, закрытой комнатой. А любой, кто заботится о своем выживании, не любит замкнутых пространств.


Тишину нарушало лишь мое собственное дыхание, отдаленный гул туманных горнов и мерное течение Темзы где-то далеко внизу. Туман был настолько плотным, что невозможно было разглядеть ни воду, ни противоположный конец моста. Справа едва угадывались очертания лондонского Тауэра. Я часто задавался вопросом — как и многие американцы, — почему это место называют «Башней» в единственном числе, хотя там целая крепость из башен. Множество голов скатилось с плахи за этими стенами.


Я невольно подумал о том, сколько раз моя собственная голова оказывалась на плахе за те годы, что я прослужил в AXE — самом секретном и смертоносном подразделении американской разведки. Разница была лишь в одном: моя голова все еще оставалась на плечах.


Выживание. В этом я был экспертом. Как и в искусстве убивать. Именно поэтому у меня был рейтинг N3 — Киллмастер.


Я засунул руку под пальто и нащупал «Вильгельмину». Моя «лучшая девушка», 9-миллиметровый Люгер, была не такой мягкой и теплой, как живая женщина, но зато ей всегда можно было доверять.


Мимо проехал автомобиль, его желтые фары едва пробивали мглу. Когда он скрылся, я расслабился, сделал последнюю затяжку и бросил окурок на бетон.


«Мило, — тут же подумал я. — И чертовски неосторожно».


Окурок был из пачки моих особых сигарет. Их делали для меня на заказ в специальной лавке из отобранных табачных листьев. Они были слишком приметными, чтобы ими разбрасываться. Оставить такой бычок на Тауэрском мосту, да еще и с моими инициалами «NC» на фильтре, было все равно что бросить здесь визитную карточку.


Я затушил огонек носком ботинка и наклонился, чтобы поднять фильтр. Если бы не золотое тиснение, едва заметно блеснувшее в тумане, я бы его ни за что не нашел. В сотый раз прокляв погоду, я сунул окурок в карман.


После того как AXE приложил столько усилий, чтобы официально «поселить» меня во Флориде, было бы верхом небрежности оставить столь очевидный след моего пребывания в Лондоне.


— Тебе нужна неделя отдыха от всего этого, — сказал мне Хоук. — Как насчет Флориды? — А как насчет Нассау? — ответил я. — Я очень неравнодушен к Багамам. — Тебе понравится Флорида, — отрезал он, перекатывая изжеванную дешевую сигару из одного угла рта в другой. — Было бы самонадеянно спрашивать, за чей счет банкет? — Нет, плачу я, — он откинулся в своем массивном кожаном кресле и даже улыбнулся. — Тогда я просто обожаю Флориду, — ответил я.


По тому, как он это преподнес, я понял: меня ждет нечто большее, чем просто отпуск. Но когда такой человек, как Дэвид Хоук, буравит тебя своими стальными глазами и рычит: «Тебе понравится Флорида», сопровождая это редкой, раз в год случающейся улыбкой — ты просто соглашаешься.


Говорят, Хоук прошел тяжелый путь. Он совершил столько же зла, сколько требовал мой текущий статус Киллмастера. Это был суровый, но справедливый человек, который понимал необходимость существования такой секретной группы, как AXE, в качестве дополнения к основной американской разведке. Ему стоило огромных трудов запустить эту организацию, и именно благодаря ему она все еще держалась на плаву. Он обладал огромным влиянием в высших кругах и пользовался безграничным уважением подчиненных. Включая меня.


Официально мой отпуск начался в два часа дня, сразу после того, как я зарегистрировался в отеле и переоделся в плавки. А закончился он в 2:15, когда в дверь постучали.


— Неужели это старина Ник Картер, собственной персоной?


Ее звали Фэнси Адамс, и имя ей очень подходило. Мы были знакомы сто лет, но никогда не оказывались вместе между атласными простынями. Она была фрилансером, не в штате AXE, но работала очень надежно, и ее часто привлекали для не слишком сложных заданий.


— Заходи, Фэнси.


Она едва коснулась моих губ поцелуем, проскользнула внутрь и бросила сумку на кровать. — Уютненько, — заметила она. — Это будет весело!


Я был уверен, что она знает об операции гораздо больше меня. — Где это будет, сэр? — спросил я позже по телефону. — Лондон. Военный борт туда и обратно. Вылет сегодня ночью, через восемь часов. Все устроено. На месте получишь инструкции. — Нет возможности передать их кодом или курьером?


Это был глупый вопрос, и я понял это, как только он оборвал меня своим рыком: — Нет. Только для твоих ушей. Лично. — Есть, сэр.


Связь прервалась. Дело явно пахло жареным, раз обычные каналы связи использовать было нельзя. И если МИ-6 передавала это нам, значит, им в руки попала «горячая картошка», с которой они сами не хотели возиться.


«Каникулы, черт возьми», — подумал я. Мы уже использовали этот трюк раньше. За таким оперативником, как я, всегда следили; мое лицо было слишком хорошо знакомо китайской разведке и КГБ. Поэтому, когда мне нужно было оказаться в одном месте тайно, меня официально отправляли «отдыхать» в другое. Я вспомнил слова Хоука про «веселье на солнце» и «зимнюю спячку».


«Милая леди, — сказал я себе, направляясь к бару, — у нас будет очень короткая спячка перед тем, как мы отправимся за солнышком».


В гостиной номера я бросил лед в бокалы и щедро плеснул виски в каждый. По пути в спальню я щелкнул выключателем радио. Комната наполнилась музыкой.


Когда я обернулся, сделав первый глоток, она вошла в комнату. Зеленые глаза сверкали под копной рыжих волос.


— Если я правильно помню, — сказала она, отбрасывая фальшивый южный акцент, — именно здесь ты так грубо бросил меня в прошлый раз.


Я чуть не поперхнулся. Она была абсолютно голой. Но была одна деталь. Есть женщины раздетые, а есть — обнаженные. Фэнси была именно обнаженной.


— Если я правильно помню, ты права, — ответил я.


Каждый дюйм ее идеального тела буквально кричал о диком, первобытном сексе. Ее фигура была воплощением всех мужских фантазий. Я снова отхлебнул из бокала, пытаясь сохранить самообладание. Это была настоящая женщина. От нее исходил аромат женщины, она двигалась как женщина.


Ее бедра едва заметно дрожали. В ней не было ни капли лишнего жира — это была дрожь страсти. Живот был плоским и гладким, а груди напоминали спелые дыни с розовыми сосками-земляничинами. Они колыхались в такт ее шагам.


Я облизал внезапно пересохшие губы. Она подошла к тому месту, где я стоял, разинув рот, и понимающе улыбнулась. Подняв свой бокал, она коснулась напитка кончиком языка, напомнив мне жадного котенка. Язык мелькал в бокале, пока на ее губах играла задумчивая улыбка.


Я сел на диван, любуясь этим зрелищем, и она подошла вплотную. Обхватив одну грудь ладонью, она поднесла ее к моим губам, словно богиня, предлагающая чашу страждущему. Я поцеловал ее, чувствуя, как сосок твердеет между моими губами.


Я почувствовал, как она стягивает с меня рубашку. Почувствовал ее пальцы на пряжке моего ремня. В мгновение ока я тоже оказался обнажен.


Она хихикнула и, словно грациозная газель, бросилась в спальню. Я бросился следом, едва не спотыкаясь на ходу.


Фэнси смотрела на меня, не закрываясь; ее зеленые глаза сияли на фоне обнаженного тела. Она лежала под простыней, и в ее взгляде читался вызов. Мое либидо, подстегнутое адреналином и этой сценой, работало на полную мощь.


— Не хочешь закончить то, что мы начали? — спросила она.


Она улыбнулась и принялась наматывать простыню на руку, словно сматывая клубок.


— Ну так что? — повторила она.


Я ответил ей взглядом. Сначала грудь — тяжелая, с темными сосками, слегка растекающаяся к подмышкам. Затем плоский, гладкий живот и выступающие тазовые кости. Она сжала ладони у основания живота, едва скрывая тот факт, что рыжий цвет волос на ее голове не был результатом работы парикмахера.


Я стянул простыню с ее ног и понял, почему в обычной жизни, вне заданий AXE, она сделала карьеру танцовщицы. Ноги были длинными, идеально очерченными, с крепкими, полными бедрами.


Я обхватил ее стопы в ладони, слегка приподнял их и развел в стороны.


— Спорим? — сказал я. — На что? — Спорим, ты не сможешь дотянуться до кончиков пальцев.


Она смогла. И сделала это так, что ее рот ощущался бархатом.


Затем она вскочила с кровати и оказалась в моих объятиях. Началась битва языков, губ и тел — битва, в которой, я знал, мы оба станем победителями. Как два обезумевших существа, мы рухнули обратно на кровать. Я чувствовал, как таю, оказавшись между ее бедер. Я подался вперед, в ее теплую мягкость; она застонала и обвила руками мою шею.


— Быстрее, Ник! Давай же, сделай это!


Мои руки прижимали ее к себе, пока она извивалась и крутилась. Ее крутые бедра бились о мои, ягодицы двигались по кругу. Я ничего не говорил — я просто не мог дышать. Я чувствовал, как ее упругая плоть содрогается, пока ее великолепное тело окончательно не вышло из-под контроля. Мы оба опустились до наименьшего общего знаменателя — чистой животной похоти и дикой страсти.


Я почувствовал, как ее нежные бедра сомкнулись вокруг моей талии раскаленным кольцом, сжимая меня все крепче и крепче.


— Сейчас! — вскричала она в экстазе. — Дай мне его, сейчас же!


Мы превратились в лабиринт из рук, губ и ног. В моих ушах грохотали барабаны и трубы, когда она принимала меня снова и снова, не сбавляя темпа. Я чувствовал, как ее ногти впиваются мне в спину, и упивался этой острой, игольчатой болью.


На пике наслаждения Фэнси перестала быть просто женщиной. Она стала воплощением желания. Чистой, нечестивой страстью. Это была адская «спячка», и пусть она была краткой, ее заряда хватило бы, чтобы согреть человека в походе через всю Арктику.


Они прибыли ровно в восемь. Предъявили удостоверения и засунули меня в корзину для белья — ту самую, на колесиках, которую горничные возят по коридорам. Двое из них были в синих комбинезонах с именами над нагрудным карманом и эмблемой прачечной на спине. Их документы не соответствовали именам на нашивках, но я не сомневался, что у них при себе полный набор фальшивок на все случаи жизни.


Третий мужчина занял мое место в люксе. Надеюсь, не в постели, но Фэнси — взрослая девочка, так что c’est la vie. Он будет принимать ванну, одеваться или просто лежать, всякий раз, когда посыльный или горничная сочтут нужным заглянуть в номер. Он должен убедительно доказывать любому наблюдателю, что он и есть Ник Картер. Скорее всего, это предосторожность не понадобится, но AXE не рискует. В нашем бизнесе лишний риск — это смерть.


Я ехал среди грязных простыней и полотенец около двадцати минут, пока не почувствовал, что корзину выгружают. Через щели в плетении я увидел, что мы меняем машины. Запахло едой — видимо, теперь меня перегрузили в фургон кейтеринговой службы. Крышка поднялась, и я увидел новое лицо.


— Можете садиться, сэр, если хотите. — Спасибо, — ответил я, принимая сидячее положение.


Ловко придумано. Они заехали в гараж, притерли два грузовика бортами друг к другу, и — бинго! — я уже часть службы доставки питания. Таким же образом я попал на борт самолета, и спустя семь с половиной часов уже пил кофе на одной из явок AXE в Лондоне.


Это была фешенебельная квартира на Чаринг-Кросс-роуд, прямо напротив Сохо. Из окна я мог смотреть вниз на Лестер-сквер и Пикадилли. Место было безопасным именно из-за своей открытости: эти площади — сердце Лондона, вечно кишащее людьми и машинами. В такой толпе никто не обратит внимания на очередного прохожего.


Я сбил джетлаг коротким сном и дождался звонка. Это был Чалмерс. Мы договорились о встрече. Линия была кодированная, прямиком из Уайтхолла. Я прождал еще час, пока не стемнело и на город не опустился предсказуемый лондонский туман.


Мой водитель устроил мне двухчасовую экскурсию по Лондону, чтобы отсечь возможный хвост, и в итоге высадил меня у Тауэрского моста. Я поднес левое запястье к глазам и напряг мышцы предплечья. Крошечный светодиод (который также служил сигнальным маячком) подсветил циферблат моих часов спецсборки AXE.


Я ждал уже пятнадцать минут. Либо Чалмерс был излишне осторожен, либо что-то пошло не так. Затем я услышал цоканье каблуков и характерный стук наконечника зонта о бетон. Я мгновенно напряг правую руку, и моя ладонь сжалась вокруг рукояти «Хьюго» — тонкого, как стилет, ножа, который был неизменным спутником моей правой руки.


Он вышел из тумана — призрачная фигура в темном пальто и котелке. Он благоразумно остановился в нескольких шагах и начал ритуал опознания:


— Добрый вечер. — Скорее уж утро, — ответил я. — Близнецы идут по Башне. — А вороны не находят себе места.


Обошлись без любезностей. Он встал рядом, опершись на перила лицом к реке и крепости. Я повернулся спиной к перилам, по-прежнему сжимая «Хьюго» в руке, и стал наблюдать за противоположной стороной моста.


Чалмерс заговорил низким, ровным голосом: — Первое сообщение пришло две недели назад. Это была вводная: «Мясник вылетает в двенадцать в когтях Кондора. Вес сумки невелик, предпочтительны песо. Поняли?»


Я повторил текст один раз вслух и трижды про себя. — Запомнил, — сказал я. — А второе? — В этом и проблема, — ответил он. — Оно неполное. Посередине произошел сбой. — Что удалось разобрать? — Мы получили: «Все идет по плану, но...» — затем помехи и фраза «эбеновый крест».


Я задумался. — То есть текст звучал так: «Все идет как прежде (помехи) эбеновый крест». Как долго длился сбой? — Примерно две целых три десятых секунды. — Значит, выпало от двух до четырех слов, — прикинул я. — Мы тоже так думаем. — Это всё? — спросил я, убирая «Хьюго» в замшевые ножны на руке. — Да. Можете передать своему шефу: мы не смогли найти никаких связей с понятием «эбеновый крест». Это были последние слова нашего агента. — И он никогда не упоминал об этом раньше? — Никогда. Видимо, это важно, но проверить невозможно. — Почему? — Его схватили сразу после отправки, — Чалмерс повернулся ко мне. На его лице отразились совсем не британские эмоции. — Это не для протокола? — Разумеется, — ответил я, продолжая сканировать мост. — Поработай с ними как следует, ладно? Это был мой брат. Мы знаем, что он не раскололся, но говорят, они превратили его в кусок мяса прежде, чем он умер.


«Таковы правила игры, — подумал я. — Мы все рискуем одинаково». — Конечно, — сказал я вслух.


Он прошел мимо меня и скрылся в тумане. Я подождал несколько минут, прокручивая сообщения в голове, и направился к противоположному концу моста.


Едва я сел в большой лимузин, машина рванула с места. Я мысленно похвалил водителя: он не только отлично знал Лондон, но и обладал железными нервами. Он вел тяжелую машину сквозь туман так, будто его и вовсе не было. Вскоре мы выскочили на трассу North 89 и на бреющем полете понеслись в сторону Хитроу, к военным взлетным полосам.


В редкие моменты, когда туман редел, я наблюдал, как огни Лондона сменяются пригородами. Это напоминало мне немецкие автобаны: там, если ты едешь медленнее ста километров в час, считается, что ты ползешь.


— Я думал, у нас полно времени, — заметил я. — Мне приходится смотреть смерти в лицо на каждом задании, но я все же предпочел бы умереть в своей постели. — Да, сэр, — ответил водитель, мельком взглянув в зеркало заднего вида. — Но мне, возможно, придется сделать пару кругов. Кажется, у нас компания.


Я не стал оборачиваться, доверившись его профессионализму. — Сколько их? — Две машины: «Ягуар» и «Бентли». В «Ягуаре» один человек, в «Бентли», кажется, двое. — Они висят на хвосте? — Да, сэр, последние шесть километров. Но здесь мы их сделаем.


Он крутанул руль, и меня бросило на дверь. — Простите, сэр.


«Вильгельмина» больно ткнула меня в ребра. — Ничего, старина, — проворчал я, сползая с сиденья.


Парень был асом. Он даже не притормозил перед съездом. Наоборот, мы слетели с шоссе, только прибавив скорость.


Я глянул в заднее стекло. — Похоже, «Ягуар» ты стряхнул, но «Бентли» удержался. Ярдах в трехстах позади я видел два желтых противотуманных огня, которые бешено метались, но неуклонно приближались. — Держитесь, сэр.


Двигатель на мгновение захлебнулся, а затем отозвался мощным ревом. Нас вжало в сиденья с перегрузкой в пять g. — Турбонаддув? — Так точно.


Мы снова съехали с дороги, не сбавляя темпа, и перед нами развернулась узкая лента проселка. «Бентли» за нами проскочил поворот, затормозил и начал сдавать назад. Вскоре его фары снова замаячили позади. Только тогда я понял, как далеко мы уехали от города — здесь тумана почти не было.


— Он хорош, — заметил водитель. — Даже слишком. Но впереди есть переулок, который выведет нас обратно на автостраду. Если проскочим, оторвемся за счет чистой скорости.


Мало что может заставить меня нервничать, но то, как этот парень направил машину к просвету между деревьями, заставило мои волосы зашевелиться. Он не убрал ногу с педали ни на миллиметр. Наоборот, он выжал её в пол. Огромная машина пролетела сотню футов юзом, прыгая и раскачиваясь, пока мы наконец не выровнялись.


И тут начался ад.


Водитель «Ягуара», должно быть, знал эти дороги не хуже моего парня. Машина стояла в пятидесяти ярдах впереди, перегородив дорогу боком. Мой водитель среагировал мгновенно: руль в сторону, тормоза в пол, и мы начали разворачиваться, чтобы уйти назад.


Было поздно.


«Бентли» влетел прямо в узкое горло развязки и замер. Двери распахнулись еще до остановки, и из машины посыпались люди. Я бросил взгляд назад и увидел парня из «Ягуара» — он бежал к нам, размахивая пистолетом-пулеметом «Стен» с грацией профессионала. Эти ребята знали свое дело.


— Вон! — крикнул я, распахивая дверь и выкатываясь наружу. Мой водитель выскочил с противоположной стороны. Раздался выстрел, парень упал, и мое уважение к нему выросло на два порядка: он не просто упал, он уходил из-под огня. Два «Стена» из «Бентли» ответили очередями, и я услышал приглушенный стон с другой стороны нашей машины.


Парня зацепили, но у меня не было времени выяснять, насколько серьезно. Один из нападавших уже навис надо мной, занося приклад «Стена», как топор, чтобы проломить мне череп.


«Тупица», — мелькнуло у меня в голове. Он мог пристрелить меня уже дважды.


Я сжал кулак и перекатился. В тот момент, когда приклад врезался в землю рядом с моей головой, «Хьюго» уже был у меня в руке. Первым же выпадом я распорол ему бок, но он не упал. Он лишь хмыкнул и попытался ударить меня стволом в ухо. Я снова задался вопросом: почему он не стреляет?


Вторая попытка оказалась удачнее — я вогнал стилет ему в горло. Теплая кровь брызнула мне на руку. Он рухнул как подкошенный, широко открыв глаза, в которых читалось: «Будь я проклят». В этом я не сомневался.


Прошло всего секунд десять, но со стороны «Бентли» продолжали палить. Я нырнул в канаву и покатился. Сквозь треск «Стенов» я услышал глухой хлопок — это был «Кольт» сорок пятого калибра. Малыш-водитель всё еще был в строю и отстреливался.


Я выхватил «Вильгельмину» и, пригнувшись, начал заходить к «Бентли» с фланга через высокую густую траву. Я двигался быстрее, чем они могли ожидать. Зеленая стена передо мной поредела, я уже видел очертания машины и вспышки выстрелов. Я уже готов был броситься вперед, как вдруг услышал шум совсем рядом. Я замер и перестал дышать.


На склоне за машиной, прямо передо мной, я увидел движение. Кто-то из них решил поиграть в коммандос и полз на четвереньках прямо ко мне. Очевидно, ему пришла в голову та же идея с фланговым маневром. Я подождал, пока он раздвинет траву прямо передо мной, и с размаху опустил рукоять Люгера ему на переносицу. Хруст костей — и он был мертв прежде, чем понял, что произошло.


Я дополз до края канавы и осторожно выглянул. Третий номер засел за капотом «Бентли», стреляя наугад. Водитель не отвечал огнем, но, видимо, всё еще был жив, раз удерживал внимание стрелка.


Я сместился на десять футов вдоль дороги по канаве, пока машина не оказалась точно между мной и противником. Я надеялся, что, если у парня остались патроны, он не вкатит мне пулю, когда мой силуэт на мгновение покажется на фоне неба.


Бесшумно перекатившись через бруствер, я вскочил на ноги. Выстрелов не последовало. Пять быстрых прыжков — и я у багажника «Бентли», затем присел у крыла.


Схватив правое запястье левой рукой для упора, я выставил пистолет. — Замри, или ты труп!


Логично было бы предположить, что он попытается развернуть «Стен» и дать очередь веером. Я — цель крупная, промахнуться сложно. Дай я ему больше двух секунд, и он бы меня пригвоздил.


Но он этого не сделал. Он просто отбросил автомат, пригнул голову и бросился на меня, как футбольный защитник. Инстинкты сработали быстрее мысли. Я всадил две пули ему в макушку и отшагнул в сторону. Инерция пронесла его мертвое тело мимо меня. Кровь из пробитого черепа била фонтаном, когда он рухнул в канаву.


Я перезарядил «Вильгельмину» и убрал её, направляясь к нашему лимузину. — Куда тебя зацепило, малыш?


Рукав его пиджака был разорван, предплечье залито подсыхающей кровью. Я достал «Хьюго» и с помощью лезвия быстро разрезал ткань, осматривая рану. Затем наложил импровизированную повязку. Рана была чистой — пуля прошла навылет.


— В Гран-при ты в ближайшее время не поучаствуешь, но баранку крутить сможешь. — Что теперь? — Уберем этот беспорядок. Ты возвращайся в Лондон, а я поеду в аэропорт на «Ягуаре».


Так мы и поступили. По указаниям парня я быстро сориентировался, и полчаса спустя уже сидел в кресле самолета, прихлебывая виски, пока лайнер с ревом разгонялся по полосе.


В голове крутились три мысли. Первая: у двоих из этих головорезов была возможность пристрелить меня. Они этого не сделали — значит, я нужен им живым. Вторая: раз я нужен им живым, значит, они охотятся за тем, что у меня в голове. А это означало утечку информации.


И третья загадка — сами нападавшие. Судя по всему — узкие брюки, сапоги на каблуках, черные волосы и характерные усики — это были испанцы.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Я добрался из Даллеса в свою квартиру в Вашингтоне на такси. Я сменил лондонский туман на испарения Потомака, который изрыгал столь густую изморозь, что синие и янтарные огни дорожной разметки едва пробивались сквозь нее. Пытаться вглядываться в эту пелену было больно для воспаленных глаз. Доверившись водителю, я откинулся на подушки сиденья и закрыл их.


Мой заезд домой был прямым нарушением приказа незамедлительно явиться в офис Хоука. Но я рассудил, что лучше предстать перед ним хоть немного освеженным, чем в состоянии полного сомнамбулизма. Душ, бритье и чистая одежда должны были привести меня в чувство.


Я был изрядно выжат. Бессонный перелет из Лондона давал о себе знать. В отель меня возвращали те же люди и тем же способом, что и забирали. Фэнси уже была при параде: накрашена, одета и упакована. Я бросил долгий взгляд на её платье, облегавшее соблазнительные изгибы, которые я теперь знал так хорошо, и почувствовал знакомый зуд. Но впервые за долгое время я заставил себя игнорировать этот порыв.


Мы выписались из отеля, обмениваясь дежурными любезностями вроде «Нам так понравилось, будем рекомендовать ваш отель», и почти всю дорогу до аэропорта в кабине такси молчали. Перед посадкой мы нехотя поцеловались на прощание — думаю, оба искренне — и я пробормотал что-то вроде: «Когда все это закончится...»


Перелет из Майами в Вашингтон был быстрым, но таким же бессонным, как и лондонский рейс. В салоне было четыре стюардессы, и каждая казалась мне точной копией Фэнси. Я понимал, что глаза играют со мной злую шутку, но утешал себя мыслью: возможно, я не так уж и устал, если мой мозг всё еще крутит те сцены из отеля. Когда ты так часто ходишь по краю, несколько часов с такой женщиной, как Фэнси, становятся чертовски важными.


В офис компании «Амальгамейтед» на Дюпон-Серкл я вошел новым человеком — всё еще слегка помятым, но гладко выбритым и даже улыбающимся.


— Выглядишь разбитым, — заметила Джинджер Бейтман. Она была незаменимой помощницей в AXE и почти полностью изжила южный акцент своей родной Атланты.


— Хочешь убедиться лично? — спросил я, наклонившись и чмокнув её в лоб. Я задержался в этом положении, заглядывая в манящую ложбину между её пышными грудями. — Мило, очень мило.


Она глубоко вздохнула, отчего уровень моей бодрости подскочил сразу на четыре пункта, и указала на дверь: — Он ждет тебя. — Премного благодарен. — Ты сделал мой день. — О, ты даже не представляешь, насколько.


Хоук, как обычно, скрывался за облаком сигарного дыма. Когда я вошел в его внутреннее святилище, он жестом указал мне на стул, не поднимая глаз от бумаг. Я сел и закурил одну из своих специальных сигарет.


— Мог бы и не прихорашиваться ради меня, N3. — Знаю, сэр. Просто хотел немного прийти в себя. Поездка была паршивой.


«N3» — это знак. Если бы он назвал меня «Картер», это было бы обычное дело. «Ник» означало бы дружескую беседу. «N3» — значит, разговор предстоит серьезный.


— Выкладывай, — угрюмо буркнул он, откидываясь в кресле и буравя меня взглядом сквозь дым.


Я рассказал ему всё, включая странную деталь о том, что нападавшие явно хотели взять меня живым и выглядели как латиноамериканцы.


— Ага, это многое подтверждает, — пробормотал он скорее себе, чем мне. — Где-то произошла утечка? — Именно так, — он отправил обслюнявленный окурок в пепельницу к остальным и снова подался вперед. — Давай к сообщению.


Я пересказал весь разговор с Чалмерсом на мосту, включая неофициальную часть. В AXE не существовало понятий «не для протокола».


— Чалмерс сказал, что второе сообщение было отправлено открытым текстом, будто агент очень торопился. — И они не смогли прояснить помехи или связь с «Эбеновым крестом»? — По словам Чалмерса — нет. — Паршиво, очень паршиво. Видимо, это что-то крайне важное, раз он пошел на такой риск. Я сейчас разложу тебе всё по полочкам, если ты сам еще не додумался.


Я улыбнулся и промолчал, выпустив изо рта два идеальных кольца дыма — это всегда помогало мне сосредоточиться.


— «Мясник» — это Мецгер. — Немецкое слово Metzger и означает «мясник», — кивнул я. — Точно. Ганс Мецгер, если быть точным. «Летит в двенадцать» означает, что он выходит двенадцатого числа этого месяца. — А что с «Кондором»? — спросил я. Мы использовали эту систему раньше. У разведки было четыре канала для перебежчиков из соцлагеря: «Орел», «Голубь», «Сокол» и «Кондор». Сообщение говорило нам, что Ганс Мецгер будет уходить через Будапешт по каналу «Кондор».


Хоук кивнул. — «Багаж не тяжелый» — значит, вся информация у него в голове. «Предпочтительны песо» — это указание на место, где он хочет получить политическое убежище в обмен на свои секреты: Испания. — На каких условиях? — спросил я. — На классических, — Хоук скривился от отвращения. — Вилла, куча денег наличными и солидная пожизненная пенсия в долларах.


Я присвистнул. Если правительство готово на такие траты и тайную операцию по эвакуации, значит, человек он крайне важный. Или знает нечто, что стоит дороже любых денег.


— А второе сообщение? — напомнил я. — «Все идет по плану, но...» и этот «Эбеновый крест»? — «Все идет» — тут ясно. А вот «крест»... понятия не имею.


Он взял со стола толстую папку и положил её на колени, раскуривая новую сигару. — Ганс Мецгер был молодым гением физики еще в Третьем рейхе. В сорок четвертом он женился на Веронике Киммель. Она была коммунисткой-подпольщицей. Мецгеру было плевать на политику, его интересовали только работа и жена. Когда пришли русские, они предложили ему продолжить исследования, и его жена выбрала Восточную Германию. Мецгер последовал за ней. О нем ничего не было слышно, пока в пятидесятом он не перемахнул через Стену. Он заявил, что бежит от тирании и порвал с женой. — И мы в это поверили? — У нас не было причин сомневаться, — Хоук не поднимал глаз от досье. — Он согласился работать на нас, если мы вытащим его дочь. Она родилась в сорок девятом, и он хотел, чтобы она выросла здесь. — Скользкая тема, — заметил я. — Очень. Похищение детей на иностранной территории не входит в нашу официальную политику. Но мы обещали сделать всё возможное. — И что в итоге? — Ничего. В пятьдесят восьмом он решил взять дело в свои руки. К тому времени фрау Мецгер перевели в Будапешт, она сделала карьеру в партийной иерархии. Дочь, Эрика, была с ней. — Могу угадать, — сказал я, вспоминая события 1958 года. — Он влез туда с кучей восторженных американских дилетантов, которые мечтали примкнуть к борцам за свободу и в итоге просто погибли. — Вроде того. В общем, надежды Мецгера вытащить дочь рухнули. Его схватили и поставили перед выбором: работать на них или смерть. — И он выбрал работу. — С условием, что сможет жить рядом с дочерью и видеться с ней. Около двух лет назад пошли слухи, что он снова хочет бежать. Но дочь отказывалась: мать была больна, и Эрика не хотела её оставлять. Он намекал через подставных лиц, что нам стоит прийти и забрать их. Мы отказались — слишком большой риск. — А что изменилось теперь? — Полгода назад Веронику Мецгер отправили в Португалию и Испанию налаживать революционную сеть. Судя по заголовкам газет, справилась она паршиво. — Значит, провал? — Внешне — да, — Хоук захлопнул папку. — Видимо, кураторы решили так же. Фрау Мецгер погибла в «автокатастрофе» на трассе между Мадридом и Толедо. — И теперь дочь готова бежать вместе с отцом, — закончил я за него. — Только не пойму, при чем тут AXE? Обычными перебежчиками мы не занимаемся.


— Ты прав. Обычно дезертирство — не наша юрисдикция. Но в этот раз дело в наших руках. Они запросили конкретно тебя. — Неужели я настолько важен?


Вопрос был риторическим, и мы оба знали ответ. Оперативники серии «N» в AXE — товар штучный. Нас всего четверо. Я — N3, и я подозревал, что номера 1 и 2 давно выбыли из игры. Я был лучшим «Киллмастером» в обойме, и рисковать моей головой в соцблоке без веской причины Хоук бы не стал.


Хоук не ответил. Он нажал кнопку селектора: — Бейтман! — Да, сэр, — отозвалась Джинджер. — Мистер Грисвальд уже здесь? — Да, сэр.


Дверь открылась. Вошел мужчина, чья походка и дрожащие руки выдавали в нем сугубо гражданского человека, не привыкшего к нашим играм. Хоук представил нас. Грисвальд нервно заерзал на стуле, не переставая вертеть в руках шляпу.


— Что-то не так, Грисвальд? — спросил Хоук. — О нет, сэр. Просто слухи об этом месте... — Забудьте о слухах. Расскажите Картеру то же, что говорили мне.


Хоук пояснил мне: — Грисвальд — эксперт по энергетике. Он работал с Мецгером.


— Да, сэр... Ганс и я работали над техническим аспектом использования солнечной энергии. Вы знаете, нефтяные кризисы и всё такое... — Я читаю газеты, — отрезал я. — Ах да, конечно. В общем, мы решили многие задачи, но оставалась одна главная — стоимость. Метод, технология — всё было, но стоимость производства была астрономической.


Хоук перебил его: — А теперь Мецгер утверждает, что решил проблему стоимости. Он передал нам несколько фрагментов данных. Грисвальд? — Да. Мы изучили цифры. Они выглядят многообещающе. — Другими словами, — вставил я, — они обошли нас в вопросе альтернативной энергии? — Возможно, сэр. — Так «возможно» или «да»? — надавил я. — По имеющимся данным точно сказать нельзя. — Ваше личное мнение?


Грисвальд замялся. — Я сомневаюсь. — Но не уверены? — уточнил Хоук. — Нет. Моё мнение — семьдесят на тридцать против него. Когда Ганс уходил в пятидесятом, у него была часть данных, у меня — другая. Обычное дело для секретных проектов. После его последнего исчезновения я попытался собрать все части пазла. — И? — Мы не продвинулись. На мой взгляд, если Ганс действительно нашел способ дешевого массового производства солнечной энергии, то он сотворил чудо. Сейчас эта технология находится на той же стадии, что и лекарство от рака: оно где-то за углом, но мы до него еще не дошли.


— Спасибо, Грисвальд, — Хоук встал, давая понять, что аудиенция закончена. Когда за экспертом закрылась дверь, я спросил: — Насколько он хорош? — Лучший в своем деле, — ответил Хоук. — А Мецгер? — Тоже лучший.


«Значит, ничья», — подумал я и заговорил вслух: — Если Мецгер не лжет, у него в голове бомба, способная перекроить мировую экономику. Если лжет — он просто знает, что мы всё равно заглотим наживку. Но почему именно AXE? И почему я? — Мы не знаем точно. Его жена имела доступ к архивам. Возможно, он или дочь видели наши досье. В любом случае, они потребовали лучшего специалиста. Пойми, N3, человек с твоей подготовкой — идеальный телохранитель. — Или же он лжет, — добавил я, — и его просто хотят убить, чтобы секрет (если он есть) не достался никому. А если у него в охранниках Киллмастер...


Хоук задумчиво пожевал сигару, вынул её изо рта и спросил: — Ну, что скажешь, Ник? Он назвал меня по имени, и я ответил честно: — Я думаю, сэр, что всё это дело воняет за версту.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


У Вилли Гиса был процветающий бизнес по производству париков и грима в самом сердце театрального квартала Нью-Йорка. У Вилли было очень слабое запястье и привычка называть всех «моя дорогая». Но на многое закрываешь глаза, когда чей-то гений может спасти тебе жизнь. А гений Вилли действительно мог меня спасти. В отличие от библейского Даниила, мне хотелось чего-то большего, чем просто вера, когда я собирался засунуть голову в пасть льва.


Покидая офис «Амальгамейтед», я попросил Джинджер немедленно организовать мне встречу с Вилли — срочно, прямо сейчас. Остальные приготовления уже взяли на себя филиалы AXE в Нью-Йорке и Вене. В моей квартире меня ждал готовый упакованный чемодан — размером поменьше того, что я брал для своего лже-отпуска во Флориде.


Я всегда держал его наготове. С моей работой так проще. Кроме того, в нем было специальное потайное отделение для Вильгельмины, Хьюго и крошечной газовой бомбы, которую я прозвал «Пьером», — на случай, если мне не захочется тратить время на объяснения их природы службе безопасности аэропорта.


Я ненавидел личные досмотры, которые становились неизбежными, если охрана находила «Пьера». Часто это было крайне неловко, поскольку он покоился как «третья жемчужина» в фамильном достоянии между моих ног.


В самолете шаттла между вашингтонским аэропортом имени Даллеса и Ла-Гуардиа я прокручивал в голове стандартную процедуру «Кондора», добавляя к ней недавние детали, полученные от Хоука.


Я должен был присоединиться к тургруппе «Увидеть Австрию» в Инсбруке. Оттуда мы отправимся на автобусе в Зальцбург, а на следующий день — в Вену. Затем пересечем австрийско-чехословацкую границу в Бржецлаве и на судне на подводных крыльях доберемся до Будапешта. Туристические поездки между Австрией и Венгрией были делом обычным, так что попасть внутрь будет несложно. Проблемы начнутся на обратном пути, когда в Будапеште произойдет замена.


Если и когда мы вернемся в Вену, по плану значилась экскурсия в Венский лес и Майерлинг. Именно там Ник Картер должен был «воскреснуть», а Ганс и Эрика Мецгер — бесследно исчезнуть.


Воздушный трафик над Ла-Гуардиа был разреженным, поэтому мой самолет подрулил к выходу ровно через тридцать пять минут после взлета из Вашингтона. Еще через час я уже сидел в парикмахерском кресле в центре Манхэттена, а Вилли Гис порхал вокруг меня.


— Дорогая моя, — ворковал он, — когда я закончу с тобой свою «коронную программу», тебя не узнает даже родная мать. — Постарайся, чтобы так оно и было, Вилли, — хмыкнул я. — Не ворчи, прелесть, — бросил он и принялся за работу.


Он действительно был гением. Мои волосы словно сами собой проросли сединой, а новая стрижка добавила мне добрый десяток лет. Специальные составы изменили оттенок кожи на шее и вокруг глаз, накинув еще несколько лет сверху. К моим задним зубам с обеих сторон Вилли прикрепил зажимы, удерживающие искусственные накладки на деснах. Из-за них мои щеки обвисли, образовав брыли — надеюсь, у меня никогда не будет таких в реальности.


— Какое-то время придется дышать через рот, пока не привыкнешь, — напутствовал Вилли, вставляя мне в ноздри крошечные трубки. Мой нос тут же стал плоским, а ноздри раздулись — я стал похож на антропологического кузена Годзиллы. Затем пошли морщины. Казалось, они магически проступают там, где кожа соприкасалась с его чудо-жидкостью. Фальшь выдавал лишь легкий блеск раствора, но и он исчез после умелого использования театрального грима телесного цвета.


— Тебе придется подправлять грим каждый день... особенно после бритья. И следи, чтобы щетины не было. У тебя густая темная борода — при такой седине на голове она мгновенно тебя выдаст. — Что это за состав? — спросил я. — В основе своей — клей, — ответил он. — Но без липкости. Мое собственное изобретение. Потрясающе, правда?


Я встал с кресла и повернулся к зеркалу. Слегка опустил плечи, как бы уменьшившись в росте на дюйм — и образ стал законченным. Вилли протянул мне очки в тонкой оправе. Я надел их, взглянул на Ника Картера образца «глубоко за шестьдесят» и содрогнулся.


Я заменил бритвенный набор в своей сумке на тот, что подготовил Вилли. В нем были все ингредиенты для поддержания маскарада и создания новой маскировки в случае нужды. Мы едва закончили, когда в дверь постучали. Вилли вышел и вернулся с серым костюмом-тройкой.


— Раздевайся! — скомандовал он. — Вот твой гардероб. И не стесняйся, ты совершенно не в моем вкусе.


Я переодевался, пока он объяснял особенности костюма: — Подкладку можно сорвать и с брюк, и с пиджака. Костюм вместе с жилетом — двусторонний. Выворачиваешь его наизнанку, чуть меняешь грим — и ты мгновенно становишься другим человеком. В электробритве спрятан шиньон из дайнела — прикрепишь его к подкладке шляпы сзади, и издалека цвет твоих волос будет казаться иным. Второй такой же костюм уже в сумке.


Полностью одевшись, я снова подошел к зеркалу. Костюм был скроен так, что в нужных местах ткань была плотнее, создавая иллюзию старческой фигуры без необходимости постоянно сутулиться. Я просунул руку под левый борт пиджака. Там обнаружилось нечто похожее на карман, но материал был еще тяжелее. Идеальная кобура для Вильгельмины.


— Вилли, ты настоящий гений. — О, я в курсе, дорогая, — ответил он с гордостью. У двери он остановился и обернулся. Взглянув мне прямо в глаза, он заговорил серьезным, низким голосом: — Я никогда не знаю, ради чего всё это и куда вы отправляетесь. Я даже не знаю ваших имен и знать не хочу. Но я могу догадываться. Удачи тебе и счастливой охоты.


Самолет авиакомпании «Люфтганза», Боинг-747, летел прямым рейсом в Мюнхен. Он оторвался от полосы аэропорта имени Кеннеди легко, словно птица, рожденная для неба. Как только табло «Nicht Rauchen» погасло, я закурил. Чуть не закашлялся от первой же затяжки — сигареты с фильтром были мне непривычны. Я купил несколько пачек в Кеннеди, расправившись с последними запасами своих «кастомных» сигарет.


— Желаете выпить перед ужином, сэр? Стюардесса была типичной немкой: блондинка с пышными формами и очень привлекательная. И она совершенно не походила на Фэнси Адамс. Либо я действительно слишком устал, либо был готов к покорению новых миров.


— Скотч с водой, bitte, — ответил я, старательно имитируя южный австро-баварский диалект. Она прошла по проходу, собирая заказы, и вскоре вернулась с подносом. — Ваш напиток, герр профессор. — Данке, — я взял стакан. Она поинтересовалась моим гражданством и целью поездки. — Австриец, — соврал я. — Еду в Зальцбург. В отпуск. Боюсь, я слишком долго не был на родине. — А я из Берхтесгадена, — улыбнулась она. — Сразу узнала акцент. Приятного отдыха! — Если все немецкие девушки до сих пор похожи на вас, отдых будет чудесным. Она расцвела, шутливо ущипнула меня за щеку и пошла дальше. Я прихлебывал виски, размышляя о том, что старость, возможно, не такая уж плохая штука.


Ужин был сносным — в том смысле, что его можно было съесть. Я, должно быть, отключился сразу после того, как стюардесса убрала поднос. Голос из динамиков вернул меня к реальности: — ...und Sicherheitsgürtel anschnallen.


Она повторила инструкции на французском и английском. Я последовал указаниям и пристегнул ремень. Начинался рассвет. Из окна я видел, как он разливается над Мюнхеном.


Через десять минут мы были на земле. Таможня с американским паспортом прошла без сучка и задоринки. Вскоре профессор Генрих Майер уже ехал в такси на Южный вокзал (Südbahnhof), чтобы сесть на поезд до Инсбрука.


Когда заходит речь об Альпах, люди сразу вспоминают Швейцарию, и это справедливо. Но путешествие через австрийские Альпы на поезде дарит такие пейзажи, которые трудно найти где-либо еще.


Я делил купе с двумя молодыми туристами-бэкпакерами из Бостона, английской няней из Корнуолла и двумя австрийскими бизнесменами, возвращавшимися с ярмарки в Мюнхене. Один из них был «связником». Я не знал, кто именно, и не хотел знать. Тот, другой, тоже не имел представления, кому именно он передает «картинку».


Всё складывалось идеально. Студенты болтали по-немецки, читая газеты. Бизнесмены изучали журналы. Мы обменялись дежурными фразами о природе и проблемах британского и австрийского социализма, пока по вагону не прошел проводник, приглашая ко второму обеду.


Купе опустело. Один из бизнесменов и я задержались в баре, пока остальные ушли в вагон-ресторан. На полпути к третьей кружке пива мой сосед извинился, отпустив дежурную шутку о том, что пиво жалко просто выбрасывать, его нужно «переработать». Он вежливо рассмеялся, поднял кружку в мою сторону и вернулся к своей газете.


Я вышел из бара и вернулся в наше купе. По сиденьям были разбросаны газеты и журналы, но на полу, наполовину скрытая под сиденьем, лежала свежая копия «Der Spiegel». Я вытащил из-под пальто идентичный экземпляр, купленный в Мюнхене, и поменял их местами.


Запершись в туалете, я пролистал журнал до семьдесят третьей страницы. И вот она — блондинка, подходящего возраста и роста, с голубыми глазами. Рекламная страница была вклеена в журнал так искусно, что только под микроскопом можно было заметить подвох.


Я вырвал страницу, открыл окно и выбросил остаток журнала. Затем я впился глазами в лицо женщины на фальшивой рекламе, запоминая каждую черточку. Когда её образ надежно запечатлелся в памяти, я проверил адрес «фирмы-распространителя» внизу страницы. Музеумштрассе, где-то посередине между вокзалом и Старым городом. Затем я разорвал страницу на четыре части, сжег их и проводил взглядом пепел, улетающий под колеса поезда.


Я как раз допивал вторую чашку крепкого европейского эспрессо, когда поезд плавно остановился на вокзале Инсбрука. Игнорируя гостиничных зазывал на перроне и назойливых таксистов снаружи, я пересек улицу, повернул направо и пошел пешком. Через три квартала я вошел в крохотный холл пансиона «Гауптманн», пройдя через прилегающий ресторан.


Это было недорогое место, как раз по средствам отставному немецкому профессору истории. Хозяйка, оформлявшая меня, была само радушие. Я сказал ей, что подумываю о турпоездке. Она тут же принесла охапку брошюр.


Следующий час я прилежно листал их и выбрал нужную. С брошюрой в руках и моими тремя «сообщниками» — Хьюго, Вильгельминой и Пьером, — вернувшимися в свои тайники, я спустился вниз и вызвал такси.


В Инсбруке было тихо. Послеобеденное движение было вялым. Такси поднялось по Леопольдштрассе и высадило меня у ворот Старого города. В узкие извилистые улочки исторического центра допускались только пешеходы и редкие велосипедисты.


Бюро путешествий найти было несложно, но я для вида трижды спросил дорогу у прохожих. Клерком оказался молодой американец, подрабатывающий перед лыжным сезоном. В Инсбруке и Зальцбурге таких полно — многие живут тут так долго, что их немецкий лучше английского.


— Меня заинтересовала эта экскурсия, — сказал я, протягивая брошюру. — Разумеется, — ответил он и затараторил заученную речь о прелестях этого конкретного тура. Я кивал, стараясь скрыть скуку, пока мы не перешли к вопросам о визах и паспортах. — О боже, — вздохнул я. — Неужели всё это действительно необходимо? — Боюсь, что да, сэр. Венгрия — страна соцблока. Но мы экономим время на границе, оформляя документы заранее.


«Конечно-конечно», — пробормотал я и подписал бумаги дрожащей старческой рукой. Если я чего и хотел на самом деле, так это не задерживаться на границе.


Выйдя на улицу, я следующие два часа прикидывался туристом: поглазел на «Золотую крышу» Максимилиана, зашел в придворную церковь и осмотрел прочие достопримечательности старого города.


Когда сумерки сгустились, зажглись огни, и на улицы высыпала молодежь. Бороды и джинсы сменили деловые костюмы. Я нашел тихий ресторанчик и сам удивился своему аппетиту, приговорив огромный стейк с перцем, тирольский салат и почти целый литр отличного белого вина.


Повозившись с кофе еще полчаса, я оплатил счет и покинул Старый город через восточные ворота. Ориентируясь по шпилю Тирольского государственного музея, я дошел до Музеумштрассе.


Я не снимал свои часы AXE. Они не выглядели старинными, но их скрытые возможности стоили того, чтобы рискнуть имиджем. Сверившись с расписанием в голове, я начал искать нужный адрес. Через два квартала я его нашел — глубокая дверная ниша, частично затененная, но достаточно освещенная уличным фонарем.


Она была не одна.


Я замедлил шаг, оставаясь на своей стороне улицы. Их лица скрывала тень, но фигуры от шеи и ниже были на виду. Я не слышал слов, но по их движениям легко мог восстановить диалог.


— Какая ты дерзкая штучка. Пятьсот шиллингов! Её бедра плотно сомкнулись. — Нужно платить за талант. — И что в тебе такого ценного? Его рука скользнула ей под пальто, по-хозяйски ощупывая грудь. — Сто шиллингов, дорогуша, и ни гроша больше. — В парке полно девок за сто шиллингов. Хочешь, покажу дорогу?


Он выдернул руку из-под её пальто. В свете фонаря в её руке блеснул холодный металл. Мужчина злобно выругался и, топая, пошел прочь по улице. Он пошатывался — ровно настолько, чтобы считаться пьяным, но не настолько, чтобы упасть.


Я продолжал идти, пока не достиг угла. Перейдя улицу, я почти столкнулся с ним. Он дернулся в мою сторону, но я, используя «старческую» ловкость, заслонился от него фонарным столбом. Он пробормотал проклятие, врезавшись плечом в столб, и я услышал, как его шаги удаляются за моей спиной.


— Ищете компанию? — промурлыкала она, когда я подошел к нише. — Я старик с ограниченным бюджетом, — ответил я, старательно изображая старческое кряхтение и ступая на первую ступеньку. — У меня есть комната поблизости, — ответила она, оставаясь в тени. — Ты мне не по карману, — продолжал я болтать, пытаясь рассмотреть её лицо. — Как пожелаете, — в её голосе прозвучало искреннее пренебрежение.


Она перенесла вес с одной ноги на другую, и этот поворот подставил её лицо под свет. Грим был тяжеловат, волосы растрепаны, а одежда — подчеркнуто дешевой. Но ошибки быть не могло. Эти глаза и этот упрямый подбородок принадлежали леди из моей рекламной страницы. Передо мной была точная копия Эрики Мецгер.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Обе ее руки переплелись с моей так, что ее полная, упругая грудь без бюстгальтера отдавала много тепла через материал моего пальто.


После того как мы прошли через глупую канитель по удостоверению личности друг друга, она взяла меня под руку и повела обратно по Музеумштрассе в сторону вокзала. Она сняла комнату на час — так поступало большинство уличных девушек, когда были уверены, что сделка выгорит.


— Я думала, ты будешь намного, намного моложе, — прошептала она, когда мы свернули за угол в переулок, едва ли шире тротуара большого бульвара. — Морщины из бутылки с клеем, — сказал я, стараясь не отвлекаться на давление ее руки. — Как тебя зовут? — Это действительно имеет значение? — Нет, — ответил я. — Кэтрин.


Она не смотрела на меня, и я не смотрел на нее, когда мы снова повернули. Улица была чуть шире, но освещена ненамного лучше той, из которой мы только что вышли. Хотелось бы верить, что именно поэтому я не заметил его в дверном проеме, но на самом деле я знал, что дело не в темноте. Мой разум был занят тоном ее голоса. В нем сквозило безразличие к тому, что она делает, и это меня беспокоило.


Он вырос перед нами прежде, чем кто-либо из нас успел сообразить. Его туловище слегка покачивалось, а ноги, казалось, вот-вот подогнутся. Но, судя по всему, с его рефлексами и прицелом всё было в порядке.


Его рука молниеносно взметнулась между нами; мы едва успели разделиться, как его открытая ладонь с жалящим звуком врезалась ей в лицо. Она отшатнулась, но он успел поймать ее таким же сильным ударом наотмашь на обратном пути.


— Ни одна шлюха не достанет меня ножом, — пробормотал он, замахиваясь для нового удара.


Я уже хотел пустить в ход Хьюго, но вовремя одумался. Если это действительно похотливый пьяница, он наверняка запомнит стилет, выскочивший из рукава старика. Я решил играть роль разъяренного пожилого гражданина.


Я перехватил одну из его рук и вывернул ее вверх за спину, прижав его предплечье к своему уху. Затем сцепил пальцы на его руке чуть выше локтя. Если бы он стал слишком сопротивляться, я мог бы просто рвануть вниз и сломать ему руку. В такую силу старика он вполне мог бы поверить на следующее утро.


— Отпусти меня! — прорычал он, пытаясь вырваться. — Нет, пока не научишься манерам, сынок, — ответил я.


Мы кружили, толкая и дергая друг друга, пока не отошли на несколько метров от девушки. Затем он удивил меня: подошел вплотную, соскользнул захваченной рукой с моего плеча и обхватил меня. Я почувствовал, как его руки сомкнулись на моей спине в «медвежьем объятии».


В пылу борьбы мы оказались прямо под желтым пятном уличного фонаря. Он сжал меня сильнее, его лицо оказалось почти вплотную к моему. Он был так близко, что я мог бы сказать, что он ел на ужин. Я уже собирался ударом колена поднять его голос на октаву выше, когда он выругался и отпустил меня.


— Ты старик, — сказал он, вглядываясь в каждую складку моего загримированного лица. — А ты — хулиган, которого надо арестовать, — ответил я, возвращая дребезжащие нотки в голос и делая вид, что поправляю куртку. — Я не связываюсь со стариками, детьми или женщинами, — прохрипел он, снова покосившись на девушку. — Только со шлюхами.


Он повернулся, едва не упав, и побрел прочь. Я проводил его взглядом, пока он не скрылся за углом, и только тогда вернулся к девушке.


— Ты в порядке? — Думаю, да, — ответила она, двигая челюстью из стороны в сторону и пытаясь выдавить улыбку. — Грубый способ зарабатывать на жизнь. — Пошли, — я улыбнулся в ответ и потянул ее за руку.


Отель был через две двери. Это мог быть «дворец» для проституток, но вестибюль и лестница были безупречно чистыми. Пока мы шли по коридору, она нащупала ключ в сумочке.


— Подожди, — сказал я, когда она вставила его в замок. Я отодвинул ее в сторону, мягко повернул ключ и ручку одновременно, навалившись плечом на дверь. Как только замок поддался, я толкнул дверь и зашел вместе с ней. Тишина. — Хорошо, — сказал я и прошел в комнату, закрывая за собой дверь.


Крошечная комнатка со скудной мебелью, тусклый свет и возможность сбросить пальто позволили мне немного расслабиться, и мысли снова заработали четко. Именно тогда меня осенило.


— Черт, — простонал я. — В чем дело? — спросила она встревоженно, пятясь к двери. — Что не так? — Этот пьяница, — сказал я, подходя к окну и осматривая улицу внизу. — И что с ним? — Он не был пьян, — ответил я, оборачиваясь к ней. — Когда его лицо было прямо перед моим, я почувствовал запах... всего, что он ел на ужин, но не учуял ни капли спиртного. Даже вина.


В свете лампы она была гораздо красивее, чем в дверном проеме или на улице. Из недр большой сумки на плече она достала бутылку белого вина. Усевшись в единственное кресло — ветхое, с тонкой обивкой, — она разлила вино.


Осколки моей уверенности разлетелись вдребезги. Теперь нужно было как-то собрать их воедино. Иногда взгляд на лицо и фигуру красивой женщины помогает мне вернуть мысли в нужное русло. Это был как раз такой случай.


Она действительно была красива. Ее светлые волосы немного растрепались, что только смягчало образ. Она хмурилась, глядя на бокал на коленях, очевидно, пытаясь, как и я, привести мысли в порядок. Ее дыхание было ровным, но тяжелым; грудь под облегающим платьем вздымалась в почти расчетливом ритме. Трение ткани заставляло ее соски твердеть так, что их форму можно было разглядеть сквозь платье. В остальном она была прекрасно сложена, и даже нелепое платье не могло скрыть ее класс.


Я оторвал взгляд от полоски белого бедра, открывшейся в разрезе платья, и нарушил тишину. — Вы действительно экскурсовод? — Вам не обязательно это знать — для того, чтобы выполнить свою часть работы. Ее глаза встретились с моими в испепеляющем, как ей казалось, взгляде. Я ответил ей тем же, усилив напор вдесятеро. Это сработало. Она моргнула и снова уставилась в бокал. — Прости, — сказала она. — Мне просто всё это не нравится. — Что именно? — Всё. Мне страшно.


Я подумал о своем собственном положении: мне приходится работать с любителями, а это всегда риск. Дело может обернуться грязно. Но я решил поддержать игру. — Мне тоже страшно, но я всегда считаю, что должен довести дело до конца. Давай начнем сначала. Ты настоящий гид? — Да. И иногда подрабатываю моделью. Это объясняло ее манеру держаться. До сих пор, не считая того «пьяного», всё шло гладко. Но почему она так напугана? — Ты хочешь рассказать мне о «Кондоре»?


Она начала запинаясь, но постепенно набрала темп, пока ее слова не зазвучали как заученная молитва. — Утром выезжаем в Вену через Зальцбург, там остановимся на обед и осмотр достопримечательностей. Прибудем в Вену завтра вечером и заночуем. На следующее утро пересекаем границу в сторону Братиславы и... — Как? — перебил я ее. — Границу? — я кивнул. — Автобусом. Мы высаживаемся из него и спускаемся на подводных крыльях по Дунаю в Будапешт. Автобус идет пустой. Там мы снова его встречаем. В Будапеште запланирована экскурсия на два дня и одну ночь. — Там и произойдет замена? — Я не знаю. Я поднялся с кровати. — Что ты сказала? — Я не знаю. Мне велели передать вам, что на второй вечер в Будапеште группа отправится в оперу. В антракте вы должны пойти в мужской туалет справа на антресолях, прямо перед началом второго акта, когда прозвенит предупреждающий звонок. С вами свяжутся. — И всё? — Займите последнюю кабинку у стены.


Внезапно на душе стало немного легче. Я усмехнулся. — Что-то не так? — она снова посмотрела на меня. — Я просто подумал о том, сколько времени в нашем бизнесе я провожу в мужских туалетах — а иногда и в женских — по всему миру. Чаевые обслуживающему персоналу составляют добрую часть моих счетов.


Она улыбнулась. Это была милая улыбка, и я улыбнулся в ответ. — Теперь лучше? — спросил я, потягиваясь и допивая вино. Она кивнула: — Да. Напряжение покинуло ее тело, она расслабилась в кресле. Настал момент нанести решающий удар. — Хорошо. Теперь, когда мы знаем весь маршрут... как мы его изменим? — Изменим? Мы не можем. По крайней мере, я не знаю как. — Они знают, как я теперь выгляжу. Тот «пьяница» всё им расскажет. У меня такое чувство, что меня подставят, как только я пересеку границу. Есть много людей, которым я не нравлюсь... Я хотел добавить «потому что я их убиваю», но решил, что это ее окончательно добьет. — Мы должны отменить всё сейчас? Попробовать позже? — спросила она, покусывая губу и глядя на меня снизу вверх. — Согласно приказу — сейчас или никогда, — ответил я. — Тогда пусть будет сейчас, — сказала она, опрокидывая остатки вина в горло, словно матрос, выпивающий стопку виски. — Думаю, вам стоит остаться здесь до утра.


Я улыбнулся. — Пятьсот шиллингов — это большие деньги. — И я должен вернуться в свой пансион, — добавил я. — Да, думаю, должны.


Она замолчала. Бокал глухо стукнул, упав на пол. Она прильнула ко мне, ее руки обвились вокруг моих плеч. Я обнял ее, и она прижалась ко мне всем телом, запрокинув голову и глядя на меня широко раскрытыми глазами. Я поцеловал ее — крепко, позволяя языку найти ее язык. Она вжалась в меня, ее бедра двигались твердо и быстро. В горле у нее начали рождаться гортанные звуки. Она отстранилась на мгновение, зажмурившись. Ее губы были плотно прижаты к зубам, словно от боли.


— Мы сейчас весь грим друг другу испортим, — пошутил я. Это сняло напряжение, но в ее глазах всё еще читался страх. Она потянула меня за руку, прижимая ее к мягкой полноте своей груди. Это казалось бессознательным жестом. Я чувствовал теплоту и мягкость тяжелой плоти и твердость набухшего соска в своей ладони.


— Ты уверена? — спросил я. — Уверена, — вздохнула она. Когда я снова притянул ее к себе, она откликалась уже с меньшим напряжением и большей страстью. Ее груди были прижаты к моей грудной клетке, руки крепко обвили мою шею. — О-о-о, Ник... да, я уверена.


Ее бедра начали двигаться, затем живот, затем всё ее тело. Она была из тех девушек, что знают, как заставить мужские гормоны стоять по стойке смирно. Мы вместе скользнули на кровать. Мои руки исследовали ее тело, вызывая во мне всё большее возбуждение. Теперь в ее глазах горел чистый огонь, пока я осыпал поцелуями ее лицо и шею.


— Ты просто невероятная, — прошептал я. — Правда? — Ага. — Покажи мне, — сказала она, снова обнимая меня за шею.


Теплые губы встретились, страсть превратила наши тела в извергающиеся вулканы. Мы стали двумя людьми, потерянными во власти друг друга. Кэтрин оказалась действительно особенной. — Одежда, одежда... — шептала она. — Мешает...


Я принялся за дело с азартом, и вскоре она лежала передо мной сладострастно обнаженная, извиваясь от предвкушения. Ее голос снова позвал: — Я тебе нравлюсь, Ник? Нравлюсь? Какая я? Она мне очень нравилась. Губами и руками я показывал ей, насколько. Высокая, крепкая грудь, плоский живот с нежным пушком внизу, великолепные бедра...


— Боже мой, — выдохнула она, когда мои губы скользнули по ее животу. Она начала двигаться мне навстречу. Сначала медленно, потом всё быстрее. — Сейчас, Ник! — вскрикнула она. — Иди ко мне!


Я опустился между ее сливочно-белых бедер и почувствовал, как ее тело подается навстречу моему толчку. Она задыхалась, стонала и извивалась. Она прижимала меня к себе, сильнее сжимая в объятиях. Затем уперлась пятками мне в спину и резко застонала прямо в ухо, плотно прижимаясь ко мне.


— О, Ник! Ник! Я чувствую... о-о-о, Ник, держи меня... возьми меня... О-о-о! Это был полет на ракете к Луне для нас обоих. Дикая, восторженная поездка, наполненная азартом, страстью и полным исполнением желаний. Обратного пути не было, и мы прыгнули.


А потом, поскольку в такие моменты реальности нет места, мы плавно поплыли обратно на землю. Назад в гостиничный номер. Назад к тому, кем мы были и что нам предстояло делать за пределами этой комнаты. Назад к смятой постели и расслабляющему теплу, которое приходит после близости.


— О, ты замечательный, — вздохнула она, положив голову мне на плечо. — Ты прекрасный, удивительный человек. Я закурил две сигареты и протянул одну ей. Ухмыльнувшись, я сказал: — Я думал, это мужчина должен делать комплименты.


Она шутливо укусила меня за плечо. — Это в реальной жизни. Такие люди, как мы, живут в фантазиях, иначе мы бы не занимались тем, чем занимаемся. Она сама заговорила об этом. Не я. Ощущение ее обнаженного тела рядом с моим было странной смесью чувств. В нем оставалось желание, но я чувствовал и страх в легкой дрожи ее бедер и плеч.


Я решил, что сейчас самое время. — Где они собираются меня перехватить? Я не использовал обвинительный тон; голос был ровным и будничным. Удивления не последовало — только облегчение. — На судне на подводных крыльях, как только выйдем на реку. Как ты узнал? — Не знал. Но теперь знаю. — Того пьяницу зовут Брюхнер. Он из Восточной Германии. Они следили за мной несколько месяцев. Я ничего не говорила, потому что казалось, что «Кондор» никогда не будет задействован. — Ты хотела мне сказать. — Да. Брюхнер особенный — он убивает людей. Когда его назначили на это дело, я поняла почему.


Сквозь остатки макияжа ее лицо выражало смесь страха и невинности — сочетание, перед которым не устоит ни один мужчина. — Займись со мной любовью снова, — сказала она, скользя телом подо мной. Я опустился к ней и с медленным, неумолимым напором вошел в нее. — Я ничего не могла поделать, — шептала она. — Я была напугана. — Я знаю, — ответил я. — Я знаю.


«Европабус» был большим, двухэтажным и комфортабельным «Мерседесом». Поднимаясь на борт, я постарался как можно лучше рассмотреть водителя. Он даже не оторвал взгляда от газеты, разложенной на руле.


Он был подходящего возраста и телосложения. Судя по фотографиям Ганса Мецгера, которые я видел, превращение было бы довольно легким: немного подровнять волосы и бороду. Смена очков — и Ганс Мецгер будет готов. Кэтрин устроила мне обычный официальный прием, какой полагается туристу: дежурная улыбка, ни больше ни меньше, пока я пробирался сквозь гомон толпы, направляя людей к узкой спиральной лестнице на вторую палубу.


Я занял место у прохода на случай, если рядом окажется попутчик. Мне не хотелось, чтобы при резком рывке автобуса «Вильгельмина» впилась в чужие ребра вместо моих собственных. Когда салон начал заполняться, я стал изучать пассажиров поверх путеводителя по Тиролю. В основном французы и немцы, пара американцев. Никто не выглядел подозрительно, впрочем, как и я сам — по крайней мере, я на это надеялся.


Снизу донесся шипящий звук закрывающейся двери. Я вздохнул с облегчением. На верхней палубе оставалось около пяти свободных мест, одно из них — рядом со мной. Не то чтобы я был нелюдим, но светская беседа с пожилой леди из Северной Каролины или ее немецким двойником из Франкфурта меня не прельщала.


Автобус тронулся, и из динамиков раздался голос Кэтрин. Она поприветствовала всех участников тура по трем странам и подробно описала каждую остановку на пути к Вене.


Мы миновали олимпийский трамплин и выехали на автобан. На супершоссе автобус прибавил ходу и вскоре достиг развилки. Мы свернули налево, на ветку Зальцбург—Вена. Справа я видел, как уходит вверх другая дорога — Бреннерское шоссе, ведущее через перевал прямо в Милан.


Кэтрин шла по проходу, проверяя билеты. Она говорила с каждым на его родном языке почти без акцента. Когда она дошла до меня, я, едва взглянув на нее, протянул свою книжку. Болтая по-немецки, она пролистала её, прокомпостировала в паре мест и вернула мне. Когда она отошла, я незаметно вытащил из папки корешок билета «Инсбрук—Зальцбург». На обороте было написано одно слово: «Nein» (Нет).


Я усмехнулся про себя. Брюхнера в автобусе не было. Впрочем, зачем ему здесь быть? Он и так знал, где я, куда еду и когда там буду.


После легкого ланча в замке Хоэнзальцбург и быстрой экскурсии по городу мы снова вышли на финишную прямую к Вене. В Зальцбурге подсели еще четверо, но Брюхнера среди них по-прежнему не было. Не знаю, радовало меня это или злило. Есть свои плюсы в том, чтобы встретить врага лицом к лицу сразу, а не томиться в ожидании.


На середине пути мы сделали остановку на кофе — ритуал «яудзе» в Австрии так же незыблем, как пятичасовой чай в Англии. Кэтрин лавировала между столиками, болтая с туристами. Подойдя ко мне, она поставила свой поднос: — Вы один. Не возражаете, если я присоединюсь? — Прошу, — улыбнулся я.


Она присела, и я первым отметил, насколько лучше она выглядит сейчас. Униформа сидела на ней идеально, подчеркивая фигуру там, где нужно — то, чего никогда бы не добилось неряшливое платье прошлой ночи. Без тяжелого грима ее черты казались мягче и моложе. Мы перекинулись парой фраз по-немецки о поездке, затем она понизила голос и перешла на английский: — Курт говорит, что тот «Фиат» шел за нами всю дорогу от Инсбрука. — Курт — это водитель? — Да. Он несколько раз притормаживал, давая им возможность обойти. Не обошли. Они просто держат нашу скорость и остаются в поле зрения. — Значит, Брюхнеру незачем было садиться в автобус, он просто ведет нас, — резюмировал я. — Я так не думаю, — ответила она, нервно размешивая сахар. — Почему? — Курт хорошо разглядел их, когда они пристроились в хвост. Они похожи на итальянцев.


В голове что-то щелкнуло. — Или на испанцев? — Возможно. — Допивай кофе и возвращайся к туристам. Я осмотрюсь. — Будь осторожен, — сказала она, вставая с заученной профессиональной улыбкой.


«Милая, я всегда осторожен», — подумал я. Выждав паузу, я вышел на парковку. Это был типичный придорожный комплекс: заправка в центре, ресторан с одной стороны и небольшой отель с другой. В дальнем конце стоял сувенирный киоск.


Я сразу их заметил. И они не скрывали своего интереса ко мне. Их было двое, одеты одинаково, оба с такими же усами, как у той троицы под Лондоном. Они следили за каждым выходящим из ресторана.


Я купил сигареты, изучая их боковым зрением, пока делал вид, что рассматриваю открытки. Сцена повторялась: выходил человек — они напрягались, изучали его и снова впадали в скучающее ожидание. Чтобы убедиться окончательно, я зашел за здание и начал подниматься на холм. Не успел я пройти и трети пути, как услышал хруст гравия. Я обернулся. Мои «сеньоры» проделали тот же маневр.


Я потянулся, зевнул и присел, притворяясь, что любуюсь природой, но на деле фиксировал каждое их движение. Развязка наступила, когда почти все пассажиры вернулись в автобус. Оба преследователя вдруг подобрались, обменялись взглядами и двинулись к припаркованному рядом «Фиату». Я проследил за их взглядом. К автобусу в одиночестве шла Кэтрин.


Следующие пятьдесят часов в Вене были скучными. Не потому, что город плох, а потому, что я был на задании, и Вена была лишь перевалочным пунктом. Мне хотелось поскорее пересечь границу.


Кое-что я всё же проверил. На второй вечер была запланирована экскурсия по ночным заведениям. Я отпросился, сославшись на «старческий желудок». Дождавшись отъезда автобуса, я спустился в холл и демонстративно покрутился там несколько минут. Если бы у меня был «хвост», он бы меня не потерял. Затем я устроил себе прогулку по старому городу. Пара ночных клубов, кофейни — никто за мной не шел. Я им был не интересен.


Сверившись с часами, я взял такси до Ратуши. Венская Ратуша — место уникальное: там шесть пивных и винных залов с развлекательной программой. Я рассчитал время идеально. Мое такси как раз подъехало, когда на площади показался большой «Европабус».


Я расплатился и занял позицию в тени одной из статуй у входа. Автобус начал разгружаться, но я смотрел не на него, а на вереницу машин позади. «Фиат» был через десять машин от него. Оба «сеньора» во все глаза следили за выходящими пассажирами. Когда группа Кэтрин скрылась под аркой, один из них выскочил, перебросился парой слов с напарником и пошел следом за туристами. «Фиат» же направился на парковку в центре площади. Я последовал за ним.


Машина нырнула в просчет между «Фольксвагеном» и огромным «Бентли». Водитель устроился поудобнее на переднем сиденье. Пригнувшись, я подошел к правому заднему колесу. «Хьюго» был уже в ладони. Три дюйма стали в мягкую боковину шины — и я услышал свист выходящего воздуха. Машина начала проседать.


Когда испанец вылез наружу, я уже стоял за широким багажником «Бентли». Он только начал извергать поток испанских ругательств, когда рукоятка «Вильгельмины» отправила его в глубокий сон. Он растянулся на кирпичах, а я быстро прошел по его карманам. Стандартный набор: мелочь, расческа, почти пустой бумажник, паспорт. Оружия нет. Паспорт на имя Гарсии Медины, выдан недавно. Гарсия работал в компании «Салазар: строительные и земляные работы», адрес на Майорке.


Я запер машину, сунул ключи в карман и посмотрел на лежащего Медину. Мое специфическое чувство юмора подсказало мне еще одно дельце, которое задержит их подольше. Работая быстро, я раздел его до трусов. А потом решил, что и трусы будут лишними. Свернув одежду в тугой узел и бросив паспорт ему на живот, я улыбнулся. Нет ничего более нелепого, чем спящий голый мужчина.


На краю площади я засунул одежду и ключи в мусорный бак и поймал такси. Я узнал немного, но это было важно: их целью была Кэтрин, а не я. Они не из лагеря Брюхнера. И у меня было имя — Салазар.


Когда такси отъезжало, я увидел, как к «Фиату» бегут люди на крики двух женщин, обнаруживших «спящего красавца» в роли водителя. Смена очков — и Ганс Мецгер будет готов. Кэтрин устроила мне обычный официальный прием, какой полагается рядовому туристу. Она дежурно улыбалась, ни больше ни меньше, пока я пробирался сквозь гомон толпы, направляя людей к узкой спиральной лестнице на вторую палубу.


Я занял место у прохода на случай, если рядом окажется попутчик. Мне не хотелось, чтобы при резком рывке автобуса «Вильгельмина» впилась в чужие ребра вместо моих собственных. Когда салон начал заполняться, я стал изучать пассажиров поверх путеводителя по Тиролю. В основном французы и немцы, пара американцев. Никто не выглядел подозрительно, впрочем, как и я сам — по крайней мере, я на это надеялся.


Снизу донесся шипящий звук закрывающейся двери. Я вздохнул с облегчением. На верхней палубе оставалось около пяти свободных мест, одно из них — рядом со мной. Не то чтобы я был нелюдим, но светская беседа с пожилой леди из Северной Каролины или ее немецким двойником из Франкфурта всегда оставляла меня равнодушным.


Автобус тронулся, и из динамиков в передней и задней частях салона раздался голос Кэтрин. Она поприветствовала всех участников тура по трем странам и начала объяснять программу каждой остановки на пути к Вене.


Мы миновали большой олимпийский трамплин и выехали на автобан. На супершоссе автобус набрал скорость и вскоре достиг развилки. Мы свернули налево, на ветку Зальцбург—Вена. Справа я видел, как уходит вверх другая половина магистрали — Бреннерское шоссе. Оно вело через перевал Бреннер и спускалось в конечном итоге к Милану.


Кэтрин шла по проходу, проверяя билеты. Пока она двигалась от хвоста к началу, мы плавно, но быстро мчались вперед. Она говорила с каждым на его родном языке, имея лишь едва заметный акцент. Когда она дошла до меня, я, почти не глядя на нее, протянул свою книжку с билетами. Болтая по-немецки, она пролистала её, прокомпостировала в паре мест и вернула мне.


Когда она отошла, я незаметно вытащил из папки оторванный корешок билета на отрезок «Инсбрук—Зальцбург». На обороте она написала всего одно слово: «Nein» (Нет).


Я усмехнулся про себя и откинулся на спинку кресла, любуясь пейзажем. Брюхнера в автобусе не было. Впрочем, зачем ему здесь быть? Он и так знал, где я нахожусь, куда направляюсь и когда там буду.


После легкого ланча в замке Хоэнзальцбург и быстрой, насыщенной экскурсии по городу мы снова вышли на открытую дорогу к Вене. В Зальцбурге мы подобрали еще четверых пассажиров, но Брюхнера среди них по-прежнему не было. Не знаю, радовало меня это или огорчало. Есть свои преимущества в том, чтобы смотреть врагу в глаза и покончить с этим сразу, а не томиться в ожидании.


На середине пути автобус сделал остановку на кофе и полдник — этот ритуал в европейских странах соблюдается так же свято, как пятичасовой чай в Англии. Кэтрин пробиралась сквозь ряды столиков, болтая с каждым по пути. Подойдя ко мне, она поставила свой поднос и сказала: — Вы один. Не возражаете, если я присоединюсь к вам? — Пожалуйста, — улыбнулся я.


Она скользнула в кресло, и я первым делом отметил, насколько лучше она выглядит сегодня. Форменная одежда сидела на ней идеально, подчеркивая фигуру во всех нужных местах — то, чего никогда бы не добилось неряшливое платье прошлой ночи. Без тяжелого грима ее черты казались мягче и моложе.


Мы перекинулись парой фраз по-немецки о поездке, затем она понизила голос и перешла на английский: — Курт говорит, что тот «Фиат» шел прямо за нами всю дорогу от Инсбрука. — Курт — это водитель? — Да. Он несколько раз специально притормаживал, чтобы посмотреть, пойдут ли они на обгон. Они этого не сделали. Они просто подстраиваются под нашу скорость и остаются в поле зрения. — Значит, Брюхнеру незачем было садиться в автобус, он просто ведет нас, — сказал я. — Я так не думаю, — ответила она, нервно размешивая слишком большую порцию сахара в своем кофе. — Почему? — Потому что Курт хорошо разглядел их, когда они пристроились за нами. Они выглядят как итальянцы.


В голове что-то щелкнуло. — Или как испанцы? — Возможно, — ответила она. — Допивай кофе и сделай еще круг по залу, поболтай с туристами. А я осмотрюсь. — Будь осторожен, — сказала она, вставая и удаляясь с профессиональной автоматической улыбкой на лице.


«Милая, я всегда осторожен», — подумал я. Выждав приличную паузу, я вышел через дверь столовой на парковку. Мы находились в придорожном комплексе, очень похожем на те, что стоят вдоль супермагистралей в Штатах. Заправочная станция в центре, открытый ресторан с одной стороны и небольшая гостиница — с другой. В дальнем конце стоянки, в стороне от основных зданий, примостился сувенирный киоск.


Я сразу их заметил. И они не особо скрывали свой интерес к моим передвижениям. Их было двое. Одеты одинаково, оба с усами — точь-в-точь как та троица под Лондоном. Они зафиксировали меня мгновенно.


Я направился к киоску, проверяя территорию. Позади, на западе, возвышались заснеженные горы. Впереди, на востоке, дорога шла под уклон к Вене, до которой оставалось около трех часов пути. За сувенирным киоском тянулся смотровой холм. Я вскользь подумал о том, чтобы подняться туда, выждать время и опоздать на автобус. Я мог бы арендовать машину и устроить им веселую погоню до самой Вены. То есть в том случае, если они работали на Брюхнера. Тогда не было смысла от них ускользать.


Я отказался от этой идеи, как только поравнялся с ними и прошел между ними. Они тут же потеряли ко мне интерес, переключив внимание на каждого нового человека, выходившего из ресторана.


Я купил сигареты и продолжал наблюдать за ними боковым зрением, делая вид, что изучаю открытки и сувениры. Сцена повторялась несколько раз: когда кто-то выходил из дверей, они напрягались, изучали объект и снова впадали в скучающее ожидание.


Я зашел за здание, чтобы убедиться окончательно. Не успел я пройти и трети пути вверх по склону холма, как услышал хруст гравия за спиной. Я обернулся. Мои «сеньоры» проделали тот же маневр. Я потянулся, зевнул и присел, делая вид, что полностью поглощен красотой природы, но фиксировал каждое изменение в их поведении.


Развязка наступила, когда почти все пассажиры уже сели в автобус. Оба преследователя вдруг оживились, обменялись взглядами и синхронно направились к припаркованному рядом «Фиату». Я проследил за их взглядом к входу в ресторан.


Там в одиночестве к автобусу шла Кэтрин.


Следующие пятьдесят с лишним часов в Вене были скучными. Не потому, что это не красивый город с богатой историей, парками и музыкой, а потому, что я был на задании, и Вена была лишь промежуточной остановкой. Мне хотелось поскорее покончить с делами здесь и двигаться дальше.


Кое-что я все же проверил. На второй вечер была запланирована экскурсия по ночным заведениям Вены. Я отпросился, сославшись на расстройство желудка. Дождавшись отъезда экскурсионного автобуса, я спустился в вестибюль и в течение нескольких минут нарочито мозолил глаза персоналу. Убедившись, что если бы у меня был «хвост», он бы меня не упустил, я отправился на самостоятельную прогулку по старому городу внутри Кольца.


Два стриптиз-клуба, три кофейни, где собирались хиппи, прогулка по Грабену — и я окончательно понял: за мной никто не следит. Мною даже не интересовались.


Сверившись с маршрутом тура и своими часами, я взял такси до Ратуши. Венская Ратуша — это не просто здание администрации. Там расположены шесть пивных и винных ресторанов с развлекательной программой.


Мой расчет оказался безупречным. Мое такси как раз затормозило у входа, когда на площади позади показался большой «Европабус». Я расплатился десятишиллинговой банкнотой и, двигаясь слишком быстро для старика, занял позицию в тени одной из статуй, возвышавшихся над входом.


Подкатил автобус и начал выгружать пассажиров. Я почти не смотрел на них. Куда больше меня интересовала вереница машин позади. «Фиат» шел через десять машин после автобуса. Оба «сеньора» были на месте, их взгляды были прикованы к выходящим туристам. Когда автобус опустел и тронулся, один из них выскочил из машины, перебросился парой слов с водителем и направился к входу.


Я посмотрел в ту сторону. Конечно же, это была Кэтрин, загоняющая своих подопечных под арку, словно стадо овец.


«Фиат» вышел из общего ряда и направился к парковке посреди площади. Я последовал за ним. Машина нашла свободное место между «Фольксвагеном» и огромным «Бентли». Я скользнул за широкий багажник «Бентли» и стал наблюдать. Водитель пригнулся, стараясь устроиться поудобнее на тесном переднем сиденье.


Пригнувшись как можно ниже, я зашел с правой стороны к его заднему колесу. «Хьюго» уже был в моей ладони. Клинок вошел на три дюйма в мягкую боковину шины, и я услышал шипение выходящего воздуха. Я провернул и потянул нож на себя — шипение превратилось в свист, и машина начала медленно проседать.


К тому времени, как водитель вылез из салона, я уже снова стоял за «Бентли». «Хьюго» отправился на место, а в руке оказалась «Вильгельмина». Испанец как раз разразился потоком ругательств, когда рукоятка пистолета отправила его в забытье. Он растянулся на камнях, уткнувшись носом в мостовую.


Я быстро обыскал его. Обычные вещи: мелочь, расческа, почти пустой бумажник, паспорт. Оружия не было. Паспорт был выдан недавно на имя Гарсии Медины. Медина работал в компании «Салазар: строительные и земляные работы», офис которой находился на Майорке.


Я занес эти данные в свою память, после чего проверил машину. Не найдя там ничего интересного, я запер ее, а ключи сунул в карман. Мое специфическое чувство юмора требовало выхода. Я еще раз взглянул на Гарсию Медину и решил, что еще одна деталь задержит их еще дольше. Работая максимально быстро, я перевернул его и раздел до трусов. Затем, скатав одежду в тугой узел, решил, что и трусы будут лишними.


Бросив паспорт ему на живот, я встал и улыбнулся. Нет ничего более нелепого, чем спящий голый человек в такой позе.


На краю площади я засунул одежду и ключи в мусорный бак и остановил проезжавшее такси. Я узнал не так много, но то, что узнал, обязательно пригодится. Теперь я был уверен: их целью была именно Кэтрин, а не я. Они не принадлежали к лагерю Брюхнера, и теперь у меня было имя — Салазар.


Когда такси огибало площадь, я увидел, как несколько мужчин бегут к двум женщинам, которые истошно кричали. Они стояли как раз возле «Фиата».


ГЛАВА ПЯТАЯ


Пересечение границы прошло без проблем. Напряжение «холодной войны» несколько ослабло, и нам даже не пришлось выходить из автобуса, чтобы пешком пересекать нейтральную полосу и пересаживаться на другой транспорт. Нас просто проверили двое молодых улыбающихся пограничников. Их улыбки казались искренними — Венгрия жаждала западных туристов, — но, присмотревшись, можно было заметить, что их суровые глаза не упускают ни единой детали.


В моем деле быстро становишься мастером невинных взглядов и доброжелательных улыбок. Они приняли меня за обычного профессора, а выпуклость под пиджаком, где скрывалась «Вильгельмина», списали на мой неряшливый вкус в одежде. Я шел на риск, не спрятав её и «Хьюго» на дне специальной сумки, но риск был расчетным.


Если Брюхнер действовал из Восточной Германии, я сомневался, что правительство в Будапеште знало истинную причину его визита. А раз не знал Будапешт, то не знали и двое пограничников.


На причале в Братиславе мы пересели с автобуса на судно на подводных крыльях. Поскольку автобус ушел в Будапешт порожняком, а поездка на катере по Дунаю должна была занять всего четыре часа, багаж с нами не перевозился. Я в очередной раз похвалил себя за решение оставить двух моих верных «союзников» при себе.


Через полчаса мы уже неслись на восток по середине не слишком-то голубого Дуная со скоростью шестьдесят пять миль в час. Возбуждающее ощущение полета над самой водой было сравнимо с ездой на скоростном катере, с той лишь разницей, что здесь на борту находилось несколько сотен душ.


И две, три или четыре из этих душ намеревались прикончить меня.


Поймав понимающий и вновь наполненный страхом взгляд Кэтрин, я боком отошел от группы. Обойдя обе палубы, я убедился, что «хвоста» на открытом воздухе нет. Уникальность судна, речное движение и красота береговой линии удерживали всех пассажиров у лееров, пока новизна ощущений не притупилась.


К тому времени, как я вернулся к группе, Кэтрин закончила свою вступительную речь. Туристы разбрелись, оставив её одну у поручней.


— О чем думаешь? — спросил я, небрежно пристраиваясь рядом.


Она перевела взгляд на меня и тут же отвернулась, делая вид, что увлеченно изучает проходящий мимо румынский сухогруз. — На них можно дойти от Вены до самого Черного моря, — сказала она, кивнув на судно. — Это великая река. — Меня интересует только участок отсюда до Будапешта, — возразил я, стараясь скрыть резкость в голосе.


Она продолжала, словно по методичке: — Задунайский край, вероятно, самая красивая часть страны. — Она наклонилась к поручням, и её взгляд на мгновение встретился с моим. В нем читались возвращающиеся самообладание и сообразительность. — А излучина Дуная, где река круто поворачивает на юг, — это зрелище, которое стоит увидеть.


Она намекала на то, что в излучине реки все снова сбегутся к поручням, и внимание толпы будет полностью поглощено берегом.


— Пожалуй, осмотрю салоны, пока там не стало слишком тесно, — сказал я, позволив легкой улыбке тронуть уголки губ.


Как я и предполагал, в закрытых помещениях туристов было немного. Именно там, в салоне по левому борту на верхней палубе, я и заметил первого.


Его манера поведения ничем не отличалась от поведения скучающих путешественников, которые совершали этот маршрут десятки раз. Одежда тоже была типичной для туриста: яркая рубашка, фотоаппарат на шее и пачка рекламных брошюр под мышкой. Он был крупным мужчиной с очень короткой стрижкой.


Он поднял глаза, когда я вошел, бросил быстрый взгляд через комнату и, слишком поздно осознав свою ошибку, тут же уткнулся в стакан с пивом.


Я заказал шнапс у барной стойки и, используя зеркало за спиной бармена, изучил тот угол комнаты, куда он смотрел. Три столика, три человека.


Первый — пожилая дама с вязанием и тростью, висящей на спинке стула. Резиновый наконечник трости был сильно изношен с одной стороны, а лодыжки женщины отекли, проступали синие вены. Вряд ли.


Второй — маленький толстяк в деловом костюме, похожий на владельца пивоварни. Когда он поднял руку, чтобы перелистнуть газету, я заметил на его запястье браслет с кадуцеем — символом медицины. Эпилептик или диабетик. Тоже мимо.


Оставалась женщина. Она была высокой, очень высокой, с угловатой фигурой в строгом костюме. Половина её лица была скрыта за огромными темными очками, оставляя на виду лишь волевой подбородок и ярко-красную полоску рта. Её грудь под жакетом казалась твердой и неподвижной. Она ни разу не взглянула в мою сторону.


— Zwei Bier, bitte. — Zwei? (Два?) — Bitte. (Пожалуйста).


Голос раздался с другой стороны. Это была блондинка лет двадцати, кровь с молоком, настоящая немецкая фрау. Её короткий топ из последних сил удерживал пышные формы, а шорты облегали бедра так плотно, что казались второй кожей.


Забрав две кружки, она одарила меня сияющей улыбкой и, восхитительно покачивая бедрами, направилась к своему столику. Она была молода, но я всё же мужчина. Её шорты явно были ей малы — две аппетитные складки округлостей выглядывали снизу. Я проводил их взглядом до самого стула, прежде чем обернуться к бармену.


— Хороша, — усмехнулся тот. — Радует, что в наше время девушки не стесняются своей природы.


Я рассмеялся и пододвинул стакан, чтобы он повторил шнапс. В этот момент движение в зеркале привлекло мое внимание. Высокая дама уходила. Она встала, затушила сигарету и наклонилась за сумочкой. Когда она это сделала, её узкая юбка натянулась до предела.


Что-то было не так.


Я провожал её взглядом, пока она пересекала салон и выходила за стеклянные двери. Походка была безупречной — грациозная, плавная, даже на туфлях с платформой. Но чувство неправильности не покидало меня.


Я попытался выбросить это из головы, когда внезапный вскрик заставил меня обернуться. Маленькая блондинка вскочила, хлопая себя по бедрам — пустая кружка соскользнула со стола и разбилась о палубу. Громко ругаясь по-немецки, она схватила салфетку и начала вытирать пиво, пока её парень рассыпался в извинениях.


Она согнулась почти пополам, вытирая ноги, и мне снова открылся вид под её короткие шорты. «Нет ничего лучше женщины», — подумал я и в ту же секунду понял, что не так с моей высокой дамой. Мысленно я сравнил мягкие, живые изгибы ягодиц юной блондинки с теми напряженными, жесткими мышцами, что проступили под юбкой «миледи».


Моя дама была мужчиной.


Следующие два часа я провел на открытой палубе, стараясь не отдаляться от толпы. Я ломал голову над тем, как они планируют добраться до меня на судне, где каждый дюйм палубы занят людьми. Словно по сигналу, толпа начала мигрировать к леерам — мы входили в излучину Дуная.


Река здесь расширялась, зажатая горами, становясь похожей на высокогорное озеро. На берегах проплывали руины замков и крошечные деревни. Лесистые горы Пилис возвышались с одной стороны, а отвесные скалы Боржонь обрывались прямо в воду с другой.


Кэтрин была права. Это было идеальное место. И ждать долго не пришлось.


Моя темноволосая «дама» уверенно пробиралась сквозь толпу по левому борту, делая вид, что увлечена пейзажем, но неуклонно сокращая дистанцию со мной. Я мельком глянул вправо и назад. Её коренастого напарника нигде не было видно. Я решил не предпринимать резких действий и позволить им сделать первый шаг.


Движения преследователя казались случайными, но через минуту он стоял почти плечом к плечу со мной. Между ровных зубов был зажат короткий черный мундштук. Словно по внезапному наитию, он сунул мне под нос незажженную сигарету. — Haben Sie Feuer, mein Herr — bitte? (У вас не найдется огонька, сударь — пожалуйста?) — Ja.


Я вытащил зажигалку и щелкнул ею. Пламя погасло на ветру. Я щелкнул снова, прикрывая огонь ладонями. Голова «дамы» опустилась, но я все еще не видел глаз за стеклами очков. Голос действительно звучал по-женски, в нем была некая мелодичность, но мое ухо, натренированное на женские интонации, уловило, что он на несколько децибел ниже нормы.


Вблизи стало ясно, что блестящие черные волосы — это парик. В салоне они были собраны в пучок и закреплены шпилькой с пластиковыми набалдашниками. Теперь же волосы были распущены и падали волнами на плечи.


Ветер снова усилился, и я в третий раз щелкнул зажигалкой, сложив руки ковшом. В этот момент я заметил пластиковый кончик, торчащий из тыльной стороны её (его) руки.


Я мгновенно опустил правую руку, и «Хьюго» привычно скользнул в ладонь в тот самый миг, когда острый конец шпильки полоснул меня по тыльной стороне левой кисти. Я почувствовал знакомую рукоять ножа и начал движение вверх...


Но движение не закончилось.


Темная голова поднялась, сверкнув зубами, сжимавшими мундштук. — Danke, — произнес он (или она) и небрежно двинулся дальше по палубе.


Внезапно отвесные скалы гор Боржонь оказались прямо перед носом лодки. Нет, лодка врезалась в горы... Хотя нет, она не врезалась, она просто тонула. Нет, это я тонул.


Но чьи-то руки подхватили меня. Чье-то мощное плечо впилось мне под мышку, и я почувствовал, что меня тащат по палубе, а затем по коридору. Мой спутник переоделся — теперь он был в белом. Нет, это был просто белый медицинский халат. Мы сменили направление, и вторая «белая куртка» подхватила меня с другой стороны.


«Тупица», — подумал я о себе. — «Повелся на старый трюк со шпилькой-шприцем...» Но какой джентльмен отказал бы даме в огоньке?


Я мысленно проклял рыцарство и сэра Уолтера Рэли, воздал хвалу феминисткам, которые сами прикуривают свои сигареты, и окончательно провалился в небытие.


Рев сирены, повторяющийся снова и снова, грубо вырвал меня из темноты. Я попытался пошевелиться, а затем открыл глаза. — Он очнулся, Рольф.


Я сфокусировал взгляд на затуманенном лице, над которым нависало второе. Вокруг всё было белым. — Всыпать ему еще дозу? — Нет нужды.


Они говорили по-немецки, но акцент я не мог определить. Судя по тряске, мы были в машине скорой помощи. Напрягая мышцы, я обнаружил, что пристегнут к носилкам тремя ремнями: два на ногах и один на груди, плотно прижимающий локти к бокам.


Я моргал, пока пелена не спала с глаз. Мой старый знакомый, тот «турист» с короткой стрижкой, сидел на табурете у задних дверей и задумчиво вертел в руках «Вильгельмину». Второй — тот, что был в женском костюме — теперь избавился от парика, очков и макияжа. Без грима он был откровенно уродлив: запавшие глаза, впалые щеки, тяжелый подбородок и вечная меланхоличная ухмылка на тонких губах.


— Это, — прохрипел я, невольно застонав, — не самый вежливый способ обращения с пожилым человеком. — Просто расслабьтесь, мистер Картер, — ответил «урод». — У нас приказ не причинять вам вреда... если только вы не выкинете какую-нибудь глупость. Вроде попытки к бегству.


— Рольф Хайне, — сказал я, наконец-то сопоставив имя с лицом.


— Хорошо, ты уже в сознании, — отозвался он и кивнул в сторону бритоголового Клугмана. — Мой партнер — Клугман. Эксперт по... «защитному устранению» и разрушению тел. Пожалуйста, помни об этом, когда мы покинем машину.


— А баба из тебя вышла паршивая, — бросил я, разминая пальцы для восстановления кровообращения и обнаружив, что руки сохранили подвижность от локтей до кистей.


— А ты — не слишком убедительный старик.


— Почему я всё еще жив?


— Приказы, — ответил Хайне, и по его тону было ясно, что они ему не по душе. — Иногда их приходится выполнять, независимо от того, кто их отдал.


То, как он это произнес, сказало мне о многом. Во-первых, каковы бы ни были инструкции, Хайне явно не питал любви ни к ним, ни к их источнику. Во-вторых, всё это казалось странным. Я много раз читал досье на Хайне. Он был крепким оперативником: прямолинейным, но толковым. У него не было квалификации, равной моему статусу Киллмастера, но в его сфере деятельности это требовалось редко. Он был чистым следователем, разведчиком — своего рода агентом-детективом. Его задачей было узнавать факты, оценивать их и передавать наверх.


Он редко переходил к активным действиям, если только не чувствовал реальную угрозу. То, что он лично накачал меня наркотиками и выкрал с катера, совершенно не вписывалось в его привычный профиль.


Я решил прозондировать почву дальше: — Где мы?


— В Будапеште. На катере у вас случился «легкий сердечный приступ», и вас экстренно везут в госпиталь.


— И что будет там?


— Понятия не имею, — Хайне закурил сигарету и зажал её в зубах.


В его голосе снова прозвучали дискомфорт и брезгливость ко всей этой процедуре. Он продолжил, не дожидаясь моих вопросов: — Сейчас ситуация вне моей компетенции. Вы же понимаете: будь на то моя воля, я бы не стал так с вами возиться. Раз уж вы оказались на нашей территории, я бы просто с вами покончил.


— Охотно верю, — улыбнулся я.


К моему удивлению, он усмехнулся в ответ и пожал плечами: — На высоких постах всегда сидят дураки — по обе стороны баррикад. Вы согласны?


— Согласен.


— Позвольте, я стряхну ваш пепел, — сказал он подчеркнуто вежливо.


— Премного благодарен, — ответил я в том же тоне.


Уютная обстановка. Меня обслуживали и развлекали. Я решил расслабиться и посмотреть, чем закончится эта поездка. Очевидно, немедленно убивать меня не планировали, что означало допрос. В этом деле я не был новичком, а поскольку «Пьер» (мой стилет) всё еще был на месте, я решил подождать.


Машина скорой помощи резко затормозила. Через несколько секунд задние двери распахнулись. Мы въехали в какой-то бокс. Позади я увидел длинный туннель с низким потолком и желтыми лампами через каждые двадцать футов.


Я думал, меня развяжут, но вместо этого почувствовал, что поддон, на котором я лежал, пришел в движение — это был операционный стол на колесиках. К Хайне и Клугману присоединились еще двое, и вместе они покатили меня по туннелю к лифту.


— Госпиталь? — рискнул я спросить.


— Вряд ли, — отрезал Хайне.


Когда двери лифта открылись, стало окончательно ясно: это не больница. Мы оказались в кабинете, обставленном в стиле «буржуазной Мэдисон-авеню»: солидные деревянные панели, дорогая мебель и отлично укомплектованный бар в углу.


Клугман и сопровождающие остались в лифте, а Хайне покатил меня вглубь комнаты. Мы остановились перед массивным столом, из-за которого вышел Брюхнер.


— Мы встретились снова, мистер Картер, — произнес он на безупречном английском, обходя стол.


— Я просто вне себя от радости, — ответил я, пытаясь повернуть голову, чтобы рассмотреть его.


Он встал прямо надо мной. Краснота из глаз исчезла, подбородок был гладко выбрит, а дорогой костюм — идеально отутюжен. Тот же человек, но в совершенно иных декорациях.


— Если вы дадите слово, что будете вести себя спокойно, пока я не объясню ситуацию, я прикажу Хайне снять ремни.


— Что мне терять? — ответил я. Чутье подсказывало: здесь затевается нечто большее, чем просто ликвидация агента.


Ремни ослабили. Я сел на столе, разминая затекшее тело и восстанавливая кровоток. Брюхнер стоял рядом, его рука лениво покоилась за углом стола. Я не сомневался: там открытый ящик с пистолетом. И я чувствовал, что он не выстрелит, пока я не сделаю выпад в его сторону.


Я решил расставить точки над «i». Хайне стоял рядом, ожидая указаний Брюхнера. Сползая со стола, я остался в полуприседе и резко развернулся к нему. В то же мгновение я сжал кулаки и нанес сокрушительный удар снизу вверх — прямо между ног Рольфа Хайне.


Он вскрикнул, его тело согнулось пополам. Я довершил движение, добавив удар плечом. Крик оборвался, изо рта и носа Хайне хлынула кровь. Когда он начал заваливаться назад, я направил его на стол и накинул пару ремней, чтобы зафиксировать его там.


— Вот теперь порядок, — сказал я, поворачиваясь к Брюхнеру. — Я бы выпил виски. Чистого.


Брюхнер спокойно сидел на краю стола, улыбаясь и помахивая «Вальтером» в правой руке. — Угощайся, — кивнул он в сторону бара.


Пока я плескал виски в стакан, двери лифта снова открылись. — Сделайте с ним что-нибудь, — бросил Брюхнер, толкая стол с Хайне обратно в лифт, прямо в руки Клугмана.


Двери закрылись с тихим жужжанием. Брюхнер вернулся за стол. Я устроился в удобном кресле напротив и закурил, ожидая его хода.


— Мы знаем, зачем вы здесь, — начал он. — На самом деле, о проекте «Кондор» нам известно уже довольно давно.


— Ясно. Вы вышли на Кэтрин.


Имя вызвало реакцию. Едва заметную, но профессионал её не пропустит: чуть опустилась бровь, расширились ноздри, напряглась мышца челюсти. Я мысленно занес это в его «досье».


— Расскажите мне, — продолжал я непринужденно. — Испанцы у вас на зарплате?


Снова мимолетная реакция. — Мы знаем о них. Это одна из причин, по которой мы до сих пор не вмешивались.


«Значит, об испанцах они узнали только что и сами занервничали за мою безопасность», — догадался я. Я просто кивнул, делая вид, что всё это мне и так известно.


— Мы хотели присмотреть за вами. Можно даже сказать, мы хотели убедиться, что вы благополучно доберетесь до места.


— Потому что «Кондор» нужен вам в качестве рычага, — я усмехнулся. — Если бы не это, я был бы уже мертв.


— Верно, — он улыбнулся в ответ.


В такие моменты между двумя старыми профи всегда возникает незримый ток, независимо от того, по разные ли они стороны баррикад. Это превращается в упражнение по телепатии: нужно быть на полшага впереди мыслей оппонента. Я не нашел ничего на Брюхнера в наших архивах — это значило, что он либо новичок, либо очень умен. Судя по всему, второе.


— Как вы знаете, Вероника Киммель-Мецгер была убита в Испании... — Знаю.


Он встал и начал мерить шагами пространство за столом, словно собирая мысли воедино. Наконец он остановился. — Мы не имели к этому отношения. Но у нас есть идея, кто это сделал. Именно поэтому вы здесь — и именно поэтому мы позволим операции «Кондор» состояться.


— Слушаю внимательно.


— Дипломатия подобна урагану: в самом центре — затишье, но по краям всё бушует и рушится. Однако обычно всё предсказуемо. Баскская революция в Испании началась еще при Франко, но она бледнеет перед слухами о новой фашистской революции.


— Фашисты?


— Да. Франко был фашистом, но он был сам по себе. Когда пришло время, он не помог Гитлеру. Но эта ветвь испанского радикализма никогда не умирала. Теперь, когда Франко нет, они заявляют о себе. У нас есть основания полагать, что фрау Мецгер никогда не теряла верности этой идеологии. Даже мы иногда ошибаемся в людях.


Я глубоко затянулся, скрывая удивление. Если Вероника Мецгер вела двойную игру за спиной КГБ, она унесла с собой массу ценнейшей информации.


— То есть она поехала в Испанию под видом вашего организатора, но на самом деле помогала сколачивать третью силу — неофашистскую партию, чтобы свергнуть короля Хуана Карлоса?


— Именно. Мы полагаем, ей это удалось. Но в последний момент они решили, что после переворота ей захочется слишком много власти.


— И они её убрали?


— Да.


— И ваша единственная связь с ними — её дочь и бывший муж?


— Единственная, — устало подтвердил он, откидываясь в кресле.


— И чтобы придать их побегу достоверности, вы решили использовать меня? Я переправляю их в Испанию, вхожу в доверие и выясняю, какое «наследство» оставила фрау Мецгер дочери?


— Что-то в этом роде.


— И в чем ваш интерес? — спросил я, вставая и направляясь к бару.


Позади повисла долгая пауза. Когда он заговорил, его тон стал чисто дипломатическим. Теперь я понял, почему на него нет досье — он из тех «безликих» координаторов, что нажимают кнопки, но редко выходят «в поле».


— У вас есть базы в Испании, и нам они тоже нужны. Вы поддерживаете одну сторону, чтобы сохранить статус-кво. Мы на время поддерживаем другую, чтобы попытаться занять ваше место. А эта «третья сторона» только путает карты в нашей ясной игре.


— Это всё еще не ответ на мой вопрос, — я обернулся, отпивая из стакана.


— Это означает, что мы будем работать вместе, пока не найдем выход на эту третью фракцию. А потом... ну, потом каждый сам за себя.


Поскольку я должен был стать «своим» для Ганса Мецгера и Кэтрин, моя позиция была выгоднее. Мне нужно было согласовать это с Хоуком при первой возможности, но я уже знал, каким будет ответ.


— Считайте, что мы договорились, — я поднял бокал в шутливом тосте.


— Я так и думал, — ответил он, нажимая кнопку на столе. — Операция «Кондор» по-прежнему на вас. Мы постараемся не вмешиваться в текущие дела наших стран-сателлитов.


— Еще кое-что... просто праздное любопытство. Весь этот бизнес с солнечной энергией — полная чушь, верно?


Глаза Брюхнера сузились — на этот раз слишком заметно. До этого момента он был сама уверенность. Теперь же он взвешивал ответ.


— Между нами — да, чушь. Но если вам придется обсуждать это с кем-то из подчиненных, даже с вашей подругой Кэтрин, — «энергетическая версия» должна оставаться официальной легендой.


Мне это не понравилось. Слишком много недомолвок для одного человека. Он явно рассказал не всё, но я решил не настаивать.


— Сомневаюсь, что Хайне захочет со мной разговаривать после случившегося.


Брюхнер заметно расслабился. Двери лифта открылись, и вошел Клугман. — Верни мистеру Картеру его вещи, — приказал Брюхнер.


Здоровяк подошел ко мне. Он отдал ножны с «Хьюго» и вытащил из-за пояса «Вильгельмину». Я взял пистолет рукояткой вперед, снял с предохранителя и ткнул дулом ему в живот. Курок щелкнул по пустому патроннику — как я и ожидал, магазин был вынут. Клугман протянул мне патроны.


— Вы жестокий человек, мистер Картер, — заметил Брюхнер.


— Это жестокий бизнес, мистер Брюхнер, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — В следующий раз, когда вы или Хайне решите ткнуть в меня иголкой, позаботьтесь о том, чтобы доза была смертельной. Иначе во второй раз я приду к вам уже с заряженным оружием.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


— Кто это? — её голос, доносившийся из-за двери, дрожал.


— Господин профессор, — ответил я, старательно изображая старческое квохтанье.


Дверь распахнулась, и она бросилась мне на шею. — Не в коридоре, милая, — шепнул я, прижимая её к себе и одновременно втягивая внутрь номера.


Переступив порог, я ударом ноги закрыл дверь и позволил ей медленно соскользнуть вниз, чувствуя всем телом её близость. Даже сквозь мягкую ткань смокинга её грудь упиралась в мою. Поцелуй был искренним — возможно, в нем было не так много любви, но зато ощущалось огромное облегчение.


— Полагаю, ты рада меня видеть, — сказал я, когда мы наконец решили глотнуть воздуха.


— Ты даже не представляешь, насколько, — ответила она, осыпая поцелуями мои глаза, нос и снова губы.


Я почувствовал знакомое возбуждение, но, бросив взгляд на часы через её肩, чертыхнулся. — Проклятье. — Что такое? — Ничего, — я поставил её на пол. — Просто через полчаса мы должны быть в опере.


Она всё поняла и хихикнула. — Я оденусь. Но помни: у нас еще есть ночь после оперы.


Она потянула за пояс халата. Шелк соскользнул с её плеч, обнажив кремовую белизну кожи. Когда халат упал к её лодыжкам, я улыбнулся и закурил сигарету. В Кэтрин не было ни капли ложной скромности, а её тело было безупречным. Пока она одевалась, каждое её движение слишком сильно действовало на мою нервную систему. Я отвернулся к окну и стал изучать движение на улице внизу.


— Обычно у дезертирства такого рода есть четкий план, не так ли? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично.


— Да, — ответила она. — Но Мецгеры настояли на том, что на этой стороне они всё уладят сами. Время и место перехода были оставлены полностью на их усмотрение.


— И какова твоя роль во всём этом? — я обернулся. Платье на ней было надето наполовину.


— Когда меня вербовали в Вене, они знали, что я — «плохой риск». У меня всё еще остались люди в Гонконге. Я не очень смелая, но мне нужны были деньги.


— Значит, ты согласилась помогать Брюхнеру только из-за денег? Ты совсем ничего не знаешь о Мецгерах?


— Ничего.


Я поверил ей. Но я вспомнил о брате Чалмерса и его последнем сообщении. Интересно, Мецгеры приложили руку и к этому? — Пошли, — бросил я.


В антракте я стоял в туалетной кабинке, глядя на мелькание ног под дверью. Несколько раз кто-то пытался войти, но, наткнувшись на замок, ворчливо уходил к соседней кабинке. Наконец стало тихо. Прозвенел третий, последний звонок, возвещающий о начале второго акта. Едва он стих, я увидел пару туфель. Человек вошел в соседнюю кабинку.


Через мгновение нога незнакомца скользнула в проем под перегородкой. Я прижал её своей ступней. Под дверь просунули конверт. Я быстро прибрал его к карману, и нога исчезла. Мне это не понравилось.


Я подождал, пока за незнакомцем захлопнется наружная дверь, и последовал за ним. В длинном вестибюле трое мужчин удалялись от меня. Двое явно спешили на свои места. Я сосредоточился на третьем. Он спускался по лестнице в главный холл. Со спины он выглядел слишком молодым, чтобы быть Гансом Мецгером. У огромных стеклянных дверей он на секунду замер и обернулся.


Я нырнул за статую у поворота лестницы и сосчитал до десяти. Когда я снова выглянул, дверь закрывалась — он шел к машине у обочины. Свет от козырька театра на мгновение осветил его лицо, прежде чем он сел в салон.


Это был напарник того парня, которого я вырубил на парковке в Вене. У Мецгеров были странные друзья. Брюхнер был прав: отец и дочь вели собственную игру, используя и нас, и его людей.


Я достал конверт. Внутри был билет на экскурсионный катер по озеру Балатон. «Опять вода», — подумал я. К концу этого задания я стану заправским моряком.


На следующее утро Кэтрин, словно пастух, загнала нас в автобус. Когда я проходил мимо водителя, Курта, тот едва заметно мигнул мне. Кэтрин сообщила ему время и место.


Взгляд, который она бросила на меня, был совсем другим. Прошлой ночью, выждав время, я пробрался к ней в номер. Она ждала меня в постели, надушенная лишь духами. Несколько часов спустя, когда она прощалась со мной, в её голосе была легкая дрожь. Мы оба знали, что после «обмена» меня уже не будет рядом — моё место займет Эрика Мецгер.


Кэтрин ничего не знала об AXE или моем статусе Киллмастера. Для неё я был простым курьером Госдепа. Будь иначе, она бы вряд ли решилась лечь со мной в постель.


Поездка на автобусе была спокойной. Я разложил карту на коленях и изучал маршрут в Австрию. Кэтрин вчера просветила меня: от Будапешта до границы в Рабафюзе. В Шиофоке мы садимся на катер, пересекаем Балатон до Кестхея, а там снова в автобус и по главному шоссе до границы. После Граца мы повернем на север к Вене. Там тур закончится. Для меня и Мецгеров — уж точно. Машина AXE будет ждать в условленном месте.


Я свернул карту и откинулся на спинку сиденья, прижавшись головой к окну. Со стороны казалось, что я сплю. Но мозг лихорадочно работал, выстраивая фигуры на доске.


Испанцы под Лондоном хотели взять меня живым. Значит, я знаю что-то, что им нужно, или им важно понять, как много мне известно, прежде чем меня ликвидировать.


Брюхнеру я тоже нужен живым. И я знаю больше него. Следовательно, это не его люди убили брата Чалмерса. Тогда кто? Выбор невелик. Мецгеры. Но зачем?


— Это озеро Балатон. Автобус заберет вас на противоположной стороне, проехав около пятидесяти километров вдоль берега, — голос Кэтрин повторил инструкции на трех языках.


Пассажиры потянулись к пирсу. Когда я поравнялся с ней, она незаметно сжала мою руку. — Прощай, — прошептала она. — Уже сейчас? — У меня инструкции. — Но как... где?


Она кивнула в сторону Курта. Тот обернулся. Это был не Курт. На меня смотрели усталые, измученные глаза Ганса Мецгера. Каким-то образом он занял место водителя. Рука Кэтрин мягко подтолкнула меня в спину. — Торопись, — прошипела она.


Мне не нравилось оставлять инициативу в чужих руках. Мецгеры полностью перехватили управление операцией, а я оказался в роли ведомого — в полной темноте.


У поручней катера я обернулся и увидел, как к Кэтрин на причале подошла другая девушка в такой же форме. Вторая сидела на скамье и встала при приближении Кэтрин. Я не видел лица, но догадывался, кто это. Кэтрин поставила сумку на скамью и открыла черную книгу со списками группы. Несколько слов, кивок — и вторая девушка забрала книгу и направилась к катеру.


Это была Эрика Мецгер. Сомнений быть не могло. Кэтрин же закинула сумку на плечо и пошла прочь от пирса. Подмена произошла на моих глазах. Сумка Эрики была идентична сумке Кэтрин. До самой границы никто не заметит разницы, а там Эрика предъявит документы на имя Кэтрин — гида, начавшего тур в Вене.


Я мысленно попрощался с Кэтрин и понадеялся, что она в безопасности. Чутье подсказывало: дальше дорога будет куда более ухабистой.


Я снова играл роль туриста, бродя по палубам, пока судно шло на юго-запад. Вскоре Эрика начала вещать о чудесах Балатона. Она подготовилась отлично — разница с манерой Кэтрин была минимальной. Туристы ничего не заподозрили, когда Эрика объявила, что принимает группу и сопроводит её до Вены.


В какой-то момент наши взгляды встретились. Она была копией Кэтрин, но в глазах читались мудрость и жесткость, которых не было у «испуганной девочки» на пирсе. В её взгляде тлела страсть или отвращение — но это определенно была взрослая женщина. Кэтрин потребуются годы, чтобы стать такой. Я надеялся, что она никогда ею не станет.


В полдень мы пришвартовались. Эрика объявила час свободного времени на обед и покупки, после чего автобус будет ждать на площади. Я дождался, пока толпа рассосется, и подошел к ней.


— И где наш очаровательный новый гид собирается пообедать? — спросил я по-немецки. — В маленьком кафе у набережной, — ответила она деловым тоном.


Я кивнул и зашагал по мощеной улице. На площади я увидел наш автобус. Рядом стоял пустой «Фиат». Старик-водитель (Мецгер) ссутулился над рулем, притворяясь спящим. Я постучал в стекло. Он вздрогнул.


Я поднялся в салон. — Решил забрать сумку и немного освежиться, — бросил я, проходя мимо него. Он не ответил, но я чувствовал его взгляд на своей спине.


Я быстро проверил багаж. Следов обыска не было, бритва и косметика на месте. Спускаясь, я нос к носу столкнулся с Гансом. Он заламывал руки и кусал губу желтыми зубами. — Вы должны оставить нас здесь... вы не должны ехать с нами к границе, — прошипел он. — Это еще почему? — Вы в опасности.


Я хотел съязвить, что это они — ходячая опасность, но дверь автобуса отъехала в сторону. — Обед, герр профессор? — Эрика стояла на подножке с кривой усмешкой, но её глаза были устремлены на отца.


Этот короткий взгляд сказал мне больше тысячи слов: отношения отца и дочери были совсем не такими трогательными, как описывал Хоук. В Эрике Мецгер чувствовался холод, который не могла скрыть никакая улыбка.


Мы молча шли к набережной. Я шел следом за ней по узкой тропе, уворачиваясь от детей и обходя лотки с фруктами. — Сюда, — она вошла в неприметную дверь.


Внутри было темно. Когда глаза привыкли, я увидел суровое заведение: деревянные столы, перегородки, кабинки. Она точно знала, куда идти. Я следовал за ней, всматриваясь в лица. Я знал, что испанцы где-то рядом, и если они решат напасть, этот полумрак — идеальное место.


Мы сели в кабинку. Где-то в глубине зала скрипели цыганские скрипки, за перегородкой гудели голоса. Я уже собирался спросить прямо: «Какого черта происходит?», когда появился бородатый официант, увешанный цепями. Он молча поставил на стол бутылку вина и два стакана.


Официант проворчал что-то на диалекте, который я не разобрал, и отошел.


— Где мы закончим тур на той стороне? — спросила она, мгновенно отбрасывая маску вежливого гида.


— Давайте по-другому, — возразил я. — Расскажите-ка мне, что именно мы покупаем, как только окажемся в безопасности?


— Я думала, это и так понятно.


— И всё же, я хочу услышать это еще раз, — сказал я, разливая вино по бокалам.


— Записи моего отца об альтернативном источнике энергии.


Я не смог сразу подобрать немецкое слово для обозначения этой чуши, поэтому прибегнул к французскому: — Merde (Дерьмо).


Она улыбнулась и отхлебнула вина. Она была чертовски крутой женщиной. Я не доверял ей ни на грош, но уважал её выдержку.


— Если вы не верите, что у нас есть то, о чем мы заявляем, вам придется просто подождать и увидеть, что еще у нас припасено, — её глаза насмешливо блеснули над краем стакана.


— Значит, я должен продолжать лететь вслепую, пока вы не сочтете нужным меня просветить?


— Именно.


— А что, если я скажу «нет»? — я пригубил кислое вино и поморщился. Она поймала меня на крючок. Горькая жидкость, казалось, её ничуть не беспокоила.


— Тогда нам придется самим прокладывать путь в Испанию, как только перейдем границу.


— Если перейдете.


Улыбка осталась, но стала холодной. — Вы уже обеспечили нам средства для этого, — сказала она, похлопав по сумке рядом с собой.


Я знал, что она права. Она всё еще была хозяйкой положения. Я решил подыгрывать, пока мы не вернемся в Австрию. Бросив на стол несколько купюр, я встал: — Если еда здесь такая же дрянная, как вино, я, пожалуй, пас.


Она ловко перехватила одну из купюр и сунула мне в нагрудный карман. — Как и все американцы, вы переплачиваете. Это бросается в глаза.


Еще один балл в её пользу. Она была слишком опытной. Всё в ней, от манер до реакции, выдавало человека, который знает о шпионаже слишком много для обычного перебежчика.


— Мне нужно поправить грим, — сказал я, направляясь к указателю туалета. — Я жду тебя.


Я толкнул дверь. Пожилая дежурная, сидевшая между мужской и женской половинами, подняла два пальца. Я бросил нужные монеты в её тарелку и прошел через турникет.


В кабинке я достал косметичку, положил её на колени и взглянул в зеркальце. Клейкое вещество, которое дал мне Вилли, начало твердеть. Зубочисткой я нанес морщины и линии, пока не стал точной копией фото в паспорте. Добавил седины на бакенбарды и брови, затем изменил форму ноздрей с помощью воска. Зеркало сказало, что работа сносная.


Я вышел из кабинки и шумно вымыл руки, ожидая, что дежурная принесет полотенце. Но она не появилась. Странно — обычно они стараются ради чаевых. Я пошумел еще, но тишина стала зловещей.


Турникет был пуст. Дверь в женское отделение на другом конце прилавка была закрыта, а на ручке висела табличка «Не работает». Подумав, что это странное время для уборки, я сам взял полотенце, вытер руки и вернулся в зал.


На внешней двери женского туалета тоже висела табличка «Не работает». Но звуки оттуда говорили о том, что уборщица трудится с небывалым рвением. Послышались глухие удары — будто шваброй бьют не по полу, а по стенкам кабинок.


Эрики не было на месте. Я оглядел зал — пусто. Входная дверь на миг открылась, впустив луч света, и я направился к нему. Но на полпути замер, развернулся и бросился обратно к туалетам. Европейские уборщицы никогда не оставляют пост, а швабра не производит столько шума случайно.


Я промчался через мужскую сторону, бросив сумку на пол, и сжал в кулаке «Хьюго» (свой стилет), когда мое плечо врезалось в дверь женского туалета. Она была заперта на засов. Замки выдержали, но дверной косяк — нет. Он разлетелся в щепки, и я ввалился внутрь.


Двое испанцев зажали Эрику: один сзади захлестнул удавку на её шее, другой размахивал ножом перед её лицом.


Тот, что с ножом, обернулся, его рука взметнулась вверх. Но моё запястье уже сработало. Я почувствовал, как сталь «Хьюго» плавно скользнула между пальцами. Я знал, что опередил его на две секунды.


Пока он оседал на пол с бульканьем, я уже разворачивался ко второму. Клинок «Хьюго» по самую рукоятку ушел испанцу в горло, прямо под подбородок.


Второй испанец бросил Эрику. Она сползла на пол, хватаясь руками за горло. Только тогда я заметил, что первый успел сделать ножом: её блузка была располосована, лямки лифчика лопнули.


Но мне было не до её ран. Номер Второй уже запрыгнул на перегородку. Он прыгнул, целясь тяжелыми испанскими каблуками прямо мне в череп.


Я откатился. Один каблук задел мое ухо, разодрав его в кровь. Боль была дикая, но если бы он попал на пять сантиметров точнее — на этом всё бы и закончилось.


Вторым ударом он достал меня, угодив в мягкое место правого плеча. Меня закрутило, боль пронзила руку до самого локтя. Я ударился пахом о раковину и согнулся пополам. Моя голова при этом вдребезги разнесла зеркало над раковиной.


Испанец приземлился мягко, как кошка, и тут же бросился на меня. Каблук его левого сапога врезался мне в левое ухо — в голове зазвонили все церковные колокола Европы. Перекатываясь, я почувствовал острую боль в ладони. Сквозь кровавую пелену я увидел его кулаки, летящие мне в лицо.


Мне удалось упереться правой ногой и оттолкнуться от раковины. Я услышал хруст его запястья, когда он со всего маха ударил по фаянсу. В тот же миг я полоснул наотмашь рукой, в которой был зажат осколок зеркала. Я целил в глаза, но попал в щеку. Визг, когда стекло вспороло ему лицо, был пронзительным. Стекло резало и мою ладонь, но ему было в сто раз хуже.


Он упал на колени, пытаясь здоровой рукой вырвать осколок из щеки. Кровь заливала его лицо. Мой ботинок врезался ему в живот, и на этом схватка закончилась. Глухой хруст его лица об пол потонул в шуме у входной двери.


Мы всё еще были одни. Похоже, никто не решился войти следом за мной.


Эрика стояла на четвереньках. Лицо её посинело, но она дышала. Я попытался поднять её, но она оттолкнула мою руку. — Убей его, — прохрипела она, глядя на корчащегося испанца.


— Нет нужды, уходим! — я снова потянулся к ней.


Она скользнула мимо моих ног. Я не заметил, что у неё в руках. А зря. У неё был нож первого испанца.


Я попытался перехватить её руку, но опоздал на долю секунды. Её рука мелькнула вниз, тело испанца один раз дернулось. По характеру удара я понял: он отправился вслед за своим другом.


Она вскочила на ноги, её голос был холодным, как лед: — А теперь убираемся отсюда.


Следующие пятнадцать минут мы действовали на голых инстинктах.


Я вытер «Хьюго» и спрятал его. Эрика метнулась в мужской туалет и забрала мою сумку. Проходя мимо двери, я отпер замок и вышел в зал, плотно прикрыв дверь (хотя она не закрывалась до конца из-за сломанного косяка).


К тому времени, как в коридоре послышались возбужденные голоса, мы успели привести себя в относительный порядок. Эрика застегнула жакет поверх лохмотьев блузки и поправила кепку. Я стер кровь с лица, прижал вату к порезанной ладони и обмотал её платком. Плечо ныло невыносимо, но с этим ничего нельзя было поделать.


Мы обменялись короткими кивками, и я плечом вытолкнул дверь в зал.


Я врезался в толпу, а Эрика, следуя за мной, уже кричала на трех языках: «Что случилось? Что произошло?».


Когда мы пробились сквозь людей и увидели два окровавленных тела на полу, она театрально вскрикнула и закрыла лицо руками. Я тут же принялся её «утешать» и громко спрашивать, вызвал ли кто-нибудь полицию.


Воспользовавшись хаосом, я вывел Эрику из кафе. — Ужасно, просто ужасно, — стонала она, проходя мимо любопытных зевак.


Мы вышли на набережную и быстрым шагом направились к автобусу. Ганс с испуганным лицом смотрел на нас через лобовое стекло. Двигатель уже работал.


— Вы очень хорошая актриса, — шепнул я краешком рта, когда мы подходили к дверям. — Спасибо, — ответила она, поправляя шарф, чтобы скрыть синяки на шее. — Почти слишком хорошая, — прошептал я.


Дверь за нами закрылась, и автобус, резко дернувшись, рванул вперед.


Когда мы достигли границы за Шопроном, было уже темно. Это нам помогло, хотя пограничники проявляли куда больше интереса к тем, кто покидал страну, чем к въезжающим. Как мы и ожидали, ни водителем, ни гидом никто не поинтересовался. Двоих граждан Румынии вывели из автобуса для проверки документов, но через несколько минут они вернулись, и мы снова тронулись в путь.


Я почувствовал, как расслабился Ганс Мецгер. Дорога от Балатона до границы была быстрой и дикой, но теперь, проезжая через Клингенбах и направляясь на север к Бадену, он перешел на ровный темп и больше не пытался никого обгонять.


Через час, петляя по узким улочкам Бадена, мы подкатили к нашему отелю. В вестибюле я задержался у стойки регистрации ровно настолько, чтобы увидеть, какие номера назначили Гансу и Эрике, а затем поднялся к себе.


Долгий душ помог унять боль в теле и, к счастью, смыл грим с лица и седину с волос. Я аккуратно сложил вещи «Профессора» обратно в сумку — на всякий случай. Сейчас я был в безопасности, но до Испании еще далеко, и изобретательность Вилли Гиса могла пригодиться.


Как бы мне ни хотелось растянуться на пару часов на большой мягкой кровати, я знал, что отдых придется отложить. До утра нужно было сделать еще многое.


Я поморщился, натягивая черную водолазку и кобуру с «Вильгельминой» (своим «Люгером»). Это движение слишком живо напомнило мне сцену в туалете. Те двое испанцев не сдерживались. Им что-то было нужно от Эрики, и они были готовы убить её, как только получили бы это. То же самое касалось и меня. Если в Лондоне они медлили, то тем утром у них не было никаких сомнений. Это означало одно: то, что им было нужно от меня, у них уже было.


Избегая лифта, я спустился в лобби и нашел телефонные будки. Спецномер заграничной связи прошел без заминок, и через пару минут я уже разговаривал с очень сонным Хоуком.


— У нас здесь полночь, — проворчал он. — Да, сэр, но вы велели доложиться сразу по возвращении. — Да, кажется, велел. Введи меня в курс дела.


Я рассказал ему всё: от встречи с Брухнером в Будапеште до кровавой бани на Балатоне. Когда я закончил, на другом конце линии повисла долгая пауза. Я терпеливо ждал, зная, что в компьютерном мозгу Хоука вся информация сейчас взвешивается, просеивается и классифицируется.


— Очевидно, что утечка через Брухнера была преднамеренной, — наконец произнес он. — Я бы тоже так сказал, сэр. — Похоже, дело для них стало слишком горячим, и они используют нас — через тебя, — чтобы разгрести кашу, которую сами же заварили. — Что мне делать? — спросил я, заранее зная ответ. — Продолжай работать со своими контактами, а потом прижми девчонку и старика. Скажи им, что сделка аннулируется, если мы не узнаем всю историю — целиком. — Она крепкий орешек, сэр. Думаю, она поймет, что это блеф. — Тогда не блефуй, N3, — голос Хоука приобрел ту жесткую, хриплую окраску, которая не имела ничего общего с недосыпом. — Встряхни этот котел и посмотри, что всплывет на поверхность! — Есть, сэр. — По твоим парням из Лондона пока ничего нового, мы работаем. Единственная зацепка была в их документах. Предположительно, они находились в стране для закупки оборудования для раскопок в Испании... — «Салазар Майнинг энд Экскавейшн»? — Именно так, — ответил он. — Головной офис в Пальме, Майорка, филиалы в Лиссабоне и Мадриде. Компания зарегистрирована недавно, никто толком не знает, чем они занимаются. Это поможет? — Немного... возможно. — Держи меня в курсе! Удачи, — он кашлянул, и линия замолкла.


Рядом с отелем меня ждала машина и три паспорта. Казино находилось через улицу и квартал ниже. Я предъявил паспорт на входе и обменял минимум сто шиллингов на фишки. Это делалось специально, чтобы бюджетные туристы не заходили просто поглазеть.


Внутри главный зал сильно уступал Вегасу или Монте-Карло. Маленькая комната, набитая людьми, столами и игровыми автоматами вдоль стен. Я купил еще фишек на две тысячи и оглядел стол для игры в «21». Все места были заняты. Что ж, мне и не хотелось играть всерьез.


Я подошел к одному из столов для игры в «Буль» (Boule) — это упрощенная версия рулетки. Я начал играть по-крупному, привлекая внимание. Именно это мне и требовалось.


Контакт появился быстро. Молодой человек, лет двадцати трех-четырех, типично арийской внешности: густые светлые волосы и холодные голубые глаза. Он тоже ставил по сто шиллингов. Затем, как бы невзначай, он сделал серию ставок. Я запомнил выпавшие числа: 1, 5, 3, 20, 18, 18. Если переложить их на алфавит (A, E, C, T, R, R) и немного перемешать, получится — CARTER.


Шарик остановился, и он проиграл. Я ответил ставками на 25, 5 и 19 (Y, E, S). Я выиграл крупную сумму, и на его лице промелькнула тень улыбки, словно говорившая: «Американцам везет, даже когда они не стараются».


Он собрал свои фишки и направился к кассе. Я рассчитал время так, чтобы оказаться в очереди прямо за ним. Как он передал информацию кассиру, я не заметил — это была его работа. Я сдал фишки и попросил выдать мне пятьдесят шиллингов в конверте. Вполне естественно, что деньги положили в конверт.


На улице я зашел в ближайший бар, сел за столик и заказал пиво. Официантка, пышная молодая особа в глубоко декольтированной крестьянской блузке, принесла заказ. Пока её не было, я вытряхнул содержимое конверта: пачка денег и связка ключей. На внутренней стороне конверта были записаны марка машины, номер и адрес. Я скомкал бумагу и сжег её в пепельнице.


— Мы специально держим здесь полумрак, — улыбнулась официантка, наклоняясь ко мне. Отблеск догорающей бумаги осветил её грудь. — Слишком темно, — ответил я, любуясь видом. Австрийские девушки прекрасны, особенно в таком ракурсе. — Вы немец? — спросила она. — В отпуске, — я знал, о чем она думает, но времени не было. — Далеко ли отсюда Рубенштрассе, 13? — я положил двадцатку на стол. — Очень близко, — купюра мгновенно исчезла в её декольте. — Два квартала вниз и направо.


Я нашел нужную улицу. Она была темной, освещенной лишь одним фонарем посередине. На противоположной стороне стоял зеленый четырехдверный «Мерседес». Убедившись, что за мной нет слежки (что меня даже немного обеспокоило — Брухнер должен был присматривать за мной), я подошел к машине.


Ключ подошел. В этот момент я услышал странный звук — свистящий, нарастающий. Я не успел среагировать. Мощный удар сбил меня с ног и отбросил метров на пять от машины.


Глядя на свою грудь, я понял, что это было. Болас — два тяжелых шара на шнуре, обвившие мои плечи. Дыхание перехватило. Из кустов выскочил человек. Я попытался откатиться, но получил удар сапогом в висок. Испанские сапоги тверды, как камень. Сознание помутилось.


Я смутно чувствовал, как с меня снимают болас и затаскивают в машину. Когда я наконец пришел в себя, я лежал на полу за задним сиденьем «Мерседеса». В воздухе стоял приторный запах виски, а во рту был его жгучий вкус. Испанцы разыграли сцену с «пьяным иностранцем».


Мимо проходили старушки, цокая языками при виде «пьяного зрелища». Я нашел ключи на полу, завел двигатель. В этот момент в окно постучал пожилой мужчина: — Старина, вам помочь? У вас рана на лбу. Я врач... — Всё в порядке, выпили лишнего, — пробормотал я. — Сейчас отвезу друга домой.


Я выехал из города. Справа была дорога на Вену, слева — Венский лес. Я свернул в лес, проехал по заброшенной колее в густую чащу. Остановившись, я включил свет в салоне и перелез на заднее сиденье, сжимая в руке «Хьюго».


Но стилет не понадобился. На полу лежал Беррхед (один из преследователей), и он был мертв.


Запекшаяся кровь окружала аккуратную круглую дыру прямо между глаз. Темное, безошибочно узнаваемое пятно порохового ожога расплылось по ране на лбу и лице. Я проверил запястья. Следы от веревок: четкие, ровные и очень глубокие.


В Чикаго это назвали бы гангстерской расправой. С моей же точки зрения, это выглядело как военная или революционная казнь, совершенная где-то в другом месте. В машине не было следов крови, а судя по окоченению тела, Беррхед был мертв уже несколько часов.


Ловко. Очень ловко, подумал я, но расчет по времени у них не сошелся. Через десять минут любопытные прохожие облепили бы машину, а это неминуемо привлекло бы полицию. Они нашли бы одного мертвеца и одного живого Ника Картера. Следовательно, Ник Картер провел бы часы или даже дни, выпутываясь из местной бюрократии. А тем временем «они» уехали бы в Испанию — если, конечно, Испания вообще была их целью.


Мертвый Беррхед весил гораздо больше, чем живой. По крайней мере, когда его пришлось тащить пятьдесят метров вглубь густого леса. В последний момент я проверил его карманы: пусто. Разумеется, они об этом позаботились. Хуже просто трупа может быть только труп без документов. Это задержало бы меня еще дольше.


Вернувшись к машине, я открыл багажник и разобрал крепление запасного колеса. Водонепроницаемый полиуретановый пакет был на месте, но три новеньких паспорта из него исчезли.


Я с отвращением захлопнул крышку багажника и обыскал салон, зная, что где-то должны быть еще улики. Я нашел его зажатым под откидным подлокотником переднего сиденья: «Вальтер» с одним отстрелянным патроном. Готов поспорить, он был весь усыпан моими отпечатками. Полами рубашки я вытер пистолет до блеска, нашел гнилой пень и зашвырнул оружие в него.


Через двадцать пять минут я заехал на крошечную парковку позади отеля. Было тихо, лишь изредка по главной улице проезжала машина, а из открытого окна надо мной доносился смех. Идти через лобби я не хотел, а старая пожарная лестница была из тех, что при первом же касании своим грохотом поднимут и мертвого. Была еще освещенная дверь с надписью «Только для персонала», но она оказалась заперта.


Я походил между машинами, пока не нашел одну незапертую. С помощью своего стилета «Хьюго» я заточил палку, превратив её в подобие кинжала, и через тридцать секунд вызвал срабатывание клаксона.


Ждать пришлось недолго. Появился пожилой посыльный, невысокий, седовласый и румяный. Он стоял в двух шагах от двери, вопросительно озираясь, когда я возник рядом, прижал его к борту машины и выставил ногу, чтобы не дать двери закрыться.


— Вон там, — зашептал я на дикой смеси французского и ломаного немецкого. — Черная машина. Англичанин. Не знаю, что случилось... пытался помочь. Ничего не вышло.


Он кивал и улыбался, стараясь не отставать от моего темпа. Я сунул ему в руку купюру. — Попробуйте что-нибудь сделать, ладно, старина? Ужасно неловко вышло.


Я легонько подтолкнул его в сторону машин, и пока он смотрел туда, проскользнул в коридор и закрыл за собой дверь. В конце коридора была кухня. Я повернул направо и пошел по второму проходу. Увидев две двери с надписью «Белье», я понял, что на верном пути. Еще один поворот — и я нашел служебный лифт.


Прошло, казалось, целое вечно, но через три минуты я уже осторожно толкал незапертую дверь номера Эрики Мецгер.


С «Вильгельминой» в руке я сделал два быстрых шага в комнату и упал на одно колено. Слабая лампочка от опрокинутого светильника на полу отбрасывала длинные тени на кровать. На кровати лежал Гейне. Теперь на нем был мужской костюм, а его «Беретта» была направлена мне в живот. Я вскинул свой «Люгер» — патовая ситуация.


— Мы могли бы сначала поговорить, — сказал я.


Его взгляд сфокусировался, глаза расширились, словно до слуха только сейчас дошло, кто перед ним. Пистолет выпал из его руки на одеяло.


— Всё равно не смог бы тебя застрелить, Картер, — прохрипел он. — Пусто. Брухнер об этом позаботился.


Я закрыл дверь, убрал пистолет в кобуру и включил верхний свет. Только сейчас я разглядел то, что скрывали тени.


Я смотрел на умирающего человека. Он представлял собой жуткое зрелище: всё тело от пупка до подбородка было залито кровью. Я удивился, почему в комнату еще не набежали люди. Гейне, видимо, считал мои мысли по выражению лица.


— Он использовал глушитель... не мог промахнуться... он стоял примерно там, где сейчас ты. — Ты умираешь, — сказал я, закуривая сигарету и вставляя её ему в губы. Когда он затянулся, кровь пузырями выступила на его губах и двумя темными струйками сбежала к подбородку. — Знаю. — Он и Хугмана убил? — Нет... думаю, это были испанцы. Но уверен, он приказал. — Мог бы и сам мне сказать, — я придвинул стул к кровати и закурил свою сигарету. — У меня есть догадка, которую я и так должен был подтвердить.


Он усмехнулся и поперхнулся кровью. — Да... должен был. Мне следовало остаться в комнате, когда он давал тебе инструкции, но я думал, что Катрин... — Что Катрин? — У нас была утечка — предатель. Мы поняли это, когда убили Веронику Мецгер, а информация всё равно уходила к ультраправым фашистам в Испанию. Брухнер приехал из Берлина, чтобы устранить утечку. Мы все подозревали друг друга, но никто из нас не знал о нём самом.


— То, что ты перевел старика и девчонку через границу, а потом направил их в Испанию — это была его идея. Сказал, что это собьет старика с толку, заставит его поверить, что они действительно сбежали. — А это было не так? — Да, но не ради отставки. Брухнер и Эрика — любовники, уже давно. Мать одобряла это, потому что Брухнер мыслил так же, как она. Они нашли способ встроиться в структуру новой нацистской партии в Испании... Картина прояснялась. — И в конечном итоге захватить там власть? — Именно. Но кому-то не понравилось их появление. Они убили старуху, но не знали, что она всё записала перед смертью. Всё в книге, которую она называла своей «Черной Библией». — Что это значит? — Мы не знаем. По крайней мере, я не знал. Но Брухнер, вероятно, знает. Вот куда они сейчас направляются — найти эту «Библию». Это мощный инструмент для создания новой нацистской армии в Испании. — А Брухнер и Эрика стали бы серыми кардиналами при троне. А что старик? — Просто инструмент. Он нужен им, чтобы заставить тебя переправить Эрику через границу. Изначально Брухнер планировал просто вывезти её, но Берлин на это не пошел бы.


— Значит, она вообще не должна была переходить границу? — Нет, но я узнал об этом только сегодня. От старика. Он был напуган, что-то его выдало. Вот почему я связался с Берлином и узнал, что всё отменено. Брухнер действовал в одиночку. Старик пытался мне что-то сказать, когда они ворвались к нам... что-то про пенсию...


Он снова закашлялся, сигарета выпала из его губ. Я поднял её с окровавленной груди и раздавил ногой.


— Где Катрин? — Она должна была снова перехватить тургруппу здесь — для прикрытия, чтобы не обрывать связь с вашим «Кондором». Брухнер удерживал её на той стороне силой. Это было еще одной деталью, заставившей меня задуматься — это было ненормально. — Значит, вся игра идет из-за этой книги? — В ней — каждый законспирированный нацистский контакт в Европе и Южной Америке. — Как давно они уехали?


Он закашлялся, его голова безвольно ударилась о стену. Слов уже не было, он просто качнул головой. Я направился к двери, чувствуя себя бесчувственным ублюдком. Но я ничем не мог помочь покойнику. Он поднял руку, пытаясь сказать что-то еще. Я подошел и прижал ухо к его губам.


— Катрин... — прошептал он. — Едет... сюда, из Вены... на машине... она, должно быть, всё знает... в послании твоего человека была искаженная часть... она...


Его губы остались полуоткрытыми, словно он продолжал говорить. Но звуков больше не было.


Я стоял, прислонившись к перилам эстакады, и курил. Надо мной не было моста, внизу не текла Темза, но мне казалось, что я уже был здесь раньше — стоял в темноте, курил и ждал чьего-то появления. Движение на шоссе внизу было редким. С севера я видел приближающиеся огни фар — они были видны за много миль. Съезд к Бадену был хорошо освещен, я легко мог её заметить.


Я надежно запер номер Гейне и проверил комнату старика, прежде чем зайти к себе. Там я нашел именно то, что ожидал: ничего.


Моя сумка была «расходным материалом». Я не мог выйти с ней из отеля незамеченным. И здесь снова пригодился гений Вилли Гиса. Брухнер был слишком умен, а его организация слишком налажена, чтобы не оставить кого-то присматривать за машиной и телом в «Мерседесе».


Они будут ждать, но они будут ждать профессора Генриха Майера или Ника Картера. Они не станут ждать британского бизнесмена, который смотрел на меня из зеркала: шляпа-хомбург, очки в тонкой оправе. Костюм был безупречен, в руках — соответствующий саквояж, а туфли на платформе добавили мне добрых семь-восемь сантиметров роста, не выглядя при этом нелепо под покроем брюк.


С прогулочным тростью в руках я спустился по лестнице и спросил у консьержа, где ближайшая стоянка такси. Мне сообщили, что в час ночи единственная машина стоит прямо напротив отеля. Громко сетуя на провинциальные недостатки сельской местности, я пересек вестибюль. Через дорогу я увидел такси, водитель которого высунулся в окно.


— Прошу прощения, — сказал я, постукивая тростью по крыше машины и чеканя слова с сильным кембриджским акцентом. — Не могли бы вы подбросить меня до Майерлинга, друг мой?


Он ответил по-немецки, и я громко возмутился тем, что он не говорит по-английски. В конце концов мы сошлись на ломаном английском, договорились о цене, и я объяснил, что хочу навестить друзей, несмотря на глубокую ночь. Также, чтобы любой случайный свидетель услышал, я во всеуслышание заявил, что моя машина сломалась. Водитель явно сомневался в моем здравомыслии, но дверь открылась, и я забрался внутрь.


Когда мы выехали на главную дорогу, я заговорил на безупречном немецком: — Поворачивайте направо, в сторону венского шоссе. — Но, майн герр, Майерлинг в другой... — Я знаю, где Майерлинг. Направо, — я помахал двумя стошиллинговыми банкнотами перед его хмурым лицом. Ворча под нос, он подчинился.


На эстакаде было открытое место, но я должен был рискнуть, чтобы увидеть, когда она будет съезжать. Позади у обочины доносился лишь тихий рокот дизеля. Водитель злился из-за сорванного сна.


— Майн герр, я не могу... — Замолчи, — рявкнул я.


Маленький фургон «Опель» замедлил ход на шоссе, мигая поворотником. Когда он начал заходить на съезд к Бадену, я мельком увидел бледное лицо и светлые волосы. — Поехали, — сказал я, прыгая на заднее сиденье. — Делай, что я велю.


У него были возражения, но еще пятьсот шиллингов на переднем сиденье их сняли. Мы пересекли эстакаду с визгом шин. Когда до дороги на Баден оставалось футов пятьдесят, тяжелое такси «Мерседес» подрезало «Опель». Машина Катрин ехала небыстро, но от внезапного торможения её занесло боком.


Прежде чем она успела выровнять машину, я рванул дверь. Я влетел на сиденье, отбросив её своим весом к противоположной двери. Машина дернулась, двигатель заглох — её нога соскочила со сцепления.


В её глазах не было страха — только ярость. Она уже потянулась к сумочке, когда я ударил её по запястью костяшками пальцев. Сумка упала на сиденье между нами. В ней лежал «Люгер», точь-в-точь как моя «Вильгельмина».


— Большая пушка для такой маленькой девочки, — я погладил вороненую сталь. — Ник... Ви... — её изумление было искренним.


Я не стал тратить слова впустую. — Гейне мертв. Брухнер убил его. Он уехал с девчонкой и стариком. Я знаю о тебе и обо всей этой каше. Я иду за ними. Ты со мной?


Она больше не была той испуганной девчушкой, которую я затащил в постель или вел через границы. Она была спокойна, холодна и собрана. В её глазах светился проницательный взгляд профессионала, пока она оценивала меня и ситуацию.


— Что именно Гейне тебе рассказал? — Середина шоссе посреди ночи — чертовски неподходящее место, чтобы сверять показания.


Она кивнула. Я бросил «Люгер» ей на колени и пару раз нажал на клаксон. Таксист, качая головой, с ревом умчался прочь.


— А теперь, — сказал я, оглядывая незнакомую приборную панель, — как завести эту чертову колымагу?


Интересный факт: В тексте упоминается Майерлинг. Это реальное место в Австрии, известное трагедией 1889 года, когда наследный принц Рудольф и его любовница были найдены мертвыми в охотничьем замке. Это добавляет главе мрачной, исторически окрашенной атмосферы.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Мы были уже на полпути к Вене, прежде чем она решила открыться. До этого момента шел своего рода поединок: каждый из нас пытался заставить другого первым поделиться тем, что он знает. Наконец, она уступила моему настойчивому давлению.


Брухнер и девушка действительно были любовниками, но только с одобрения самой старухи, Вероники Киммель-Мецгер. Она практически с рождения воспитывала Эрику в вере в Четвертый рейх или воскрешение Третьего рейха.


Когда Брухнер появился на одном из дипломатических приемов Вероники, она узнала, что он, как и она сама, никогда не забывал и не отказывался от нацистских идеалов своей юности. Он был идеальной парой для Эрики, и Вероника позаботилась о том, чтобы они были вместе.


Под предлогом помощи сочувствующим коммунистам в Испании пожилая дама на самом деле могла шпионить за ними и в то же время снабжать информацией неонацистскую партию. Брухнер помогал ей в этом, передавая сведения из Восточного Берлина. Они не могли проиграть.


Так продолжалось до тех пор, пока жадность Брухнера не взяла над ним верх. На поверхности он мог быть восточногерманским коммунистом и нацистом, но в глубине своего расчетливого сердца он сколачивал состояние, продавая информацию, которую получал от всех трех сторон. Вероника узнала об этом, но прежде чем она успела что-либо предпринять, он убил её.


Стало намного яснее. — Значит, тогда он узнал о книге? — Точно, — сказала она. — И спланировал этот побег, используя вас и нас, чтобы обмануть девушку и её отца, заставив их поверить, что он всё еще предан партии. — Не сходится. Испанские молодчики явно всё еще работают на него. Причина: они пытались убить Эрику на Балатоне и избавиться от меня — по приказу Брухнера — в Бадене.


Она улыбнулась. — Моя догадка, и она всегда была такой, заключается в том, что Эрика предана делу, а Брухнер предан личной наживе, но она об этом не знает. Старуха оставила подсказки им обоим на всякий случай, зная, что Эрика любит своего отца, даже если он не согласен с её политикой. — Брухнер думал, что сможет выпытать у неё то, что хочет, и заставить старика помочь ему. Если Эрика решит, что верхушка нацистской организации подставила её, она приведет его прямо к книге. — И он, черт возьми, продаст её тому, кто больше заплатит. — Кто, вероятно, будет одним из нас... — сказала она и сделала паузу. — По причинам, известным только нашим правительствам.


Я посмотрел на её лицо, подсвеченное огнями приборной панели. Внезапно она показалась очень грустной, и последние слова она произнесла так, будто действительно не могла этого понять. Должен признаться, меня это тоже немного коробило.


Я решил внести свою лепту. — Гейне сказал, что старик называл книгу «Черной Библией» и упоминал что-то о выходе на пенсию. Это о чем-то говорит? — Нет, ничего не приходит в голову. — Он также сказал, что ваши люди расшифровали искаженное сообщение нашего человека. — Да. — Ну и? — Твоя очередь, — сказала Катрин, поворачиваясь на сиденье и пронзая меня своими теплыми голубыми глазами, которые теперь стали холодными как лед. — Куда мы направляемся и что нам делать дальше? — Пальма-де-Майорка, — сказал я. — У меня есть имя — Салазар.


Она кивнула и немного сползла на сиденье. Не думаю, что она сделала это намеренно, но её юбка задралась достаточно высоко, чтобы я мог отчетливо видеть два идеальных загорелых бедра и полоску белого шелка между ними. Я вспомнил её в постели и хотел задать личный вопрос, но знал, что сначала должен ответить на деловой.


Наконец она произнесла: — «Ищите рассвет Эбенового Креста». — Значит, в сообщении говорилось: «Ищите рассвет Эбенового Креста»? — Мой голос вторил моим мыслям, когда я пытался собрать всё воедино. — Итак, что мы имеем: что-то о пенсии, «Черная Библия» и фраза «Рассвет Эбенового Креста». Она добавила: — И Салазар на Майорке. — Ладно, гони в Вену к самолету. У тебя есть паспорт? — На моё настоящее имя. — У меня тоже. Это может быть рискованно, но придется рискнуть.


Она сползла еще ниже и откинула голову на спинку сиденья. — Насрать («We're screwed»), как говорите вы, американцы. Разбуди меня в аэропорту.


Несмотря на усталость, мне было трудно следить за дорогой. Юбка задралась еще выше. Почему красивые женщины идут в этот бизнес? Я решил задать свой личный вопрос. — Катрин? — Да. — Её голос уже был сонным. — Те два раза... между тобой и мной... это было по приказу? Ну, знаешь — по работе?


Она даже не открыла глаз, просто протянула руку и сжала моё бедро. Затем медленно её ладонь двинулась выше, выше... остановилась и осталась там. — Нет, — пробормотала она. — Чисто личное.


Я вздрогнул, когда самолет авиакомпании Iberia коснулся взлетно-посадочной полосы в Барселоне. — Добрый день, — сказала она, наклоняясь и легко целуя меня. — Ой — щетина. — Издержки профессии, — проворчал я, пытаясь разлепить глаза. — Я знаю. Ты бы видел мою грудь и живот!


Это напомнило мне, почему я так устал. Мы не смогли вылететь из Вены до утра, поэтому я нашел маленький пансион рядом с аэропортом. Но вместо сна мы использовали кровать для других целей до самого рассвета. Потом спать уже было бессмысленно. Теперь я чувствовал последствия, а она выглядела свежей как маргаритка. Эх, молодость.


У нас был час между рейсами, и я потратил его на то, чтобы привести себя в порядок, а затем проверил аэропорт на наличие тех, кто мог проявлять излишнее любопытство к нашему пункту назначения. Я был почти уверен, что испанцы, подставившие меня в Бадене, теперь знали, что их план провалился.


К моменту объявления посадки на рейс в Пальму я был почти уверен, что нас не «пасли» при вылете из Вены. Перелет из Барселоны в Пальму был еще одной уловкой. Через час мы приземлились в аэропорту к северу от Пальмы и взяли такси до города. Выбор отелей был прост: самый большой и лучший. Вообще-то я не хотел, чтобы кто-то знал о нашем приезде, но теперь решил, что им будет легче найти меня, чем мне их.


Я полагал, что Брухнер, девушка и старик уже где-то в Испании, вероятно, неподалеку от главного офиса. Сомневаюсь, что Брухнер собирался раскрывать карты и идти за книгой, пока не будет уверен в пути к отступлению. То есть если ему удалось собрать все подсказки воедино.


У нас с Катрин это не получилось. Я надеялся, что для него это всё еще загадка. Эрика, вероятно, была с ним, так как думала, что «большие шишки», кем бы они ни были, следят за ней.


Мы зашли в магазин в вестибюле и купили одежду. Уверен, продавцы и администратор подумали, что мы сумасшедшие — прилететь на Майорку бог знает откуда вообще без багажа. Частью покупки были купальные костюмы, и теперь в номере я наблюдал, как Катрин надевает свой. Это не заняло много времени — прикрывать там было особо нечего. — Вуаля — тебе нравится? — Всё, что я вижу, — рассмеялся я. — А это практически всё, что там есть. Пошли!


Много обнаженной женской кожи в Европе — зрелище не ахти какое удивительное, но когда она обтягивает такое тело, как у Катрин, это вызвало настоящий ажиотаж, когда мы обходили бассейн в поисках столика. — Все смотрят на меня, — сказала она. — Знаю. — Это ты имел в виду, когда сказал, что мы будем на виду? — хихикнула она, от чего всё выше её пояса заколыхалось, привлекая еще больше оценивающих взглядов. — Не совсем так, но это не повредит.


Мы поели и лежали на солнце, пока оно не начало опускаться за соседний отель. Я давно не был в Пальме и помнил её совсем другой. Тогда на берегу залива было всего несколько гостиниц, разбросанных тут и там. Всё это были невысокие здания в испанском стиле, полные очарования старого мира. Теперь же везде, куда ни глянь, высились многоэтажки. В чем-то это было печально, но в чем-то и хорошо — Испания наконец вступала в двадцатый век. Если только какой-нибудь нацист с манией величия не ввергнет их снова в статус мировой державы а-ля Гитлер и не погубит их всех.


— Все уходят, — прошептала она, завязывая тесемки на топе. Я огляделся. Солнце скрылось, люди разошлись по номерам готовиться к вечеру. — Думаю, мы «засветились», — сказал я, вставая и притягивая Катрин к себе. — Пора на охоту.


Мы уже собирались войти в лифт, когда посыльный тронул меня за плечо. — Сеньор Картер? Сообщение для вас, сеньор. Его оставили на моем столе.


Я взял конверт и вскрыл его. Внутри я нашел билет. — Ла Каса Вагабундо. Знаешь это место? — О да, сеньор. Там лучшее фламенко на Майорке. — Он пожал плечами. — Но вообще-то это единственное фламенко на Майорке. — Далеко? — Двадцать минут на такси. — Подождите. Вы видели, кто это оставил? — Старик, сеньор, — ответил он. Подумав, добавил: — Думаю, очень напуганный старик. Muy asustado.


«Каса Вагабундо» было маленьким заведением в старой части города. Молодой человек в помятом смокинге и с трехдневной щетиной провел меня через лабиринт столиков к кабинке рядом со сценой. — Кувшин сангрии, — сказал я и скользнул внутрь, прижавшись спиной к стене. Зал был заполнен наполовину — около шестидесяти человек. За столиками у сцены сидело несколько афисионадо (ценителей), остальные были туристами, впитывающими местный колорит группами по десять-пятнадцать человек. Вероятно, организованные экскурсии.


Я убедился в этом, когда группа туристов поднялась и последовала за зонтиком, который несла тучная дама у двери. Через несколько минут, когда принесли сангрию, ввалилась другая группа. Ганс Мецгер вошел последним. Его глаза блуждали по залу, пока не встретились с моими. Он смотрел на меня, пока не убедился, что я его узнал, а затем двинулся дальше.


Я устроился в кабинке так, чтобы сидеть лицом к сцене. Потягивая вино, я сосредоточился на танцорах, но краем глаза следил за ним. Если он пошел на такой риск, чтобы встретиться со мной, он захочет, чтобы я принял меры предосторожности. Танцоры были неплохими, но тенор был лучше — его звучный голос легко брал высокие ноты народных плачей. Ритм нарастал под стук каблуков и хлопки ладоней.


Во фламенко всегда есть кульминация, когда звук становится оглушительным, а сцена трясется. Мецгер выбрал именно этот момент, чтобы соскользнуть со стула и проскользнуть в дверь с надписью «Caballeros» (Мужской туалет). На сцене двенадцать танцоров зашлись в неистовом стуке. Ведущая танцовщица кружилась с высоко поднятыми юбками, погруженная в транс.


И вдруг — внезапная тишина. Прыжок, и она замерла, склонив голову к зрителям. Десять секунд гробовой тишины, а затем гром аплодисментов. Я поднялся под крики «Браво!» и, как извивающаяся кошка, проскользнул между столиками к двери. В узком коридоре я закрыл её за собой. Мецгер стоял в конце, у двери в туалет. Он жестом пригласил меня следовать за ним, беззвучно шевеля губами: «Идем».


Я догнал его и схватил за локоть. — Не так быстро. Куда мы идем? И где ваша дочь и Брухнер? — Брухнер мертв. Мы не можем здесь разговаривать — пожалуйста, за мной.


Желтая лампочка тускло освещала коридор, впереди сквозь бисерную занавеску пробивался белый свет. Мы прошли через занавеску и оказались в общей гримерке: костюмы, туфли, плащи свисали с низкого потолка, создавая подобие джунглей. Он уверенно шел к двери на противоположной стороне. Я отстал на пару шагов, как вдруг из боковой двери на меня хлынули артисты, уходящие со сцены.


Они окружили меня, галдя и указывая на меня пальцами. Ведущая танцовщица стояла прямо передо мной, тыча пальцем мне в лицо и выпаливая слова на шепелявом кастильском быстрее, чем я успевал переводить. Её пышная грудь вздымалась над глубоким вырезом костюма. Через её плечо я увидел, как Мецгер обернулся. Снова его губы сложились в немое слово. На этот раз это было: «Простите».


За что именно он извинялся, я узнал через две секунды, когда мой затылок взорвался болью. Я подался вперед, хватая женщину за плечи для равновесия. И тут я начал тонуть. Мое лицо ушло в темную ложбину между её грудями, но насладиться этим я не успел. Её декольте стало бездонной ямой тьмы, когда я потерял сознание.


Машина преодолела много поворотов. Кто-то стоял у меня на спине. Почему они стоят на моей спине? Потом я почувствовал запах пыльных половиц и понял почему: я лежал на полу машины. Я слышал голоса, но они казались доносящимися со дна колодца. Я сосредоточился. Шея словно была сломана. Из разговора я уловил слова «Стиллер» и «десять минут», прежде чем снова отключился.


Когда я пришел в себя во второй раз, ощущения были куда острее. Кто-то совал мне под нос ампулу с амилнитритом. Это помогло мне проснуться, но едва не довершило работу по раскалыванию моего затылка.


— Мистер Картер, я дон Эммануэль Фондеро Салазар.


Голос был на культурном английском, без тени акцента. Он выглядел древнее Кода. Глубокие морщины бороздили его коричневое лицо, как карта мира. Но его глаза были точками острого голубого пламени под густой черной бровью, которая никак не сочеталась с гривой седых волос.


— Не могу сказать, что рад знакомству, — ответил я, осторожно ощупывая рану на затылке.


Два гиганта в униформе стояли по обе стороны от похожего на трон кресла старика. Их лица были бесстрастны, как у роботов. Мундиры напоминали довоенную немецкую форму: коричневые рубашки и брюки, черные галстуки, тяжелые сапоги. Знаки отличия были чуть более безвкусными и «латинскими», чем у СА или СС, но их смысл не оставлял сомнений.


— У меня нет времени на вежливые беседы, сеньор Картер. Как вы знаете, у нас находится господин Мецгер и, как вы скоро увидите, его дочь тоже у нас. Предатель Брухнер мертв. — Тогда у вас должно быть всё, что вам нужно, — ответил я. — Зачем вам я? — В этом и трагедия, сеньор Картер. У нас есть далеко не всё. Мы верим, что у вас есть последняя часть головоломки. Всё остальное мы получили от Мецгеров, но осталась одна зацепка. Которой у нас нет.


Я пытался потянуть время, пока туман в мозгу не рассеется. — С чего вы взяли, что она у меня?


Ярость и напряжение в его теле чувствовались за несколько футов. Он был настоящим вожаком. Думаю, в молодости ему не нужны были охранники — он мог справиться с любой ситуацией сам. Молчание затянулось, и я приготовился к новому удару «коричневорубашечника». Но вдруг старик словно обмяк; когда он заговорил снова, тон изменился.


— Я не хочу играть в игры, Картер. Ни вы, ни ваша молодая венгерская подружка не представляете для нас интереса. Отдайте то, что нам нужно. — Он сделал паузу, прищурившись. — Я уверен, что к этому моменту прославленные чудеса вашей электроники сумели расшифровать искаженное сообщение Чалмерса. Вот что мне нужно.


Итак, мы вернулись к искаженному сообщению. Если у Брухнера и Салазара было всё, кроме этого сообщения, то как Чалмерс вообще о нем узнал? — А если у меня его нет? — Тогда вы будете абсолютно бесполезны и станете обузой. Вы будете устранены.


Его манера была резкой, и когда он произнес последнее слово, я почувствовал, что меня вот-вот «спишут». Я всё еще хотел выжать из него информацию, поэтому решил подыграть. — Что будет с герром Мецгером и его дочерью? — Это вас не касается. У вас есть один час, чтобы принять решение, сеньор Картер. Один час и ни минутой больше. Эрнесто!


Два робота двинулись как один. Меня сорвали с кресла, вывернув руки за спину. Я не из слабаков, но мне приходилось смотреть на них снизу вверх, пока мы скользили по коридору и поднимались по лестнице. Мои ноги едва касались пола.


Наверху мы пошли по длинному темному коридору к тяжелой стальной двери. Она открылась, и меня втолкнули внутрь. Дверь с лязгом захлопнулась. Я быстро осмотрелся. Это было далеко не похоже на камеру или подземелье. Напротив, комната была роскошной: стены частично закрыты гобеленами, дорогая тяжелая испанская мебель, картины маслом. Посреди стояла огромная кровать с балдахином, а в углу — небольшой бар.


Я налил себе выпить и подумал, что этот люкс — весьма приятное место, чтобы провести последние часы жизни. Но я не планировал тратить даже тот час, который дал мне Салазар, прохлаждаясь в гасиенде.


Со стаканом в руке я проверил стальную дверь, ванную и окно. Ничего. Окно было перегорожено двухдюймовыми стальными прутьями, утопленными в камне. Даже с ножовкой понадобилось бы три дня, чтобы их перепилить, а за ними — двухсотфутовый обрыв к океану.


Я вернулся к бару, чтобы обновить напиток, когда один из гобеленов отодвинулся. За ним оказалась дверь, и в комнату шагнула Эрика Мецгер.


Интересный факт: Упоминание униформы, похожей на СА (штурмовые отряды) и СС, но с «латинским» уклоном, отсылает к реальным историческим связям между нацистской Германией и франкистской Испанией, где многие нацисты действительно нашли убежище после 1945 года.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Она была одета в белый комбинезон, облегавший каждый изгиб её соблазнительного тела. Светлые волосы нимбом окружали прекрасное лицо, в котором всё еще было нечто, убеждающее окружающих: эта девушка и мухи не обидит. Но я вспомнил, как ловко она орудовала ножом на Балатоне, и напомнил себе: в моем деле внешность обманчива.


Она подошла ко мне и сразу перешла к делу: — Сколько ты ему рассказал? — Ты контролируешь замки? — спросил я, пытаясь не вдыхать жар её духов и отвести взгляд от её высокой груди. — Наши комнаты расположены в ряд и соединены дверями. Отец спит — они измотали его допросами. Так сколько ты рассказал Дону? — Ничего.


Она встала вплотную ко мне. Её грудь почти касалась тыльной стороны моих рук, в которых я держал стакан. — Давай договоримся, — прошептала она. — Мне не нужна книга. Мне нужно только то, что за неё дадут. Мы с отцом просто хотим покончить со всем этим. — И что ты предлагаешь? — Если ты скажешь мне, что было в сообщении, я смогу его расшифровать. Мы вместе найдем книгу. Ты отдашь её своему правительству, но я хочу свою долю. — Чистыми наличными? И это всё? — Я изобразил сомнение.


Я поднес стакан к губам. Она перехватила мою руку и прижала к своей груди — очень твердой, полной и волнующей. — Я сделаю всё, чтобы мой отец провел свои последние годы в покое. Всё, о чем она говорила, читалось в её взгляде и в том давлении, с которым её возбужденный сосок упирался в мою ладонь. — Жаль, что у нас нет времени, — вздохнул я. — Оно у нас будет, — пообещала она. — Позже. — Ладно. Допустим, я тебе верю. Но как нам выбраться из этого мавзолея? — Дон дал нам некоторую свободу. За нами следят, но я дала ему слово, что помогу выведать у тебя местонахождение книги. Так что у меня есть небольшая фора. — Откуда мне знать, что ты не делаешь именно это — не добываешь для Салазара то, чего он не смог получить сам? — Ты не знаешь, — вздохнула она. — Но я докажу это, если выведу нас отсюда. — И как ты это сделаешь? — Тут есть охранник. Мне удалось его «подкупить». В нужный момент он отвернется, и нас здесь не будет. — Большинство охранников здесь похожи на Эрнесто — тупые роботы, — я прищурился, пытаясь заглянуть ей в душу. — Как тебе это удалось?


Вместо ответа она развела мои руки в стороны и втиснулась между ними с тихим стоном. Она была великолепна. Её глаза горели, золотистые волосы рассыпались по плечам. Она приподнялась на цыпочках, прижимаясь ко мне всем телом. Жар, исходивший от неё, заставил мою собственную температуру подскочить.


Наконец я отстранился, жадно хватая ртом воздух. — Боже... — Вот как мне это удалось, — сказала она как о чем-то само собой разумеющемся. — Охранник прежде всего мужчина. Я отдала ему своё тело.


Я человек холодный и расчетливый — только так можно выжить в нашем бизнесе. Но у меня всё еще остались старомодные взгляды на «прекрасный пол». Женщина, которая способна хладнокровно зарезать человека, а затем так легко торговать собой, была игроком моей лиги. А я взял за правило никогда не доверять игрокам, у которых в моей лиге высокий рейтинг.


Я отстранился, собирая остатки самообладания. — Ладно, по рукам. Но сначала убираемся отсюда.


Секс в её глазах мгновенно сменился деловитостью. Потрясающее перевоплощение. — В подвале есть часовня. За алтарем — туннель. Он ведет к пещере, которая выходит в бухту у Сольера (Söller).


Я знал Сольер. Маленькая рыбацкая деревушка на противоположной от Пальмы стороне острова. Уйти на лодке было куда разумнее, чем прорываться в город на машине. Она улыбнулась, прочитав мои мысли. — В эллинге в ста метрах от пещеры пришвартован мощный катер. Но ключей у меня нет. — Об этом я позабочусь. Когда выходим? — Сейчас. Позови отца, — она отступила к гобелену. — Эрика? — Да? — Если это подстава — я тебя убью. — Я знаю, — она нахмурилась. — Но это работает в обе стороны. Брухнер был со мной нечестен. Поэтому я его убила.


Она ушла, оставив меня наедине с моими невеселыми мыслями. За следующие десять минут я выкурил четыре сигареты.


Когда она вернулась, на ней не было комбинезона. Его сменил прозрачный зеленый пеньюар и домашние туфли на высоком каблуке. И больше ничего. Тонкая ткань не скрывала темных кружков сосков и очертаний её тела. Воздух наполнился густым ароматом её духов. — Идем. — В таком виде? — Это, — она приняла вызывающую позу, — средство для достижения цели.


Она затащила меня в соседнюю комнату и прикрыла дверь гобеленом так, чтобы я мог наблюдать за происходящим. Быстро объяснив мой план, она поспешила к двери в коридор. Под прозрачной тканью её тело так соблазнительно колыхалось, что я понял: у охранника нет ни шанса.


Она легонько постучала. Дверь открыл детина — моложе тех, что я видел у Салазара, но такой же мощный. На его лице заиграла идиотская ухмылка, а в глазах появился влажный блеск — обычная реакция мужчины, когда женщина с данными Эрики манит его к себе.


Она схватила его за руку и втянула внутрь. — Быстрее, — прошептала она. Он стоял, хлопая глазами и пытаясь переварить увиденное. Она прижалась к нему, издавая тихие стоны. Потрясающая актриса. Она умело маневрировала, увлекая его к кровати. Там она окончательно подавила его волю: развязала пояс пеньюара, и одежда скользнула на пол. Она стояла абсолютно голая перед дрожащим парнем. — Раздевайся, — скомандовала она с легкой хрипотцой.


Дрожащими пальцами он сорвал с себя одежду. — Иди ко мне, — прошептала она, откидываясь на подушки. Она закинула руки за голову, выставляя грудь вперед. Парень прыгнул на неё, как неуклюжий гигант, впиваясь губами в её плоть. Эрика обхватила его голову, прижимая к себе, и в этот момент бросила взгляд в мою сторону. Это был сигнал.


Я бесшумно выскользнул из-за гобелена. Я мог бы привести сюда стадо слонов — охранник ничего бы не услышал, кроме шума собственной крови. С расчетливой точностью Эрика толкнула его плечи вверх, навстречу мне. — Сейчас, — проворковала она, улыбаясь ему.


Ребро моей ладони обрушилось на его шею, прямо над верхним позвонком. Он хекнул и обмяк. Эрика ловко выскользнула из-под него, позволив телу скатиться на пол. Парень попытался встать на колени, но его зрачки плавали — он меня не видел. Я добавил коленом в челюсть.


Пока он лежал без сознания, Эрика собрала его вещи и одну за другой выкинула в окно между стальными прутьями. — Голым он будет поднимать тревогу гораздо дольше, — сказала она, натягивая комбинезон. — Я мог бы его убить. Она странно посмотрела на меня: — Нет нужды. Она подошла к стене и постучала по гобелену. — Отец, мы готовы.


Я смотрел, как она одевается, и удивлялся. Охранника убивать «не было нужды», а бедолагу в туалете на Балатоне — была? В комнату вошел Ганс. Он перевел взгляд с голого охранника на полураздетую дочь и быстро отвернулся. На его лице отразилась почти физическая боль. Было ясно, что Мецгер-старший не одобряет методы дочери. Но результаты, похоже, его устраивали.


Я наклонился и забрал пистолет охранника — тяжелый «сорок пятый» калибр. Как же мне не хватало моей «Вильгельмины». — Ладно, пошли.


По коридору мы двигались как три тени. Эрика знала путь. В тусклом свете желтых ламп я изучал их лица: Ганс выглядел раздавленным, готовым расплакаться от напряжения; Эрика была сама решительность, её лицо застыло в маске концентрации.


— Сюда, вниз, — шепнула она, открывая потайную дверь, которая сливалась со стеной. Мы вошли в кромешную тьму. Я закрыл дверь, и тишину нарушало только наше дыхание. — Осторожно, — прошипела Эрика. — Впереди лестница. Она крутая и постоянно уходит вправо. Одной рукой держитесь за левую стену, другой — за плечо того, кто впереди.


Стена была влажной и скользкой от мха. — Здесь был потайной ход во время мавританских войн, — рассказывала Эрика, пока мы спускались. — Позже его использовали контрабандисты. Салазар о нем знает, но им давно не пользуются.


Ганс впереди остановился. Раздался скрежет камня. — Это ворота, — прошептала Эрика. — Теперь начинаем подъем. — У тебя либо кошачье зрение, либо ты здесь уже была, — заметил я. — Когда нас везли сюда, я запомнила дорогу. Охранники болтали о ходе, ведущем в часовню. Пришли. — Куда? — Сейчас покажу. У тебя есть свет?


Я протянул зажигалку. Пламя выхватило крошечную площадку три на пять футов и низкий потолок прямо над головой. — Там, наверху, — она указала на потолок. Я присмотрелся и увидел тонкую квадратную трещину. Люк. — Что над ним? — Подиум священника за алтарем. Из самой часовни его не видно.


Я вернул ей зажигалку, уперся плечами в камень и напрягся. Ничего. — Не идет. Кажется, на нем что-то стоит. Я присел, взял зажигалку и осмотрел стены. У самого пола раствор выкрошился. Через десять минут мне удалось вытащить из стены массивный камень. Встав на него, я получил нужный рычаг. Кряхтя от натуги, я толкнул люк плечом. С тяжелым глухим стуком каменная плита отошла в сторону.


— Черт, — прошипел я. — Если там кто-то есть, нас услышали. Я выбрался наверх. Мы оказались за алтарем. В часовне горели свечи. Сквозь железные ворота был виден двор. Было пусто, если не считать приглушенного пения из боковой комнаты справа. Я помог Гансу и Эрике подняться.


Эрика нырнула под основание статуй на алтаре. Раздался щелчок пружины, и открылась ниша пяти футов высотой. В центре каменной стены было огромное железное кольцо. — Все постройки здесь древние, — пояснила она. — Деревянные панели добавили позже.


Я потянул за кольцо. Дверь открылась на дюйм с пронзительным визгом. Я замер. — Иди же! — настаивала Эрика. — В той комнате кто-то есть, — возразил я. — Камень шумит слишком сильно. Кто-то молится, они придут проверить. — Придется рискнуть, — сказала Эрика. — Подождем пару минут.


Мы забились в тесную нишу подиума. Тишину нарушало только монотонное пение. Я закрыл глаза, используя технику концентрации, похожую на йогу, чтобы расслабить мышцы после борьбы с люком. Я почти вошел в транс, когда шепот Ганса вернул меня к реальности. — Религия — странная штука, — произнес он, глядя на алтарь. — Посмотрите туда. Мадонна, святые... Гнев Божий направлен на Сатану.


На фреске бородатый Бог изгонял падшего ангела с небес. Статуи вокруг изображали бичевание дьявола. — Удивительно, что Эль Дьябло всё еще имеет такую власть над людьми, — продолжал Мецгер. — Несмотря на то, что все против него. Наверное, потому что он ближе к нашему уровню.


Я посмотрел на композицию другими глазами. Эль Дьябло был в центре, окруженный святыми, которые указывали на него пальцами. — Сейчас у нас есть собственный дьявол, — хмыкнула Эрика. — Дон Салазар.


Меня словно током ударило. — Дон... Дон... — пробормотал я. — Что? — «Рассвет» — это «Don» (исп. Alborada/Amanecer, но в контексте загадки — созвучие или титул). — О чем ты?


Мне не нужно было отвечать. Она увидела озарение на моем лице. Я посмотрел на Ганса. Он улыбался, глядя на статую дьявола. В её основании был черный крест. Эбеновый крест.


— Seek the Dawn of the Ebony Cross (Ищите Рассвет Эбенового Креста), — произнес я медленно. — Don of the Ebony Cross. Имя Салазара — Дон.


Мецгер кивнул. Последний кусочек пазла встал на место.


В чем суть открытия? Фраза, которую пытались расшифровать все разведки мира, была не просто кодом, а указанием на конкретное место и человека. «Рассвет» (Dawn) в английском переводе сообщения соответствовал титулу «Дон» (Don), а «Эбеновый крест» — метке в основании статуи дьявола в личной часовне дона Салазара. Книга была спрятана прямо здесь, под носом у фашистского лидера.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Искаженное сообщение скрыло в себе еще одно искажение — перевод. Начальство Катрин разложило звуки и подобрало слова, но они неправильно истолковали одно очень важное слово. «Рассвет эбонитового креста» будет читаться совершенно иначе, чем «Дон черного креста». Дон — испанский титул уважения, оказываемое дворянину или лидеру. В таком случае, название приобрело самое буквальное значение — хозяин. Дон стал «Мастером Черного Креста», или Дьяволом, Эль Дьябло.


Единства знаний об Испании, и особенно о Мадриде, должно было хватить, чтобы сложить вместе Дона Диабло, его уход на покой и «Черную библию», и прийти к ответу. Эрика поняла это в то же мгновение, что и я, но ее реакция была совсем другой.


— Дурак, — прошипела она. — Эрика, пожалуйста… — ответил Ганс. — Ты все время знал, не так ли! Ты был тем, кто передал это Чалмерсу! Ты чертов дурак!


Она стояла, продолжая ругаться на отца, и отступила на несколько шагов. Я перекатился на колени и схватил ее за бедра. Ее рефлексы были совершенны, отточены, как я и ожидал. Ее колено поднялось с идеальной точностью, кость врезалась мне в челюсть и откинула голову назад. У нее не хватило сил, чтобы вырубить меня окончательно, но я увидел сноп искр. И вместе с ними я заметил белое пятно на штанине ее комбинезона, нависшее над моим лицом.


Каблук опустился с той же точностью, с какой поднялось колено. Я поймал его ладонью и сжал, одновременно толкнув ее. Она взлетела в воздух и упала на свой мягкий зад примерно в шести футах от меня. Я тряхнул головой, прогоняя звезды, и пополз к ней. Одной рукой я перехватил ее за лодыжку, а другой за запястье — как раз вовремя, чтобы спасти половину своего лица от пяти полудюймовых когтей.


— Пута… свинья… бастанте! — прошипела она и взмахнула свободной ногой. — Довольно!


Снова колено. На этот раз сбоку, в голову. Без сомнения, она дралась не как девчонка. Я понял, что где-то она прошла обучение, которое разнесло бы в пух и прах все правила маркиза Куинсберри.


— Эрика… Эрика… все кончено… — Позади меня Ганс пытался урезонить ее.


Она ничего не желала слушать. Она хотела крови: моей. Мужчина в обычной кабацкой драке сделал бы очевидное — нанес бы нокаутирующий удар и покончил с этим. Эрика была достаточно умна, чтобы понимать, что у нее нет такой силы, поэтому она действовала тоньше: она пыталась ослепить и покалечить.


У меня на руках была дикая кошка. Я сжал оба ее запястья вместе одной рукой, надеясь услышать треск костей и закончить всё на месте. Она оказалась сильнее, чем я думал, даже в запястьях. Она также была быстрее — во всем. Я начал разворот, намереваясь приземлить удар в кончик ее челюсти. Она увидела его и изогнулась. В то же время она поднырнула под мою руку и, используя правую ногу как рычаг, нанесла левым бедром мощный удар мне в пах.


Удар не пришелся в полную силу, но достаточно близко, чтобы нанести урон. Я отшатнулся назад, пытаясь увернуться от «ножей» на кончиках ее пальцев. Я отступил на несколько дюймов лишнего. Край камня врезался мне в поясницу, когда я соскользнул в отверстие в полу. Боль заставила меня согнуться, и я едва успел выставить руки перед лицом, прежде чем потерял бы все зубы о противоположный край.


Как бы то ни было, моя челюсть сильно дернулась, когда я провалился в колодец тьмы. Мой разум работал быстро, подсказывая: мне конец, если я не выберусь оттуда мгновенно. Особенно если у нее хватит сил сдвинуть каменную крышку и закрепить ее.


— Эрика, перестань! — крикнул Ганс. — Это того не стоит! — Заткнись, старый дурак!


Мне удалось зацепиться пальцами за обод и нащупать опору ногами. Я потянулся вверх. Как только мой подбородок показался над краем, я увидел вспышку, и острая боль пронзила тыльную сторону правой кисти, пройдя через локоть к самому позвоночнику.


Хорошая девочка, очень способная. В этих ботинках она могла бы давать уроки французского бокса. Я услышал скрежет каменной плиты — она ворчала, пытаясь сдвинуть её на место.


— Помоги мне, черт возьми! — сплюнула она.


Я почти ничего не мог сделать. С одной действующей рукой она могла бы изуродовать меня этими каблуками раньше, чем я выбрался бы из дыры, чтобы сбить её с ног.


— Ты все время мне лгала, не так ли, Эрика? — Сейчас это неважно, — сказала она. — Я объясню позже. Быстрее, помоги мне с этой чертовой штукой!


Я мог сделать только одно. Я присел на камне в темноте отверстия, готовясь ждать. Когда плита наполовину закроет проем, она должна была оказаться прямо за ней. Если я правильно выберу время и вложу всю силу в выпад, милая Эрика получит каменной плитой прямо в лицо, что выведет ее из строя на неделю.


Я сгорбился, поднял руки над головой и напряг каждый мускул. Вся моя концентрация была сосредоточена на квадрате света сверху, когда плита начала ползти по нему. Она закрыла отверстие чуть больше чем на фут, когда звук прекратился и свет погас.


Могла ли она захлопнуть его так быстро? Невозможно. Осторожно я потянулся вверх. Мои руки наткнулись не на твердый холодный камень. Это была теплая, мягкая плоть. Я немного пошевелил руками и понял, что это определенно Эрика. Затем ее оттащили в сторону, и на ее месте появилось бледное лицо Ганса Метцгера.


— С вами все в порядке, господин Картер? — Буду жить, если вы об этом. — Я сдвину камень.


Свет снова расширился, и его рука опустилась в отверстие. Я вложил поврежденное запястье в его руку, а здоровой ухватился за край. Потребовалось три хороших рывка, чтобы мое избитое тело вернулось в мир живых.


По крайней мере, частично живых. Эрика лежала на животе, куда ее перекатил Метцгер. Светлые волосы на ее затылке окрасились в клубничный цвет — кровь текла из раны на черепе. Я проверил ее пульс.


— Будет жить, — сказал я Метцгеру.


Он стоял на коленях, раскачиваясь взад-вперед, положив руки на бедра. Его голова беззвучно качалась. — Я сказал, что с ней всё будет в порядке.


Он посмотрел на меня со слезами на щеках. — Сейчас это не имеет большого значения, я думаю. Она стала копией своей матери. А я думал… — Я узнаю об этом позже, — прервал я его и поднял пистолет с пола. Очевидно, он выскочил у меня из-за пояса во время борьбы. Ганс использовал его, чтобы оглушить её. На рукоятке было пятно крови. — Она никогда не переставала лгать мне… — Позже, — сказал я резче, чем хотел. Затем смягчил тон и взял его за плечо. — Этот побег… всё это было подстроено, не так ли? — Да. — Даже охранник? — Да. — Ладно, выкладывай. Что должно было произойти дальше?


Тишина. Он смотрел на нее. Я снова встряхнул его, на этот раз сильнее. — Говори!


Его глаза вернулись к моим. Они были пустыми. Но я видел, что он пытается собраться. Я дал ему досчитать до десяти и повторил: — Метцгер, я выберусь отсюда в любом случае. Если мне придется идти одному, я убью вас обоих перед уходом.


Это не произвело на него особого впечатления, но сработало. Он начал говорить. — Там есть проход, туннель за камнем. Он ведет вниз к пещере на берегу. — А лодка? — Там есть моторный катер. — Каков был план? — Они ждали нас — охрана. Где-то на пляже. — Могу догадаться, — прошипел я. — Дальше? — Мы должны были накачать тебя информацией, пока идем по туннелю. Если бы мы ничего не узнали до пещеры, был бы предлог остаться там и допрашивать тебя дальше. Охрана вошла бы в пещеру по сигналу Эрики. — Что тогда? — Тогда мы бы начали упоминать Веронику, организацию Салазара, всё, что могло заставить тебя говорить или намекнуть на то, что ты знаешь. — И если бы я что-то сказал, Эрика сразу бы это подхватила.


Он печально улыбнулся. — Именно.


Я кивнул и проверил пистолет. Пусто. Я выругался, хотя и предполагал это. — Это тоже была ее идея, — сказал он. — Умница, — ответил я, вставая и оглядывая часовню. — Ее учили быть умной, лживой и преданной делу, — добавил он почти про себя.


Я понимал, о чем он, но детали решил оставить на потом. Сейчас приоритет номер один — выход. Я присел рядом с ним и вытащил единственный носовой платок. — У вас есть такой? — Что? — Его голос звучал безучастно. — Платок, Метцгер! Черт возьми, проснись и слушай!


Он покачал седой головой. — Нет… нет. Зачем?..


Не утруждая себя ответом, я подполз к Эрике. Перевернул ее и начал расстегивать верх ее комбинезона. — Зачем ты это делаешь? — Можешь не смотреть, — бросил я, прижимая ее тело к своему колену. — Нам понадобится ее лифчик.


Через ткань комбинезона я нащупал застежку. Залез внутрь и разорвал плечевые лямки. Через две секунды у меня в одной руке был платок, а в другой — две чашечки размера «C». — Застегни её, — скомандовал я и направился в заднюю часть часовни.


Традиции снова помогли. Справа от железных дверей я нашел купель. Я разорвал бюстгальтер на две чашечки, намочил их и платок. Господь вряд ли предназначал святую воду для таких целей, но я был уверен — на этот раз Он не будет против.


Когда я вернулся к алтарю, Ганс застегивал последнюю пуговицу. — Вот. Повяжи это на лицо. — Я передал ему одну чашечку и встал на колени рядом с Эрикой. Он посмотрел на меня как на сумасшедшего, но послушался. Закрепив вторую чашку на лице Эрики (ее дыхание было ровным), я завязал мокрый платок на собственном лице.


Затем я подал ему знак помочь. Каменная дверь открылась легче, чем я ожидал, но с ужасным скрипом, который эхом разнесся в темноте.


Я схватил с кафедры две длинные свечи с защитными колпачками и передал их Метцгеру. Затем, не слишком церемонясь, вскинул обмякшее тело Эрики на плечо пожарным приемом и повернулся к старику. — Пошли. — Что ты делаешь? Я же сказал — они ждут нас там. — Знаю, — ответил я приглушенно сквозь платок. — Тогда почему?.. — Отныне они — моя проблема. — Разве мы не должны… — Он замялся. — Оставить ее здесь? — Почему? Думаешь, здесь ей будет безопаснее? — Да. — Наверное, ты прав, — признал я. — Но теперь она знает столько же, сколько я. Либо она идет с нами, либо она вообще никуда больше не пойдет.


В моем голосе не было сомнений. Он кивнул. — Иди впереди со свечами. Пошли!


Туннель расширялся по мере приближения к пещере. И вот мы оказались там — в каменном зале размером примерно девять на двенадцать футов. Лунный свет заливал комнату через широкий проем прямо напротив нас. Снаружи слышался тихий плеск прибоя.


Я осторожно положил Эрику на пол и сжал плечо старика. — Жди здесь.


Я прошел через призрачный голубоватый свет и прижался к одной стороне гладкого проема. Я видел открытое море и кусок пляжа ярдах в семидесяти слева. Там, в воде, виднелся край пирса с несколькими пришвартованными лодками. Я надеялся, что мощный катер тоже где-то рядом.


Я перебежал на другую сторону проема. Вид был почти таким же — песок, море и редкие нагромождения валунов. Я вернулся назад. — Она издала звук, — прошептал Метцгер. — Как вы думаете, она серьезно ранена?


Я встал на колени, ощупал шишку на ее затылке и проверил пульс на шее. Он был ровным — гораздо более устойчивым, чем если бы её вырубил я. Я сообщил об этом Гансу и добавил: — Если они снаружи, я их не вижу. — Я слышал, как Эрика и Эрнесто планировали это. Они там. — Ладно, вот план, — сказал я, расстегивая ремень и спуская штаны до колен.


Старик ошарашенно уставился на меня. Я запустил руку под шорты и резким движением выхватил спрятанный там «Пьер» (газовую капсулу). Подтянув штаны, я проверил влажность наших масок. Они подсыхали, но защиты должно было хватить, чтобы пробежать сквозь смертоносные испарения, даже если ветер будет дуть нам в лицо.


— Давай! — прошипел я, толкая Метцгера.


Как только он двинулся, я снова вскинул Эрику на плечо. Ганс сказал, что может нести её сам, и я надеялся на это, потому что позже мне понадобятся свободные руки.


Старик оказался неплохим актером. Едва оказавшись в проеме, он начал поднимать шум. В пяти футах от входа он замахал руками, указывая назад в пещеру. Если охрана поняла хоть половину его бессвязных криков, они решили, что я избиваю Эрику и они с Гансом получили нужную информацию. С финальным криком «Помогите, быстрее!» он бросился обратно в пещеру, и я перебросил Эрику ему на плечо.


Сработало. Они слетелись как мотыльки на пламя. Группа людей у входа почти полностью заслонила свет. Но свет мне был не нужен — «Пьер» был моим старым союзником. Одним движением я активировал капсулу, и она покатилась по каменному полу, изрыгая смерть.


Я мысленно считал их: два, четыре, шесть… и седьмой, застывший в дверях, пока его глаза привыкали к полумраку. К моменту, когда вошел седьмой, первым двум уже требовался священник. Остальные повалились следом — их ноги подкашивались, и они сползали во тьму.


— Сейчас! — крикнул я. Мы бросились вперед. Я шагал высоко, чтобы не споткнуться о тела. Тем не менее, под моими ботинками чувствовалась не только твердь камня, но и мягкая плоть.


На полпути я пригнулся, шаря руками по телам. Правая рука коснулась пола, левая наткнулась на два автомата. Я выпрямился как раз в тот момент, когда «номер семь» поднял пистолет. Видимо, он стоял достаточно близко к чистому воздуху. Он успел выпустить очередь, прежде чем мой автомат в правой руке «залаял». Его отбросило назад на пляж, словно от удара грузовика. Пули его пистолета рикошетили от стен пещеры, как злые шершни.


Мы выскочили на песок. После тьмы пещеры лунный свет казался ярким днем. Слева на пирсе покачивались огни. Между нами и пирсом было открытое пространство, разделенное тремя группами валунов. — Куда? — Налево, — ответил я, заметив, что Гансу мешает тело дочери. — Не отставай!


Я побежал трусцой, подстраиваясь под темп старика. Над входом в пещеру скала уходила вверх на сто футов, поросшая редкими деревьями. Я надеялся, что там никого нет — оттуда мы были как на ладони. Впрочем, я подозревал, что они будут стрелять осторожно, боясь задеть Эрику. Им она была нужна живой.


Дыхание Метцгера становилось тяжелым. Мы миновали первую груду камней. Я надеялся, что мы дотянем до третьей без боя. Не тут-то было. В нескольких ярдах впереди я заметил блик лунного света на стали. Движение.


— Ложись! — крикнул я и подсек ему ногу.


Эрика соскользнула с его плеча и упала как мешок картошки. Ганс пролетел еще пару ярдов и приземлился лицом ко мне. На его лице читался немой вопрос «Почему?». Отвечать не пришлось. Тот, кто держал пушку, сделал это за меня. Стакатто выстрелов разорвало тишину. Пули вспороли песок слева от нас, затем впереди, у камней, и справа. Это был пристрелочный, предупредительный огонь.


— Картер!


Это был сам Салазар. Я не ошибся. Возможно, он уже не годился для рукопашной, но с оружием в руках всё еще был опасен. Я схватил Эрику за руку и жестом велел Гансу взять её за другую. Мы втащили её в укрытие валунов.


Салазар закричал снова: — Что с моими людьми, Картер? — Мертвы! — крикнул я в ответ. — Ганс, сколько стражников в замке? — Я не уверен, видел ли всех, — ответил он, хмурясь. — Но думаю, не больше десяти. — Всего? — В лучшем случае.


«Негусто для революции», — подумал я. Но если их осталось трое плюс сам Дон, этого хватит, чтобы запереть нас на этом пляже.


— Картер? У тебя нет выхода. Впереди оружие, позади открытый пляж, а до материка ты не доплывешь. — Похоже на пат, а? — Я предлагаю сделку. — Слушаю.


Новый звук перекрыл шум прибоя — рев мощного дизеля. Я осторожно выглянул из-за камня. Тут же короткая очередь выбила каменную крошку там, где только что была моя голова. Дон ясно дал понять: я у него на мушке.


— Не знаю, что ты сделал с моей охраной, Картер, но если они мертвы, ты очень способный человек. Нет смысла продолжать этот фарс.


Я позволил ему болтать, а сам снова выглянул, пригнувшись ниже. Дизель ревел всё громче. Это был большой крейсер, футов сорока, скоростной и мореходный. На крыше рубки вращался мощный прожектор. Через пару минут лодка окажется прямо против нас, и свет выставит нас как под микроскопом.


— Картер? — Я всё еще здесь, — огрызнулся я, возвращаясь к Гансу. Эрика снова застонала. Я надеялся, что она не очнется слишком рано — лишний удар по голове мог её убить, а сейчас она была моей единственной страховкой. — Как я говорил, ты мне не интересен. Мне нужна только книга.


Свет прожектора уже начал плясать по песку. — Мы втроем знаем, где книга, а ты — нет! — крикнул я. — Какова твоя сделка? — Обмен. — Не думаю, что у тебя есть то, что мне нужно, Салазар. — Ошибаешься.


Катер развернулся носом к берегу. Я поднял автомат, готовясь к тому, что свет ударит по нам. Но прожектор качнулся назад, освещая крышу рубки. И тогда я увидел, что Салазар предлагает на обмен.


Стоящая на крыше, привязанная к мачте радара прямо в центре ослепительного луча света, была Катрин.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


— Девушка в обмен на Метцгеров и книгу. Честная сделка, тебе не кажется, Картер?


Мне было интересно, действительно ли он думал, что я пойду на это. Катрин и я были по разные стороны баррикад, и Салазар знал это. Я также был уверен: он понимал, что я не стану срывать миссию ради спасения одного из своих, не говоря уже о Катрин.


Или он все-таки считал иначе?


Он пытался начать революцию в одной отдельно взятой стране, а не захватить весь мир. Он тоже был стариком — резким, да, но все еще живущим и мыслящим категориями «горячей» войны. Гораздо более лживые и хладнокровные методы эпохи холодной войны еще не полностью проникли в его modus operandi. По крайней мере, пока; это придет позже, когда Брухнер и Эрика полностью войдут в курс дела. Но Брухнер был мертв, а Эрика была у меня.


Салазар мог просто играть по каким-то устаревшим правилам, где жизнь Катрин что-то значила. На это стоило сделать ставку; это был, пожалуй, единственный шанс.


— Как мы совершим сделку? — крикнул я. — Я вижу только один выход. Уверен, ты тоже.


Он был прав. Я сунул автомат в руки Метцгера. — Вы можете использовать это? — Я… я не знаю. — Наведи на цель и нажми вот сюда, — прохрипел я. — А теперь слушай, что мы будем делать.


Быстрыми, короткими фразами я проинструктировал его, не делясь своим мнением о Салазаре. Он кивнул, и я надеялся, что он все понял. У меня не было времени на повторный инструктаж.


— Я позволю Метцгеру заключить сделку, — крикнул я Салазару. — Он пойдет со мной. — Очень хорошо, — отозвался тот. — Но одно условие: как я узнаю, что девушка жива? — Взгляни сам.


По слову Салазара луч прожектора метнулся по дуге назад к нам. Пока он двигался, я придал Эрике сидячее положение, расположив её между лодкой и нами. Она постоянно что-то бормотала, время от времени её голова поднималась, словно она пыталась вернуться в сознание.


Свет прошел мимо нас, а затем вернулся. Я закрепил пистолет на её плече правой рукой, а левую скользнул ей под мышку. Когда свет замер на нас, я сжимал плоть, пока не нашел нужный нерв.


У меня получилось со второй попытки. Эрика издала достаточно громкий визг, её руки взлетели вверх, а голова выпрямилась на целых пять секунд, пока я не отпустил захват.


— Доволен? — крикнул я.


Я услышал то, что, как мне показалось, было баритоном с лодки: — Она жива, дон Салазар. — Тогда свет нам больше не понадобится! — выкрикнул Салазар и потушил прожектор короткой очередью из оружия.


Я опустил Эрику на песок, бросил пистолет и сжал плечо Метцгера. — Отвлекай их.


Он сразу начал кричать, а я откатился сначала назад, в ту сторону, откуда мы пришли, а затем вниз к воде. Я рассчитывал хотя бы на десять секунд — а может и больше — пока их глаза будут привыкать к темноте после ослепляющего света прожектора. Этого времени было более чем достаточно, чтобы войти в воду.


Позади себя я слышал голос старика, полный властности, заключающий сделку: развязать Катрин и повернуть лодку к ней. Она должна была вести её к берегу на той же скорости, с какой Эрика будет идти по песку к Салазару. Когда Эрика достигнет скал, мы с Метцгером прыгнем в лодку — таков был план обмена.


Но если всё пойдет гладко, я планировал обман.


Удача улыбнулась мне второй раз, как только я скользнул в воду. Легкое облако закрыло лик луны. Полной темноты не наступило, но стало гораздо мрачнее.


Я максимально тихо скользнул на живот, пока полностью не погрузился в воду и не ощутил невесомость, после чего начал грести. Я плыл под водой, пока хватало дыхания, затем осторожно выставил лицо на поверхность. Я всё еще слышал крики, доносящиеся с пляжа, пока наполнял легкие воздухом, а затем снова нырял. Мне пришлось повторить это еще четыре раза, каждый раз ориентируясь, пока я не убедился, что нахожусь у кормы лодки со стороны открытого моря.


Когда я почувствовал вибрацию двигателя и слабую зыбь в воде от выхлопа, я всплыл полностью. Идеально.


Я находился примерно в десяти ярдах прямо за кормой с чистым сектором обстрела рубки. Эрнесто был единственным на борту, кроме Катрин. Очевидно, Ганс и Салазар о чем-то договорились. Эрнесто как раз начинал подниматься по лестнице на крышу.


Я подплыл к лодке брассом и нащупал выхлопную трубу ногой. Медленно подтягиваясь, чтобы мой вес не был замечен, я поднялся над краем кормы. Снова удача: в кормовой брус были ввинчены четыре страховочных штыря. Второй, который я попробовал вытащить, поддался сразу, и к тому времени, как я спрыгнул на палубу, в моей правой руке была очень удобная дубинка.


Я едва успел присесть на корточки за правым бортом тузика, когда Эрнесто начал спускаться по лестнице спиной вперед. Как только он ступил на палубу, он отступил назад и взмахнул «Люгером», приказывая Катрин следовать за ним. Она была на середине лестницы, когда я нанес удар.


Он рухнул на колени, как лопнувший шар с кровью, которая хлынула из трехдюймовой раны у основания черепа. «Люгер» вылетел из его руки и заскользил по палубе. Катрин оказалась на нем в мгновение ока. Она не была Эрикой, но она была на моей стороне.


Тем временем Эрнесто — не знаю как — умудрился подняться на ноги. — Не стреляй в него! — прошипел я и нанес удар тупым концом штыря прямо ему в живот.


Это почти не замедлило его. Я немного знал об испанских бойцовых быках, но никогда не видел подобной плоти на двух ногах. Он повалился на меня, как пьяный матрос, и умудрился обхватить меня руками за грудь. Прижав запястье к основанию моего позвоночника, он поднял меня над палубой и начал сжимать.


Я схватил штырь за оба конца и с силой обрушил его вниз, на переносицу. Кости и хрящи хрустнули, лицо Эрнесто превратилось в месиво, залитое кровью. Но он сжал меня еще сильнее.


Я снова пустил штырь в ход. На этот раз я бил вверх, в основание того, что осталось от его носа, надеясь, что уцелело достаточно костей, чтобы вогнать осколки ему в мозг. Если это и произошло, он этого не почувствовал. Он был бесчеловечен, как и сила в его руках. Мои ребра, казалось, вот-вот вылезут через спину.


Оставалось только одно. Эрнесто был силен, но он был мужчиной. Отбросив штырь, я положил руки ему на плечи и начал раскачиваться взад-вперед, используя свое тело как рычаг. Это не только сняло часть давления со спины, но и позволило мне соскользнуть ниже по его телу.


И вот я достиг цели. Он широко расставил ноги, чтобы сохранить равновесие. Мое колено с глухим стуком врезалось ему в пах. Мы оба рухнули на палубу: я — жадно хватая ртом воздух, он — хватаясь за промежность.


Мир еще не успел обрести четкость, когда на берегу разверзся настоящий ад. Я приподнял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Эрика бежит и падает за третью груду камней. На бегу она истошно кричала своим, чтобы те стреляли. Из-за скал Салазар звал Эрнесто. Не получив ответа, он открыл огонь. Должно быть, с ним был еще один охранник. Один ствол изрыгал пламя в сторону лодки, второй бил по Гансу за скалами, чтобы прикрыть бегство Эрики.


— Черт, — выдохнул я и почувствовал, как чья-то рука сомкнулась на моей левой щиколотке. Я посмотрел вниз. Это был Эрнесто. Он никогда не сдавался. Я ударил его правым ботинком прямо в лицо, замахнувшись ногой назад.


Он всё еще пытался подняться, словно на пружинах. — Стреляй в него сейчас же! — крикнул я Катрин.


Она выстрелила в тот момент, когда он пошел в атаку. Я пригнулся, но услышал, как пуля попала в цель. Его отбросило через леера прямо в море. Я не знал, куда попала пуля, но это уже не имело значения. Он с плеском ушел под воду, а я подумал о том, какой бы из него вышел защитник в американском футболе.


Я нырнул в кабину и судорожно нажимал кнопки, пока не загорелись ходовые огни. Эрика теперь ползла, почти достигнув скал, и кричала: «Стреляйте, стреляйте, стреляйте!» Кровожадная маленькая сучка. Ганс всё еще был за камнями, направив автомат в её сторону. Но он не стрелял. Я знал, что он не станет.


Я крикнул Катрин, и когда она кивнула, я выжал газ и включил сцепление. Мне больше не нужен был Метцгер, но я чувствовал, что задолжал ему.


Для такой большой лодки она резво сорвалась с места и буквально полетела. Мы почти выскочили на мель, когда я резко переключил на задний ход. Одновременно я выкрутил штурвал. Огромный крейсер управлялся не хуже болида Формулы-1 в Монте-Карло. Нос оставался задранным при полной мощности, а корма развернулась так быстро, что я едва не потерял равновесие. Когда разворот на 180 градусов был завершен, я переключился на нейтраль и сбросил газ.


Мы снова опустились в воду, и я увидел, что Метцгер понял мой маневр. Его лицо было белым как свежевыстиранная простыня, но он мчался со всех ног к правому борту лодки.


— Давай! — крикнул я.


Катрин кивнула, и в этот момент старик споткнулся и повалился в воду. Лобовое стекло передо мной разлетелось вдребезги, и я услышал мерный стук пуль, бьющих в левый борт. Я мысленно взмолился, чтобы пробоин ниже ватерлинии было не слишком много.


Затем я увидел, как петля веревки пролетела над головой Катрин и ушла за борт. Руки Ганса вцепились в петлю, и она туго намотала веревку на швартовный штырь.


— СЕЙЧАС! — закричала она, обматывая трос вокруг второго штыря и держась изо всех сил.


Снова газ, задравшийся нос, содрогание мощного дизеля. Всё, что я видел перед собой — это небо, но мы двигались в открытое море, и я надеялся, что у старика не случится сердечный приступ и он не захлебнется в брызгах прежде, чем мы выйдем из зоны обстрела.


— Он жив? — Едва ли, — ответила Катрин, развязывая трос, но продолжая его удерживать. — Помоги мне поднять его на борт.


Я подхватил его под мышки и подтащил к лееру. Затем с помощью Катрин мы перенесли его через палубу и спустили в каюту.


— На койку его, — распорядился я. — Присмотри за ним. Что-то подсказывает мне, что пора убираться отсюда.


Вернувшись на палубу, я осмотрел береговую линию. Я отошел примерно на милю, так что по движению огней было легко понять, что происходит. Дальше по пляжу, ярдах в ста от места боя, автомобильные фары медленно ползли вверх по склону скалы. Я подумал, что это Салазар и, возможно, Эрика. Как только они доберутся до замка, они смогут позвонить в Мадрид и забрать книгу. Могли бы, но я сомневался, что они так поступят. Книга слишком часто ускользала из их рук. В этот раз они захотят получить её лично.


Меня беспокоило только одно: как они доберутся до материка и Мадрида и насколько быстро.


Вернувшись в рулевую рубку, я проверил топливо: основные баки наполовину пусты, резервный полон. Я понятия не имел, как далеко нас это унесет. Аэропорт был лучшим вариантом. Я развернул лодку носом вдоль береговой линии в сторону огней ближайшего поселения и выжал полный газ.


Крен лодки уменьшился, но мощь осталась прежней. Пена гигантскими валами расходилась за кормой. Я прикинул, что до маленькой деревни нам идти минут десять. Я не знал, что найду там, но в нескольких милях оттуда было много дорогих поместий, и я надеялся, что в одном из них окажется взлетно-посадочная полоса с легким самолетом. Если хозяин не согласится уступить его по-хорошему, я его просто украду.


Я заметил два набора ходовых огней, приближающихся от берега, но почти не обратил на них внимания, пока не понял, что они движутся слишком быстро для рыбацких лодок. Я прибавил газ, но это был предел — судя по приборам, я шел почти на шестидесяти узлах. Кем бы ни были преследователи, они быстро сокращали дистанцию.


Вскоре они оказались достаточно близко, чтобы я услышал рев их моторов сквозь грохот собственного дизеля. Только один тип судов мог издавать такой звук и так быстро преодолевать расстояние — гидропланы.


Когда они оказались менее чем в тридцати ярдах, я смог различить силуэты. Пилоты стояли, одной рукой удерживая штурвал, а другой — автомат, готовые к действию. Один заходил прямо в корму, другой — в десяти ярдах впереди по курсу. Тот, что был впереди, шел на риск, а значит, намерения у них были серьезные. Ради старика Салазара я планировал воздать по заслугам хотя бы одному из них.


Они следовали за моими маневрами, словно наведенные радаром. Когда разрыв сократился до десяти ярдов, затрещали пулеметы. Куда летели пули, я не имел представления — я был слишком поглощен ментальной геометрией и молитвами.


За секунду до того, как лодка позади должна была поравняться с моей кормой, я сбросил газ до нуля. Преследователь бросил автомат и вцепился в штурвал, пытаясь сманеврировать, но шансов не было. Нос крейсера зарылся в воду, и судно, словно машина на тормозах, резко замедлилось. Нос гидроплана был высоко задран, и он шел как минимум на десять узлов быстрее меня.


Он врезался в левый борт моей кормы с костоломным грохотом, разбился и взмыл вверх. Изящное суденышко на секунду зависло в воздухе на высоте двадцати футов, словно бескрылый планер, затем перевернулось и с плеском рухнуло вниз. Пилот вылетел из лодки еще до столкновения с водой. Где они встретились после падения — оставалось только гадать, но он точно выбыл из игры.


Вторая лодка пронеслась впереди; водитель, наполовину обернувшись, продолжал стрелять. Я увидел окровавленное, мясистое лицо Эрнесто и снова поразился тому, как он может быть жив, не говоря уже о таких действиях.


От удара меня развернуло в воде носом к берегу. Я крутанул штурвал и снова дал полный газ. Появился небольшой крен, но в целом лодка слушалась управления. Оглянувшись, я оценил повреждения: пяти- или шестифутовая пробоина в корме по левому борту. С того места, где я стоял, казалось, что нижний край раны находится на фут выше ватерлинии. Это не было проблемой, если только мне не придется активно маневрировать и черпать воду кормой.


Эрнесто закладывал длинную дугу по правому борту, готовясь к новому заходу. Судя по его фанатизму, он без колебаний протаранит меня, если ничего другого не останется.


Снова геометрия. Похоже, его траектория пересечется с нашей в центре гавани поселения, которая стремительно приближалась. Рассчитывая на безрассудство или отсутствие мозгов у Эрнесто, я резко заложил влево у входа в гавань. Тяжелую лодку кинуло в сторону, я едва не раздавил два рыбацких ялика, но винты удержали зацепление, и я ворвался в спокойные воды бухты. Как и ожидалось, Эрнесто гремел следом в десяти ярдах позади.


На нашей скорости контраст между открытым морем и крошечной гаванью был поразительным. Передо мной плотной стеной стояли пришвартованные лодки, покачиваясь, как утки на отдыхе. Позади, сокращая дистанцию по ярду в секунду, несся гидроплан. Я видел, как Эрнесто наводит пулемет для новой очереди.


Он так и не выстрелил.


Когда он поравнялся с моей кормой, я резко крутанул крейсер. Гладкий нос гидроплана ударился в борт большой лодки, и центробежная сила моего поворота прижала его там. Дальше всё решил навал. Я удерживал давление, пока мы не описали дугу и не вышли на курс к противоположному берегу подковообразной гавани.


Когда большая часть гидроплана оказалась рядом, я резко вывернул штурвал влево. Эрнесто пытался повторить маневр, но корма крейсера ударила его первой. Это сработало как катапульта, отправив его лодку снарядом в лабиринт пришвартованных судов. Эрнесто умудрился проскочить между двумя из них, но низкий пирс, к которому они были привязаны, стал непреодолимым препятствием. Места хватило только для самой лодки — она пролетела под настилом, а Эрнесто, стоявший в полный рост, принял удар балок грудью. С ним было покончено.


Но удача начала мне изменять. Навстречу со стороны гавани двигался небольшой катер. В мою сторону мигнули два синих огня, и я услышал низкий рев сирены: полиция.


Я прикидывал шансы, пока они приближались, но Катрин решила всё за меня. — Ник, — позвала она, высунувшись из люка. — Да? — Ганс ранен. Должно быть, его зацепило пулей еще там, на пляже.


Это решило дело. Я был на угнанной, изрешеченной пулями лодке, только что протаранил другое судно и убил человека, и у меня на борту был раненый. Объяснения заняли бы больше времени, чем я мог себе позволить. К тому же один из четырех флагов на носу полицейского катера подсказал мне способ быстрее добраться до Мадрида.


Флаг означал испанский эквивалент службы поисково-спасательных работ на море.


Моя лодка едва не перевернула их волной, когда я проносился мимо. Последнее, что я увидел, были их изумленные лица и поднятые кулаки.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Вырвавшись из гавани, я взял курс на северо-запад и шел на полном газу в сторону открытого моря около двадцати минут. Катрин обыскала кабину и рулевую рубку, пока не нашла навигационные карты. Она также обнаружила двух «старых друзей», явно брошенных или спрятанных Эрнесто для будущего использования — Пьера (газовую капсулу) и Вильгельмину (пистолет Люгер). Я проверил патроны в Вильгельмине и убрал их обоих туда, где им и место — при себе.


Пока Катрин стояла за штурвалом, я проложил курс. Сольер находился на северо-западной оконечности Майорки, практически по прямой линии от Пальмы, лицом к материку напротив Барселоны, примерно в ста тридцати статутных милях отсюда. Я объяснил всё это Катрин и задал курс. Затем я рассчитал нашу скорость и прикинул, сколько времени нам понадобится, чтобы добраться до сектора поисково-спасательных работ. Я не хотел, чтобы кто-то из Пальмы пустился за нами в погоню.


Внизу, в каюте, я включил радио и начал передавать сигнал «Mayday». Ответ пришел мгновенно. Я наплел им кучу тарабарщины о течи, поврежденном судне и раненом члене экипажа, а затем передал координаты, которые подготовил по карте. Ответ был утвердительным, и я понял, что вертолет спасателей скоро вылетит в нашем направлении. Я выключил радио, прежде чем они успели спросить меня о чем-то еще.


На койке позади меня зашевелился Ганс. Я снял с него рубашку и с первого взгляда понял, что ничего не могу сделать. Пуля попала ему в бок и прошла глубоко внутрь, вероятно, превратив его внутренности в месиво. Снаружи было очень мало крови, но я мог догадаться, что происходит там, где я не видел.


— Это была не ее вина, — его глаза были открыты, они слезились, глядя на меня. — Что? — Это была Вероник. Она вбивала свою идеологию в голову Эрики, пока мать обучала её другому. Я любил её — она была моим ребенком, — но она не могла никого любить. Мать сделала из неё политическую машину.


Я позволил ему говорить. В этом уже не было вреда. Он не доживет до прибытия вертолета. — Она всё это время знала о Брухнере? — Нет, — ответил он, закашлявшись; тонкая струйка крови сочилась из уголка его рта. — Все использовали всех остальных. Я узнал о Брухнере от Чалмерса. — Чалмерс был «утечкой», не так ли? — Да. Он был британским агентом, но работал на Вероник много лет. Когда он узнал от неё местонахождение книги, она также сказала ему, что Брухнер предал её и пытался убить. Я был единственным, до кого он смог дозвониться той ночью. Из-за Брухнера я боялся, что мы попытаемся уйти немедленно. Книга сделала бы нас мишенями. Я сказал Чалмерсу передать информацию в Лондон. — Но Брухнер убил его, прежде чем он успел передать всё. — Да, — он снова закашлялся. — Когда люди Салазара пытались перехватить нас на Балатоне, я думал, Эрика согласится с моим планом, и мы вдвоем просто исчезнем. Но она узнала, что они действовали по приказу Брухнера, а не Дона. — Значит, она получила часть сообщения от Брухнера и убила его.


Он кивнул, его глаза остекленели, слезы катились по морщинам лица. — Она вернулась к Салазару. Я согласился на это, надеясь, что каким-то образом смогу показать ей, как это неправильно, как глупо. Но когда я понял, что она планирует убить тебя, как только узнает местонахождение книги — ну, я понял, что потерял её навсегда. Дон старый…


Я закончил за него, когда его голос прервался: — Салазар — оторванный от реальности, опасный старик, у которого достаточно власти, денег и фанатизма, чтобы не добиться ничего, кроме гибели множества людей. Он всё еще живет в 1926 году и озлоблен, потому что Франко не собирался править миром, как Филипп. — Почти так, — прохрипел Метцгер, пытаясь улыбнуться, отчего крови вытекло еще больше. Затем улыбка исчезла, и его рука вцепилась в мое запястье. — Ты пойдешь за книгой? — Да. — Ты знаешь про статую?


Я кивнул. Когда все части головоломки сложились вместе, понять это было легко. «Отставка» или «уход на покой» (Retiro) означало парк Ретиро в Мадриде. Это было общее место. Ссылки на «черную библию» и «эбеновый крест» указывали на Сатану или Дьявола. В центре парка Ретиро, прямо у озера, находится религиозная странность — единственная в мире статуя, посвященная Дьяволу, или по-испански — Ángel Caído (Падший Ангел), Дон Диабло.


Старик заговорил снова: — Она тоже пойдет за ней. — Остается надеяться, что я доберусь туда первым. — А если нет?


Что я мог сказать? Я отвел глаза. — Обещай мне одно — не причиняй ей вреда. Для неё еще может быть путь назад. Найди способ забрать книгу, не убивая её. Обещай мне!


Я никак не мог этого обещать. Это был бизнес «убей или умри». Я не мог обещать ему, что не убью её; я не мог даже обещать, что не попытаюсь. Я посмотрел в его усталые старые глаза. Он моргнул, но не отвел взгляда. Он был умирающим стариком без страны, без семьи и без политики. Всё, чего он когда-либо хотел — это любви единственного существа, которое он создал в этой жизни, и было ясно, что он её никогда не получит.


Он умрет прежде, чем вертолет подберет нас. Его похоронят в морской пучине прежде, чем я доберусь до Мадрида. Я пообещал ему то, что он просил, и вернулся на палубу.


— Извините, сеньор Картер, я не могу пролететь мимо Барселоны или Валенсии прямо в Мадрид. Как бы то ни было, я должен задержать вас и молодую даму. Мы получили описание вашей лодки в связи с инцидентом в гавани Сольера…


Лейтенант был молод, исполнителен и явно делал всё по инструкции. Я понял, что спорить с ним как Ник Картер, частное лицо и американский турист, бесполезно. Поэтому я отвел его в уединенное место в хвостовой части вертолета и сменил тактику.


Перекрикивая рев винтов, я объяснил ситуацию достаточно подробно, чтобы заставить его связаться по радио с Мадридом через Барселону. В каждом крупном городе мира у AX есть экстренный контакт. Человек, стоящий за этим номером, обычно обладает достаточным влиянием, чтобы пробить любую бюрократию. Тот факт, что мой статус N3 автоматически придавал делу чрезвычайную важность, внушал надежду. Я лишь надеялся, что мой мадридский контакт на месте.


Лейтенант был настроен скептически, но в конце концов согласился. — Хорошо, я сделаю, как вы просите. Если то, что вы говорите, правда, сотрудничать будет легко. А пока я должен попросить вас сдать оружие.


Я отдал его с удовольствием. Я думал, что спрятал Вильгельмину достаточно надежно, но парень оказался проницательнее, чем я думал. Он ушел в кабину пилотов, а я устало плюхнулся на сиденье рядом с Катрин.


— Ну как? — Он запрашивает разрешение по радио — это не должно занять много времени, — ответил я, потирая глаза. — Каковы наши шансы? — Пятьдесят на пятьдесят. Вероятно, всё зависит от того, дома ли сегодня вечером наш человек из посольства или на приеме.


Я надеялся, что она примет это объяснение без лишних вопросов. Мои контакты были строго конфиденциальны, и я знал, что когда всё закончится, мы снова окажемся по разные стороны «стены». Она, казалось, почувствовала мои мысли и отвернулась к иллюминатору, за которым занимался рассвет.


Я закрыл глаза. Это была чертовски длинная ночь, и она была еще далека от завершения. По крайней мере, я был жив, и Катрин была жива. И где-то там, в другом вертолете или самолете, Салазар и Эрика тоже были живы. Но Ганс был мертв.


Ранее на палубе я выпустил две сигнальные ракеты, готовясь к встрече с вертолетом. Когда гул машины послышался вдалеке, я заглушил двигатели лодки. Я спустился в каюту к Метцгеру. — Они здесь.


Её глаза были пустыми, когда она посмотрела на меня. — Боже, он ведь любил её, не так ли? Я кивнул. Старик ушел. Я встал на колени и начал вскрывать панели трюма. — Что ты собираешься делать? — спросила она. — Похороню его, — ответил я.


Она кивнула, понимая, что это самый простой путь. К моменту, когда вертолет завис над нами, я открыл забортные клапаны, и вода хлынула в каюту. Сначала подняли Катрин, затем спустили лебедку за мной. Мои ноги едва оторвались от палубы, когда лодка начала крениться. Пройдет всего несколько мгновений, и она медленно скроется в бездне.


Когда меня втащили в люк вертолета, кто-то спросил: — Она тонет — это всё? Я посмотрел на Катрин. — Да, это всё, — сказал я.


— Сеньор Картер, сеньор Картер! Я открыл глаза. Это был молодой лейтенант. — Да, лейтенант. — У вас очень влиятельные друзья, сеньор Картер.


Я почувствовал, как вертолет меняет курс. Последнее, что нам было нужно — это шумный прием, но именно это нас и ждало. Повсюду были люди, дети, собаки и туристические автобусы. Благодаря военному допуску мы смогли приземлиться на территории дворца, совсем рядом с парком Ретиро. Я знал, что это дает нам преимущество перед Салазаром и Эрикой. На чем бы они ни летели в Мадрид, им придется приземляться за городом и добираться на машине. Мои расчеты показывали, что мы прибудем к парку одновременно — «ноздря в ноздрю».


Меньше всего я хотел международного инцидента. Я хотел войти, взять книгу и уйти. В нашем виде это было невозможно. Лейтенант не без споров согласился обменять мой рваный костюм на армейскую рубашку и униформу. Я оставил ему его пистолет, предпочитая свой собственный. Под курткой он сидел громоздко, но я нашел способ это скрыть.


С Катрин было сложнее; на борту не было женской одежды. Она решила проблему сама, к немалому удовольствию экипажа, переодевшись в белые брюки и блузку, которые ей нашли. В пылу чрезвычайной ситуации скромность отходит на второй план. С помощью ножа «Хьюго» брюки превратились в шорты, а блузка — в узкий топ, завязанный под грудью. К моменту посадки она выглядела как обычная туристка, отправившаяся в жаркий день в парк со своим парнем-солдатом. Очки, шарф на волосах и дешевая камера на моей шее завершили образ.


Мы купили карту парка. Добраться до статуи было легко. Другое дело — найти книгу средь бела дня, когда вокруг толпятся сотни людей. Утешало лишь то, что у Эрики будет та же проблема. Мы решили переплыть озеро на лодке, чтобы было легче заметить кого-то в толпе с воды.


— Вот она, — сказал я, подтолкнув Катрин и указывая взглядом.


Прямоугольный гранитный пьедестал возвышался на двадцать футов, а на его вершине стоял черный Сатана, раскинув крылья. Мы вышли из лодки, купили мороженое и направились к статуе. Это было зловещее и впечатляющее зрелище: темный камень основания и бронзовая фигура падшего ангела.


— Как вы думаете, где книга? — спросила Катрин, когда мы пошли на второй круг. — Ты хочешь сказать, что еще не поняла?


Мы сделали полный круг и остановились прямо перед пьедесталом. Катрин смотрела на голову статуи, которая, казалось, гротескно косилась на нас. — Похоже, она монолитная, — сказала она. — Возможно, в основании крыльев есть тайник, но… — Нет, посмотри ниже — у основания самой фигуры.


Её взгляд опустился, и она тихо ахнула. Между пьедесталом и статуей находилось основание из темного мрамора шириной в фут. И в этот камень был вмонтирован другой, еще более темный — около фута в высоту и восьми дюймов в ширину. Он был в форме креста.


Её глаза расширились от тревоги. — Это на высоте двадцати футов, зацепиться не за что. Как, черт возьми, мы доберемся туда у всех на виду?


Я сложил карту и указал на надпись крупными буквами: ПАРК ОФИЦИАЛЬНО ЗАКРЫВАЕТСЯ В 18:00. ПОСЛЕ ЭТОГО ВРЕМЕНИ НАХОЖДЕНИЕ ВНУТРИ ЗАПРЕЩЕНО.


— Ночью, — сказал я, — здесь никого не будет, кроме птиц, кошек, нас… и их.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Мы нашли поросшую травой смотровую площадку, откуда можно было незаметно наблюдать за толпой и статуей. Я спал первый час, пока Катрин караулила; она спала второй, пока смотрел я, и так далее. Но произошел неожиданный поворот: она позволила мне проспать последний час моей вахты. Когда я, наконец, пришел в себя, тьма уже начала рассеиваться, а её след простыл.


Перекатившись на колено, чтобы взглянуть на статую, я обнаружил, что исчезло кое-что еще — знакомая тяжесть на моем левом боку. Она забрала «Вильгельмину». Теперь у меня остался только «Хьюго» (стилет) против всей огневой мощи, которую могли притащить с собой Эрика и Салазар. Ночь обещала быть долгой, а без пистолета шансы таяли, но я решил придерживаться плана: пусть они заберут книгу, а я заберу её у них.


Примерно через час они прибыли. Это был грузовик-подъемник «Hi-Ranger» с гидравлической стрелой и люлькой на конце. Обычно такую технику используют для ремонта электросетей или обрезки деревьев. Сегодня её планировали использовать для «чистки» статуи и извлечения «Черной Библии». В кузове находились двое мужчин в белых комбинезонах с щетками и ведрами. За рулем и на пассажирском сиденье сидели Салазар и Эрика. Даже белая каска не могла скрыть её светлых волос.


Эрика подогнала грузовик к самому основанию пьедестала. Один из рабочих прыгнул в люльку, а его напарник начал медленно поднимать его вверх. Они разыгрывали спектакль до конца: вместо того чтобы сразу направить стрелу к кресту, рабочий делал вид, что чистит статую, постепенно продвигаясь вверх. Салазар и Эрика оставались в кабине, внимательно наблюдая за периферией.


Проклиная Катрин за кражу «Вильгельмины», я лихорадочно соображал, как подобраться к грузовику незамеченным. И тут меня осенило.


Я соскользнул с холма и трусцой направился к озеру. Там в ряд стояли припаркованные электрические тележки, на которых туристы разъезжали по парку днем. Огромные замки, сковывавшие их цепью, не устояли перед «Хьюго» и за минуту были вскрыты. Я выбрал юркую синюю тележку с работающими фарами.


Через пять минут я уже ехал по дорожке, направив свет фар прямо на грузовик. Моя военная форма, красные погоны и фуражка должны были сработать как прикрытие. Я надеялся, что они не рискнут стрелять в солдата средь бела дня в охраняемом парке.


Я подъехал к стороне Салазара. Видел, как он напрягся, но, заметив форму, расслабился. Я козырнул и выкрикнул приветствие на испанском: — ¡Buenas noches, mi amigo! Una noche muy bonita, ¿verdad? (Добрый вечер, друг мой! Прекрасная ночь, не так ли?)


Он что-то проворчал, а Эрика подозрительно выглянула из-за его плеча. Не давая ей времени опомниться, я проехал мимо кабины к рабочему у рычагов. — Сегодня не ночь для чистки Дьявола, — пошутил я. — В такую ночь надо сидеть в кафе и любоваться красивыми женщинами. — Вы правы, — ответил он, пытаясь улыбнуться. — Мы и сами думали, что работу закончили еще на прошлой неделе.


Я непринужденно запрыгнул на платформу грузовика. — Удивительные машины, — сказал я, подходя вплотную к оператору и делая вид, что изучаю рычаги.


Он повернулся ко мне, и это было последнее, что он увидел. В лунном свете блеснуло лезвие «Хьюго», прежде чем войти между четвертым и пятым ребром с левой стороны. Он умер мгновенно и бесшумно. Я подхватил его тело, прижимая к стальному щиту управления. Моя рука нечаянно задела один из рычагов, и стрела с люлькой резко качнулась в сторону.


— Рауль! Рауль! Что ты творишь?! — закричал человек в люльке.


Салазар выскочил из кабины. — Лейтенант, вы мешаете работе! Мы... — Его слова оборвались, когда каска мертвого рабочего с грохотом упала на бетон.


Старик оказался быстрым. Он бросился назад в кабину за оружием, но я столкнул на него труп напарника и перехватил рычаги. Люлька с вторым рабочим начала бешено раскачиваться, лишая его возможности прицелиться.


— Что это?! — Салазар повалился на бетон под весом мертвого тела. С другой стороны грузовика выскочила Эрика.


Стальная рука подъемника ударила Салазара, впечатав его в крыло. Я нырнул за стальной щит оператора как раз вовремя — пули Эрики застучали по металлу. Я понимал: как только она обойдет грузовик, мне конец. Моя фуражка слетела; я схватил её, согнул козырек и запустил её в Эрику как фрисби. Это выиграло мне пару секунд.


Я перемахнул через борт. Прямо на меня бросился человек из люльки с уродливым выкидным ножом. Я успел перехватить его запястье, но лезвие на три дюйма вошло мне в плечо. Превозмогая боль, я вывернул ему руку, ломая кость. Он закричал.


Появилась Эрика. В её глазах была ярость, лицо забрызгано кровью. Я схватил раненого рабочего и использовал его как живой щит. — Нет, сеньорита, НЕТ! — вопил он, видя, как она поднимает пистолет. Эрика не колебалась. Она выстрелила несколько раз, буквально изрешетив своего же человека, пока я не толкнул его на неё. Мы все трое покатились по бетону в луже крови.


Эрика вскочила первой, но я успел выбить пистолет из её руки. Я дважды наступил на её запястье — раздался хруст. — Ублюдок! — закричала она на трех языках. Она бросилась на меня, пытаясь достать нож, всё еще торчащий из моего плеча. Мой короткий левый хук попал ей точно в солнечное сплетение. Она упала на колени.


Я занес руку для смертельного удара ребром ладони — один точный удар по шее, и всё было бы кончено. Но в этот момент я увидел перед собой не врага, а лицо её отца, Ганса Метцгера. Я вспомнил свое обещание. Я сжал кулак и нанес ей мощный апперкот в челюсть. Она отключилась.


Я вытащил нож из своего плеча и отбросил его. Проверил Салазара — стальная рука подъемника размозжила ему череп. Лидер «Нового Четвертого Рейха» отправился к своему фюреру.


Используя гидравлику, я подвел люльку к самой статуе. Чтобы добраться до креста, мне пришлось лезть по стальной стреле босиком, как полинезийцу по пальме. Добравшись до основания статуи, я с помощью «Хьюго» поддел пластиковую заглушку в форме креста.


Внутри была полость. Через десять секунд черная тетрадь была у меня за поясом, а фальшивый крест вернулся на место.


— Просто брось это, Ник.


Я обернулся. Внизу у грузовика стояла Катрин, целясь в меня из моей собственной «Вильгельмины». — На самом деле не имело значения, кто доберется первым, верно, Катрин? Ты просто хотела быть уверена, что последнее слово останется за тобой. — Извини, — она закусила губу. — Это моя работа. Так же, как и твоя. — Ты убьешь меня за это? — Да.


Она не колебалась. Но она не знала, что я уже проходил через это сотню раз. Её рефлексы были медленнее, чем полет «Хьюго». — Брось книгу, Ник. Поверь, я не хочу стрелять. — Знаю. Но почему бы нам не заключить сделку? Я позвоню своему боссу, ты — своему. Пусть они торгуются наверху.


Она улыбнулась: — Личное — это личное, а бизнес есть бизнес. Бросай книгу.


В этот момент я заметил движение за её спиной. Эрика пришла в себя и подняла пистолет, целясь Катрин в спину. У меня было две секунды. Катрин увидела только резкое движение моей руки. Она даже не заметила, как «Хьюго» пролетел мимо неё. Эрика охнула, и её пистолет с лязгом упал на бетон. Катрин обернулась и в ужасе застыла, увидев рукоять стилета, торчащую из горла Эрики.


— Понимаешь, что я имею в виду? — сказал я, спускаясь вниз. — Бизнес!


Катрин медленно кивнула и нажала на рычаги, опуская люльку ко мне. — Политика создает странных товарищей по постели, — тихо произнесла она. Вылезая из люльки, я очень надеялся, что она говорит в буквальном смысле.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Мы мало говорили. В этом не было нужды. Всё уже было сделано. Мы находились на абсолютно нейтральной территории — в роскошном мадридском отеле. Она сделала свой звонок, я — свой, а книга была надежно спрятана в сейфе отеля. Единственным условием было то, что мы должны были не выпускать друг друга из виду в течение следующих двенадцати часов.


Я закрыл за нами дверь спальни. Мы сошлись в яростном, требовательном объятии, от которого мурашки предвкушения пробежали по нашим телам. Её губы были слаще и мягче, чем я их помнил. В ней не было ничего от холодной, расчетливой страсти Эрики. Это был почти девственный опыт.


Наши губы мягко разошлись, и её глаза наполнились влагой, когда она серьезно посмотрела на меня. — Увидимся ли мы когда-нибудь снова — после всего? Я не ответил.


То, что последовало за этим, было прекрасным, естественным и глубоко личным. Мы раздевали друг друга нежно, медленно, позволяя возбуждению нарастать с каждым снятым предметом одежды. Тусклый свет в комнате, казалось, вспыхнул, когда мы упали на кровать в объятиях, и при первом контакте наших обнаженных тел я почувствовал дрожь, подобную электрическому разряду. Боль и усталость последних дней отступили.


Она стонала и прижималась — нет, впивалась своими идеальными округлыми грудями в мою грудь. Я чувствовал её напряженные соски, обжигающие мою кожу. Её руки исследовали мое тело с каким-то восхищенным удивлением. Её ищущие пальцы нашли меня. — Возьми меня, Ник, — вздохнула она. — Если это в последний раз, пусть он будет лучшим. Возьми меня сейчас!


Её дрожащие бедра раздвинулись, и я мягко вошел в неё. Я крепко держал её, ведя рукой вниз по сладкому изгибу ниже талии, затем к спине, поглаживая упругость её ягодиц круговыми движениями. Её тело начало извиваться. Она стонала от страсти и кусала мою шею и ухо, пока мы двигались в унисон.


Затем её тело рванулось навстречу моему в порыве безудержной похоти. Она потеряла контроль, когда я входил всё глубже, стараясь встретить каждое её движение своим собственным. Она стала Лорелеей моего корабля желаний; звуки её страсти влекли меня к полному освобождению. Ритм любви был идеальным, когда мы вместе приближались к той невыносимой секунде разрядки, которая удерживает все чувства на грани смерти, но не дает умереть. Хорошо, что стены были звукоизолированы, потому что через этот первый дикий кульминационный пик мы прошли с криком.


Потом мы лежали на спинах, на мгновение затаив дыхание. Я смотрел на неё, обводя пальцами контуры её прекрасного лица. Она поцеловала меня и нежно притянула мою голову к розовым кончикам своих грудей. Второй раз был спокойнее, но принес гораздо больше удовлетворения.


Хороший секс расслабляет и успокаивает. Он переносит вас в эфирную страну грез, где вы просто лежите и ни о чем не думаете. Отличный секс заставляет вас мгновенно уснуть. Мне пришлось бороться с собой, потому что этот раз был именно таким. Но когда я услышал её ровное дыхание и почувствовал нежное давление её груди, пульсирующее в такт моему сердцу, я тихо соскользнул с кровати и оделся.


В дверях я обернулся и посмотрел на неё. Она была похожа на прекрасного ребенка. Внешне она всё еще была копией Эрики, но я знал, что внутри это два совершенно разных человека. Я надеялся, что Катрин выберется из этой передряги, но в глубине души сомневался. С последним, почти тоскливым взглядом на это красивое тело, я переступил порог и закрыл за собой дверь.


Служащий за стойкой долго ворчал по поводу открытия сейфа в такой час, но пачка песет быстро изменила его мнение. Я сунул книгу во внутренний карман и вышел на улицу. Такси стояло у обочины. Я посмотрел на часы и забрался на заднее сиденье. — Проедьте примерно квартал и остановитесь, — приказал я.


Я снова взглянул на часы. Была ровно полночь. Я посмотрел в заднее стекло. Они появились минута в минуту. Без синих маячков, без воющих сирен — просто четверо мужчин в штатском вышли из машины и целенаправленно направились в отель.


Я представил, как они заходят в лифт. Как узкая кабина поднимается, дверь открывается, и они идут по коридору к номеру. Стук в дверь. Она сразу поймет, что я не звонил своему начальству. Хотя я был уверен, что она-то своему позвонила. Возможно, ей удастся выкрутиться. Где-то глубоко внутри я надеялся на это, но испанские власти бывают очень дотошны, когда дело касается такого массового кровопролития. И они не будут знать того, что знал я: она физически не могла убить всех тех людей в парке. В ней просто не было этой жестокости.


Но это было личное. А то, что я нарушил не одно, а два обещания — это был бизнес. Наклонившись вперед, я коснулся плеча таксиста. — В аэропорт, — сказал я и снова откинулся на сиденье.


Моя рука слегка прикоснулась к окровавленной маленькой «Черной Библии» во внутреннем кармане пальто.