# Резня в Дубровнике

Ник Картер

Ник Картер


Резня в Дубровнике


The Dubrovnik Massacre


Перевел Лев Шкловский в память о погибшем сыне Антоне


ПРОЛОГ


— Душан, ты меня не подвел. Мне говорили, что ты откажешься прийти. — Я намерен не подвести нашу страну, Иосип. Твои бюрократы и лакеи твердят мне, что дело не терпит отлагательств.


— Ты озлоблен, Душан. Я бросил тебя в тюрьму. Ты всегда был лоялен, но расхаживал повсюду, как маленький оловянный божок, тыча нас носом в наши ошибки. Если бы победили сталинисты, они уничтожили бы и тебя, и нашу свободу. — Они победили тогда, когда победил ты, мой маршал.


— Пятьдесят лет я держал нашу нацию сильной, независимой… — И чего ты добился? Ты не лучше их. Только лицо другое… Чего ты хочешь?


— Я прошу тебя забыть о своей горечи и начать действовать, чтобы спасти нашу страну. Я не прошу твоего прощения. — Спасти нашу страну? Она всегда была твоей страной. Я думал, мой маршал уже спас свою страну.


— Душан, послушай меня. Заговор проник в самые высшие круги. Они захватят власть, когда я умру. У них есть график: саботаж, гражданские беспорядки, кровавые бунты между нашими многочисленными национальностями. Хаос. Красная Армия перейдет наши границы и…


— Это фантазии. Ты теряешь рассудок, Иосип. Они бы с радостью нашли повод для вторжения. Они никогда не прощали тебе вывода Югославии из Восточного блока. Но на данный момент у них нет повода.


— Их пригласят. — Кто? Никто их здесь не хочет. — Ты знаешь Дейера? — Один из твоих отобранных преемников? — Он один из них. — Невозможно! Даже нам, диссидентам, трудно было бы поверить, что он предатель.


— Позволь мне объяснить. Он не кадровый сотрудник КГБ, он — «подконтрольный». На высших уровнях есть и другие. КГБ использовал их, чтобы расставить своих агентов повсюду: в ОЗНА (службе безопасности), в армии, в Партии. Они уничтожат честных патриотов и призовут Красную Армию для «наведения порядка».


— Иосип, если бы ты боролся со сталинистами открыто и честно, этого бы не случилось. У них не было массовой поддержки. Ты загнал их в подполье своими фальшивыми судами и чистками. Но я не могу поверить, что Дейер…


— Шантаж. — Доказательства, Душан. Доказательства того, что они сотрудничали с нацистами. Сталинистская группировка ЦРМЛ узнала об этом через несколько лет после того, как я выставил русских. Они годами работали с КГБ, чтобы шантажировать их.


— Иосип, ты уверен? Откуда ты знаешь? — Эдуард. — Неужели и он! — Боюсь, он тоже был одним из них. Но он признался мне. Копии документов всё еще спрятаны в горах. У нацистов там был секретный разведывательный пост. Эдуард дал мне карту. Ты должен забрать эти бумаги и опубликовать их. Ты единственный, в ком я могу быть уверен, что ты не один из них. Всё зависит от тебя. Собирай друзей и сражайся. Я не доживу до начала следующей недели.


— Я тоже стар, Иосип. Я странно хожу. Твои охранники смеялись, когда ноги, которые они мне сломали, срослись неправильно. Еще они сломали мне руки… А моя жена? Что с Марией?


— Это было не мое распоряжение. — Ты приказал убить её в качестве предупреждения. — Они превысили полномочия. Они были наказаны очень сурово. — Разве это вернуло её! Ты только наплодил вдов. Иосип, я знаю тебя. Ты любишь не нашу страну, а свою репутацию. Ты будешь выглядеть дураком, если Красная Армия раздавит нас после твоей смерти.


— Они убьют тебя и твоих друзей, Душан. — Я всегда могу бежать на Запад. — Ты этого не сделаешь. Я знаю тебя, Душан. Вот полное помилование. Вот карта. Если ты сделаешь это, я выпущу заявление, поддерживающее тебя и твоих друзей, и передам страну в ваши руки.


— Иосип, я люблю нашу страну, но избавь меня от своих лживых обещаний. — Душан, хоть раз будь практичным! В одиночку у тебя и твоих друзей-интеллектуалов мало шансов. — Практичным? — У тебя есть связи на Западе. Используй их. Когда придет время — устрани их или вышвырни вон. — У меня нет таких связей.


— Тебе придется их привести. Просто попроси «западных техников». Они поймут, что ты имеешь в виду. — Но я никого не знаю! — Сходи к Андрею. Он работает на них. — Значит, для твоего зятя — одни стандарты, а всех остальных расстреливают. — Ба! Ты никогда не поймешь, Душан. Ты никчемный, бесполезный, твердолобый идеалист. В тебе нет ни капли практичности. — И именно этого никчемного, бесполезного идеалиста ты просишь спасти твою страну.


— Душан, Красная Армия уничтожит всё. А американцы пойдут на что угодно, лишь бы не дать им получить порты в Средиземном море. Не пытайся доказать мне, какой ты упрямый. Помнишь, как мы сражались плечом к плечу в горах? Я всегда видел в тебе своего преемника. Но ты строптив. Если мы не получим помощи… Обещай мне, Душан, обещай, что я сделаю свое заявление. — Мы оба стары, мой маршал. Возможно… я устал. Мой идеализм поостыл. Он выцвел от времени, как и… Боюсь, я присоединюсь к тебе еще до конца года… — Твой ответ, Душан, твой ответ! — Ты получил ответ, Иосип.


ПЕРВАЯ ГЛАВА


Это был один из тех весенних дней, когда Вашингтон кажется самым прекрасным городом на земле. Таких дней немного. Нужно обладать огромной красотой, чтобы перебить запах власти и денег, пропитывающий этот город, словно зловонный туман. И конечно, мне «повезло» провести именно этот день в четырех стенах штаб-квартиры AXE на Дюпон-Серкл.


Весь день меня тыкали и прощупывали: медицинские тесты — проверить, функционирует ли еще тело; психологические — на месте ли шестеренки в мозгу. День анкет и опросников, споров о расходах с бухгалтерами, которые в жизни не видели даже дула пистолета 22-го калибра; день заявок и ваучеров. Они проверяли всё досконально, но больше всего их беспокоило мое плечо и мой рассудок.


Я видел много людей, получивших пулю, и в тот день настала моя очередь — пуля 38-го калибра в упор в правое плечо. Ник Картер, Киллмастер AXE, словил свинец в Найроби. Моя жизнь не была в опасности, а вот работа — да. Потребовалось четыре операции, чтобы привести это плечо в соответствие со спецификациями Киллмастера.


Меня отправили к доктору в Хьюстон — тому самому, что латает монархов и диктаторов. Он сказал мне, что лучшие врачи AXE — мясники, но у парня действительно были золотые руки. Я наблюдал за операцией через зеркало, которое он установил. У этого хьюстонского доктора были засаленные очки, и даже сквозь госпитальный халат от него несло дорогими гаванскими сигарами. Разговоры во время операции у него сводились к байкам о его сексуальных победах. Он любил пышных блондинок с большой грудью. Это ни капли не мешало его работе. Когда он закончил, плечо работало как новенькое.


За мозги они тоже переживали. В AXE это не называют «свихнуться», они говорят «перейти черту». Они вечно боятся, что кто-то из нас начнет слишком сильно наслаждаться работой и займется «частной практикой». В Найроби как раз это и случилось, но не со мной. Я получил пулю от «друга». Психиатры думали, что я слечу с катушек из-за этого. Они никогда не были в поле. Если я и сойду с ума, то только потому, что мне пришлось вытерпеть слишком много мозгоправов.


Я был чертовски рад, когда в конце дня меня наконец ввели в кабинет Хоука. Теоретически, это кабинет главного редактора «Амальгамейтед Пресс энд Вайер Сервис». Но на деле мой босс, Дэвид Хоук, управляет AXE. В этой стране есть только один человек, перед которым он отчитывается.


Интересно, что стряслось. В коридоре я «случайно» столкнулся с одним из моих инструкторов по языкам. Мы просто «случайно» разговорились на сербскохорватском. Я прикинул, что меня направят в Югославию, и это было не так уж плохо. В Югославии есть секретная полиция, ОЗНА, но по сравнению с КГБ они почти душки. К тому же мне нравилась Югославия. Мне даже нравился Маршал — он был неплохим тираном, насколько тираны вообще бывают неплохими. Кроме того, если и есть язык, на котором я говорю абсолютно как туземец, владея четырьмя или пятью диалектами, то это сербскохорватский.


Хоука не было на месте. Мне сказали, что он освободится через минуту. Это было на него не похоже, но кабинет остался прежним. Всё стояло именно там, где я помнил. Даже стул под собой я ощущал так же. В кабинете пахло (и не сказать чтобы слабо) дешевыми сигарами Хоука. Я достал одну из своих золотых сигарет с монограммой и закурил. В последнее время я курил мало. Это замедляет восстановление.


Когда Хоук вошел, он выглядел таким же жилистым и крепким, как всегда. И я снова подумал о том, о чем думал часто: я никогда не видел человека его возраста, который держал бы себя в лучшей форме. Но если внешне он не изменился, то манеры были другими. Хоук был явно расстроен. Он мерил шагами кабинет за своим столом, как отец, ожидающий пятерню. Я видел его обеспокоенным во время операций, когда всё шло наперекосяк, но никогда не видел его таким еще до начала дела. Пару минут он молчал. Затем остановился за столом и холодно посмотрел на меня.


— Так, N3, встань. — Я встал, чувствуя неладное. — Покажи Хьюго. — В его голосе прозвучало некое смущение.


Хьюго — это мой стилет. Одним движением запястья Хьюго выскользнул из ножен на левой руке прямо мне в ладонь. В качестве бонуса я откинул полу пиджака и показал ему Вильгельмину — мой 9-миллиметровый Люгер в кобуре под левой мышкой. Пьера — маленькую газовую бомбу, примотанную к бедру, — я показывать не стал. Но не из скромности. Я знал, почему он спросил про Хьюго. Хоук понимал, что я могу обмануть врачей, но знал, что я никогда не надену Хьюго так, чтобы не суметь мгновенно его достать, даже в офисе AXE.


— Ладно, N3, садись. — Хоук тоже сел, но на самый край стула, как мальчишка, смотрящий приключенческое кино. — Ты слишком чертовски патриотичен для своего блага, N3. Я не могу отправить тебя на это задание с подрезанным крылом. — Он помолчал. — Ты слышал о Душане Анкевиче?


Анкевич был югославским диссидентом, когда-то бывшим правой рукой Маршала. Он порвал со стариком в 1950 году из-за отсутствия прав человека и с тех пор то попадал в тюрьмы Маршала, то выходил из них.


— Да, сэр, — ответил я. — Однажды даже читал одну из его книг. — Полагаю, ты впечатлен этим парнем не меньше остальных. Я лично этого не понимаю. Чертов гипсовый святоша, хотя… — Хоук указал на депешу, лежащую на столе. — Ну, он крепкий орешек, — сказал я. — Ему ломали руки, чтобы он не мог писать. Он продолжал писать. Ломали ноги, убили жену. Но я не думаю… — Ты хочешь сказать, что они так и не сломали Анкевича. Я прав? — перебил Хоук.


Я начал было отвечать, но Хоук продолжил: — Он пацифист, верно? Похоже, ты много о нем знаешь, N3. — Ну, он не совсем приверженец абсолютного ненасилия, но он определенно не стал бы иметь дел с такими, как мы.


Хоук позволил себе ухмылку, но лишь на мгновение. — А вот и стал. Несколько дней назад он вышел на контакт ЦРУ в Белграде и заявил, что ему нужна помощь «западных техников».


— Это меня удивляет, сэр. Он так же фанатично оберегает Югославию от влияния Востока или Запада, как и Маршал. Они уверены, что это действительно был Анкевич? — Контакт «Конторы» знает его лично много лет. Анкевич сам пришел в ЦРУ. — И всё же это странно, сэр. — Все удивлены, N3. Удивлен даже «Сам». — Мои уши навострились при упоминании «Самого» (The Man — президента); так и должно быть. Это говорит о том, как высоко поднялось дело.


Хоук продолжил: — Анкевич не мог просто просить убежища, так как он может уехать в любой момент. Они были бы только рады от него избавиться. Ответ очевиден, по крайней мере, так мне говорят. Старик хочет свести кое-какие счеты. Он хочет, чтобы кого-то убили. Что еще может означать «западный техник»? Не программиста же он просит, черт возьми! — Это на него не похоже, сэр. — Вообще-то, я с тобой согласен, N3. Но «умники» больше ничего придумать не могут. Но есть и кое-что еще. Около недели назад у него была тайная встреча с Лисом. — С Маршалом, сэр? — Да. — Учитывая упрямство обоих, трудно поверить, что они сошлись просто поболтать о старых временах. Эта встреча стоила обоим немало гордости. — Думаю, ты прав. — Он замолчал на несколько секунд и снова посмотрел на депешу. — Я убежден, что произошло нечто зловещее. Видишь ли, я внимательно следил за Лисом. Пока Лис не беспокоился о том, что будет после его кончины, я тоже не беспокоился. Ник, дней десять назад Лис внезапно занервничал. Не буду вдаваться в детали, но выглядело так, будто он готовит очередную чистку. Затем он резко остановился, словно понял, что его планы не сработают. Два долгих дня он ничего не делал. Затем вызвал Анкевича и назначил встречу. Должно быть, он узнал нечто настолько опасное для Югославии, что был вынужден позвать на помощь своего старейшего и злейшего врага. Таков мой анализ. Самое паршивое, что я убежден: «Контора» прослушивала встречу и скрывает от нас информацию.


— Зачем им это, сэр? — Я объясню через минуту, N3. Но, возможно, предыстория конфликта поможет прояснить ситуацию. Я следил за карьерой Лиса годами. Он последний из великих времен Второй мировой. Черчилль, Рузвельт, Де Голль, Сталин — все мертвы. Остался только Лис. Сейчас он на смертном одре. Много говорят о движениях сопротивления, но партизаны Лиса были лучшими. Они уничтожили больше нацистов, чем все остальные группы сопротивления вместе взятые. Посуди сам, Лис сковал двенадцать отборных германских дивизий в Югославии. Впрочем, черт, ты и сам это знаешь.


Он начал мерить кабинет шагами, заложив руки за спину. Я знал это, но слушал почтительно, пока Хоук входил в раж. Я знал, что Лис значил для него. Много лет назад Хоук заступился за Лиса, когда это было непопулярно. «Контора» даже пыталась приклеить ему ярлык симпатизирующего коммунистам, и это чуть не стоило ему карьеры. Но Хоук не знал, что я в курсе этой истории. Кроме того, я уважаю Хоука за то, что он объясняет всё своим людям. Некоторые «умники» относятся к нам как к собакам: мы должны кусать любого, на кого они укажут, и не задавать вопросов.


Хоук прикурил новую сигару и начал пыхтеть ей с явным удовольствием. — Лис — коммунист, конечно. Но он патриотичный коммунист. К 1948 году он по горло сыт был Сталиным и Красной Армией, так что выставил их вон. Они этого никогда, никогда ему не прощали. Теперь, когда он вот-вот отдаст концы, у Советов появляется великий шанс свести на нет всё, что Лис сделал против них, а заодно получить порты в Средиземном море. Весь баланс сил в Европе качнется в их пользу.


— В правительстве годами шла битва о том, как нам вести себя с Лисом. Я занимал одну сторону, «Контора» — другую. Я всегда уважал Лиса, хоть он и красный. Я всегда доказывал, что нам следует оставить его в покое. Как эти дураки из «Конторы» думают обучить Лиса каким-то трюкам — ума не приложу. Это всё равно что кучка чертовых кузнечиков решит, что может научить льва рычать. Да Лис отвесил больше пинков под зад сотрудникам КГБ, чем все западные разведки вместе взятые. Идиоты так никогда и не поняли Лиса. Все восхищаются Анкевичем; было бы лицемерием, если бы глава AXE тоже им восхищался. Черт возьми, Лис — вот кем я восхищаюсь.


— В общем, я настаивал на том, что мы должны оставить вопрос о преемнике Лиса самому Лису. Не совать туда лапы. И, N3, «Самый» встал на мою сторону.


— Похоже на сказочный финал, — заметил я. — В том-то и дело. На этом всё не закончилось. «Контора» очень хотела это дело себе, но он отдал его нам. Отношения испорчены в край. В «Конторе» говорят, что мы — анахронизм. Они хотят нас либо сократить, либо подмять под себя. Намекают, что мы — банда головорезов. Черт, по крайней мере, когда мы кого-то убиваем, мы убиваем того, кого нужно. Ты же знаешь, они сами пытались убить Анкевича много лет назад и свалили всё на Лиса. Утверждали, что Лис всё равно собирался его прикончить. В итоге по ошибке убили какого-то бедолагу из югославского МИДа. Проклятье, Ник, в одном их дурацком перевороте гибнет больше людей, чем мы уничтожили за тридцать лет.


— В этом деле я сильно рискую, N3. «Самый» щедр, но не прощает ошибок. Если Красная Армия вкатится в Югославию после того, как я убедил его не вмешиваться, AXE придет конец. «Контора» только и ждет, когда наша песенка будет спета. Одно ясно: помощи в этот раз не жди. «Контора» будет играть жестко. Держись подальше от их людей. На самом деле, держись подальше и от персонала AXE. Ты идешь туда в одиночку и вслепую. Я дам тебе пару имен и номеров, но на этом всё.


— Я понимаю, — сказал я. — Я так и думал, N3, поэтому и выбрал тебя. Похоже, дело будет дрянным.


Вражда с «Конторой» не особо меня удивила. В мире нет человека, которым я восхищался бы больше, чем Дэвидом Хоуком. Он великий лидер. Но посади его на заседание комитета — и он превращается в зверя. Там либо ты, либо тебя. У него не больше милосердия к ЦРУ, чем к КГБ. Если они совершают ошибку, он тычет их в неё носом. Хоук нажил себе врагов.


— Почему не послать дюжину агентов? — спросил я. — В том-то и дело. «Самый» лично распорядился. Прямой приказ. Анкевич просил только одного человека. Мы посылаем только одного. Мы должны проявить уважение. «Самый» считает этого гипсового святошу чуть ли не даром божьим. Ты же знаешь, как он помешан на этой теме прав человека. Это его чертова одержимость. Так что, Ник, идешь ты.


— Я справлюсь. — Ты идешь на бойню. Там не только ОЗНА и КГБ. Есть секретная сталинистская группировка ЦРМЛ. И есть банда нео-нацистов, называющих себя «Кровь Хорватии». У нас есть неподтвержденные данные, что они планируют убийства диссидентов и либералов. О, и последнее. Лис не пошел бы к Анкевичу, если бы у него не оставалось всего одного шанса. Это всё, что будет у тебя, N3, — один шанс. Провалишься — и Югославия падет.


— У меня есть друг в «Конторе», сэр. Возможно, я мог бы раздобыть копию… — Я не хочу об этом знать, N3. Это на твое усмотрение.


Хоук встал и подошел к сейфу. Через минуту он вернулся с папкой в руках. Он вручил мне её и авиабилет. В папке было немного: досье и подробности встречи. Были фото Анкевича. Он выглядел так же внушительно, как описывала его биография: худое, аскетичное лицо; высокий, широкий лоб; четко очерченный рот. На более поздних снимках видна была боль. В тюрьмах Лиса ему досталось, и досталось сильно. Подробности организации встречи были из рук вон плохими — явно работали дилетанты. Я не стал жаловаться. Жалобы я оставляю бухгалтерам.


Я вернул Хоуку папку, оставив билет себе. Этим вечером я улетал в Белград. Хоук вышел из-за стола и встал в шаге от меня. — Ты знаешь, что нельзя сдаваться живым, N3; для этого у тебя есть капсула. Однако в этой миссии ты не можешь позволить себе и быть найденным мертвым. «Самый» не хочет, чтобы эти диссиденты были дискредитированы. Я обещал ему, что этого не случится. — Он взял в руку маленький предмет, гранату лишь чуть больше «Пьера». — Если поймешь, что это конец пути, возьми её обеими руками и поднеси к лицу. — Он показал, как ей пользоваться.


— Граната для деидентификации? — Да, — мрачно ответил он. — Ни отпечатков, ни следов на зубах. Она мощная. Вероятно, от тебя не останется ничего крупнее глазного яблока. Но лучше использовать её правильно. — Я не стану колебаться. — Хорошо. Я хочу, чтобы ты использовал эту штуку, даже если окажешься в комнате, полной школьников. — С этими словами Хоук небрежно бросил бомбу мне на колени и вернулся за стол.


— Как назовешь эту? — спросил он. — «Уолдо», думаю, сэр. Я использую его, когда иду ва-банк. — Звучит неплохо. Еще одно. Судя по всему, у Анкевича пунктик насчет курения. Брат умер от рака легких. Долго мучился. Сможешь завязать на время задания? — Я сделал это, когда получил пулю в легкое. — Хорошо. Многие готовы умереть за родину, но не готовы ради неё бросить курить. — Он протянул руку. — Удачи, N3. — Я сохраню поделки Лиса в целости, — сказал я на выходе. Но он уже погрузился в свои мысли

и, казалось, не слышал меня.


ВТОРАЯ ГЛАВА


Я покинул офис AXE так быстро, как только смог. Для сотрудников эти кабинеты — своего рода дом: привычный, обнадеживающий, безопасный. Для меня это просто комнаты. За большинством закрытых дверей я никогда не бывал. Большинство лиц — новые, лощеные, самодовольные. Только проверки безопасности остались такими же, как всегда.


Мир снаружи выглядел великолепно — зелено, свежо и в то же время мягко в лучах предзакатного солнца. Но сейчас мне нужно было быстро сделать телефонный звонок. Тот факт, что перед этим я прошел три квартала до телефона-автомата в аптеке — дань уважения тем самым «новым лицам» в штаб-квартире AXE. Я позвонил Джерри Голдштейну, другу, работавшему в «Конторе». Джерри работал всего в четырех кварталах от AXE. Я никогда не встречался с ним там. Мы с Джерри обменивались информацией. Это не совсем кошерно, но и я, и Джерри предпочитали оставаться в живых, а не играть по правилам.


К счастью, Джерри был на месте. Я сказал, что мне нужно. Он не был уверен, что сможет это достать, но всё равно хотел встретиться немедленно. Он был встревожен. Он не сказал почему, хотя на его телефоне стоял скремблер. Он что-то буркнул о том, чтобы я не злился из-за денег, которые я якобы задолжал за машину. Никаких денег я не был должен. Я поблагодарил и повесил трубку. В кино всё всегда ясно; для Киллмастера — редко. Я не знал, как далеко зайдет «Контора».


Большинство людей понятия не имеют, как паршиво становится всего в нескольких кварталах от Белого дома. Мы договорились встретиться в дюжине кварталов к северо-востоку, у порнокинотеатра. Район плохой. Но на улицах много парней из среднего класса — из-за всей этой «движухи». День был хороший, и я решил пройтись пешком. К тому же я не мог взять свою машину, раз уж замешана «Контора». AXE позаботится о машине, когда я уеду из города. Я пересекал город в довольно приподнятом настроении.


Когда я добрался до кинотеатра, Джерри там не было. Я занял свое обычное место и стал ждать. На экране было много пыхтения и стонов, и актеры выглядели так, будто им это даже нравится. Как по мне — с тем же успехом они могли пилить дрова. Я ждал. Следующий фильм был не лучше, а качество цвета — еще хуже. Джерри так и не появился. Это было на него не похоже. Я выскользнул через боковой выход на пустырь за кинотеатром, который мы использовали как запасное место встречи. У меня было нехорошее предчувствие.


Джерри был там, это точно — лежал лицом вниз. Вся его спина превращалась в одно сплошное красное пятно. Я наклонился и коснулся его. Он был еще теплым, но пульса не было. Его пистолет исчез, как и бумажник. Я проверил карманы костюма — никаких бумаг. Всё идет не так, как в кино.


Я прошел по кварталу и позвонил в полицию. Теперь безопаснее было передвигаться пешком. Я дошел до здания Капитолия, затем свернул и пошел по аллее к монументу Вашингтона. Деревья были такими же зелеными и красивыми, как и до того, как Джерри прихлопнули. У меня оставалось около получаса до того, как агенты AXE подгонят мне «чистую» машину в квартале от Госдепартамента, в районе, который называют Туманным дном (Foggy Bottom).


Я остановился на травянистом холме у подножия монумента Вашингтона. Подумал о том сорте патриотизма, который представлял Джерри. Помедлил мгновение, затем спустился с холма к Конститьюшн-авеню. Патриотизм заводит в странные места. Я ждал зеленого света. Пересечь Конститьюшн-авеню в час пик всегда непросто, даже для Киллмастера.


Через несколько минут я добрался до машины, припаркованной именно там, где полагалось — на углу 21-й улицы и Вирджиния-авеню. Есть много степеней защиты «чистых» машин, и эта была самой надежной в арсенале AXE. Старый «Шевроле Малибу» 1969 года, выбранный специально, чтобы не бросаться в глаза. Я начал обходить машину со стороны водителя. По пути мельком взглянул на капот. Садиться внутрь я не стал. Иногда «Контора» преподносит сюрпризы. Я до сих пор не знаю, они ли убили Джерри, но это было послание для AXE, громкое и ясное. Машина была изрешечена пулями и бесполезна.


Я огляделся. Смотреть было не на что. Я зашагал прочь. Через пару кварталов я выбросил бесполезный ключ в ливнесток. Я направился к метро, надеясь, что это последний сюрприз моего пребывания в Вашингтоне. Я не люблю метро, но там легче оторваться от хвоста, чем в такси. Для метро вашингтонская подземка неплоха, больше похожа на калифорнийский BART, чем на уродливую нью-йоркскую систему.


Я вышел из станции прямо в короткую грозу. К тому времени, как я прошел два квартала, дождь смыл пыль с моего пиджака и туфель и закончился.


Её звали Роберта Энн Фикс. Имя ей совершенно не подходило, поэтому все звали её Свежевыжатая Клубника (Strawberry). Она была сладкой и сочной, как её прозвище, но была и другая причина — длинные рыжевато-золотистые волосы. Её кожа была белой и прозрачной, как у рисованной Мадонны, но слегка тронутой веснушками, словно яйцо какой-то хрупкой птицы. Она была тем, что французы называют une femme honnéte — честной женщиной, и я уважал её за это. Днем она работала секретарем в какой-то благотворительной организации, где платили хуже, чем федералам. С её великолепными формами и длинными волосами она могла бы зарабатывать по тысяче долларов за ночь на дипломатических раутах, но это было не в её вкусе. В её вкусе были дальнобойщики — ну и, хотя она об этом не подозревала, Киллмастеры.


Она жила всего в нескольких кварталах от того места, где я вышел из метро, напротив Рок-Крик-парка. Можете поверить, как я спешил. К тому времени, как я добрался до двери, у меня дрожали руки. Клубника так прекрасна, что мужчины успевали умереть прежде, чем она успевала скинуть трусики. Но была проблема: я опаздывал. У нас было время на ужин, но не на любовь.


У нас была давняя бронь в «Сан-Суси», прекрасном французском ресторане Вашингтона всего в квартале от Белого дома. Клубника мечтала пообедать там «целую вечность». Нам нужно было торопиться.


Я опоздал на час, а она еще не была готова. Женщины никогда не бывают готовы. Она выглядела божественно. На ней были только короткая комбинация и подобранные в тон светло-голубые трусики — как в рекламе дорогого белья. Я объяснил, что нам нужно поторапливаться, мне нужно успеть на самолет. Нет времени на любовь, только на «Сан-Суси». Она так долго хотела туда попасть. — Забудь об этом, — сказала она и улыбнулась. Иногда, когда она улыбается, мне кажется, что у неё десять тысяч зубов, и все — само совершенство. Она плюхнулась на край своего нежно-голубого шелкового одеяла и подогнула под себя ноги. Она жестом подозвала меня. Я повторил, что мы должны спешить. Она ответила: «Не волнуйся». Это было всё, что она сказала за следующие два часа из того, что стоит повторять.


Она расстегнула мой ремень и осторожно провела своими длинными тонкими пальцами по ширинке моих брюк. Она откинула назад свои длинные клубнично-рыжие волосы и посмотрела на меня снизу вверх. Её глаза были на десять оттенков синее, чем её белье. Она расстегнула молнию и провела пальцами по выпуклости моих брифтов. В зеркале над её головой я видел отражение окна. Я видел двойное отражение: на востоке всходили звезды, и Ник Картер тоже был на подъеме. Я видел её прелестный розовый язычок между красивыми зубами. Как и в «Сан-Суси», её закуски были столь же восхитительны, как и основные блюда.


Клубника любит заниматься любовью так же, как и работать: упорно, быстро и эффективно. Она любит выдавать страницу за страницей. Конечно, существует предел того, сколько страниц мужчина — любой мужчина — может выдать за два часа, но я был уверен, что побил рекорд. После этого она отвезла меня в аэропорт Даллеса, что было очень мило с её стороны, потому что эта крошка выглядела уставшей.


В самолете я крепко спал; я всегда сплю в самолетах. Что-то в движении и гуле двигателей расслабляет меня. Но движения Клубники тоже внесли свой вклад в это расслабление.


ТРЕТЬЯ ГЛАВА


Я налетал больше часов, чем большинство пилотов; мне нравится летать. На следующий день, за два часа до Белграда, наблюдая, как французские пейзажи в районе Парижа проплывают в двенадцати тысячах метров внизу, я чувствовал себя великолепно. Я только что закончил отличный обед, почти не уступавший тому, что я пропустил в «Сан-Суси». Допив «Шато Лафит» 1974 года (отличное Бордо, но умеренного урожая, чтобы не злить бухгалтеров), я выкурил последнюю сигарету и проверил паспорт.


Я путешествовал под видом бельгийского бизнесмена, франкоязычного, хотя мой фламандский тоже вполне хорош. Мне нравится ездить с бельгийским паспортом. Все слышали о Бельгии, и никто не имеет ничего против неё. Самые проблемные люди в мире — полиция, пограничники, таможенники — даже не всегда точно знают, где она находится. Моей легендой был импортер текстиля, присматривающийся к возможным сделкам с югославскими фабриками. Это давало мне повод находиться практически в любой точке страны.


Югославия — страна гор, суровых возвышенностей и захватывающих дух побережий. Здесь живут пятнадцать различных этнических групп; все они трудолюбивы и умны, но при этом они убивают друг друга последние две тысячи лет. Балканский национализм заставляет историю вражды Хатфилдов и Маккоев выглядеть сказкой на ночь для благотворителей.


Сербы и хорваты — две крупнейшие этнические группы. Обе говорят на одном языке, но сербы называют его сербскохорватским и используют кириллицу, в то время как хорваты называют его хорватско-сербским и используют латиницу. Они не могут договориться даже о названии языка или алфавите. Большинство из остальных тринадцати групп ненавидят этот язык, как бы он ни назывался и как бы ни писался. Они продолжали убивать друг друга даже после того, как нацисты и итальянцы вторглись и оккупировали их страну. На убийство друг друга они тратили больше времени, чем на оккупантов — за исключением партизан Лиса. Но напряжение никуда не делось. КГБ и их сталинистские союзники из ЦРМЛ в Югославии знали об этом, и как только Лис уйдет, они используют это, чтобы попытаться разорвать страну на куски.


Был и другой аспект проблемы. Лис избавился от сталинских парней в 1948 году, за много лет до того, как старина Хрущ вытеснил их в Советском Союзе. И он сделал это не слишком мягко. Лис переплюнул в сталинизме самого Сталина. Но, по словам Анкевича и других, сталинские выкормыши просто ушли в подполье и перегруппировались, где и остались ждать, всё еще грезя снами Дядюшки Джо. Их выводило из себя всё: диссиденты, разрядка… годами они подталкивали к ядерному удару по красному Китаю. Югославия могла стать их козырем. Крупная победа там — и, возможно, они смогли бы вернуться к власти в самом Советском Союзе. Это было бы непросто. Эти ребята уничтожили несколько миллионов собственных лояльных граждан. Обычный русский, будь он хоть трижды преданным коммунистом, не горел желанием видеть их снова у власти.


Я никогда не понимал, почему «большие шишки» не договорятся и не прихлопнут их. Если дипломаты не разрулят ситуацию, рано или поздно котел взорвется. В любом случае, пока они до этого не дошли, у AXE будет много лишней работы.


Мне легко сидеть после обеда, курить сигарету и размышлять обо всем этом, как бельгийскому бизнесмену, чьим самым страшным опасением в Югославии может быть расстройство желудка. Но молодые ребята, кажется, так не умеют. Они не могут наслаждаться жизнью, не могут расслабиться и при этом оставаться Киллмастерами. Для меня это никогда не было проблемой. Не то чтобы я не видел приближающейся опасности, но мое отношение к ней иное — как у людей, которые зарабатывают на жизнь сплавом по бурным рекам. Один из них как-то объяснил мне: «Я слежу за ней. Я всегда отношусь к ней с уважением и не шевелю ни единым мускулом, пока первая волна не ударит в борт лодки». Сейчас, когда мы приближались к Белграду, я почти видел приближающуюся смерть — она танцевала, как черный бык в поле красных тюльпанов.


С воздуха Белград выглядел таким же красивым, каким я его помнил, почти безмятежным в белом дневном свете. Белград означает «белый город» на сербскохорватском, и в тот день с высоты он буквально сиял. Никогда не скажешь, что это столица в состоянии кризиса. Не осталось и следа того, что в один из дней Второй мировой, во время одного-единственного налета, немецкие бомбардировщики убили двадцать пять тысяч человек еще до обеда.


Белград — прекрасный город широких авеню и обсаженных деревьями улиц, архитектуры девятнадцатого века и красок. Но аэропорт здесь современный, белый и гулкий. А Югославия — яркая страна. Люди одеваются в сочные цвета, а не в привычное коммунистическое уныние.


Я был лишь слегка замаскирован: немного седины в волосах, небольшие усы с еще большей проседью. Костюм был бельгийским, багаж — тоже. Я удивился, войдя в терминал: повсюду были охранники с карабинами вместо обычной расслабленной охраны. На мгновение я подумал, что мою легенду раскрыли, но без происшествий занял свое место в очереди на таможню. Вскоре стало ясно, что ищут не конкретно меня. И всё же я чувствовал, что за этим кто-то стоит. Просто передать ОЗНА мое имя и профессию было бы слишком просто. К тому же прямую наводку могли отследить до «Конторы». Хоуку только дай повод поймать их на таком. Зная его, он наверняка уже расставил ловушки для ЦРУ еще до моего вылета из Вашингтона. Нет, утечка была двусмысленной и косвенной. Она была рассчитана на то, чтобы привести к моей «случайной» поимке.


Я изучал таможенников так внимательно, как только мог. Я искал характерные признаки. К несчастью, я их нашел. Ни у одного не было брюшка, и глаза были не те. Глаза должны быть тусклыми и измотанными жизнью, проведенной в копании в чужом нижнем белье. Эти люди были подтянутыми и бдительными. Я заметил вздувшиеся бицепсы под униформой. У меня наметилась проблема с ОЗНА.


А у них могла наметиться проблема с Киллмастером. С другой стороны, могла и не наметиться — место для схватки было паршивое. Гвардейцы с карабинами стояли на некотором расстоянии — для карабинов дистанция идеальная. Ближайшим охранником был начальник с пистолетом на поясе, сидевший за столом в шести метрах позади проверяющих. Далековато. Даже если так, у меня был только пистолет, а у них — карабины. Чем больше я взвешивал шансы, тем хуже они выглядели. У меня был Хьюго. Но Хьюго означал заложников, а в коммунистических странах это работает не так, как в США. Твой заложник получает медаль, но он всё равно умирает.


Они могли и не найти Вильгельмину, но мне нужно было принять решение. Мое решение было таким: они её найдут. Если я буду ждать своей очереди, чтобы проверить, прав ли я, я окажусь именно там, где система наиболее эффективна против таких, как я. Есть один старый трюк. Большинство агентов его не любят, потому что он заканчивается жестоким финалом для кого-то — хотя не всегда ясно, для кого именно.


Я решил не ждать. Я выпрямился во весь рост. Я и так высокий. И зашагал к ближайшему таможенному инспектору так властно, как только мог. Я постарался встать к нему ближе, чем диктует комфорт. Также я постарался нависнуть над ним, что было непросто — югославы народ крупный. — УБНА (UBNA), — произнес я на своем лучшем сербскохорватском. — Пошли. УБНА было новым официальным названием ОЗНА, которая якобы реформировалась. Партийные чиновники и идиоты высшей пробы используют это название, но больше никто. — Пошли в кабинет, — резко сказал я. Он посмотрел на меня в полном замешательстве. — Живее, — жестко добавил я. — Ты хочешь, чтобы я стоял в очереди на таможню как турист? Остальные таможенники уставились на меня в изумлении. Кто-то нажал кнопку. Самого нажатия я, конечно, не видел, но внезапно из ниоткуда возникли двое здоровенных громил. Они перебросились парой слов с таможенниками. Не факт, что они поверили, будто я из УБНА, но они не знали, кто я такой. Югославия — страна авторитарная, хоть и в относительно мягкой форме. Вопросов они не задавали. Если это какая-то шутка, они разберутся со мной позже и по-плохому. Очевидно, я стал для них проблемой…


Пока они еще соображали, что к чему, я бросил одному громиле свой чемодан, а в руку другому как можно резче сунул паспорт.


Мы тронулись в путь, и по бокам от меня шло по громиле. Прежде чем мы пересекли главный зал, к нам присоединились еще двое: один спереди, другой сзади. Тот, что шел позади, был настоящим монстром; я бросил ему свою ручную кладь. Он поймал её обеими руками и потащил следом. Умом он явно не блестал. Мы прошествовали через зону таможенного контроля под присмотром гвардейцев с карабинами и свернули в ничем не примечательный коридор. Это было логово ОЗНА. Здесь их люди заметно расслабились — они были на своей территории. Коридор резко поворачивал. Мы прошли мимо дюжины закрытых дверей. Похоже, меня вели к серой двери в самом конце. Они определенно относились ко мне с подозрением, но меньше всего ожидали нападения.


В моем деле быстро усваиваешь, что эффект неожиданности — это шестьдесят процентов успеха. Ни один из них не должен был дойти до той двери. Схватка «один против четверых» требовала не только мускулов, но и стратегии. «Левша» двигался неплохо, но был меньше остальных — он стал первой целью. «Передний» остался напоследок; я прикинул, что ему потребуется время, чтобы развернуться. Я ударил сбоку, целясь точно в колено Левши. Пока я находился в наклоне вправо, я дотянулся до щиколотки «Правши», который нес мой чемодан, и дернул вверх, отправив его головой в стену.


Я глянул на Левшу. Он был там, где я и ожидал — на одном колене, но далеко не выведен из строя. Я занес правую руку влево и с силой ударил его локтем в ухо. Раздался обнадеживающий хруст. Парень справа уже пытался подняться. По идее, он должен был быть как минимум оглушен. Либо я не рассчитал угол, либо югославские стены не слишком подходят для того, чтобы расшибать об них головы. «Передний» уже развернулся ко мне. Внезапно я оказался в беде.


Как говорят в морской пехоте, я пересмотрел приоритеты целей. Правша получил круговой удар ногой в висок, пока я разворачивался к Переднему. Я видел, как дернулась его шея, но времени смотреть, как для него гаснет свет, не было. Передний застыл в боевой стойке — кулаки подняты, ноги широко расставлены. Следя за его глазами, я нанес серию быстрых прямых ударов в стиле каратэ. Я не рассчитывал попасть во что-то жизненно важное, и не попал. Но это заставило его открыться. Я провел правый хук, высоко и снаружи, впечатав руку точно в боковую часть его головы.


Левша, этот упрямый сукин сын, пытался подняться. А вот и «Задний»! Он неуклюже бросился на меня, размахивая моим чемоданом, который выронил один из громил. Я стоял неудобно. Он замахнулся. Я пригнулся и развернулся на левой ноге. Проходя мимо, я ткнул правой ногой в лицо Левши, но не слишком сильно, так как нужно было сохранять равновесие.


Увернуться от замаха Заднего было легко, но из-за того, что я стоял на одной ноге и продолжал вращение, я мало что мог сделать в атаке, кроме как отталкивать его, пока не восстановлю баланс. Задний был слишком тушей, так что я просто терял время. Я знал, что ничего умного он руками не сделает, поэтому скорчил жуткую гримасу и замахал руками. Бедняга опешил. Я сделал выпад кулаком ему в лицо, который этот тупица заблокировал с потрясающей эффективностью. И тут же я ударил его левой ногой в пах. Всё его лицо перекосилось, глаза сошлись к переносице, а сознание начало сползать на пол. Тело последовало следом, сложившись пополам. Для пущего эффекта я сцепил пальцы в замок и обрушил обе руки ему на затылок. Здоровяк рухнул на пол, как перевернутый музыкальный автомат. Надеюсь, он не планировал заводить детей.


Не успел Задний упасть, как я почувствовал боль в правом боку чуть ниже ребер. Меня едва не сбило с ног. Левша сумел нанести удар ребром ладони прежде, чем поднялся на ноги. Было больно. Это был первый удар, который им удалось до меня донести. Я начал задаваться вопросом, насколько хорош Левша; этот коротышка был чертовски крепок. Трудно сказать наверняка, насколько, ведь я застал его врасплох. Я ударил его правой ногой, целясь в голову, но он заблокировал удар рукой. Он не заметил, как пошла левая — круговой удар подъемом стопы точно в переносицу. Слишком поздно.


Он упал на четвереньки, ему было плохо. Но он сделал еще один выпад в мою сторону. Тут я его и поймал. Удар был максимальной силы. Я приложился правой ногой точно в основание черепа. С ним было покончено. На мгновение я задумался, увидит ли Левша завтрашний рассвет. Я присмотрелся — похоже, его шея была сломана. Что ж, меня это устраивало. Мне совсем не хотелось, чтобы такой парень, как Левша, разгуливал на свободе, пока я гощу в Югославии.


Я подобрал паспорт, отряхнул костюм и поправил галстук, после чего собрал багаж. С чемоданами в руках я пошел обратно тем же путем. Охранник всё еще сидел за столом. Видимо, он ничего не услышал из-за шума в терминале. Я одарил его своей «улыбкой на двадцать долларов», подошел и вырубил ударом в висок.


В такой ситуации бежать — верная смерть. По той же причине я не использовал Хьюго. С тилетом всё было бы быстро и смертельно, но пролились бы ведра крови, и всё сэкономленное время ушло бы на то, чтобы отчиститься перед выходом из терминала. Нельзя пройти мимо парней с карабинами, когда ты весь в крови. Кинжалом можно убить так, что останется лишь капля крови, но не когда против тебя четверо.


Я неспешно вышел в основной зал терминала и направился к выходу, не торопясь. Я говорю «неспешно», но это была сдержанная походка — рисовка может стать опасной привычкой.


У меня была бронь в «Метрополе», великолепном старом отеле Белграда. Теперь я не мог туда поехать — слишком велик риск. Солнечный свет ударил мне в глаза, когда я вышел из здания и поймал такси. Я назвал адрес небольшого отеля без швейцара. Напротив него была телефонная будка. Оттуда я позвоню по секретному номеру, который дал мне Хоук. Интересно, окажется ли хозяйка конспиративной квартиры такой же красавицей, как та, у которой я останавливался в прошлый раз?


ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА


Пока такси с гудками пробиралось сквозь забитые улицы, я откинулся на сиденье и наблюдал за проплывающим мимо Белградом. Я не заводил разговоров, желая быть максимально незаметным. Но это не так-то просто. Опыт показывает, что я не из тех парней, которых легко забыть.


Югославия не похожа на обычную соцстрану. Люди не только одеваются ярко и выглядят состоятельными, они кажутся по-настоящему счастливыми. Белград был таким же суетливым, как я помнил, но в воздухе чувствовалась какая-то меланхолия. Я не понимал, в чем дело, пока водитель не прибавил громкость радио, чтобы послушать ежечасный бюллетень о здоровье Лиса. Внезапно я заметил, что люди на улицах собираются кучками вокруг любого, у кого есть приемник. Когда сообщение закончилось, люди разошлись, не говоря ни слова, лишь кивнув друг другу перед тем, как вернуться к своим делам.


Мы подъехали к отелю с лишним визгом тормозов. Меня бросило вперед. Водитель обернулся и дружелюбно оскалился, так что я просто отдал ему деньги. Он выглядел разочарованным, когда я протянул ему югославские банкноты. Большинство таксистов из аэропорта стучат в ОЗНА, но твердую валюту они всё равно любят. Им приходится стучать, чтобы не потерять работу, но большинству на это плевать. Система не особо эффективна. Тем не менее, я дождался, пока он уедет, прежде чем подойти к телефону. Я позвонил хозяйке явочной квартиры.


Я мало что о ней знал. Она не была обычным связным, а относилась к «особым» людям Хоука. Предполагалось, что она умеет разруливать «чрезвычайные ситуации», если вы понимаете, о чем я. — Алло, Роза, это кузен Дмитрий, — сказал я на сербском диалекте. — Да, Дмитрий, как дела? — Хорошо, хорошо. Только что приехал из Сараево. (Это означало, что мне нужно жилье). — Хорошо, приезжай. — У меня была бронь в отеле, но… (Теперь она поняла, что что-то случилось). — Нет-нет, ты должен приехать. Я собиралась за город, но… (Она спрашивала, не хочу ли я, чтобы она ушла). Голос у неё был приятный, и я чувствовал себя одиноко. Я подумал об этом, но сказал: — Нет, поезжай, не оставайся из-за меня. Она дала мне номер, по которому её можно найти, и я сказал: «Передавай привет маме» (Это был код подтверждения. «Папа» означал бы обратное).


Я поймал другое такси, которое высадило меня у огромного бетонного жилого комплекса. Видимо, его выбрали из-за анонимности, но мне показалось, что от него веет беспросветным отчуждением. Когда коммунисты берутся что-то строить, получается даже хуже, чем на Западе. Краска уже облупилась на здании, которое казалось совсем новым.


Ключ лежал под симпатичным плетеным ковриком. Квартира была светлой и уютной, с чисто женским налетом: белые стены, яркие занавески, макраме на стенах, образцы югославского народного творчества. Я внимательно всё осмотрел, проверил шкафы и ящики; иногда «безопасный дом» перестает быть таковым. Что я выяснил наверняка, так это то, что хозяйка — дама с хорошими пропорциями; это было видно по одежде и белью.


Я бросил сумки на большую кровать, скинул одежду и принял душ. Вытерся, распаковал Вильгельмину и собрал её. Затем достал кобуру из тайника в дне чемодана. Я знал одного парня, который погиб, потому что пытался пройти советскую таможню с мастерски замаскированным пистолетом и кобурой между нижним бельем. Я проверил Вильгельмину так же тщательно, как парашютист проверяет стропы — от неё зависит моя жизнь. Через несколько минут она была в кобуре, готовая к делу.


Я устал. Я чувствовал, как наваливается усталость. Я откинулся на белое покрывало кровати Розы, планируя приятные сны, но мне пришлось встать и еще раз проверить замки на двери. У Розы они оказались надежными. После чего этот голый Киллмастер решил немного вздремнуть. Мне снилась отсутствующая Роза, а еще я вспомнил ту девушку в Найроби, чьи бесконечные ноги казались волшебным водопадом. Она была как начало времен — темная, горячая, вечно в движении.


Он превратил её в месиво. Думаю, ему очень нужна была информация обо мне. Это было долгое, грязное убийство. Такое я не прощаю. Из-за подобных убийств даже Киллмастер просыпается посреди сна и резко садится на кровати. Но злиться было уже не на кого. Вильгельмина нашла путь к его сердцу в тот самый момент, когда его пуля 38-го калибра нашла путь к моему плечу.


Проснувшись, я почувствовал ноющую боль в плече — видимо, спал в неудобной позе. Я оделся, размышляя о предстоящей встрече. Тот факт, что её назначили в открытом кафе, выдавал в моих нанимателях полных дилетантов. Дилетанты обожают такие места. Может, они думают, что бегают быстрее пуль? Лично я видел в таких кафе столько смертей, что каждое из них кажется мне кладбищем. Мой выбор — темные подвальные рестораны с кучей выходов, где пара дымовых шашек или внезапная стрельба в темноте дают реальный шанс на отход.


Я пришел на место около трех часов. Площадь выглядела мило: кованая мебель, розовые зонтики. Анкевич, должно быть, выбирал место по красоте, а не по безопасности. Вокруг стояли старые здания XVIII–XIX веков — редкое зрелище для Белграда, который столько раз ровняли с землей. Однако эркерные окна в доме напротив словно специально проектировал снайпер-подработчик.


Я занял столик у края здания, чтобы иметь хоть какое-то укрытие, и заказал кофе с выпечкой. Анкевич опаздывал. Сначала на пятнадцать минут, потом на тридцать. Я уже был готов прервать явку, но это означало бы начинать всё с нуля. Я внимательно следил за прохожими. Есть три типа взглядов: восторженные глаза туриста, ищущие глаза поэта и холодные глаза охотника — копа или шпиона. Я искал именно последние.


Прошло сорок пять минут, и тут появилась она.


Она выделялась не только красотой (хотя длинные светлые волосы и стройные ноги заставляли оборачиваться многих), а именно взглядом. Она была на взводе. Пройдя мимо пару раз, она остановилась и начала озираться. Я почувствовал привычную тяжесть «Вильгельмины» под мышкой и поставил ногу на ножку стола, чтобы в случае чего опрокинуть его и использовать как щит.


Я подал ей знак глазами. Она поспешила ко мне, цокая каблуками по булыжнику. — Мы не виделись в Скопье? — спросила она по-сербски. Это был пароль. — Я из Загреба, но жил в Скопье пять лет, — ответил я отзыв.


Как только она села — напряженно, на самый край стула — подлетел официант. Она заказала целый обед, я последовал её примеру. Пока официант не ушел, она болтала о погоде. Её нервозность начала перерастать в высокомерие. — Вы кто? — спросил я прямо. — Его дочь, разумеется. — Катрина? Вы не похожи на свое фото. — На фото было чужое лицо, — она улыбнулась. Мы перешли на македонский, затем на словацкий — она действительно владела языками, как и было указано в досье. — Где ваш отец? — О, так вы мне верите? Вы тот самый «западный техник», за которым он посылал? — громко прошептала она по-английски. — Говори по-сербски, — осадил я её. — Только любовники могут шептаться, не привлекая внимания. — Не знаю, зачем отцу понадобился ты, этот «Джесси Джеймс», — продолжала она на английском. Американская пара за соседним столом навострила уши.


Я внимательно изучил её лицо. Она была поразительно красива: зеленые глаза, высокие скулы. На носу я заметил крошечный шрам — след детских проказ? Она явно меня недолюбливала. — Мы в тебе не нуждаемся, Джесси Джеймс. Возвращайся, откуда пришел, — заявила она. — Стал бы твой отец просить помощи, если бы она не была ему нужна? Я рискую жизнью, приехав сюда. — Ты просто трус. У тебя есть пушка? Покажи мне пушку. Прямо сейчас, — потребовала она по-английски. Мне чертовски хотелось дать ей пощечину, но я не бью женщин. — Ты ведешь себя как избалованный ребенок. Отец гордился бы тобой? Рядом сидят американцы, — сказал я на сербском.


Она попыталась встать, но снова села. Мы оба поняли границы друг друга: она хотела прогнать меня, но боялась ответственности за сорванную встречу. — Когда я увижу твоего отца? — Никогда. Он в больнице. В реанимации. Вчера вечером его сбил грузовик.


Я понял, что дела плохи. — Он может говорить? — Он в критическом состоянии.


Я жестом подозвал официанта. — Доедай свой ланч, Джесси Джеймс, мои «хвосты» хорошо прикрыты, — снова ляпнула она по-английски. — Не бойся за мой «хвост», детка, лучше следи за своими следами. Если ты наследила так же, как вела эту встречу, мы оба покойники. — Ой, не бойся. Я защищу тебя от ОЗНА, раз уж ты боишься показать пушку. — Ты шутишь об ОЗНА после того, что они сделали с твоими родителями? — я изобразил отвращение. На самом деле мне понравилось, что у девчонки есть характер.


Я не стал ей говорить, что наше ведомство само дважды пыталось убрать её отца в прошлом. Вместо этого я сказал: — Если ты думаешь, что с отцом произошел несчастный случай, ты ошибаешься.


Это её сломало. Сначала напряглись мышцы лица, затем потекли слезы. Она начала всхлипывать. Я расплатился, оставив щедрые чаевые, подхватил её под руку и вывел с площади. На середине сквера она зарыдала в голос. Я протянул ей платок. Настало время задавать серьезные вопросы.


— Иногда он приходит в себя, — ответила она на мой вопрос о состоянии отца. — Но теряется. Забывает, что происходит. В основном спит… Боюсь, он умирает. — Насколько плотно его охраняют? — Очень плотно. Тебе никогда не пробраться к нему. — Полиция? ОЗНА? — ОЗНА, наверное… какая разница? — Для твоего отца это имеет большое значение. Может, мы сможем его вытащить. — Нет, нет, ты не понимаешь. Он теперь работает вместе с Лисом.


Я затаил дыхание. Хоук всё просчитал верно. Вот за это я и люблю на него работать. — Они убили его, всё-таки убили, после стольких лет, — сказала она и снова начала срываться. Нужно было её остановить. Нам требовалось стать как можно незаметнее. Я обнял её за плечи. — Спокойно, детка, — произнес я. — Он еще не мертв. Твой старик крепок как гвоздь, ты же знаешь. Тюрьма его не сломила. — Мы шли, я не отпускал её. — Ты знаешь, почему он просил именно нас? Он поручал тебе продолжить его проект? — спросил я как можно деликатнее, но она промолчала. — Думаю, наша помощь была ему крайне необходима.


— Куда мы идем? — спросила она наконец. — У меня есть место. — Ты же понимаешь, раз на твоего отца совершили покушение, тебе нельзя возвращаться в свою квартиру. — Нет, я не идиотка. Мы можем пойти к моим друзьям. Не бойся, Джесси Джеймс. Ты будешь в безопасности. ОЗНА с радостью обменяет тебя на кого-нибудь из парней Лиса.


Я решил пропустить это мимо ушей. Мы начали стандартные процедуры по выявлению слежки. К моему удивлению, она была в этом очень хороша. На мой вопрос она ответила: «Вся эта чепуха — вот почему я опоздала. Мы долго жили под присмотром ОЗНА». Я подумал, что, возможно, недооценил её, но уверенности не было. Более непрофессиональной сцены, чем та, что была в ресторане, я в жизни не видел.


— Большую часть года я живу в Загребе. Эта квартира принадлежит человеку, о знакомстве с которым они, думаю, не знают. — Хорошо, — ответил я с сомнением. В конце концов мы вышли к центральному холму в старой части города. Повсюду старые здания, но район отнюдь не элитный. Еще когда его строили в девятнадцатом веке, это были трущобы — доходные дома и промышленные постройки.


— Чем ты занимаешься в Загребе? — спросил я. — Танцами. Я ставлю танцы. Я хореограф. — Балерина? — Нет, у меня не то сложение для этого. — Она опустила взгляд на свою пышную грудь. — Народные танцы. — Люблю народные танцы, — солгал я. — Может, видел твою группу? — Загребский фольклорный ансамбль. — Нет, не припоминаю. — Я назвал пару коллективов, которые мне якобы нравились. На самом деле я только читал о них. — У тебя югославские корни? — Нет, — ответил я, довольный тем, что мой сербскохорватский смог её обмануть.


— Вот мы и пришли, — сказала она. Старое здание, возможно, начала века. Внутри было очень темно. Древние мраморные ступени стерлись от бесчисленного количества ног. Со стен кусками осыпалась штукатурка. Мы поднялись на четвертый этаж — лифта не было. — Милое местечко, — неуютно заметил я. — Здесь много художественных студий. Еще один пролет, — сказала она. Площадка была освещена единственной крошечной желтой лампочкой, в которой было от силы десять ватт. На полу виднелся белый порошок. — Мраморная пыль, — пояснила она, заметив мой взгляд. — Он скульптор.


Она вставила ключ в дверь и повернула замок. Начала открывать, но замерла. — Погоди, — шепнула она. — Что-то не так. «Вильгельмина» уже была у меня в руке. Я прижался к косяку и толкнул дверь стволом пистолета. — Доброй ночи, мистер Джесси Джеймс, — внезапно произнесла она. И свет в моих глазах погас.


ПЯТАЯ ГЛАВА


Я валялся на полу с жуткой болью в затылке. Мне пришло в голову, что я забыл одну важную вещь о Катрине: она была истинной дочерью своего отца. И если Лис был самым крутым и хитрым парнем в округе, то отец Катрины вполне мог претендовать на второе место. Стоило подумать об этом пораньше.


Шея и голова всё еще раскалывались, но через минуту-другую зрение начало проясняться. Я с трудом приподнял гудящую голову на пару дюймов и огляделся. Я лежал на голом дощатом полу в большой белой комнате. Где-то справа слышался шум передвигаемой мебели. Катрина сидела на коричневом столе метрах в четырех прямо предо мной, вызывающе покачивая своими длинными красивыми ногами. От одного этого зрелища я мог бы завестись, но в данных обстоятельствах это была бы не самая адекватная реакция.


В руке она держала «Вильгельмину» и заглядывала в ствол. — Это девятимиллиметровый. Очень опасная штучка, — сказала она невидимому передвижнику мебели. Заметив, что я очнулся, она направила пистолет на меня.


— Ну что, мистер Джесси Джеймс, мы проснулись? Я промолчал. В поле зрения появился здоровенный, мясистый мужчина в заляпанных штанах и толстовке. Он поправил мебель, которую сдвинули к стенам, и посмотрел на меня. Я решил, что они собираются меня пытать. Но у моего предполагаемого палача были темные, добрые глаза.


В этом мире не так много добродушных мучителей. Профессия накладывает на них печать Каина из-за страданий, которые они причиняют ближним. Что-то здесь не сходилось. Я посмотрел на красавицу, сидящую на столе, и убедился, что это дочь Анкевича. Вопреки моим словам, она была в точности как на фото. AXE никогда не ошибается, когда в досье есть три-четыре снимка. Она знала код, знала о греческих корнях семьи, владела нужными языками. Настоящая папина дочка.


Я чуть сдвинулся. «Вальдо» и «Пьер» были при мне, а «Хьюго» всё еще покоился в своих ножнах. С помощью «Хьюго» я мог бы прикончить их обоих в пару движений. Но в этом не было смысла. Я не верил, что она переметнулась к ОЗНА или «парням Дядюшки Джо» после того, что они сделали с её семьей. Я решил выждать.


— Значит, нам нужна помощь великого западного спеца, да? — протянула она. — Ладно, мистер Джесси Джеймс, уговор такой. Мой отец просил тебя, но сейчас он недееспособен, и я принимаю дела. Ты мне не нужен. У нас в стране и так хватает тайной полиции. Но я не смею нарушить волю отца, так что пойдем на компромисс. Если побьешь Иво — можешь остаться. Если проиграешь — я докажу, что ты бесполезен, и со спокойной совестью аннулирую заказ.


Я вытянул шею, чтобы получше разглядеть Иво. Парень выглядел как борец сумо. Мебель была предусмотрительно отодвинута, чтобы никто не поранился. Как мило. Они думали, это будет похоже на боксерский поединок. Либералы! Неужели они верят, что КГБ или ОЗНА будут играть с ними по правилам маркиза Куинсберри?


Я подобрался и встал, разминая затекшие мышцы. Стоит ли выхватить «Хьюго» сразу? Я решил, что небольшая демонстрация будет полезнее. — Ты дилетантка, детка, — прохрипел я. — Ты только что погубила и себя, и этого Толстяка. Взмах кисти — и «Хьюго» в моей руке. Еще взмах — и нож вибрирует в столе в дюйме от её ноги. — На данный момент ты мертва. Я делаю три шага к твоему трупу и забираю пистолет. Бам! И Толстяк тоже труп. Я выдал свою лучшую улыбку. Но она лишь направила «Вильгельмину» мне в живот.


— Все совершают ошибки, — сказала она и нажала на курок. За мгновение до выстрела она дернула ствол вправо. Я прочитал это в её глазах и прыгнул влево. Прыгни я в другую сторону — получил бы пулю из собственного оружия. Да уж, папина дочка, один в один.


— Ладно, Джесси Джеймс, раз мы с этим закончили, попробуй свои силы против Иво. Я посмотрел на Толстяка. Он не собирался нападать первым. Низкий центр тяжести и спокойный взгляд — это был тревожный звоночек. Я начал кружить вокруг него, ища малейшую потерю равновесия. Но вместо того, чтобы провести бросок, я сам оказался на полу — Иво перехватил мой выпад и швырнул меня на доски с неприятным углом.


Признаюсь, я был потрясен, но тут же вскочил. Мы кружили. Я финтил ударами ног и рук, готовя левый апперкот. Это была ошибка. Снова пол, и на этот раз он не отпускал мое запястье. Я пытался выкрутиться, бил пяткой в подъем его стопы, локтем в живот — Иво был как гора, непоколебим. Мне удалось вырваться, но я получил болезненный удар в висок.


Бой напоминал схватку в миске с желе. Мои движения казались медленными, хотя это была иллюзия — просто Иво был невероятно быстр для своей массы. Я перешел на серии каратэ, но в них не было силы — я берег дыхание. Наконец он совершил первую ошибку: на секунду глянул на Катрину. Мой кулак впечатался ему за ухо. Я выдал полдюжины лучших ударов. Он блокировал их как чемпион, но это должно было быть больно.


Мы снова разошлись. Я начал методично бить по его коленям. Это была тактика выжидания. В какой-то момент он подхватил меня за лодыжку и швырнул — я на мгновение завис в невесомости, а затем с грохотом рухнул. Все его сто с лишним килограммов летели на меня. Я откатился, вскочил и ударил его в левое колено. Увернулся, зашел со спины и снова ударил в то же колено. Я был так увлечен, что пропустил удар наотмашь по переносице.


Я упал на колено, оглушенный. Прикусил губу до крови, чтобы прийти в себя, и заставил себя встать. Вытер кровь рукавом и продолжил кружить, целясь в лодыжку. Заметил неподалеку табурет. Схватил его и швырнул в него. Иво поймал стул в воздухе, рассмеялся и бросил обратно. Я поймал его на лету, крутанулся волчком и запустил стул по низу. На этот раз серьезно. Иво небрежно отпихнул табурет ногой, но сиденье задело его колено. Он хмыкнул.


Я прыгнул на него, нанося удары обоими кулаками — в основном для отвода глаз, чтобы еще раз сильно приложиться по тому самому колену. Снова дистанция. Я попал по нему еще раз шесть, но казалось, ему всё нипочем. Вдруг он снова схватил меня за руку. Боль была невыносимой, он медленно прижимал меня к полу, ломая руку. Если бы я не опустился, кость бы лопнула. Он занес ногу над моей головой. Я ударил его ребром ладони по больному колену. Он тихо крякнул — этот удар достал его. Его нога врезалась мне в челюсть. Ощущение было такое, будто меня огрели бейсбольной битой, но я не потерял сознание.


Я вырвался. Настало время забыть про дзюдо и айкидо — началась обычная драка. Адреналин зашкаливал. Я рассек ему бровь. Он пер на меня как разъяренный бык. В какой-то момент я снова взлетел в воздух — очередной урок прыжков без парашюта.


Но я был гибче. Вывернувшись, я рванулся к нему, на ходу выдергивая ремень. Иво шагнул вперед, и я полоснул его тяжелой латунной пряжкой по лицу. Снова замах в глаза — это был финт. Моя левая нога с другой стороны врезалась ему в шею. Затем последовал сокрушительный удар в подбитое колено. Иво рухнул на бок. Пока он пытался перевернуться и подняться, я добавил ему ногой в голову. Он всё еще пытался встать. Я потянулся за лежащим рядом стулом...


— Только тронь этот стул, мистер Джесси Джеймс, и у тебя в животе появится вторая дырка, побольше первой. Катрина держала меня на мушке именно там, где и обещала. Я посмотрел на неё. Краем глаза я видел, как Толстяк медленно сползает на пол.


— Это еще что такое? — взвизгнула она, впервые заметив ремень в моей руке. Видимо, она не уследила за ходом боя. Я посмотрел на окровавленную латунную пряжку. — Что ты наделал, сукин сын? Ты жульничал! — Она посмотрела на меня с ненавистью и подбежала к Иво. — Иво, Иво! — Она продолжала целиться в меня из «Вильгельмины». — Только шевельнись, и ты труп.


Я не двигался, всё еще держа руку на стуле. Она отвела руку Иво от его лица и увидела кровавый рубец. Она взглянула на меня. Я уже видел такой взгляд раньше. Он означал: «Я тебя убью». — Погоди, — сказал я. — Я сделал это не просто так. Я победил Толстяка честно. — Ты покойник, — отрезала она. В её глазах горел яростный огонь. Она целилась мне прямо в сердце. — Я хотел доказать свою мысль. Ты думаешь, ОЗНА будет играть по правилам? Против них не выстоять с соревновательным дзюдо, каким бы мастером ни был Иво. — Хватит с тебя, Джесси Джеймс, — сказала она. Я видел, как её палец сильнее напрягся на спусковом крючке.


— Нет, Катрина, нет, — подал голос Иво, хватая её за руку. — Стой! Он прав. Дзюдо — это только спорт. За всю жизнь я не участвовал больше чем в паре настоящих драк. Катрина, они не будут играть по правилам.


Она посмотрела на него и положила левую руку ему на лицо. В этот момент я швырнул стул, но теперь не в Иво. Он выбил «Вильгельмину» из её рук. Я рванулся следом за стулом, перехватил её руку и заломил за спину. Я был зол: она действительно собиралась убить меня, если бы Иво не заговорил.


— Как, по-твоему, это закончилось бы, будь я из ОЗНА? Ты только что погубила и себя, и своего друга, — я постарался вложить в голос всё свое отвращение. Я отпустил её и пошел за пистолетом. По пути я заметил, как она потянулась к карману жакета. — Катрина, довольно, — осадил её Иво. — Этот человек — гость в моем доме. Я больше этого не допущу. Я промолчал, а она сверлила меня полным яда взглядом. Иво обнял её своей огромной ручищей и вывел из комнаты. Он сильно хромал. — Он не гость. Он — наемный громила, — услышал я её слова в коридоре. — Катрина… — успокаивающе произнес он.


Я пододвинул глубокое мягкое кресло и буквально рухнул в него. Чувствовал я себя паршиво. Рука горела огнем. Я прощупал её, проверяя, не разошлись ли недавние швы. Вроде бы всё было в порядке. Я глубоко вздохнул и начал приходить в себя. Их отсутствие дало мне возможность впервые осмотреться. Мебели было немного. Огромная комната казалась пустой, даже если всё расставить по местам. Повсюду стояли скульптуры: одни из белого мрамора, другие из какого-то черного камня. Некоторые были внушительных размеров. Похоже, Катрина не соврала перед тем, как огреть меня дубинкой в коридоре: это действительно была студия скульптора в промышленном районе, точь-в-точь как в Штатах. Иво требовалось много места для работы, плюс эти огромные окна во всю стену. Я подошел посмотреть на улицу. Машин и прохожих было мало.


Услышав шум, я обернулся. Это вошел Иво с виноватым видом. В руках он держал бутылку и три стакана. На его лице был пластырь. Еще полдюйма — и он стал бы одноглазым скульптором. Я удивился, что он вообще на ногах. Любого нормального человека мои удары вывели бы из строя на неделю. Он протянул мне стакан и прислонился к столу. — Иво стареет, — сказал он на ломаном английском. — Иво — бывший чемпион Югославии. — Он указал на себя. Теперь мне стало понятно, почему мне было так тяжело с ним справиться. — Извини за это, — я указал на его заклеенную щеку. — Нормально, — ответил он. — Русская водка, хорошая штука. Он наполнил мой стакан, а затем свой. — Хороший бой, — сказал он. Мы чокнулись. Он выпил водку как воду, я тоже. Увидев мой пустой стакан, он довольно наполнил его снова. — Лекарство. — Лекарство, — повторил я. Мы отсалютовали друг другу и выпили.


Вошла Катрина, одарила меня злобным взглядом, забрала свой пистолет и вышла. — Кажется, я ей не нравлюсь, — заметил я. Он промолчал. Через минуту он вздохнул. — Двигать мебель, потом еще, — он указал на бутылку. Я помог ему расставить вещи по местам, едва не опрокинув одну скульптуру. Боль утихала, но меня начало пошатывать. Закончив, мы тяжело опустились на диван и выпили еще по одной. — Еда? — спросил он. Я покачал головой. О еде я думал в последнюю очередь. — Отдыхай, — сказал он, указывая на диван. Он достал яркое югославское одеяло и положил его в изголовье. — Спать? — Я говорю по-сербскохорватски, — напомнил я. — Окей, хороший английский. Американец — настоящий молодец. — Он улыбнулся и махнул рукой, приглашая меня ложиться. — Отдыхай. Он ухромал вглубь коридора. Я растянулся, думая прилечь на минутку и всё обдумать. Когда я открыл глаза, прошло восемь часов.


ШЕСТАЯ ГЛАВА


Комната была залита светом через огромное грязное окно. Иво сидел в паре метров от меня в кресле. Поначалу я был в прострации, но быстро пришел в себя, как и всегда. Солнце взошло, было тепло. Стоило мне сесть, как тело отозвалось болью. Иво протянул свою огромную руку с бокалом водки. — Лекарство, — сочувственно произнес он. Я выпил из вежливости. — Идем, завтракать. Уже поздно, — сказал Иво. — А как же Катрина? — Пусть спит. Плохой день, отец очень болен. — Он продолжал говорить на ломаном английском. — Я же говорю по-сербскохорватски, — повторил я на его языке. — Знаю. Ты говорил вчера. Но Иво нужна практика в английском. Многое забыл. Мне нужно выступать с речью. — Его глаза заблестели при упоминании речи. — Ладно, — согласился я. — Только не на людях. Речь о скульптуре? — Да, Джесси, о скульптуре. — Меня зовут Ник, — поправил я. — Окей, Ник. Понимаю. — Я подозревал, что нет. Катрина вчера раз двадцать назвала меня «Джесси», но я не стал спорить. — Ты уверен, что выходить безопасно? За вами не следят? — Уверен, Ник. Иво вне политики, зачем им следить? Он счастливо улыбнулся. «Какого черта», — подумал я и начал собираться.


На улице было приятно размять ноги. Мы прошли несколько кварталов. — Этот район новый, — заметил я. — Большая часть Белграда новая, Ник. Ужасные бомбардировки нацистов, да и в Первую мировую много разрушили. В кафе мы съели типичный югославский завтрак: выпечку и кофе по-турецки, болтая о всякой чепухе на сербском. Он оказался фанатом футбола. Мы просмотрели газеты — состояние Лиса оставалось без изменений.


На обратном пути я спросил его о дзюдо, и он рассказал, с кем ему приходилось сражаться. Он выступал против лучших и держался молодцом. Сильный, отлично подготовленный, но ему не хватало той яростной жажды победы, которая делает человека первым номером. У Иво был огромный природный талант, но суть в том, что он просто не любил причинять людям боль.


Он показал мне свою мастерскую. Это была огромная комната, больше гостиной, заставленная статуями: готовыми и едва начатыми. Повсюду валялись инструменты: резцы, киянки, долота, дрели, бочки с гипсом и лестницы. Он работал с размахом — некоторые статуи были выше него. В основном это были фигуры в реалистичном стиле. — Знаешь, кто это? — спросил он. Я уже несколько минут стоял перед большой женской фигурой в стиле ню. Я уже хотел сказать «нет», как вдруг понял, что это Катрина. Она выглядела вдвое лучше, чем я мог себе представить.


В этот момент она сама зашла в студию, видимо, разыскивая Иво. Увидев меня, она тут же вышла, не проронив ни слова. Я хотел спросить её об отце, но она лишь отмахнулась. — Очень дружелюбно, — заметил я. — Она очень несчастна, — ответил он, принимаясь за работу. Я придвинул стул. Он работал над большой мраморной статуей сидящей женщины, но для этой Катрина явно не позировала — модель, должно быть, весила почти столько же, сколько сам Иво. — Почему ты не взял модель постройнее? — я подмигнул ему. — Знаешь, — ответил он, — красавицу из Playboy сделать легко. Сделать красивой толстую даму — вот это мастерство. Понимаешь? — Конечно, — ответил я. Я расслабился и наблюдал за его работой. Эти массивные руки обладали удивительной нежностью, когда касались камня. Он обернулся и широко улыбнулся, вырезая что-то у ног женщины. — Что это?


Мне стоило догадаться сразу. Я видел, как из камня проступало сначала одно ухо, потом другое. Остальное было лишь наброском. — Кошка, — сказал я. Он рассмеялся и похлопал меня по спине.


— Хорошо, хорошо, — продолжал смеяться Иво. Он был явно доволен своим творением. Для него сама возможность высечь из камня кошку была прекрасной шуткой. Я понаблюдал за ним еще пару минут, но не собирался рассиживаться здесь весь день. Я пошел искать Катрину. Она была на кухне, прислонившись к столу и жуя хлеб. — Эй, — сказал я. — Это отложится у тебя на бедрах. — Чем могу быть полезна, мистер Джесси Джеймс? — Что происходит? — Сегодня для тебя — ничего. Завтра, возможно, что-то будет. Отдыхай. Поиграй в туриста. — А ты? Что ты делаешь сегодня? — Это мне положено знать, а тебе — не стоит беспокоиться.


Я изучающе посмотрел на неё. У меня были свои идеи. — Мне нужно забрать багаж. Может, загляну в пару арт-галерей и вернусь вечером, — сказал я. — Ты не заметил признаков слежки за домом? — Никаких. — Пожалуйста, будь осторожен на входе и выходе. Иво ничего не смыслит в политике, и ему плевать на неё. Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось. — Это я могу понять, — ответил я.


Я забрал свои вещи с явочной квартиры и перевез их к Иво. Был уже вечер. Катрины не было, Иво работал. Я взял такси до Музея фресок, выскользнул через боковую дверь и поймал другую машину, доехав за полмили до госпиталя. Остаток пути я прошел пешком. Я решил заглянуть на «чат» к отцу Катрины. В конце концов, именно старик просил о помощи. Было ясно одно: Катрина расскажет мне ровно столько, сколько захочет. Если я не узнаю правду от Анкевича, мне придется играть вслепую, а это смертельно опасно для всех нас.


Больничное здание выглядело новым. Госпиталь — это всегда сложный объект для охраны: куча персонала, пациентов, родственников, лабораторий. Это мне и было нужно. Напустив на себя авторитетный вид, я зашел внутрь. Мне не составило труда «одолжить» стетоскоп и белый халат. Внезапно я превратился в «доктора Ника». Никто не остановил меня, и первая часть операции прошла гладко.


Пришлось потратить время, чтобы выяснить этаж Анкевича, не вызывая подозрений. Теперь начиналось самое сложное. Весь его этаж был оцеплен. Доступ имели только врачи реанимации. Я перехватил медсестру и начал громко возмущаться, что меры безопасности мешают моим обязанностям. Она заговорщицки посоветовала быть осторожнее, мол, кругом ОЗНА, да и вообще — на этаже нет никого, кроме тяжелых больных. Я соврал, что моего пациента как раз перевели туда. Она объяснила процедуру пропуска.


Нужно было позвонить на пост, назвать свое имя и фамилию пациента, причину визита и ждать вызова. Если всё сходилось, охрана забирала тебя на специальном лифте. Мне нужны были данные. Я нашел уединенный сестринский пост и начал рыться в файлах. Тут появилась старшая медсестра — подозрительная и настырная. Она потребовала мое имя. Я одарил её своей самой широкой улыбкой и вырубил ударом в челюсть. Затащив её за стойку, я связал её собственными шнурками и колготками и засунул в шкаф. Наклеил записку «Не открывать» и заблокировал дверь. Как раз вовремя — появилась молоденькая медсестра и услужливо показала мне нужные записи.


Сопоставив данные врача, пациента и диагноз, я сделал звонок. В лифте меня встретили двое вооруженных охранников. Осмотрев меня, они остались довольны. Мы поднялись. На этаже меня ждали еще двое у стола. — Вы знаете дорогу, — сказали они. Конечно, я её не знал. Я медленно шел по коридору, приглядываясь к многочисленным стрелкам. У них были чешские пистолеты-пулеметы «Скорпион» — серьезное оружие для караула. Возникла проблема: штатные медсестры поймут, что я не «доктор Косово». Судя по указателям, нужный блок был за углом. Я повернул за угол, задрав нос. Двое охранников у двери выглядели очень круто. Я прошел мимо, кивнув. Они ответили холодными взглядами. Коридор снова резко поворачивал.


Оказавшись один, я нырнул в ближайшую палату — она была пуста, видимо, её освободили ради безопасности. Я подошел к окну. Вид был так себе, поэтому я выбил сетку. Выглянул влево, в сторону охраняемой палаты. Здание было построено выступами. Окна находились в бетонных нишах, которые выпирали из стены дюйма на четыре. Я был в десятиэтажной башне, подо мной — крыша двухэтажной пристройки. Это немного скрывало мои маневры. На улице темнело, деревья в парке через дорогу тоже помогали. Я решил подождать полчаса, пока окончательно не стемнеет.


Когда стало совсем темно, я снова оценил карнизы. Я опытный альпинист, так что не особо волновался, хотя со снаряжением было бы проще. Я снял туфли и носки, запихал их в карманы пиджака. Снял халат и повязал его вокруг пояса. Вылез на подоконник. Высота была достаточной, чтобы убить меня. Двигаться по бетонным выступам было несложно — сверху были выступы, за которые можно было хвататься пальцами («fist jam»). Переход между секциями был потруднее.


Я прошел первую секцию без проблем, хотя только снаружи понял, какой сильный ветер. Опора была всего в три фута. Я максимально плотно заклинил левый кулак в щели и перенес вес на праву ногу, зависнув над бездной. Получилось. Третья секция едва не стала последней — я поскользнулся и секунду висел на одной руке, пока не вцепился второй. Ветер мешал всё сильнее. Следующее окно было освещено. После пары рискованных маневров я заглянул внутрь.


Можно было спуститься или подняться. Оба варианта опасны. Я выбрал «вверх». Пришлось использовать технику «распорки» (stem jam): спина к одной плите, ноги к другой. В расщелине шириной всего пять с половиной дюймов это было чертовски сложно даже для меня. Я выбрался наверх, потный, как в сауне. Спуститься к окну Анкевича было легче.


Я заглянул в его палату. Двое охранников сидели посреди комнаты со «Скорпионами» на коленях. За перегородкой, видимо, лежал сам Анкевич. Раздались голоса, я отпрянул. Охранник подошел к окну и выбросил бутылку в корзину. В комнате было как минимум еще двое, которых я не видел. Игра окончена. Все усилия впустую. Я провисел за окном еще пять минут в надежде на чудо. Время вышло. Я пополз назад по карнизам. В светлой палате никого не было, я вырвал сетку и запрыгнул внутрь.


Я почти пересек комнату, когда дверь приоткрылась. Пришелец заговорил с кем-то в коридоре. Пока он поворачивался, я уже стоял за дверью. Один удар ребром ладони по шее — и он рухнул мне на руки. Я затащил его в шкаф. Дверь снова начала открываться, и я сам нырнул в шкаф. Оказалось, охранники использовали эту комнату как комнату отдыха. Я прислушался. Они говорили о «Лисе» (Тито). О том, как они его охраняют.


В голове запульсировало. Это были не бандиты из ОЗНА. Это были личные телохранители Тито. А они — лучшие. За последние сорок лет почти все спецслужбы мира пытались убить Лиса хотя бы раз, а он всё еще жив. Нику пора было «делать ноги». Теперь я понял, что выбраться из больницы живым будет непросто. Неудивительно, что эти ублюдки таскали с собой «Скорпионы».


Я дождался, пока охранники допьют кофе и уйдут. Направился к окну, но вдруг услышал знакомый голос. Катрина! Я лихорадочно натянул туфли, поправил халат, распахнул дверь и с широкой улыбкой вышел в коридор. Там было пятеро охранников. Катрина говорила с одним из них. Я направился прямо к ней. — Мисс Анкевич, мне нужно поговорить с вами минуту. Она обернулась. Увидев меня, она на секунду округлила глаза. Я был уверен, что она сейчас закричит, поэтому быстро добавил: — Нет, мисс Анкевич, ваш отец всё еще жив. Она прижала руку к губам. Я взял её под локоть и повел к лифтам. — Что ты здесь делаешь?! — яростно прошипела она по-английски. — Если не перейдешь на сербский, мне придется сделать тебе больно, — ответил я с широкой дружелюбной улыбкой. — Ты здесь долго не протянешь, Джесси Джеймс. Это телохранители Лиса. — Я уже понял. Мило с твоей стороны предупредить меня об этом после того, как я сюда пришел. — Если бы ты выполнял приказы и сидел в квартире, у тебя не было бы проблем. Ты здесь, чтобы помогать нам. Решения принимаю я, а не ты.


— Сейчас не лучшее место для дискуссий. Моя главная цель — выбраться отсюда живым. — Что мне делать? — Просто иди со мной к лифтам. Когда я спущусь, скажи охране, что это был врач, которого ты раньше не видела.


Мы молча ждали лифта. Я не слишком беспокоился: «Вильгельмина» в кармане, «Хьюго» в рукаве. Я надеялся, что Катрина не закричит и не предаст меня, но в моей профессии нельзя полагаться на надежду. Когда пришел лифт, мы официально пожали друг другу руки. — Твоему отцу нужно было сделать кое-что важное. Надеюсь, ты этим занимаешься, — сказал я напоследок. Она вспыхнула и отвернулась. Я оставил ей пищу для размышлений.


Поездка вниз с двумя охранниками прошла быстро. Они высадили меня на втором этаже — такова была система: нужно было пересесть в другой лифт до первого. Лестниц я не видел. И тут, как раз перед тем как двери открылись на первом этаже, взвыла сирена.


В ярко освещенном вестибюле поднялась суматоха. У главного входа стояла дюжина обычных полицейских. Шансы прорваться были невелики. Я заметил боковой выход, который охраняли двое в форме. Один уже выхватил пистолет, второй еще возился с кобурой. У меня была минута, прежде чем за спиной появятся ребята со «Скорпионами». Я пошел по коридору спокойным, ровным шагом. — Стой! — Псих-убийца на свободе! — бросил я. — Я его лечащий врач. Не уверен, что они поверили, но стрелять не стали. — Доктор, вам нельзя выходить. Приказ. — Да знаю я, остолопы! Я его врач и я его ищу. Зачем вы тычете в меня пушками? Я пришел сказать, как он выглядит.


Они подпустили меня вплотную. В конце коридора я уже видел двоих телохранителей Тито, бегущих в нашу сторону. То, что произошло дальше — из разряда вещей, о которых в моей профессии не любят говорить. Эти двое охранников были просто обычными парнями, которым пообещали пенсию за охрану больницы. Взмах кисти. Видит ли кобра свой бросок? Тот, что справа, схватился за сердце, которое уже перестало качать кровь; молодой, прыщавый парень слева попытался зажать хлещущее горло. Я прорвался к двери, на ходу вытирая «Хьюго» о рукав халата. Ни один не успел издать ни звука. Я уже сбегал по ступеням, когда услышал первые очереди «Скорпионов», полосующих дверной проем.


На улице я мгновенно смешался с толпой, зашвырнув белый халат в мусорный бак. «Доктор Ник» прекратил свое существование. Убедившись, что хвоста нет, я вернулся к Иво. Скульптор был на месте. Кот из мрамора обретал всё более четкие формы. — Как тебе, Ник? — Похоже на кошачьи усы, — ответил я. — Лекарства, Ник? — Давай.


Я попытался разговорить его: — Иво, в чем дело? Я не могу помочь, если не знаю правды. — Спроси Катрину. Она велела молчать. Её отец — великий человек, он много помогал художникам. — Но как я помогу, если она молчит? Ты тоже диссидент? — Катрина — мой друг. Я не знаю политики. Я делаю заявления о свободе в камне. — Он указал на своего кота. — И как кошачьи усы могут быть политическим заявлением? — спросил я. Он вырезал их так тщательно, будто от этого зависела его жизнь. Я рассмеялся. Придется трясти Катрину.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


— Сволочь! Сукин сын! — У Катрины нашлось еще несколько крепких выражений для меня на сербскохорватском, пока она колошматила мое все еще полусонное тело. Я схватил её, и мы какое-то время катались по полу. На полу с ней мне бы куда больше хотелось заниматься другими вещами, а не дракой. От неё отлично пахло, и она была приятной на ощупь. Я прижал её руки к полу и спросил, на что она злится. Она чуть не плюнула в меня.


— Те двое мужчин, которых ты убил, подонок! Тебе не обязательно было это делать. Тебе не следовало соваться в больницу. Из-за тебя напрасно погибли два человека.


— Во-первых, — сказал я, — кто ты такая, чтобы подвергать сомнению мои решения о том, нужно ли было убивать охранников? Ты когда-нибудь участвовала в драке? Как ты думаешь, что происходит, когда тебя зажимают в узком коридоре пара парней с пистолетами-пулеметами? — Я пристально посмотрел на неё. — Во-вторых, ты мне солгала. Если бы ты сказала мне, что телохранитель Лиса охраняет твоего отца, я бы никогда туда не пошел. И в-третьих, ты подняла шум слишком рано, прежде чем у меня появился шанс выбраться из здания. Ты несешь такую же ответственность за смерть этих людей, как и я.


Это должно было дать её либеральному сердечку повод для чувства вины.


— Ах ты, сукин сын! — выпалила она, и на её глазах выступили слезы. — Пытаешься свалить это на меня.


В этот момент в комнату забрел Иво. Обнаружив нас лежащими «таз к тазу», он тактично вышел обратно.


— Это война, — сказал я. — На войне такое случается постоянно. Ты правда думаешь, что убивают только плохих парней? Как ты думаешь, почему любой человек в здравом уме выступает за мир?


— И ты читаешь мне лекции о мире. Ты — профессиональный убийца. Ты здесь всего два дня, а насилие уже началось. У тех бедных людей были семьи.


— Я считаю так: не стоит носить оружие, если не планируешь его использовать. Думаешь, они бы меня не остановили? Тогда мертвецом был бы я. И не я начал это насилие. В твоего отца попали не случайно.


— Ты этого не знаешь, — возразила она. Я вздохнул и скатился с неё, позволяя ей встать.


— Ты животное, ты в курсе? — бросила она, поднявшись на ноги.


— Этого бы не случилось, если бы ты рассказала мне, что происходит.


— Мистер Джесси Джеймс, если я почувствую, что вы не собираетесь сотрудничать и выполнять приказы, я не возьму вас с собой, как бы сильно вы ни были нужны. Вам понятно? — Она развернулась и решительно вышла из комнаты.


Её последний аргумент был дельным. Я и сам бы не стал связываться с кем-то, кто, по моему мнению, придет и попытается захватить инициативу, не подчиняясь приказам.


Я слышал, как на кухне гремят кастрюли и сковородки, открываются и закрываются дверцы шкафов. Я откинулся на спинку стула. В данный момент я ничего не мог поделать.


Через некоторое время вошел Иво и разделил со мной бутылку водки. Он сел на диван; его туша была настолько велика, что он занял почти половину.


— Ты нравишься Катрине, — сказал он мне, улыбаясь.


— У меня сложилось другое впечатление, — ответил я, потягивая водку.


— Она — копия своего отца, Ник. Упрямая, как два мула, но у неё крепкий характер . Её отец был в тюрьме. Мать умерла. Тети и дяди — это не то же самое. Да?


— Смелость, — сказал я. — У неё есть кишки. Так говорят по-английски. — Я не видел причин не помочь ему попрактиковаться в языке.


— У неё хорошие кишки, — повторил он. Я понял, что Иво никогда не будет так же хорош в лингвистике, как в скульптуре.


— Она не говорит мне, что происходит, — сказал я. — Это делает ситуацию очень опасной.


Иво ничего не ответил, лишь подлил мне еще водки.


Тот факт, что телохранитель Лиса охранял Анкевича, подтверждал анализ ситуации, сделанный Хоуком, вплоть до мелочей. «До», но не «включая» — вот в чем была моя проблема. Люди могли погибнуть из-за того, что я не знал деталей и не мог подготовить план.


Две вещи были ясны. Югославия, должно быть, была в ужасной опасности, иначе этих двоих не заставили бы работать вместе. И Лис, должно быть, придумал какой-то способ использовать Анкевича, чтобы отразить угрозу. Первая часть информации указывала на КГБ и местные сталинистские ячейки КПРЛ (Комитет за возвращение к марксизму-ленинизму) как на врага — иначе зачем выбирать Анкевича? Но вторая часть информации ничего не давала. Что могли сделать Анкевич и несколько диссидентов, чтобы остановить заговор? У меня была только обмолвка Катрины о том, что мы куда-то отправимся. Мои раздумья прервали звуки спора на кухне. Я не мог разобрать всё через закрытую дверь, но понял, что она накрыла стол только на двоих. Через несколько минут меня позвали есть.


Во время обеда Катрина выглядела немного присмиревшей. Она сидела молча, ковыряясь в еде с задумчивым видом. Основным блюдом была teleca corba leso — наваристое, острое рагу из телятины, колбасы, красного и зеленого перца и помидоров. В последний момент туда разбивают пару яиц, что звучит странно, но на вкус отлично. Мы выпили пару бутылок прекрасного сербского вина «Неготинско». Закончили турецким кофе и блюдами со сладкой лапшой. Я заметил, что Иво ест много, но культурно. В основном мы говорили о футболе. Иво планировал взять годовой отпуск от скульптуры, чтобы объездить весь мир и посещать футбольные матчи в каждом городе и стране, куда он приедет. Это было великой мечтой его жизни.


Я беспокоился о том, что будет с ним после нашего уезда. Я предложил ему уехать поскорее, но он рассказал, сколько заказов и скульптур ему еще нужно закончить. Я посмотрел на Катрину в поисках поддержки.


— Возможно, сейчас самое время уехать, Иво. Здесь всё может стать очень опасным. — Она посмотрела на него с тревогой. — Я знаю, что раньше тебя никогда не трогали. Тебя оберегали, потому что ты самый знаменитый скульптор в нашей стране… — Иво покраснел, когда она это сказала, — …но на этот раз всё может быть иначе. Они много лет боялись нападать на моего отца после того, как он вышел из тюрьмы, из-за всех тех книг, что он написал. Но они могут подстроить это как несчастный случай.


— Но, Катрина, я не занимаюсь политикой, я ничего не знаю. Иво не боится громил. — Он напряг свою массивную руку.


— Думаю, тебе стоит уехать на какое-то время, — сказал я.


— Я подумаю об этом, Ник, — ответил он. Но невольно оглянулся на свою мастерскую и незаконченную работу. Я знал, что он не уедет, но больше ничего не сказал. Я оперся подбородком на руку и наблюдал, как Катрина медленно заканчивает ужин. Иво встал, сказав, что ему нужно закончить работу в мастерской, и оставил нас одних.


— Ладно, мистер Джесси Джеймс, я расскажу вам, куда мы идем и зачем. — Её голос всё еще звучал твердо, но в ней что-то изменилось. Она казалась усталой. Возможно, она осознала, что мы играем по-крупному. Иво, вероятно, сыграл в этом не последнюю роль.


Она продолжила: — Вы знаете, что Лис выдворил Красную Армию и порвал со Сталиным в 1948 году. Когда Лис порвал с ним, у «Дяди Джо» было пятнадцать тысяч вооруженных последователей в нашей стране. Это не считая Красной Армии. Лис приказал расстрелять нескольких из этих сталинистов, но большинство отправили в лагеря. Их заставляли писать признания и «исправляться». После этого всех, кроме немногих фанатиков, отпустили. Почти никого не убили. Мой отец всегда считал, что тактика Лиса просто загнала сталинистов в подполье, и что если бы Лис боролся с ними открыто, они бы полностью развалились, потому что у них не было поддержки в народе.


К несчастью для нас, мой отец оказался прав, и всего несколько недель назад Лис узнал, что они гораздо сильнее, чем он думал. Они создали разветвленную сеть ячеек и называют себя «Комитет за возвращение к марксизму-ленинизму», КПРЛ. Мы называем их «фан-клубом Дяди Джо» и шутим, но они серьезны и очень опасны. Они ждут смерти Лиса, чтобы сделать свой ход. Секрет, который узнал Лис, заключался в том, что они проникли в ОЗНА (секретную полицию), в партию и в вооруженные силы.


Мой отец был потрясен, когда получил приглашение Лиса. Сначала он отказывался идти, думая, что это какая-то ловушка. Но они так умоляли его, что он, наконец, согласился. Он не разговаривал с Лисом тридцать лет. Помните, что когда-то он был правой рукой Лиса и его официальным преемником. Они были очень близки лично. Мой отец уже некоторое время был обеспокоен деятельностью КПРЛ, у него всегда были свои источники. Он считал, что Лису не удалось сломить их своими чистками, и действительно думал, что обнаружил доказательства проникновения КПРЛ в собственную секретную полицию Лиса, ОЗНА, но его доказательства были неубедительными. Тем не менее, он был потрясен тем, что рассказал ему Лис. Человек, которого они оба хорошо знали, на смертном одре признался, что его шантажом заставили работать на КПРЛ и, в свою очередь, на КГБ еще двадцать пять лет назад. Этот человек сказал Лису, что есть и другие, кого шантажируют, он назвал их «подконтрольными». Но он не знал, кто они. Вот с чего всё началось. Мы должны доказать, что «подконтрольные» существуют, и в этом мне понадобится ваша помощь.


Я выслушал всё это молча, потягивая кофе. Затем стоически спросил: — Как?


— В горах спрятаны документы, подтверждающие существование «подконтрольных». Там же перечислены все имена. Нам предстоит долгий путь.


— Путешествия — это хорошо, — сказал я, — но чем длиннее путь, тем проще обзавестись попутчиками. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что для начала я надеюсь, что сегодня вечером ты замела следы, когда возвращалась сюда. Отныне каждая наша маленькая ошибка будет нести в себе потенциальную угрозу смерти. К тому же ошибки имеют свойство накапливаться одна на другую. — Я подождал ответа. Его не последовало. — Ты можешь сказать мне, была ли за тобой слежка?


Она вздрогнула. Она сказала, что была осторожна, но её лицо на мгновение омрачилось сомнением.


— Даже если они не могут следовать за тобой — или за нами — не выдавая себя, они пройдутся по спискам всех твоих знакомых и выставят посты у каждой квартиры, пока не найдут тебя. — Вероятно, ты прав, но я пробыла здесь всего две ночи, и завтра мы уезжаем. Я и так достаточно подвергла Иво опасности. — Иво не боится. — Скульптор выбрал именно этот момент, чтобы вернуться в комнату. — Катрина — мой друг. Я хочу помочь. — Нет, я хочу, чтобы ты держался от этого подальше. У тебя есть работа, которую нужно делать, — сказала Катрина. — Ты достал рюкзаки? — О, да. Я купил их и всё остальное, о чем ты просила. Я сейчас принесу, — сказал он. — Нам лучше собраться сегодня вечером, чтобы быть готовыми. Завтра Иво отвезет нас на вокзал. — Почему на поезде? Это кажется излишне медленным. Почему не поехать на машине? — Чью машину ты имеешь в виду? Свою я взять не могу. Мы не можем взять машину Иво или кого-то из его друзей, не втянув их во всё это. — Она всплеснула руками. — Мы угоним машину. — Как раз такого предложения я от тебя и ожидала. Нет. Мы едем поездом. — Это не имеет смысла. — Мистер Джесси Джеймс, — отрезала она. — Мы делаем это по-моему или никак. Ты едешь или нет?


Я кивнул. Пока что я буду придерживаться её планов. — Пожалуйста, помоги собраться, — сказала она.


Мы убрали со стола, и вскоре на нем выросла гора еды и снаряжения. Рюкзаки Иво были старомодными, но пригодными для дела. Я проверил снаряжение.


Там была маленькая легкая сковорода, набор кастрюль, вложенных друг в друга, фляги, кружки, кофейник, ложки, вилки, ножи. Я взял листок бумаги и составил список. Ошибки, когда ты далеко от цивилизации, обычно серьезны. Иногда они причиняют неудобства. Иногда они приводят к смерти.


Катрина сидела напротив меня, упаковывая еду в пакеты. У неё не было сублимированных продуктов, которые мы используем в США, так что нам придется нести больший вес. Она принесла свежие овощи: перец, помидоры и лук, несколько зубчиков чеснока, а также сухие продукты.


Я осмотрел одежду. Там были свитера, запасные брюки, пуховики, вязаная шапка и перчатки. Главная опасность весной — не замерзание, а гипотермия. Твоя система терморегуляции перегружается и не справляется с потерей тепла. Это случается, когда ты устал, голоден, промок и замерз. Это сочетание убивало людей даже при температуре в сорок или пятьдесят градусов (по Фаренгейту). Ветер — вот ключевой фактор. Если ты промок и не можешь высохнуть, ты можешь умереть в погоду, которая кажется теплой.


— Моя проблема — это ботинки и носки, — сказал я Катрине. — Если бы я знал, что мы собираемся в горы, я бы взял свои. — Иво даст тебе название и адрес магазина. Купишь завтра. — Мы ведь уезжаем рано, не так ли? — Только завтра вечером. Мне нужно зайти в больницу и закончить остальные приготовления. — Я знаю профессионалов, Катрина. Каждый час нашего пребывания здесь опасен. Чем важнее ты для них, тем быстрее они нас вычислят. — Ничего нельзя сделать, — сказала она. — Всё устроено на завтрашний вечер. — Нам стоит достать базовое альпинистское снаряжение, — сказал я. — Веревку, пару карабинов, несколько крюков и обвязку для спуска. Так мы сможем быстрее подниматься и спускаться с гор. Ты когда-нибудь занималась альпинизмом? — Нет, но купи то снаряжение, которое считаешь необходимым.


Я начал упаковывать свои вещи. Я делал это тщательно, укладывая тяжелые предметы наверх и ближе к спине для баланса. Затем я пошел и взял свой бинокль, специальную мини-камеру и боеприпасы для «Вильгельмины».


После того как я вернулся на кухню и начал убирать вещи, Катрина сказала: — Я знаю, о чем вы думаете, мистер Джесси Джеймс. Как вы говорите в Америке: «затащу эту девчонку в лес и легко заберусь к ней в штаны». Предупреждаю сразу: у меня есть пистолет. Я буду стрелять.


Я улыбнулся: — Подобная мысль даже не приходила мне в голову. Будьте спокойны, я к вам не прикоснусь. — Эй, что это за дурные разговоры? — сказал Иво, входя в дверь. — Мы друзья, работаем вместе. Я не понимаю тебя, Катрина. Раньше ты говорила: «занимайтесь любовью, а не войной». Теперь ты постоянно угрожаешь людям. Мистер Джесси Джеймс — гость в моем доме. — Он не гость и не друг. Он из секретной полиции, западный вариант ОЗНА. Если бы они приказали тебе убить меня и моего отца, ты бы это сделал, не так ли? — Они бы никогда не приказали мне этого сделать, — неуверенно ответил я. — Но если бы приказали, ты бы сделал, верно? Ты бы сделал всё, что они прикажут, убил бы любого, на кого они укажут. Иво, ты должен понять, это не человек. Это часть мощной машины. Ты указываешь на него и говоришь «Убей», и он убивает. — Катрина, он человек. Я не хочу, чтобы ты так говорила о гостях в моем доме. От всех этих споров у Иво болит голова. — Он встал. — Прекратите эту грызню. Снаружи и так хватает врагов. — Уходя из комнаты, он показал большим пальцем в сторону улицы.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Я ждал, когда Катрина соберется в больницу, чтобы проследить за ней. Я сидел на подоконнике, наблюдая за улицей. — Ты сидишь в лучах утреннего солнца, как кот, Ник, — сказал Иво, — но, в отличие от кота, ты не расслабляешься, а становишься всё более напряженным. — Просто обдумываю кое-что, Иво. — То, что вы с Катриной затеяли, очень опасно. — Меня это не беспокоит. Я просто хочу, чтобы миссия увенчалась успехом. — Иво понимает. Катрина будет готова через минуту. Думаю, у тебя есть адрес магазина товаров для кемпинга? — Да. Всё в порядке. — Я не сводил глаз с улицы. Катрина крикнула «пока» от двери. Я наблюдал за ней из своего окна, пока она не отошла на полквартала, а затем спустился следом. Я хотел убедиться, что за ней больше никто не следит.


Она была хороша. Ей потребовалось около дваицати минут, чтобы оторваться от меня. Возможно, я зря беспокоился. И все же слежка за кем-то наиболее эффективна в группе. Даже самый лучший одиночка не сравнится с обученным отрядом «наружки».


Я без труда нашел магазин для туристов и купил альпинистскую веревку и другие нужные нам вещи. Я выбрал самые легкие и мягкие ботинки из тех, что там были, которые всё же могли обеспечить моим ногам защиту. Когда я вернулся, я обошел квартал Иво, проверяя, в безопасности ли здание. По пути наверх, в студию Иво, я заметил хорошее место, где можно спрятать одежду и другие ценные вещи, которые я не брал с собой. Я одолжил у него долото и киянку и спрятал свои пожитки за деревянной лестницей прямо перед лестничной площадкой. Я сказал Иво, где спрятал вещи, и велел сжечь их, если я не вернусь.


— Иво, будь осторожен, — сказал я, возвращая инструменты. — Конечно, Ник. Если понадобится помощь — дай Иво знать.


Она вернулась в сумерках. Я наблюдал, как она идет сквозь толпу: её красивые длинные ноги, высоко поднятая голова. За ней вели хвост. Сначала я не был уверен, но в маленьком человеке в синем костюме было что-то странное. Он не смотрел на неё прямо, но у него не было причин останавливаться там, где он остановился. Я поднес бинокль к глазам и проследил за его взглядом — он смотрел на зеленую машину с тремя мужчинами внутри. Он снова пошел. Я наблюдал за ним, пока он не скрылся из виду. Появились и другие. Мне потребовалось время, чтобы вычислить их.


Катрина вошла в комнату, сияя улыбкой. — Ему сегодня лучше, — радостно сказала она, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. — Мистер Джесси Джеймс любит наблюдать за птицами? — спросила она, увидев бинокль в моих руках. — Или там в доме напротив какая-то девушка принимает душ? — Они нас нашли. За тобой следили.


Катрина подошла ко мне. Я передал ей бинокль и указал на людей. Она взяла бинокль и внимательно осмотрела улицу. — Я не уверена, — сказала она. — Посмотри на зеленую машину. Ты видишь парня справа, он использует оборудование связи. — Не могу поверить. Как они могли? Смотри, зеленая машина уезжает. — Фургон за ними — это их замена. — Я не вижу… Что нам делать? Я не уверена насчет твоего фургона, но человек через дорогу точно следит за этим зданием.


Я взял бинокль, хотя он мне не особо требовался. Одно я заметил точно: югославское оборудование связи было большим и громоздким по сравнению с американским или даже советским. Казалось, у них есть связь только между автомобилями. Их уличным оперативникам приходилось полагаться на зрение и жесты. Это были хорошие новости. Это облегчало мою задачу.


— Как они могли… — произнесла она в замешательстве. Я ничего не ответил. — Иво! — крикнула она. — Они нашли нас. Мы должны уходить сейчас же. Иво ворвался в комнату. — Что я могу сделать, Катрина? Я знаю — вы должны взять мою машину. — Нет! Дай мне подумать. — Через несколько минут их станет больше. Мы должны действовать быстро, иначе их будет слишком много, чтобы мы могли вырваться, — сказал я, стараясь ускорить процесс. — И что вы предлагаете, мистер Джесси Джеймс? — Я отвлеку их на себя, — сказал я. — Подожди здесь ровно пять минут после моего ухода. Встретимся на юго-восточном углу площади у железнодорожного вокзала. — Они увидят твой рюкзак и поймут, что ты идешь на вокзал, — нервно сказала она.


Я на мгновение задумался. — Иво возьмет рюкзаки, — вмешался скульптор. — Вы с Катриной идите, как задумал Ник. Я встречу вас у парка. Катрина посмотрела на него. — Только если ты пообещаешь уехать из страны, — твердо сказала она ему. Иво неловко переступил с ноги на ногу и посмотрел на свои ступни. Катрина снова взглянула на меня. Мы оба знали, что он не уедет.


— Ладно, Иво, — сказал я. — Я помогу тебе уложить рюкзаки в коробки. Потом загрузишь их в машину. Но давай поторапливаться. Через несколько минут у них здесь будет достаточно людей, чтобы следить за каждым, кто входит или выходит из здания.


Я наблюдал, как Иво загружает машину, пока Катрина мерила комнату шагами, словно ягуар в клетке. Когда Иво вернулся, я сказал: — Если за тобой будет слежка, Иво, постарайся оторваться до того, как доберешься до нас. Но если не сможешь — включи ближний свет фар, когда будешь подъезжать. Я о них позабочусь.


Она хотела что-то сказать, но я её прервал. — Всё, я ухожу. — Я еще раз взглянул в окно, прежде чем спуститься вниз. Я высунул голову из парадной двери, а затем вышел целиком. Они не собирались в меня стрелять; сначала они хотели узнать, куда я направляюсь.


Улицы были мокрыми и блестящими от дождя и выглядели жутковато в желтом свете фонарей, но у меня было не так много времени, чтобы любоваться видом. Четыре человека высыпали из одной машины и на мгновение сгрудились вместе. Фургон остался на месте, вместе с еще одной машиной — для подстраховки, как я прикинул. Я повернул направо и пошел в противоположную от цели сторону, затем пересек широкую улицу, чтобы сбить их с толку.


Мы были примерно в шести кварталах от студии Иво, и я всё еще чувствовал их за спиной. В какой-то момент я резко повернул налево мимо закрытого кафе и заметил, что их осталось всего трое. Вероятно, один остановился завязать шнурок и потерялся.


Признаков слежки на машине не было. Я посмотрел на часы. Катрина уже должна была выйти. У меня оставалось, по моим подсчетам, минуты три-четыре, чтобы сделать задуманное и успеть на встречу.


Катрина говорила мне о тупике примерно в полумиле от станции, и именно туда я направился быстрым, но не суетливым шагом. Дойдя до него, я вошел внутрь без колебаний. Многие опасаются тупиков, потому что оттуда только один выход — то есть один легкий выход — но меня это не смущает. Когда прорываешься сквозь противника, один путь ничем не хуже другого.


Асфальт сменился булыжной мостовой. Я почувствовал, как участился пульс, но в остальном я был тверд как скала. Улица была темной и очень скользкой. Какой-то старик ковылял мимо. — ОЗНА, — сказал я. — Зайди внутрь. — Он юркнул в дверной проем. Я слышал шаги, мягко цокающие по булыжникам позади меня. Я дошел до точки в тридцати футах от конца улицы и шагнул в проем, сделав вид, будто собираюсь к кому-то зайти. «Вильгельмина» скользнула наружу, пока я всё еще стоял к ним спиной. Я высунулся, чтобы взглянуть на своих охотников, и тут же отпрянул назад. Бесшумная пуля чиркнула по двери в нескольких дюймах от моей головы. Раздался еще один выстрел, и я увидел, как тени начали расходиться веером. Видимо, они потеряли интерес к тому, куда я иду.


Как раз в этот момент одна из теней попала под свет фонаря — большая ошибка. Со своей позиции в темном, защищенном дверном проеме я увидел, что это человек. Я прицелился и выстрелил. Пока он падал на влажные холодные камни, и запах от «Вильгельмины» всё еще висел в прохладном ночном воздухе, другая тень метнулась через тупик. Она тоже упала, на этот раз с гулким стуком. Я видел, как его пистолет заскользил по булыжникам и замер у дверного косяка.


«Пока всё идет неплохо», — подумал я, разворачивая «Вильгельмину» в поисках последнего охотника. Он высунулся слишком сильно из-за передней части серого седана, и я выстрелил ему в шею. Всё его тело дернулось вперед, а затем замерло. Я внимательно изучил тупик, особенно тщательно высматривая четвертого охотника, но больше никого не было.


Всё это заняло, может быть, секунд тридцать. Хотя шум дождя вместе с глушителями приглушил звуки выстрелов, несколько человек всё же показались в окнах. Я исчез до того, как у них появился шанс хорошенько меня рассмотреть.


Часы показывали, что у меня как раз достаточно времени, чтобы добраться до места встречи до появления Иво, если я буду идти быстро. Бег привлек бы внимание.


Когда я добрался до места, Катрина стояла, прижавшись к дереву, с очень обеспокоенным видом. Она попыталась улыбнуться, увидев меня, и я заметил, как её глаза метнулись влево. Высокий широкоплечий громила прислонился к дереву, кончик его сигареты то разгорался ярче, то гас — очень быстро. Я подошел вплотную к Катрине и сделал вид, будто хочу её поцеловать, одновременно выхватывая «Вильгельмину» за стволом дерева. Думаю, он понял, что я замышляю, потому что не успел я направить ствол, как от дерева в футе от моей головы отлетел кусок коры. Его второй выстрел ушел в молоко. А затем верзила повалился на спину с пулей в том месте, где была сигарета. Катрина широко раскрытыми глазами посмотрела на меня в немом протесте, но, похоже, поняла, что либо он, либо мы.


Через несколько минут проехал Иво с включенным ближним светом. Он остановился на светофоре напротив нас, и я вышел на дорогу, как будто собирался её перейти. Но я подошел прямо к оранжевому «Фиату», стоявшему за ним, опустился на колено, делая вид, что ищу что-то оброненное, и полоснул их переднюю шину «Хьюго». Когда свет сменился и обе машины тронулись, я поспешил обратно к Катрине.


— Ладно, — сказал я, — пошли. И мы направились к месту встречи с Иво. К тому времени он уже должен был оторваться от хвоста — я надеялся.


Я потянул Катрину за собой. — Вот Иво, — сказала она, указывая пальцем. Оранжевого «Фиата» рядом не было. Он притормозил и припарковался. Мы выгрузили рюкзаки, оставив коробки. — Мне жаль, что я втянула тебя в это, Иво, — сказала она. — Катрина, я твой друг, — ответил он. — Ты должен уехать из страны, Иво, — сказал я без особой надежды. Вероятно, это было пустой тратой слов; он никогда не уедет, что бы мы ни говорили.


Я начал переходить дорогу к вокзалу, не без опасений. Вокзал мог быть полон агентов ОЗНА или тех, кто за нами гнался. Катрина не двигалась. Я обернулся. — Ну что, ты идешь? — спросил я. Я смотрел, как Иво уезжает. За ним никто не следовал.


— Мы не поедем на поезде, — сказала она. — А что же мы будем делать, пойдем пешком? — Нет, Джесси Джеймс. Бери свой рюкзак. — Она пошла по кварталу и остановилась перед машиной метрах в двадцати от угла. Секунду я не двигался, затем закинул рюкзак на плечо и последовал за ней. — Катрина, — сказал я. — Больше не стоит скрывать от меня планы. Мы можем попасть в очень щекотливые ситуации. — Вечно вы беспокоитесь, мистер Джесси Джеймс, не так ли? — отозвалась она, открывая дверцу и забираясь внутрь после того, как мы впихнули наши рюкзаки в крошечный автомобиль. — Мы всё еще едем в горы, — спросил я, — или вместо этого отправимся на рыбалку? — О, на рыбалку, — ответила она, возясь с ключом. — Хорошо, — сказал я, — нет ничего, что я любил бы больше, чем сидеть весь день на камне и ловить рыбу. — Мы всё-таки едем в горы, Джесси Джеймс. Почему ты такой недоверчивый? — Она, наконец, завела машину. — Отлично, — сказал я, игнорируя её вопрос, — мне не помешает размяться. Она продолжила: — Мы — немецкоговорящие швейцарские туристы. — Конечно. — Вот и славно. Свой паспорт найдешь в бардачке. Я осмотрел его. Довольно качественная подделка, но едва ли дотягивает до стандартов AXE. — Мы — швейцарские туристы, молодожены, отправляемся в поход с рюкзаками по экзотической Югославии, чтобы отдохнуть от назойливых родственников. — Звучит весело, — заметил я, когда мы влились в поток машин.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Поездка до Сремска-Митровицы была темной и дождливой. Настоящий ливень начался, как только мы сели в машину. Всё, что я мог видеть сквозь залитое дождем окно, — это вспышки молний высоко в черных тучах и ослепляющий на мгновение свет фар встречных машин. Мы почти не разговаривали. Катрина была сосредоточена на вождении и своих мыслях, а я смотрел в окно, погруженный в свои собственные.


Когда мы прибыли на железнодорожную станцию, было всё еще темно и шел дождь. Мы с трудом вытащили рюкзаки из машины и побежали через парковку к вокзалу. Внутри было сыро и прохладно, и хотя станция была совсем не большой, в ней ощущалась какая-то пустая, гулкая атмосфера, потому что вокруг было всего с десяток человек. Мы заняли места на деревянных скамьях.


Мы просидели около пяти минут, когда симпатичная женщина в белом плаще подошла к нам почти вплотную, остановившись шагах в десяти. Она остановилась и спустила с поводка немецкую овчарку, которая радостно подбежала к Катрине. Женщина ничего не сказала; она развернулась, отошла и села на скамью напротив нас.


— Это Груша, моя собака. Я не видела её четыре дня, — прошептала Катрина. Я осмотрел собаку: здоровая, красивая сука, судя по всему, хорошей породы. Она была вне себя от радости, увидев Катрину. Она не лаяла, так что я решил, что она хорошо выдрессирована. Я неспокойно оглядел вокзал. Внезапно Катрина спросила: — Ну, что скажешь? Я могу взять её с собой? — Я удивленно посмотрел на неё, а затем снова на собаку. — Если ты считаешь, что это может всё испортить, я её не возьму, — сказала Катрина. Я был еще больше удивлен тем, что она спросила непредвзятое мнение. — Как долго мы пробудем в горах? — спросил я. — Четыре или пять дней. У нас полно еды. Она хорошо обучена. — Это я вижу, — сказал я. Я обдумал это: идея на самом деле была неплохой. Мы будем в лесу и горах долгое время, и Груша станет дополнительной защитой. — Ладно, — сказал я, — бери её. — Ты шутишь? — Она звучала удивленной. — Я высказал свое мнение. Зачем тратить время? — Она внимательно посмотрела на меня, затем взяла свою сумочку и перевернула её. Женщина, приведшая собаку, встала и ушла, не проронив ни слова. Подошел мужчина в синем берете, одетый как рабочий, и сел в нескольких ярдах от нас. Он открыл расписание и нетерпеливо его просматривал. Я наблюдал, как она прицепила ключи от машины к ошейнику собаки. Она слегка повела глазами в сторону мужчины, и собака подошла к нему; тот снял ключи, поглаживая её. Минуту спустя он посмотрел на часы, встал и ушел.


— Почему ты разрешил взять собаку? — спросила Катрина. — Порода подходящая, возраст подходящий и дрессировка подходящая. К тому же, я хотел бы узнать о «компании» как можно раньше, — сказал я. Она, казалось, даже немного смягчилась по отношению ко мне. По правде говоря, у меня уже были свои планы на Грушу.


Через пять минут прибыл поезд. Меня ждал сюрприз. Мы не собирались ехать в пассажирском вагоне. Вместо этого, когда состав подошел к станции, мы прошли в самый конец поезда. — Мы не швейцарцы, — сказала Катрина, — но мы молодожены. Человека, которого мы встретим, я буду называть «дядей». Мы — сербы. В остальном всё так же. Я сказал: «Хорошо», но мне это не понравилось. Нас могли запомнить многие.


В последний момент нас провели в тормозной вагон (прим. пер.: caboose — служебный вагон в хвосте грузового поезда). Это был старый вагон, тускло освещенный древними желтыми лампами и пропитанный запахами дыма, вина, кофе и мужчин, проводивших здесь долгие часы. Коек не было, но кожаные диваны были придвинуты ко всем стенам двух отсеков, на которые делился вагон. «Дядя» Катрины представил нас. Когда они услышали, что мы молодожены, прием стал еще более душевным и восторженным. Следующие часы мы провели под тосты и шутки о новобрачных.


Выпив пять или шесть стаканов вина, я решил проявить к Катрине немного нежности. Она становилась шумной и веселой, наконец расслабившись после стольких дней напряжения. Один из седовласых стариков даже спел нам серенаду, аккомпанируя себе на гусле — древней славянской однострунной скрипке. Катрина воспользовалась случаем, чтобы выскользнуть из моих «дружеских объятий» и перетанцевать со всеми мужчинами на борту. Вскоре она уже сидела напротив меня, похлопывая какого-то парня по колену. Я решил подышать воздухом и вышел на площадку между вагонами. Я глубоко вздохнул, наполняя легкие прохладным влажным воздухом.


— Красивая женщина, ваша жена. — Я обернулся и увидел, что ко мне присоединились трое железнодорожников, вышедших покурить. — Да, — сказал я, — она прелестна. — Хорошо начинать семейную жизнь за городом, — сказал седобородый. — У души есть место, чтобы дышать, успокоиться и пообщаться с природой. — Да, — ответил я. — Я рад, что вы согласны, — отозвался старик. — Вы хотите сойти в Високо? — спросил железнодорожник помоложе, меняя тему. Я кивнул. — Обычно мы там не останавливаемся. Вам нужно быть наготове и сойти быстро. Остановка там нарушает правила. — Мы ценим вашу помощь. Катрина очень хочет повидать своих родственников там. — А я думал, она сказала — старую школьную подругу? — Да, ну, она немного стесняется того, что так сильно скучает по родным. — О, конечно, я понимаю. В конце концов, она теперь замужем и не будет видеть их часто.


Мы вернулись к остальным. Было еще больше песен и танцев. Ближе к утру все задремали, измученные ночным весельем. Я проснулся раньше остальных и вышел посмотреть, какое оно — утро. Груша пошла со мной и вскоре высунула морду навстречу ветру. Небо за ночь прояснилось, и весь ландшафт приобрел тот свежий вид, который бывает только после дождя. Я наблюдал за проплывающими мимо ярко-зелеными полями. Было приятно посмотреть на страну.


— Сукин сын. — Я обернулся и увидел Катрину. — Что ты наговорил этим мужчинам обо мне? Они смотрят на меня очень странно. — Ничего, Катрина. Что я мог им сказать? Она посмотрела на меня скептически. — Я хотел бы знать нашу цель. Меня уже несколько раз ставили в неловкое положение. В один прекрасный день это может оказаться не так забавно. — Мы выходим в Високо, — сказала она. Затем резко развернулась и ушла внутрь. Я глубоко выдохнул.


Три часа спустя мы прибыли. Мы с Катриной стояли в конце вагона с рюкзаками, ожидая, когда поезд притормозит. Катрина сказала мне, что нас на самом деле высадят чуть дальше Високо, чтобы не было проблем с начальником станции. В четверти мили за крошечной деревней поезд затормозил до полной остановки. Поезд уже снова начал движение, когда мы спустились по насыпи.


— До Сараево двенадцать миль пешком. Мы не могли просто приехать на поезде прямо на вокзал. Там может быть слежка. Мы арендуем машину там.


Оставшаяся часть пути прошла без происшествий. Мы достигли окраин Сараево, а затем вошли в центр города. Город был центром турецкой власти, когда турки занимали большую часть Югославии до прошлого века, и в нем отчетливо ощущался восточный колорит. Я заметил несколько мечетей, а также христианские церкви.


Катрина, похоже, знала, куда идти, и вскоре стало очевидно, что мы направляемся в контору по прокату автомобилей. Я согласился пойти и арендовать машину сам, пока Катрина ждала в уличном кафе. Я решил использовать свой бельгийский паспорт, а не швейцарские документы, которые дала мне Катрина. Все шло гладко, пока не пришло время забирать саму машину. Мне сказали, что придется подождать полчаса, пока автомобиль пройдет техобслуживание. Я вышел за дверь на яркий солнечный свет и увидел Джимми Уокера, одного из резидентов Компании (ЦРУ) в Югославии. Что еще более важно — он увидел меня. Я перешел улицу в неположенном месте, чтобы встретить его. Другого выхода у меня не было. Мы были если не старыми друзьями, то давними знакомыми. Мы пожали друг другу руки, обмениваясь широкими улыбками. У меня была проблема, и мне было интересно, есть ли она у него. Я пытался прочесть это в его глазах, но он был профессионалом, и я ничего не узнал.


— Ник, я поражен, встретив тебя в старом скучном Сараево. Не буду спрашивать, что привело тебя в наши края. Секреты, секреты, я уверен. — Ты знаешь, почему я здесь, Джимми, так же хорошо, как и я сам. — Я заметил, как он покраснел. Теперь я знал, что ему было приказано приглядывать за мной. Вероятно, это распоряжение получил каждый агент Компании в Югославии. Мне было любопытно, как много он знает. Скорее всего, он просто совершал обход. У него наверняка были платные осведомители в ключевых точках города: на железнодорожной станции, автобусном вокзале и в аэропорту. Меня беспокоило то, что некоторые из них могли также работать на ОЗНА.


Внезапно мне пришло в голову, как его проверить. Я проведу его прямо мимо Катрины. Если он её узнает, мне придется искать способ выкручиваться. Катрина ждала в квартале отсюда. Мы зашагали вместе.


— Знаешь, Джимми, AXE и Компания не всегда ладят, но ведь мы на одной стороне, верно, старина? И мы оба выполняем приказы «Старика» (президента). Я имею в виду, что межведомственное соперничество в прошлом порой выходило за рамки. — Ник, Ник, ну что за разговоры. Мы не только работаем на одну сторону, но мы с тобой — старые друзья. У нас никогда не было проблем с тобой, Ник; всё дело в Дэвиде Хоуке. У этого парня странное отношение к делу. Возможно, он наговорил «Старику» кое-что, что не в интересах дружественной службы, но это дело прошлое и забытое. — Рад это слышать, Джимми, потому что, например, если бы ты ненароком завалил мою миссию, я бы вернулся сюда и серьезно с тобой поговорил. — Ник, Ник, как ты мог даже предположить такое? Это же твой старый друг Джимми, а не какой-то незнакомый бандит. Мы на одной стороне, приятель. Эй, помнишь тех танцовщиц в Марокко? Ну и ночка была! Ты и я, плечом к плечу, боремся против международного коммунизма за лучший мир.


Мы прошли мимо Катрины. Он окинул её взглядом, задержавшись на всех «правильных» местах её фигуры, но в остальном не подал ни малейшего признака того, что узнал её. Я предположил, что ему не сказали ничего сверх того, чтобы он высматривал меня. Катрина не выдала никаких эмоций, но по её напряженной позе я понял, что она встревожена. Я так незаметно, как только мог, жестом приказал ей оставаться на месте.


— Ник, давай заглянем в бар и выпьем по паре стаканчиков. Я как раз раздумывал, как поступить с Джимми, и его приглашение показалось мне выходом из ситуации. — Да, давай выпьем, — сказал я. Я планировал сам выбрать бар.


Мы прошли пару кварталов, и я увидел подходящее место. Бар был старым, темным и просторным. Пол был выложен белой плиткой. Я не мог разобрать, какого цвета когда-то были стены. Когда мы пришли, он был открыт, но пуст. Мы уселись за большой круглый стол со стульями с железными спинками и заказали бутылку пятидесятиградусной «Сливовицы» — югославского сливяного бренди. Мы пили её в чистом виде.


— Ник, эта штука с межведомственным соперничеством — это очень плохо. Компания сделала бы всё, чтобы помочь тебе. Почему бы тебе не сказать своим старым друзьям, что мы можем сделать? Зачем позволять одному неразумному человеку — о, я признаю, Дэвид Хоук великий человек — но зачем позволять одному человеку стоять между тобой и той дружбой, которую мы к тебе испытываем? Европа, Африка, Южная Америка — мы помогали людям повсюду. — Ага, пара из них даже пережила этот опыт. — Ник, ну что за тон. Я могу обещать тебе карт-бланш. Просто дай нам знать, что происходит. — Джимми, у меня были кое-какие неприятности в аэропорту. — Я ничего об этом не знаю, Ник. — Просто передай за меня небольшое сообщение. Если на этой миссии случится что-то странное, нам придется предположить, что в Компании есть утечка — дыра, — потому что в глубине души мы знаем, что ты бы не сделал этого намеренно. Джимми, я лично позабочусь о том, чтобы Ангус Курпарт получил это сообщение. — Черт возьми, Ник, это идет вразрез с «Соглашением», ты это знаешь. Хоук согласился в интересах всего разведывательного сообщества не делать и не говорить ничего, что могло бы снова вывести Ангуса из себя. Весь восточноевропейский отдел будет расформирован и отправлен на станцию в Патагонии остужать пыл, пока он не вернется.


— Послушай, Джимми, если со мной что-нибудь случится, от бедного мертвого Ника Картера Ангусу Курпарту уйдет закодированное сообщение. — Ник, этот человек сумасшедший. Все это знают. — Просто держи нос по ветру, Джимми, потому что если что-то случится, это станет проблемой, а ты знаешь, как Хоук любит проблемы. — Ник, Хоук... он почти такой же сумасшедший, как Ангус. Он не станет сотрудничать. Почему? — Ну, — сказал я, — во-первых, никто из вас, ребят, не умеет пить. Он, конечно, покраснел как свекла. Мы уже прикончили половину бутылки. Питье в чистом виде, по стопке за раз, по-русски, бьет по мозгам. С этого момента он был полон решимости перепить меня. Задача не из легких. Я прикинул, что после двух бутылок он отключится на двенадцать или пятнадцать часов — именно столько мне было нужно. К несчастью для меня, Джимми оказался изрядным выпивохой. Мы допили вторую бутылку, а он всё еще держался крепко. Я рассказывал ему о своих последних приключениях в Найроби, о даме с ногами как водопад, о «жестяном» диктаторе и его ручных аллигаторах, о том, как получил пулю от коллеги. Он рассказывал мне обычную ложь о своих сексуальных победах, о дамах, которые преследовали его по улице, умоляя о добавке. Мы отлично проводили время.


Он всё еще пытался убедить меня сотрудничать, когда на его лице появилось странное выражение. Он замолчал на полуслове. Я решил, что пришло время для нескольких быстрых тостов, чтобы ускорить процесс. Три быстрых стопки — и его зрачки закатились к потолку и там замерли. Он покачнулся по небольшому кругу, как будто его мышцы вышли из зацепления, и только позвоночник удерживал его в вертикальном положении. Затем он слегка дернулся и шмякнулся на пол.


В третьей бутылке оставалось едва ли на дюйм. Я и сам чувствовал себя не очень. Я попытался встать и обнаружил, что нахожусь на карусели размером с Землю. Я решил совершить стратегическое отступление и сел обратно — тяжело. Когда я увидел край стола на уровне глаз, я вдруг понял, почему приземлился так жестко: по крайней мере, я сидел на полу. Джимми лежал на нем же. Но я всё еще был убежден, что я более трезв, чем кажусь со стороны. Я немного подумал. Ноги онемели, будто затекли. Я очень устал и не был уверен, что смогу дойти до двери.


Внезапно появилась Катрина. Я велел ей заплатить бармену, чтобы тот перенес Джимми в заднюю комнату. Я также отдал ей еще несколько распоряжений, но она говорила на каком-то странном языке, который я не мог понять, а я понимаю много языков.


Я мало что помню о следующих двенадцати часах. Помню, как ехал в машине и как мы снова и снова останавливались у обочины. Не помню точно зачем. Помню обрывки пейзажа — горы, огромные леса, суровые, скалистые участки. Позже я понял, что мы находились в труднодоступной горной местности на границе Боснии и Черногории. Лис и его партизаны когда-то сражались здесь с нацистами.


Я смутно помнил, как уехала машина. Я понял это, потому что перестал чувствовать гул двигателя, и всё стало холодным, тихим и абсолютно темным. Я проснулся на следующее утро с ужасной головной болью, не слишком аккуратно засунутый в спальный мешок. Я знал, что весь мир меня ненавидит, но заставил себя подняться и осмотреться. Катрины не было. Я подумал, что она просто бросила меня, но потом нашел оба рюкзака, аккуратно прислоненных к дереву. Раз уж я встал, я заставил себя осмотреться еще немного. Я обнаружил, что, хотя я нахожусь в густом лесу, всего в ста ярдах проходит небольшая проселочная дорога. Я осторожно вернулся к рюкзакам, достал аспирин и проглотил его, запив водой из фляги. Затем я вытащил маленькую газовую горелку, с трудом собрал её, чтобы сварить себе кофе. Через час я уже сидел, прислонившись к дереву, и чувствовал себя лучше. Катрина пришла пешком незадолго до полудня, выглядя именно так, как я хотел бы себя чувствовать.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


— Ну что, Джесси Джеймс, я вижу, тебе удалось проснуться. Я очень рада, что тебя прислали защищать такую наивную юную идеалистку, как я. Не слишком ли много мы вчера выпили с нашим маленьким другом? — Это не была дружеская пьянка. И язвительный сарказм тебе не к лицу, — ровным голосом ответил я. — Это не выглядело дружески, когда я туда пришла. Один из вас валялся на полу, другой на нем сидел. Может быть, всё стало бы «дружеским», если бы я пришла на пару минут позже. Тогда бы вы оба валялись на полу вместе. Может быть, твой друг скучает по тебе даже сейчас. — Он не друг. Он работает на западную спецслужбу. — Он казался очень интеллигентным. Выражение его лица, пока он лежал на полу, было крайне задумчивым. — Ты жалуешься, когда я вынужден убить двоих, а потом снова жалуешься, когда я прохожу через ужасное испытание, чтобы использовать ненасильственные методы. Этот сукин сын умел держать удар (спиртное) лучше, чем я рассчитывал, вот и всё. — Почему бы тебе не начать собираться в путь. Ты ведь можешь двигаться, не так ли, Джесси Джеймс? — Конечно, могу. Я в порядке. — Груша подошла и ткнулась носом мне в лицо. Катрина задумчиво оглядела меня. — Может, мне лучше приготовить тебе завтрак, что-нибудь легкое. Ты, должно быть, слаб. Я никогда не видела, чтобы человека так часто выворачивало. — Я в норме, правда, — сказал я. — Но аппетита у меня сейчас особо нет. — Тот человек был западным агентом? Тогда почему он представлял для нас опасность? — Он из дружественной, но конкурирующей организации. Я просто хотел убедиться, что не возникнет проблем. Твой отец просил только об одном человеке. И никогда не знаешь, насколько надежна операция у другого парня. — Ты имеешь в виду, он вроде как… британец? — Вроде того. — Я не мог сказать ей, что он американец. — Я приготовлю тебе завтрак, — сказала она. Она начала копаться в рюкзаках. — Может быть, пару яиц всмятку. Я всё равно не понимаю, почему ты его опасался. — Предположим, есть утечки. Предположим, в его организацию внедрились, и он сделает рутинный отчет о встрече со мной. Могут быть и другие причины. Это довольно сложная профессия. — Значит, КПРЛ могла узнать, где мы, тогда как раньше они ничего не знали. — Я пытался выиграть нам двадцать четыре часа. — Тогда нам стоит поскорее выдвигаться. — Верно, — сказал я. И решил прикрыть глаза.


Следующее, что я помню, — она трясла меня, проснувшегося, держа тарелку перед моим лицом. Я потянулся за ней, и она принесла мне чашку кофе. Внезапно я почувствовал сильный голод.


Нам не потребовалось много времени, чтобы собрать снаряжение. Я закинул рюкзак на спину и почувствовал, как шестьдесят пять фунтов (ок. 30 кг) неприятно надавили на спину и плечи, но затем я затянул пояс, и вес переместился на талию. Я посмотрел на лиственный лес вокруг. Это было не только хорошее укрытие, но и красивое зрелище. Мы направились на юг, вверх по пологому склону, придерживаясь леса.


Сначала наш темп был несколько неровным, но вскоре мы вошли в плавный, размеренный ритм. Я действительно начал чувствовать себя хорошо. Мы шли вдоль ручья вверх по склону, переступая с валуна на валун. Я наблюдал за зелено-белой бурлящей водой под нами. В какой-то момент я остановился, опустился на колени и раз за разом зачерпывал ладонью ледяную воду, жадно пья. Я всё еще страдал от сильного обезвоживания после всей этой выпивки. Вода на вкус была чистой и сладкой, волшебной и не знавшей обработки. Я плеснул немного на лицо, глубоко вздохнул и поднялся на ноги. Нужно было двигаться дальше.


Следующие часы прошли без происшествий. Мы продолжали подниматься по пологому склону, в основном через густой лес. Теперь я начал видеть просветы; по мере подъема лес редел. Вокруг нас кольцом стояли суровые горы — бесплодные, скалистые, с редкими ярко-зелеными лугами. Мы еще даже не достигли высокогорья. Пейзаж становился всё более диким, суровым и пустынным. Наконец, поздно вечером, мы остановились на наш долгожданный обед. Катрина выбрала тихое место в глубине леса среди самых высоких деревьев, вдали от ручья. Груша бегала вокруг нас, радостно обнюхивая корни.


Катрина достала на обед сыр, хлеб и колбасы. — Одного я боюсь, — сказала она. — Здесь есть волки. — Волки — прекрасные существа, — сказал я. — Я скорее убью человека, чем волка. — Они злые. Они уносят детей и овец и едят тела мертвых. Их было немного до последней войны. — Всё это мифы, — сказал я. — Волки честнее людей, преданнее и сотрудничают друг с другом мирнее, чем мы. — У этих волков появился вкус к человечине. Было время, когда в этих горах было разбросано множество трупов. Тысячи и тысячи остались непогребенными. Нацисты не уважали павших, а у партизан не было времени. Популяция волков взорвалась. С тех пор многих убили, так что теперь они голодают, потому что у нас мир. — Волки и люди жили бы мирно, если бы между ними не вставали овцы, — сказал я. — Овцы превращают это в войну. То же самое и с секретными службами. Если бы «овцы» не вставали между нами, мы бы жили в мире друг с другом, во взаимном уважении и любви. К тому же, лучше быть съеденным волками, чем личинками или червями. — Это куча чепухи. Ты немного не в себе, Джесси Джеймс. Тебе нравятся волки, потому что ты сам на них похож. — Принимаю это как комплимент, — сказал я, — но бояться нечего. У Груши острые глаза и уши. Она предупредит нас, если стая подойдет близко. Собака, услышав свое имя, подошла и ткнулась носом в меня. Я раздраженно похлопал её по голове. Затем пришло время снова двигаться.


Мы встали, отряхнулись и взвалили на плечи рюкзаки. — Иди первым, — сказала она. — Я могу испугаться и убить какого-нибудь невинного волка.


Снова я вошел в привычный ритм движения. Мы обошли вершину горы и начали спускаться вниз, углубляясь в еще более дикую местность. Мы остановились у скального выступа. Я осмотрел видимое пространство в бинокль. Я увидел оленя, пустившегося наутек на далеком высокогорном лугу. Видел, как снуют мелкие зверьки, но никаких признаков двуногих существ не было.


Становилось поздно, и, хотя весенние дни длинные, уже начало холодать. Мы спустились в неглубокую долину и начали подъем на еще более массивную гору. Груша бежала по тропе впереди нас. — Лучше держать её здесь, с нами. Кто-то может увидеть её раньше, чем мы увидим их, — сказал я. — О, пусть побегает. Мы держали её при себе весь день. Даже немецкой овчарке становится скучно. — Ладно, но только на несколько минут. — Честно говоря, я не думал, что это нанесет большой вред. — Ты обещала не проявлять сентиментальность по отношению к собаке. — Я держу свои обещания, Джесси Джеймс. — Лес создает иллюзию безопасности. Если у них есть люди и технологии, и мы им очень нужны, они смогут нас найти, — сказал я. Она ничего не ответила.


Я услышал громкий лай Груши. Я умею различать лай. Бывает радостный, бывает испуганный. Этот был серьезным. Я побежал по тропе так быстро, как только мог. Тропа шла вдоль крутой пропасти, которая становилась глубже с каждым моим шагом. Я пробежал еще сто ярдов по краю обрывистого ручья, когда за поворотом увидел лающую Грушу, стоявшую лицом к большому бурому медведю. Собака уже была вся в крови. Хвост поджат. Зубы оскалены, спина выгнута. Я выхватил «Вильгельмину». Катрина подбежала ко мне. Я увидел, как она тянется за своим пистолетом. Я вовремя ударил по её руке, отведя ствол. Выстрел ушел в сторону. — Ты не убьешь медведя из этого, только разозлишь его. Я расстегнул рюкзак, сбросил его и двинулся вперед. Я дважды выстрелил в воздух. Я приготовился к смертельному выстрелу, но знал, что пистолет, даже «Вильгельмина», — не оружие против разъяренного медведя. Одним ударом медведь сбросил Грушу с края обрыва. Я снова выстрелил в воздух, и медведь, удовлетворенный содеянным, скрылся — страх перед человеком всё же оказался сильнее гнева. Затем я увидел медвежонка, притаившегося в зарослях. Он двинулся вслед за матерью.


Катрина перегнулась через край обрыва, крича: «Груша, Груша!» Я заглянул вниз, чтобы посмотреть, что с собакой. Я ожидал увидеть её лежащей на камнях в бурлящей воде в сорока футах под нами. Вместо этого она оказалась на узком выступе: скулила и пыталась зацепиться лапами. Но её задние лапы свисали над пропастью. Я собирался пойти за альпинистской веревкой, но увидел, что она начинает соскальзывать.


Я осмотрел склон так тщательно, как только мог, ища, за что ухватиться. Я увидел расщелину и маленький куст в нескольких футах над выступом. Не густо, но придется довольствоваться этим. Я перемахнул через край обрыва, используя обе руки, как гимнаст. Катрина, должно быть, чертовски удивилась. Но я хотел быть уверенным, что приземлюсь лицом к скале и упаду близко к ней на ноги. Я рассудил, что смогу выжить при падении, если промахнусь мимо выступа или соскользну с него.


Это было похоже на прыжок с парашютом. Я сильно ударился о выступ. Почувствовал, как подкосилось колено, и изо всех сил прижался к скале, отчаянно борясь за равновесие. Я вырвал маленький кустик прямо из скалы. Я уже падал, воображая «комитет по встрече» из черных камней и бушующей воды. Но мой кулак, заклиненный в расщелине, удержал меня. Я подтянул ногу, болтавшуюся в воздухе, обратно на выступ.


Я посмотрел на Грушу. Заменил левую руку правой (в расщелине) и потянулся вниз освободившейся левой, схватил её за ошейник, затащив полностью на выступ. — Неси веревку! — крикнул я Катрине. Я увидел, как она скрылась из виду. — Сидеть, Груша, сидеть! — сказал я скулящей собаке. Если она дернется, все мои усилия пойдут прахом. — Будь храброй! — призывал я её. Глупо было это говорить, но она была напугана и ранена, и я подумал, что властный голос поможет ей успокоиться. Катрина всё еще не несла веревку. Терроризированная собака попыталась дюйм за дюймом подобраться ко мне, но карниз был слишком узким, и она поскользнулась. Я снова потянулся вниз и схватил её за ошейник. — Сидеть, Груша, сидеть! — Ник, вот веревка! — Я увидел, как зелено-фиолетовая альпинистская веревка змеей опускается со скалы. — Еще! — крикнул я. — Оберни свой конец вокруг дерева, но не завязывай!


Теперь началась самая «веселая» часть — наклониться и обвязать веревку вокруг Груши в виде петли-слинга. Я был бы счастливее, если бы мой участок выступа был чуть шире. Мне не нравилось чувствовать, что пятки висят в пустоте. Я просунул руку глубже в расщелину. Она сузилась настолько, что мне пришлось перейти на «ручной замок» (hand jam). Было бы проще, если бы мой кусок выступа и участок Груши не разделял футовый провал пустоты. Я разговаривал с собакой, пару раз погладил её по голове и принялся за работу. Мне пришлось сильно растянуться, чтобы обхватить туловище собаки. Я уже почти обернул веревку вокруг неё, когда моя рука коснулась одной из её ран.


Собака заскулила и попятилась, глядя на меня так, будто я был предателем. Я начал всё сначала.


Со второй попытки мне удалось обернуть веревку вокруг собаки, но теперь нужно было обмотать её еще раз. Сначала я выпрямился и минуту передохнул. Вторая обмотка была не легче первой, но вскоре я закончил с этим и переключил внимание на завершение петли.


Когда работа была закончена, я поднял глаза в поисках Катрины. Её там не было. — Катрина, ты где? — Здесь, у деревьев, — донесся ответ. — Нет. Подойди к самому краю обрыва, чтобы ты видела. Возьми один конец веревки в левую руку, а другой в правую. Подтягивай собаку одной рукой, а другой выбирай слабину веревки. — Она быстро поняла задачу. Я обхватил собаку и помог подсадить её вверх настолько, насколько мог. Катрина тянула. Груша совершила восхождение под жалобное поскуливание. Я ждал. Спустя некоторое время зелено-фиолетовая веревка скользнула вниз прямо перед моим лицом. — Просто надежно привяжи её к дереву! — крикнул я. — Готово.


Я отклонился назад и, по сути, просто взбежал вверх по скале. Когда я перевалил через край, то внезапно почувствовал, как теплые руки обвили меня. — Ты спас Грушу! — В её глазах стояли слезы. — Как можно быть таким храбрым, чтобы прыгнуть с обрыва ради собаки? — Я широко улыбнулся и приобнял её за прекрасные бедра, но она, казалось, этого не заметила. Я отпустил её и подошел осмотреть Грушу. Я прощупал её лапы и ребра. Она много скулила, но я не нашел ничего сломанного. — Она в порядке? — Думаю, да. — Я посмотрел на небо. Облака уже порозовели. — Я должна её помыть и перевязать раны. — Нет. Мы должны найти место для лагеря. Займешься ей там. Нам нужно подняться на следующий уступ горы, там ровно. Там мы сможем добраться до воды и заночевать. — Я указал на склон.


Она еще какое-то время ворковала над Грушей. Затем мы взяли рюкзаки и двинулись вверх по каменистой тропе. Но Груша просто лежала и не двигалась. Я вернулся, присел и взял её на руки. Затем начал подъем по крутой тропе, неся собаку перед собой. Весь путь наверх Груша лизала мне лицо.


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Мы с трудом продвигались вверх по крутой тропе. С каждым шагом Груша казалась всё тяжелее и тяжелее. Частью проблемы был шестидесятипятифунтовый рюкзак у меня за спиной. Хотя Катрина ничего не говорила, она поглядывала на меня уже иначе, чем раньше.


— Тот медведь... почему ты в него не выстрелил? — Не лучший вариант. — Ты убиваешь людей без зазрения совести. — Медведица всего лишь пыталась защитить своего детеныша. К тому же, девятимиллиметровый калибр — не то оружие, с которым ходят на медведя. Выстрел мог бы просто остановить зверя на месте, а мы с тобой стояли у самого края обрыва. — Ты мог бы выстрелить этому медведю-убийце прямо между глаз. — Ты пересмотрела вестернов, — сказал я. Я начал было объяснять, но решил оставить эту тему. — Ты начинаешь рассуждать как подружка гангстера. Застрели того, убей этого. А Груша, между прочим, становится тяжелой. — Ну, так опусти её. Не знаю, как ты вообще её тащишь. Мы можем разбить лагерь здесь. — Это неудачное место. Где мы возьмем воду?


Катрина посмотрела на ручей, от которого тропа теперь уходила в сторону. Было очевидно, что склон слишком крутой, чтобы спуститься к воде. Она была умной женщиной и не стала спорить. Я карабкался по скалистому, почти вертикальному участку тропы, заставляя ноги делать шаг за тяжелым шагом.


Когда мы добрались до первого ровного участка земли, я опустил собаку. Катрина сняла рюкзак и принялась ворковать над животным. Я начал осматриваться в поисках места для лагеря. — Идем, Катрина, мы должны найти место для стоянки до того, как стемнеет. — Чем плохо здесь? Это красивая поляна, и здесь светлее. — Вот именно. Мы пойдем вон туда, в густую часть леса. — Я указал туда, где чаща казалась самой темной, и двинулся с места. Она неохотно надела рюкзак и последовала за мной. — Там так темно. — Поэтому нам нужно поторапливаться.


Вскоре мы нашли уютное на вид место на земле, усыпанной сосновыми иглами. Я поспешно отправил Катрину к ручью в ста ярдах от нас, чтобы она занялась «ремонтом» собаки. Я натянул брезент, который служил нам укрытием, и распаковал спальные мешки. В темноте я вырыл небольшую яму для костра и тщательно обложил её камнями из пересохшего русла. Высоко над огнем я подвесил еще один маленький кусок брезента, чтобы рассеивать даже то небольшое количество дыма, которое могло подняться к густым ветвям над нами.


Через несколько минут вернулась Катрина с Грушей на поволке. — С Грушей всё не так плохо, Ник. Ты был таким храбрым. Я никогда не забуду, как ты просто прыгнул с обрыва. Я ценю то, что ты сделал. — Я люблю животных, — сказал я. Она, наконец, начала называть меня Ником. — А теперь как насчет ужина?


Пока она принималась за готовку, я решил осмотреться. Схватив бинокль, я поспешил прочь. Я спустился к ручью и умылся. Груша успела перепачкать меня своей кровью, да и у меня самого прибавилось ссадин. Я несколько раз глубоко отпил ледяной воды. Затем начал оглядываться по сторонам, надеясь найти наблюдательный пункт, чтобы осмотреть местность. Идея заключалась в том, чтобы увидеть неприятности раньше, чем они увидят нас. Я продирался сквозь кусты и спугнул олениху. Она умчалась вглубь леса, мелькнув белым хвостом.


Десять минут спустя я уже готов был сдаться, когда заметил высокое дерево в центре прогала. Это было лучше, чем ничего — а насколько лучше, я бы не узнал, пока не добрался до верхушки. Я взобрался по липким ветвям так высоко, как только смог. Небо в сумерках было глубокого синего цвета, но лес внизу выглядел темным и зловещим. Я достал бинокль и осмотрел то, что было возможно, хотя видно было немного. Я заметил неподалеку скалистый выступ и решил взобраться на него первым же делом утром.


Становилось слишком темно, чтобы что-то разглядеть, поэтому я спустился и направился обратно к лагерю. — Где ты был? Ты чуть не пропустил ужин. Катрина подала сытный ужин: баранину на шпажках и овощи — остатки свежего мяса. Примерно на середине трапезы я снял рубашку. Она еще не просохла, и мне было неуютно в сырой одежде. Я пододвинулся ближе к огню. — Ты замерзнешь.


Я объяснил, что это старый трюк американских индейцев: лучистое тепло от костра согревает лучше, если ты без одежды. Я предложил ей попробовать самой. — Ты выглядишь как полуголый индеец, — сказала она. — В свете костра ты даже кажешься немного красным. — Попробуй, тебе понравится, — подбодрил я её. — Может быть, после ужина я тебя удивлю, — сказала она с улыбкой. — Если я сделаю это сейчас, моя еда остынет.


По правде говоря, на улице становилось довольно зябко. Хотя лучистое тепло и работает, для этого нужен большой костер. Индейцы сжигали по полдерева за раз. Моя спина леденела. Скоро должны были появиться мурашки. Я продолжал свои уговоры. — Ты, безусловно, красивая женщина. — Ты всё еще хочешь, чтобы я сняла рубашку, бедный Джесси Джеймс, — сказала она, заканчивая трапезу. — Если это так хорошо работает, почему ты сам всё еще в штанах? — спросила она. Я быстро скинул штаны и продолжил есть.


— Я не школьница, — произнесла она, снимая блузку. Она постояла секунду, словно ожидая, что что-то произойдет. — Будет работать лучше, если я сниму еще что-нибудь? — О, да, — сказал я, — гораздо лучше. Она расстегнула лифчик, освободив свою великолепную грудь. Её соски съежились от ночного воздуха. — Мне стоит снять и брюки тоже? Это тоже поможет? — О, да, — сказал я, — гораздо лучше. Она расстегнула ремень и молнию на джинсах. — Ты уверен? — спросила она. — Абсолютно. — Знаешь что, мистер Джесси Джеймс? — Нет, что? — невинно спросил я. — Я думаю, что если я сниму штаны, мой зад замерзнет так же сильно, как и твой. — Она весело рассмеялась, сгребла свои вещи и направилась к спальному мешку.


— Иди сюда, Груша, — позвала она. — Ах да, вымой посуду. Ужин готовила я. — Она всё смеялась и смеялась, скидывая брюки и забираясь в спальный мешок. Любой мужчина с меньшим самообладанием, чем у меня, во что-нибудь бы в неё запустил. Я просто сидел. Эта девица была той еще кокеткой. Наконец, я подошел к её спальному мешку. Я протянул руку и коснулся её плеча. Она медленно повернулась, и я обнаружил, что смотрю в дуло её маленького пистолета с перламутровой рукояткой.


— Это не похоже на социалистический пистолет. — Это ревизионистский пистолет. Если ты не остановишься, твое тело, может, и окажется в этом спальном мешке, но твои мозги закончат свой путь вон там, у костра. — В этот момент на меня зарычала Груша. Сейчас она не была моим другом.


— Вы очень симпатичный, мистер Джесси Джеймс, — сказала она, оглядывая меня, — но вы принимаете меня как должное. — Ты бы не стала в меня стрелять, — сказал я. — Это погубит твою миссию. Я потянулся и осторожно вытащил пистолет из её руки, не сводя глаз с её глаз. Я наклонился и расстегнул молнию на спальном мешке. — Я застрелю тебя после миссии, — твердо пообещала она. — Да, возможно, — ответил я, расстегивая мешок дальше. — Не надо.


Я застегнул молнию обратно. — К счастью для тебя, я не такой плохой парень, за какого ты меня принимаешь. Я отошел, залил водой грязную посуду и потушил огонь. Когда я снова подошел к ней, она отвернулась и ничего не сказала. Я решил играть по её правилам. Я забрался в свой спальник и долго лежал на спине, прислушиваясь к звукам ночи, пока не провалился в глубокий сон.


Еще до рассвета я отправился к наблюдательному пункту. Я тихо оделся и надел теннисные туфли, не взяв с собой ничего, кроме бинокля и «Вильгельмины». Груша последовала за мной. Я пытался прогнать её обратно в лагерь, но бесполезно, так что я позволил ей идти со мной. Я двигался через темный лес быстрым, легким бегом. Мои шаги по сосновым иглам были почти не слышны.


Мне не потребовалось много времени, чтобы добраться до подножия утеса, который я приметил накануне вечером. Я думал, Груше ни за что не подняться, но нашелся легкий проход между камнями, который я раньше не заметил. Солнце еще не взошло, когда я достиг выступа. Вскоре заря коснулась своими розовыми перстами вершин далеких гор. Когда стало достаточно светло, я поднес бинокль к глазам и начал систематический осмотр местности. Я увидел лисицу, мелькнувшую на поляне в долине внизу. Несколько минут спустя серна — маленькая, похожая на козу антилопа, ценимая охотниками — медленно прошла мимо, мирно пасясь на далеком горном склоне. Я заметил, как в зарослях скрылся, кажется, зад кабана, но не увидел ни единого признака двуногих существ. Я растянулся на скале. Груша легла рядом. Я долго наблюдал без движения, надеясь заметить дымок от утреннего костра.


Вскоре желудок подсказал мне, что пора возвращаться в лагерь. — Джесси Джеймс любит побродить, — сказала Катрина, когда я подошел. Я задался вопросом, куда же делось имя «Ник».


Мы были в пути около часа, когда вышли к небольшому ручью и пошли вдоль него вверх по склону. Мы прыгали с камня на камень над кристально чистой ледяной водой. Груша шлепала по воде и периодически останавливалась, отряхиваясь прямо на нас. Подъем был тяжелым, но с точки зрения безопасности — более надежным, чем следование по проторенной тропе. Через тридцать минут подъема мы оказались высоко на склоне горы. Катрина указала на далекую гору в соседнем хребте. — Видишь то место? Мой отец и Лис отступали через те горы во время войны. Там похоронено восемь тысяч человек. Еще тысячи остались непогребенными. Стоит ли удивляться, что у нас...


Мы пересекли поляну. Я остановился у края и осмотрелся. Но только когда я изучил далекий склон холма, я увидел первый признак другого человеческого существа. Я сказал Катрине, куда смотреть, и передал ей бинокль. — Пастух, наверное, — сказала она. — В этих горах они еще встречаются. Когда-то здесь жило гораздо больше людей — кто-то бежал от турок, кто-то от других оккупантов, но когда внизу жизнь наладилась, они бросили суровую горную жизнь ради более плодородных равнин.


Я не видел никаких признаков стада. Но само по себе это ничего не доказывало. Я надеялся, что Катрина права. — Пошли, — задумчиво сказал я. — Вы слишком много беспокоитесь, мистер Джесси Джеймс. Я думала, вы сосредоточены на других вещах. — Она улыбнулась мне. — Не напоминай, — буркнул я. — Идем.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Ясный день начал постепенно сменяться облачностью. Мы обошли вершину горы и спустились по крутому склону к седловине, разделяющей нас со следующей горной цепью. Вскоре мы уже прокладывали путь вверх по очередному склону. — Ты не ищешь легких путей, — заметил я. — Ты можешь себе представить, как целая армия движется по такой местности — голодная, атакованная со всех сторон, неся с собой тысячи раненых? Неужели ты думаешь, что в этот раз мы отдадим страну без боя? — Я и сам большой сторонник патриотизма. — Ах, ты не понимаешь… если бы наша страна была такого же размера, как твоя, представь, какое эквивалентное количество людей было бы убито. Некоторое время мы шли молча. Я заговорил первым. — Когда мы прибудем на место? — спросил я. — Завтра. — А когда обед? — От всех этих упражнений я проголодался. — Через пару часов. Следующую милю или около того идти стало легче; мы снова вернулись в мир лесов и ручьев. У небольшого водопада я увидел куницу. Затем начался крутой подъем прямо в лоб горы. Катрине приходилось останавливаться всё чаще и чаще, чтобы перевести дух. Лес начал редеть. Деревья становились всё короче и короче, пока не сравнялись по высоте с кустарником. Наконец они исчезли вовсе, и мы вышли в мир камней. — Остановимся на обед с той стороны, — сказала Катрина. Я кивнул. Мы пробирались через поле огромных валунов, пока не уперлись в крутой обрыв. — Наверх, — скомандовала она. Выглядело это скверно, но, как и многие другие подъемы, на деле оказалось не так сложно, как казалось. Мне пришлось использовать руки всего раз или два, хотя в паре мест мне всё же пришлось подсаживать Грушу.


С края обрыва местность выглядела как еще один каменистый луг, усыпанный такими же большими валунами, что мы видели раньше, но внезапно я остановился и присмотрелся внимательнее: камни были вытесаны в форме огромных саркофагов. По длине они были в рост человека и примерно такой же высоты. У некоторых были двускатные крыши, как у маленьких домиков. Все они были украшены резными барельефами — сценами охоты, изображениями идущих и танцующих людей, битвами, свадьбами и празднествами. Фигуры были вытянутыми и худощавыми, как те, что можно увидеть в готических соборах. — Что это, черт возьми, такое? — спросил я Катрину. — Могилы богомилов, — ответила она. — Их много по всей Боснии. — Но что они делают здесь? Это одно из самых глухих мест в стране. — Ты знаешь, кто такие богомилы? — Смутно. — Это была таинственная христианская секта в средние века, но поскольку они были еретиками, их преследовали все — и христиане, и мусульмане. В основном это были бедные люди: крестьяне, пастухи и мелкие землевладельцы. Ужасные гонения загоняли их всё глубже и глубже в эти горы. В конце концов они вымерли. Никто точно не знает, во что они верили, но некоторые говорят, что они признавали двух богов — доброго и злого, которые вечно борются за господство. Так они объясняли, почему мир столь полон зла. Злой бог побеждал. — Да, — сказал я. — Вспоминаю. Я просто удивился, увидев гробницы здесь. Я помню, читал, что они исчезли пять или шесть веков назад. — Да. Они возникали в разных частях света под разными именами — в Египте, в Малой Азии и на юге Франции. Это была очень древняя секта. Говорят, их праведники или священники воздерживались от мяса и секса. А когда они заболевали, то принимали таинственное причастие и постились до тех пор, пока смерть не забирала их. — Очень мило, — заметил я. — Наверное, поэтому они и вымерли. — Оглядись пока вокруг. Я видела эти гробницы раньше. Я приготовлю обед.


Я бродил среди гробниц. Большинство были такими же, как те, что я увидел первыми — в рост человека и с двускатными крышами, но попадались и высотой со стол, плоские, вроде той, на которой устроилась Катрина, готовя еду. На большинстве плоских гробниц были вырезаны бородатые мужчины с очень сосредоточенными и серьезными лицами. Мы находились в скрытой лощине высоко над долиной, окруженной с трех сторон либо пиками, либо невысокими скалами. Заметить нас можно было только с воздуха. Я сел, прислонился спиной к гробнице, вытянул ноги и расслабился под теплым солнцем. Я был рад, что небо еще не затянуло тучами окончательно. Груша лежала рядом со мной и грызла какую-то неинтересную деревяшку. Мне было хорошо. На мгновение я захотел поверить, что никакой миссии нет — есть только Груша и эта прекрасная женщина. Но пора было двигаться дальше.


Мы начали спускаться с горы. Как говорится, что поднялось вверх, должно спуститься вниз. Для горных походов это истина в последней инстанции. Когда через несколько минут мы остановились передохнуть, я заметил, что раны Груши воспалились. Я ничего не сказал Катрине, решив, что мы займемся ими, когда остановимся на ночлег. — Я думаю, когда мы поднимемся на следующую гору, сможем идти вдоль хребта. Так будет гораздо легче. — Хорошо, — сказал я. — День будет долгим. — Без проблем.


Подъем на следующую гору занял у нас не больше часа. Когда мы вышли на узкую тропу, идущую по самому гребню хребта, я остановился и скинул рюкзак. Присев на корточки, я осмотрел следы. Ботинки с протектором, несколько пар. Их оставили не пастухи, обитающие в этих горах. — Что случилось? — По этой тропе часто ходят. Может, это и пустяки, но смотри в оба. Я достал бинокль и осмотрел окрестности в обоих направлениях. Никого не увидел, но на душе было неспокойно. Следы были свежими. Я снова изучил тропу. Хребет тянулся вдоль гор, которые были ниже тех, по которым мы шли раньше. По обе стороны тропы росли низкорослые, чахлые деревца, дававшие небольшое укрытие, если сойти с пути. Глядя вправо, я мог проследить за тропой в бинокль как минимум на четверть мили, потому что точка, где мы находились, была чуть выше промежуточного рельефа. Я изучил линию хребта дальше. Были видны несколько участков тропы на довольно большом расстоянии от нас. — Как долго мы будем идти по этой тропе? — спросил я. — Как минимум четыре мили. А что? Я никого не вижу, и мы впервые можем идти быстро. Мои ноги так устали от бесконечных подъемов и спусков.


Я прошел по тропе вперед и несколько раз опустился на колено, изучая следы. Почва была каменистой, так что мне пришлось пройти приличное расстояние. — По этой тропе ходят постоянно, — сказал я Катрине, возвращаясь. — Думаю, тебе стоит идти вперед. Я тебя догоню. Я хочу заглянуть вон за тот холм. — Я указал на гору слева от нас. — Хочу убедиться, что у нас никто не висит на хвосте. Будь начеку. Она посмотрела на меня с сомнением, но спорить не стала. Я проводил взглядом её и Грушу, затем спрятал свой рюкзак за низкорослыми елями.


Я побежал по неровной тропе так быстро, как только мог, пока не достиг места, где она уходила вверх к пику. Затем я сбавил темп до быстрого шага и поднялся на гору. Быстро пересек вершину и начал спускаться с другой стороны. То, что я увидел, мне не понравилось. Двое мужчин с охотничьими ружьями двигались по тропе в ста ярдах ниже меня, в ложбине между горами. Я нырнул за камни и посмотрел в бинокль. Они, казалось, никуда не спешили. Видимо, они поднялись по боковой тропе, ведущей на хребет с востока. Ближе ко мне была тропа, уходящая вниз на запад, куда они могли свернуть. Я заметил, что у них нет рюкзаков, а значит, лагерь разбит где-то неподалеку по сторонам хребта. Я искал любые признаки того, что они не просто невинные охотники, какими казались — какую-то особую настороженность или страх. Но с такого расстояния разобрать было невозможно.


Я надеялся, что они свернут на западную тропу и решат мои проблемы. Вопреки словам Катрины, я не люблю убивать невинных гражданских без необходимости. Но это не всегда получается. В шпионаже, как и на войне, хорошие парни часто приходят к финишу последними. У них были охотничьи ружья, а у меня — пистолет, что не оставляло много места для пустых разговоров. Учитывая характер тропы, я не понимал, как могу позволить им идти следом, не будучи уверенным, что это просто охотники; иначе мы превратились бы в сидячих мишеней. Я всё еще спускался к ним, не решив, стоит ли столкнуться с ними по-дружески и посмотреть на реакцию, или же дать деру. Но тут я увидел нечто, заставившее меня замереть — еще двоих охотников. Первые двое остановились на развилке западной тропы, тяжело присели и закурили. Через минуту к ним присоединились остальные двое. Пора было уходить. Я принял решение.


Я быстро взбежал на холм. Добравшись до вершины, я пробрался через камни и стал спускаться так быстро, как только мог. Оказавшись на ровном месте, я припустил бегом к месту, где оставил рюкзак. Я закинул рюкзак на спину и сорвался с места, даже не успев застегнуть пояс. Сначала я шел быстрым шагом, но вскоре перешел на медленный, размеренный бег. Я посмотрел на часы, пытаясь прикинуть, сколько времени у меня есть, чтобы скрыться из виду, прежде чем они достигнут гребня холма. Далеко впереди я видел точку, где тропа наконец скрывалась за скалами. Я знал, сколько мне осталось пройти.


Вскоре я понял, что с такой скоростью мне не успеть. Я перешел на подобие спринта — насколько это возможно с тридцатикилограммовым рюкзаком за спиной. Тропа была каменистой. Требовалась вся моя концентрация, чтобы следить за тем, куда наступаю, и при этом не сбавлять скорость. Первые пару сотен ярдов ноги чувствовали себя нормально, но чем дольше я бежал в таком темпе, тем больше они наливались свинцом. Нужно было бежать быстрее. Я выкладывался на полную. Это требовало таких усилий, что мозг не мог думать ни о чем, кроме движения. Я замедлился настолько, чтобы оглянуться. Никого. Снова прибавил ходу. Секунду спустя я уже был за скалами. Я рухнул на землю, тяжело дыша. Через пару минут я заставил себя отползти назад и выглянуть. Сначала я никого не увидел, но затем показалась голова, а за ней и всё остальное тело. Они не стали долго отдыхать. Я повернулся и посмотрел в ту сторону, куда мне нужно было идти, оценивая ситуацию. Я соскользнул вниз, подхватил рюкзак и двинулся в путь. До следующего выступа было почти так же далеко, как и до предыдущего. Я решил, что нам нужно совсем уйти с тропы и идти по бездорожью, хотя это будет сложнее и займет больше времени.


Я не сбавлял темпа. В коленях появилась слабость, словно внутри они стали ватными, но я продолжал двигаться.


Я задыхался, когда достиг второго выступа. Я уже собирался рухнуть на землю, когда заметил то, чего меньше всего хотел видеть. Тропа делала изгиб в форме «собачьего колена»; еще один её участок был виден с первого выступа. Я снова побежал.


Моя грудь ощущалась как горящая гармонь, когда я наконец добрался до укрытия. Я бросился на землю и минут пять только и делал, что дышал. Затем я сверился с часами. По моим расчетам, я должен был нагнать Катрину примерно через полчаса; я накинул рюкзак и снова двинулся в путь.


Я был так сосредоточен на том, чтобы догнать Катрину, что едва не проскочил мимо неё. Она и Груша прятались в зарослях чахлых елей. — Торопитесь, Джесси Джеймс? — негромко окликнула она. Я увидел её пистолет и потянулся за «Вильгельминой». — Нет, нет, всё в порядке, — сказала она. — Я достала пушку, когда услышала твое приближение. Я подошел и сел рядом с ней. — По тропе за нами идут четверо с охотничьими ружьями. Нам нужно найти безопасное место на ночь. — Я тоже видела людей: охотника, пару туристов с рюкзаками. Может, это ничего не значит, но как я могу знать наверняка? — Она помолчала, а затем продолжила: — Думаю, я знаю место, где мы можем заночевать.


Она достала топографическую карту и указала сначала на то место, где мы находились, а затем на место стоянки. Я изучил контурные линии. Добраться туда будет непросто, но, судя по одной только карте, выбранное ею место выглядело удачным — и безопасным, и скрытым. — Туда, — сказал я, указывая на запад. Я встал и приготовился к переходу. — Но откуда ты знаешь, что мы сможем там спуститься? — С веревкой я могу спуститься с любого утеса в этих горах. Идем. Мы продирались сквозь густые липкие деревья около пятидесяти ярдов, пока не достигли края обрыва. Я лег на живот и высунулся так далеко, как только мог. Всё выглядело не слишком плохо. Высота около пятидесяти футов, и был только один коварный выступ, с которым нужно было разобраться.


— Умеешь спускаться на веревке? — спросил я. — Нет. Но я знаю, что это такое. — У нас нет времени на уроки. Я тебя спущу. Не бойся упасть. Бойся врезаться в скалу. Всё время стой лицом к обрыву и отталкивайся от него ногами. Я закрепил петлю. — Там есть только одно сложное место. Не торопись, когда будешь проходить над выступом. Возможно, нам придется поправлять веревку. Я обмотал веревку вокруг небольшого дерева и надежно уперся ногами. Она просто стояла, поэтому я указал на край обрыва. Она посмотрела на меня. Я жестом велел ей шевелиться, и она храбро перелезла через край. Я отклонился назад, нависнув над обрывом, чтобы следить за её продвижением. Если не считать некоторых заминок при прохождении выступа, проблем не возникло.


Следующей была очередь Груши. Я был впечатлен выдержкой собаки. Всё могло обернуться полным кошмаром. На деле же собака доставила мне лишь одну неприятность, и то наверху, когда веревка задела медвежью царапину. Груша смотрела на меня большими испуганными глазами, когда я переправлял её через край, но она не лаяла и не скулила. С выступом возникла та же заминка, что и с Катриной, но она спустилась нормально. Затем я спустил рюкзаки.


Я уже начал думать, что всё пройдет как по маслу, когда рюкзаки зацепились. Мне пришлось самому лезть за край. Я закрепил веревку, оставив небольшой запас. Спустился по обрыву, высвободил рюкзаки и уже начал подниматься обратно, когда ноги выскользнули из-под меня. Я врезался в скалу, но не слишком сильно. Больше проблем не было. Я спустился на веревке к остальной части экспедиции, раз за разом отталкиваясь от скалы ногами и позволяя веревке скользить сквозь пальцы.


Спустившись по обрыву, мы выиграли массу времени. Остаток пути вниз был похож на беспорядочный спуск. Склон был крутым и каменистым, но деревья становились крупнее, давая нам больше пространства для маневра. Я поскользнулся на гравии и ободрал руку, пытаясь помочь Груше спуститься по камням. — Несчастный случай, Джесси Джеймс. Но у меня для тебя приятный сюрприз. Я дружелюбно, с сальным намеком посмотрел на неё. — У тебя на уме только одно. Я имела в виду место для стоянки. — Я уверен, что это отличное место, — хрипло сказал я. — О, Джесси Джеймс, ты немного сумасшедший, — ответила она.


Я не знал, чего ожидать от стоянки, но почувствовал запах раньше, чем увидел её — слабый запах тухлых яиц. А затем я увидел бурлящие горячие источники и три нефритово-зеленых пруда, дымящихся в прохладном воздухе. Каждый пруд перетекал в следующий, расположенный ниже; затем они соединялись с небольшим пресноводным ручьем. Они приютились у подножия утеса, белые камни которого были покрыты синим и зеленым мхом. Вода слегка капала с покрытого мхом утеса в ручей. В нескольких футах от нас был небольшой водопад — вода в нем, вероятно, была такой же холодной, какой горячей была вода в прудах.


— Мой отец открыл это место. Он был в дозоре, и их отрезала ужасная буря. Они были легко одеты и замерзли бы насмерть, если бы не погрузились в эти пруды почти на двадцать четыре часа, пока буря не утихла. Я присмотрелся к источникам. Было видно, как вода пузырится, поднимаясь со дна. На самом деле пахло не так уж плохо. В любом случае, это была небольшая цена за горячую ванну посреди глухомани.


— Мой отец никому не рассказывал об этом месте. Он приходил сюда с моей матерью. Он чувствовал небольшую вину, но хранил это в секрете. Смотри. Здесь так красиво, и совсем рядом пресная вода. После того как отмокнешь, сможешь ополоснуться под тем маленьким водопадом. — Она была возбуждена, как ребенок. Даже Груша радостно залаяла.


Я посмотрел на небо, которое уже стало темно-серым. — Нам лучше обустроить лагерь, прежде чем мы начнем плескаться. Это не заняло много времени, но нам требовалось больше дров, поэтому я отправился на поиски, заодно осматривая окрестности. Нужно знать местность. Место было прекрасным — деревья, трава и источники; оно было скрытым, но в то же время являлось потенциальной ловушкой. Я хотел убедиться, что у нас есть «черный ход». Я обследовал основание утеса, пока не нашел то, что искал, и направился обратно к лагерю. Одежда Катрины лежала кучей на земле возле её спального мешка. Я понял, что меня ждет еще один приятный сюрприз. Я подошел к прудам и снял обувь и носки. Я видел, как Катрина расслабляется в воде.


— Эй, Джесси Джеймс, — позвала она. Она выбралась из пруда, выглядя как богиня. Мое тело было словно железные опилки перед магнитом. Она подошла ко мне и встала надо мной, улыбаясь. Я потянул её вниз, к себе, скользя рукой по её лоснящемуся телу. Она откинулась на траву, выгнув спину, её грудь вздымалась и опускалась, как океанский прибой. — Мне так хочется в постель, — сказала она и изящно зевнула. — Тебе хочется в постель, — сказал я, — но я не думаю, что ты хочешь спать. Я опустил руку ниже. Её «источник» был таким же горячим и влажным, как тот, что находился в нескольких ярдах от нас. Я наклонился и нежно поцеловал её в губы. Она протянула руку и провела мокрой ладонью вверх-вниз по моим штанам, явно довольная тем, что обнаружила. Я скинул рубашку и встал, чтобы снять штаны. Она помогала, дергая за края брюк, и в конце концов мы избавились и от белья.


— Что это? — спросила она, указывая на Пьера и Уолдо. — Это оружие, бомбы, — сказал я. — Я не могу носить их просто в кармане. Она вскочила и побежала к дымящемуся пруду. Я последовал за ней, но прихватил с собой «Вильгельмину». — Тебе нравится заниматься любовью с бомбами, но что происходит, когда тебе хорошо? Они взрываются вместе с тобой? — Она рассмеялась. Я потянулся, схватил её за ногу, затащил под воду и окунул с головой. Она вынырнула на поверхность и уже собиралась закричать, но в последний момент сдержалась. Думаю, даже она понимала, что шутки шутками, но осторожность превыше всего. Она посмотрела на меня оценивающе, затем протянула руку и неловко подержала мою ладонь секунду. — Ты очень симпатичный, Джесси Джеймс. Я потянулся и схватил её, заключая в объятия. Она была скользкой и мокрой. Я утянул её под воду вместе с собой. Не знаю, как это делают дельфины, но это было именно так — сплошные брызги и сплошное удовольствие.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Утром Катрина так и светилась улыбками. События прошлой ночи, наконец, положили конец нашей маленькой частной войне. Она приготовила нам сытный завтрак, заботливо обработала раны Груши и помогла мне собраться.


Первая часть пути была крутой, усыпанной валунами и заросшей коварными лианами, которые только и ждали случая, чтобы подставить подножку собаке или человеку. После изнурительного подъема, длившегося час и сорок пять минут, мы остановились на ровном месте передохнуть.


Катрина отвинтила крышку на конце рамы своего рюкзака и вытащила карту. Она впервые показывала мне именно эту карту. Она состояла из двух частей: самой карты и накладки-кальки. Сначала было трудно понять, как они совмещаются. На прозрачной накладке было нанесено линий двадцать или двадцать одна. Я знал, что большинство из них ничего не значат, но не был уверен, какие именно. После того как она объяснила мне, как интерпретировать карту, мы расстелили её на земле и изучили маршрут. Путь предстоял тяжелый, но не долгий — чуть меньше шести миль. На топографической карте наш пункт назначения выглядел как классическая ледниковая «висячая долина», что означало, что она заканчивается высоко над нынешним дном основной долины. Эта долина была неглубокой, а местность вокруг — дикой. Нам предстояло взобраться на утес в самом конце долины.


— Мой отец никогда там не был, но Лис говорил ему, что там есть заросшая тропа. — Она провела ногтем по линии, ведущей от точки на хребте вниз в долину. — Я планировала зайти отсюда, но нас вытеснили с тропы на гребне. Теперь я не уверена, какой путь туда лучший.


Я внимательно изучил карту. — Ясно, — сказал я. — Я всё просчитал. — Я показал ей маршрут. — Нам придется подождать, пока мы не увидим часть пути своими глазами, чтобы убедиться. — Похоже это на подходящее место для секретного разведывательного поста нацистов? — спросила она. Я снова взглянул на карту. — Вполне может быть, — ответил я.


Мы надели рюкзаки и продолжили подъем. — Один вопрос не дает мне покоя, — сказал я. — Как нацистам удалось заставить столько талантливых людей стать предателями? — Ты хоть знаешь, как всё было запутано в нашей стране во время войны? Когда нацисты вторглись, они застали несчастную, дезорганизованную страну; вот почему поначалу им было легко. Некоторые этнические группы даже приветствовали нацистов, думая, что смогут использовать их для уничтожения других групп, которые они ненавидели. Лис возглавил одну группу сопротивления, но их были десятки — монархисты, коммунисты, националисты — от каждой этнической группы. Иногда эти группы сражались с нацистами, но так же часто они воевали друг с другом. Они выдавали друг друга немцам, даже сотрудничали с нацистами, создавая объединенные штабы. Царила ужасная неразбериха.


— Лис победил не столько потому, что был коммунистом, сколько потому, что только его группа объединяла все этнические линии. Он переубедил многих людей. Некоторые сотрудничали с нацистами, немногие продолжали делать это и дальше. Нацисты их шантажировали. Возможно, нацисты держали в заложниках их семьи, но какова бы ни была причина, они предали Лиса. Однако они никогда не признавались в своих преступлениях. Некоторые из них были ведущими партизанами, претендовавшими на высокие посты в правительстве Лиса. Они много лет жили в мире. Затем каким-то образом КПРЛ заполучила копии документов, подробно описывающих их сотрудничество с нацистами, и начала их шантажировать. Мой отец считает, что это произошло в 1957 году, и он верит, что КПРЛ передала свои архивы КГБ.


— Вот в чем ключ: Лис порвал со Сталиным в 1948 году и вычистил всех сторонников «Дядюшки Джо». Ты понимаешь, что это значит? В моей голове словно зазвонил колокол. Я сказал: — Те, кто был под контролем, избежали всех антисталинских чисток Лиса. Они сами в 1948 году еще не знали, что снова станут предателями. — Именно. Вот почему Лис не мог доверять никому, кроме моего отца; он знал, что мой отец не из их числа. — Значит, внезапно Лис обнаружил, что все его уловки по устранению КПРЛ и КГБ оказались напрасными. Сначала он проглотил свою гордость и попросил помощи у твоего отца, а потом снова наступил себе на горло и велел твоему отцу просить помощи у нас. — Да, — сказала она. — Тот «подконтрольный», который признался Лису, всегда чувствовал вину. Мой отец считал, что он признался бы раньше, если бы Лис был более понимающим; тогда бы их разоблачили еще много лет назад. В любом случае, этот человек знал, что здесь находится копия документов, потому что он был на разведпосту в ту ночь, когда нацисты уходили. Он даже возвращался и проверял, на месте ли они, но не сжег документы, а перепрятал их. Все эти годы он собирался признаться, но мужество покинуло его, пока он не оказался на смертном одре.


— Но разве он не знал, кто остальные «подконтрольные»? — спросил я. — Он не сказал. Нам в любом случае нужны доказательства против них. Теперь, когда я видел всю картину целиком, мне оставалось только позаботиться о том, чтобы победили хорошие парни. — Вы собираетесь опубликовать эти документы? — спросил я. — Да.


После получаса крутого подъема я почувствовал голод. — Давай сделаем перерыв, — предложил я. — Ладно, хорошо. Но, пожалуйста, взгляни на Грушу. Её раны выглядят более воспаленными. Перекусив орехами и сухофруктами, я подозвал Грушу, но я и так знал, что увижу. Порезы стали хуже. Я нанес еще немного мази и насыпал антибиотик в порошке на её кусок колбасы. — Если это не поможет, нам придется отвезти её к ветеринару, когда выберемся из гор, — сказал я. Я пару раз похлопал собаку по голове. — Ник, я вижу, как ты заботишься о Груше, как рискнул жизнью, чтобы спасти её, сколько раз тебе приходится её нести. Ты плохой человек, но ты начинаешь мне нравиться. Груша для меня — утешение. — Нам пора двигаться, — сказал я. Всё это было очень мило, но я помнил, что даже Гитлер любил собак и розы. Я дал ей еще один жирный кусок колбасы. У меня были планы на Грушу, и я хотел, чтобы она была достаточно здоровой, чтобы идти самой.


Когда мы двинулись вверх на гору, Катрина дружески хлопнула меня по заднице. Идеи женской эмансипации добрались и до экзотической Югославии. Через несколько минут мы поменялись местами — я пошел первым. Эта последняя гора была массивнее и тяжелее всего, что нам встречалось до сих пор. Я весь взмок от пота, но чувствовал себя отлично. Те долгие горячие ванны в источниках прошлой ночью сделали свое дело.


Мы забирались всё выше и выше. Не оставалось ничего другого, кроме как переставлять одну ногу за другой и не думать о том, что впереди. Катрина была в хорошей физической форме, но ей приходилось останавливаться всё чаще и чаще. Подлесок из кустарников и деревьев был особенно густым и труднопроходимым. Мы не видели никакой живности, кроме пары диких кабанов у ручья. Они почти не обратили на нас внимания, жадно лакая прохладную, освежающую горную воду. Через полчаса мы достигли утеса у входа в долину и рухнули на землю для крайне необходимого отдыха. Я посмотрел на утес. Высота была около пятидесяти футов. Я мог взобраться на него без веревки, но не думаю, что Катрина смогла бы, и, конечно, Грушу и рюкзаки пришлось бы затаскивать наверх. Осматривая скалу, я заметил, что мы сможем просто зайти наверх пешком, если пройдем еще пару сотен ярдов, а затем вернемся по расщелине.


— Утес выглядит не таким уж плохим, — сказала Катрина. — Этот сложнее, чем кажется. Большинство из них проще… — начал было объяснять я. — Он не выглядит трудным, — упрямо перебила она. — Нет, — сказал я, — в этом-то и дело. Его вид обманчив. — Я снова оглядел его. — Я-то справлюсь легко, но ты, к примеру… — Я смогу подняться. — На этом утесе плохо учиться. Но это не важно, потому что мы можем зайти наверх, если спустимся к тем деревьям. — Эх, Джесси Джеймс, ты становишься ленивым. Тебе не хочется тащить Грушу и рюкзаки. Я поднимусь, нет проблем. — Зачем штурмовать скалу, если можно обойти и сэкономить силы? — Ты иди своим путем, а я пойду своим. — Она перекинула веревку через плечо, надела рюкзак и начала подъем. Я крикнул ей: — Сними рюкзак! — Она разозлилась, но поставила рюкзак на землю. Затем снова начала карабкаться.


Я знал, о чем она думает: она в отличной форме, профессиональная танцовщица, гибкая, сильная, с хорошим чувством равновесия. Во всем этом она была права. На свете много скал, которые она могла бы покорить на одной этой самоуверенности. Но утес перед нами не входил в их число. Ей не хватало одного важного условия — опыта. — Это коварный кусок скалы, — сказал я, давая непрошеный совет. — Здесь легко выбрать неправильный подход. Убедись, что сможешь вернуться из любого движения, прежде чем его сделать. Полагаю, я мог бы заставить её пойти легким путем, но так она гарантированно получила бы урок, стоящий десятка тех, что мог преподать я. Я достал из рюкзака немного кураги и стал наблюдать за развивающейся драмой.


Держалась она довольно неплохо. Было видно, что, несмотря на браваду, она осторожничает. На высоте около тридцати футов она совершила первую ошибку. Затем она испугалась и совершила вторую — «прилипла» к скале. Единственное, чего нельзя делать, — это распластываться по скале; центр тяжести должен всегда находиться над стопами. «Верь своим ботинкам», — как нам всегда твердили. Еще одна ошибка — и она окажется у подножия утеса.


Я понимал, почему она выбрала именно этот маршрут, но ни один опытный альпинист не пошел бы по нему. Тем не менее, я не собирался шевелиться, пока она не попросит о помощи. Я наблюдал, как она шарит руками в поисках зацепок, всё еще боясь отклониться от скалы и тем самым сделать свое положение более устойчивым. Теперь она распласталась на каменной стене, вцепившись в неё изо всех сил. Я видел её напряжение. Посмотрел на часы. Нужно было рассчитать точно, иначе она могла сорваться. Я этого не хотел. — Помощь нужна? — спросил я наконец. Молчание. Но мне показалось, что она плачет. Она вовсе не хотела умирать. — Ты всего в тридцати футах от земли, — сказал я. — При падении есть шанс выжить. — Сукин сын! — выцедила она сквозь зубы. Казалось, она собирает все силы для еще одного, очень рискованного движения. Оно было бы рискованным даже для профессионала. Упрямства ей было не занимать. — Не делай этого, Катрина. — Я сейчас упаду, — произнесла она, не шевеля ни единым мускулом.


Я начал подниматься по скале, рассудив, что это самое близкое к просьбе о помощи, чего я от неё дождусь. Лезть было довольно легко, пока я не оказался в шести футах от неё. Я остановился, чтобы перевести дыхание. — Ты знаешь, что такое «расклинивание» (jam)? — спросил я.


— Нет. — Если ты сожмешь кулак, он зацепится за что-нибудь? — Нет. — Можешь дотянуться до какой-нибудь щели, трещины, до чего угодно? А потом расправить ладонь. — Я не знаю, не знаю, — ответила она.


Я пробрался чуть выше, вцепившись кончиками пальцев в две узкие расщелины и упершись правой пяткой в крошечный скальный выступ. Я не мог подобраться к ней вплотную, не рискуя застрять так же, как она — скала была слишком гладкой. Я немного переместился и, наконец, увидел возможный путь. Нужно было спешить.


— Катрина, мне нужна веревка, — сказал я, когда снова оказался рядом с ней, но теперь уже с другой стороны. Я просунул ногу под веревку и медленно подтолкнул ее вверх по ее руке. — Слушай, Катрина, тебе придется проявить недюжинную храбрость. Подними правую руку ровно настолько, чтобы я мог просунуть веревку мимо. Сначала сдвинь левую руку на два дюйма влево. Чувствуешь трещину? — Да. — Осторожно засунь в нее руку. Нет, заклинь руку. — Когда она закрепилась, я дернул веревку. На секунду она потеряла равновесие. Я видел, как она отклонилась от скалы, но она удержалась. Я начал беспокоиться. Казалось, она слабеет. Оставалось только одно.


— Похоже, ты упадешь раньше, чем я тебя спасу, Катрина. — Она ничего не ответила, и я решил, что она слишком устала, чтобы злиться. Но мне нужно было разозлить ее. Гнев придает сил, а Катрине в этот момент их требовалось очень много. Я начал с оскорблений, стараясь, чтобы каждое мое слово било точно в цель. Затем я оскорбил ее отца. Ее лицо начало краснеть, а глаза гневно сверкнули. Затем последовало самое страшное оскорбление: я напал на ее страну и высмеял ее соотечественников. Это сработало.


— Сукин сын, — выцедила она сквозь зубы. Ее трясло. Теперь мне оставалось только направить ее гнев в энергию. — Я удивлен, что ты все еще держишься. Думал, ты уже давно на дне, — сказал я, спускаясь до ее уровня и заходя сзади. Это были своего рода интимные объятия. Я обвязал ее веревкой. — Ладно, отпускай. — Но она не отпускала. Я не уверен, не могла она этого сделать или не хотела, но мне пришлось выбить ее ноги из опор. Она отвалилась от скалы. Затем я отпустил один конец веревки, и она пошла вверх, пока я спускался. Когда она достигла вершины, она несколько минут висела там неподвижно, прежде чем смогла собраться с духом и перевалиться через край.


Мне потребовалось некоторое время, чтобы поднять Грушу и рюкзаки. Затем я сам взобрался наверх без веревки, как обезьяна. Она лежала на траве и плакала. Она смотрела на меня огромными, обиженными глазами. — Ты едва не погибла из-за этой выходки и чуть не провалила миссию, — сказал я. — Как профессионал ты должна усвоить одну вещь, Катрина: эта работа и так достаточно опасна, чтобы еще и рисковать понапрасну. — Я правда думала, что смогу залезть. Я была очень осторожна. — Мы все совершаем ошибки. — Почему ты оскорблял меня и говорил все те ужасные вещи? — спросила она, собирая свои вещи. — Мне нужно было тебя разозлить. — Ты говорил это, чтобы разозлить меня? Но зачем? — Катрина, ты боялась шевельнуться. Мне нужно было заставить тебя двигаться, иначе ты бы упала. Твоя ярость дала тебе силы и присутствие духа, чтобы преодолеть этот выступ. — Она замолчала и на мгновение задумалась. Затем посмотрела на меня почти застенчиво. — Спасибо, — тихо сказала она. — Спасибо за меня и за Грушу. — С этими словами она встала, вскинула рюкзак на спину и стала ждать меня. Я не был уверен, но, кажется, это означало, что мы снова в ладах. С Катриной никогда нельзя было знать наверняка.


Некоторое время мы шли молча. Но вскоре Катрина сказала: — Мы почти на месте. Это прямо за теми деревьями. Мы прошли через остаток леса и вышли на поляну.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Посреди поляны под лучами полуденного солнца грелись около дюжины богомильских гробниц. С этой поляны я впервые смог увидеть очертания долины. Утесы были высокими и крутыми. Над ними едва виднелись вершины нескольких гор. Я понял, почему и богомилы, и нацисты выбрали это место. В ручье, протекавшем по дальней стороне долины, было вдоволь воды. Утесы, не представлявшие особой проблемы для небольшого числа знакомых с ними людей, были грозным препятствием для крупных сил, пытающихся захватить долину. Пики, если проложить к ним тропы, обеспечивали бы обзор окружающего ландшафта на триста шестьдесят градусов.


— Мне лучше осмотреться, — сказал я Катрине. Я оставил её на поляне, а сам обошел долину. Я не нашел никаких свидетельств того, где именно находился немецкий аванпост, но обнаружил у основания утеса сильно выветренные каменные ступени, которые, как я подозревал, были вырублены богомилами еще шестьсот лет назад. Казалось ироничным, что нацисты, бывшие здесь тридцать лет назад, не оставили видимых следов, в то время как плоды труда богомилов были заметны повсюду.


Я вернулся на поляну. Катрина сверялась со своими картами и отмеряла расстояние шагами. Я наблюдал, как она закончила свою работу и остановилась перед гробницей с плоским верхом. Груша радостно бегала вокруг. На данный момент её воспаление, казалось, утихло. Вид Катрины, склонившейся над гробницей, вызвал во мне внезапное желание, которое я не мог игнорировать. Я подошел к ней сзади; она обернулась и одарила меня дружеской улыбкой.


— Я рада, что мы наконец-то добрались, — сказала она. — Это здесь. — Она указала на гробницу. — Они должны быть зарыты в гробнице. Зарытые документы были совсем не тем, что занимало мои мысли. — Ник, ты как-то странно на меня смотришь. С тобой всё в порядке? Я многозначительно взглянул на гробницу. Она тоже посмотрела на неё. — О чем ты думаешь? — спросила она, когда я обнял её и прижал к себе. — О, не сейчас. — Она поцеловала меня. — Вечером, Ник. — Она снова поцеловала меня и прижалась ко мне удивительно сильно. — Сначала мы должны выполнить свой долг, — сказала она. Я расстегнул её блузку. — О, Ник, не сейчас. Вечером. — Я расстегнул её лифчик, обнажив её полную, прекрасную грудь. — О, Ник, нет. — Я взял её грудь в руки и поцеловал её в шею. Мы покачивались взад-вперед. Я потянулся вниз и расстегнул её ремень. — Ник, нет, — говорила она, но её напряженное, податливое тело посылало совсем другой сигнал. — Ник, ты серьезно — прямо здесь? — Она взглянула на гробницу. Я расстегнул молнию на её брюках и погладил гладкую кожу её живота. — Ник, а вдруг нас увидят те пастухи? — Мы всё равно собираемся осквернить гробницу, верно? Так мы хотя бы умрем счастливыми. Я спустил её брюки, наклонился и поцеловал её в живот. Она вздрогнула. — О, Ник, будет холодно. Я спустил её трусики до щиколоток и уложил её спиной на гробницу. — Будет тепло, — сказал я, быстро сбрасывая одежду. — О, Ник, ты такой красивый. — Ты красивее, — ответил я, растягиваясь на гробнице рядом с ней.


Она взяла меня в руку, пока я ласкал её. Она вздохнула и расслабилась. Я осторожно подтолкнул её, чтобы она перевернулась на живот, и она охотно подчинилась. Я медленно массировал её спину, не переставая восхищаться атласной гладкостью её кожи. Она мурлыкала как кошка и выгибала спину. Я воспользовался этой возможностью, чтобы протянуть руки под неё и погладить её великолепную грудь. Она снова застонала. — О, Ник, — прошептала она. — Пожалуйста, не останавливайся. У меня не было ни малейшего намерения останавливаться. Мы оба были охвачены наслаждением, которое получали от тел друг друга. Я обхватил её за живот и притянул к себе спиной. Она извивалась, притираясь всей спиной к моему торсу. Мы оба дрожали от взаимного восторга. Затем внезапно она поманила меня своими прелестными ягодицами. Я с готовностью подчинился. Очень нежно я пригнул её голову и плечи ниже, так что она оказалась под более острым углом. Передо мной были две золотистые сферы, сияющие в солнечном свете. Я положил обе руки на изгиб её бедер и вошел в неё. Она ахнула от неожиданности. Затем медленно она включилась, подхватывая мой ритм. Мы двигались как одно целое, не замечая ничего вокруг, смакуя совершенство момента. Затем, словно по негласному сигналу, мы начали двигаться с нарастающей настойчивостью, каждый желая удовлетворить потребность другого. Мы довели себя до исступления, и в тот момент, когда я подумал, что больше не выдержу, в моей голове словно вспыхнула тысяча огней, посылая волны удовольствия по всему телу.


Катрина испустила долгий, тяжелый вздох, её тело дрожало подо мной. Я нежно поцеловал её за каждым ухом. Она перевернулась на бок и улыбнулась мне. Затем она наклонилась, чтобы поцеловать меня в нос, а потом в губы. После этого она положила голову и задремала. Я последовал её примеру мгновение спустя.


Когда я проснулся через несколько часов, Катрина сидела на краю гробницы, щекоча мне подколенные впадины травинкой. Я бросился к её прекрасному обнаженному телу, но она выскользнула из моих рук и надела трусики. — Хватит баловаться. Пора искать документы. Кроме того, для этого будет время позже. — Она вызывающе улыбнулась, указывая на гробницу. Она была права; время будет позже. Я подошел осмотреть её. Верх представлял собой цельную каменную плиту длиной семь с половиной футов пыльно-оранжевого цвета. Я присел, чтобы рассмотреть поближе, как крышка пригнана к остальной части гробницы. Боковые стороны спускались вниз, перекрывая основание примерно на четыре дюйма. Я подошел к одному концу. Встал в позу, чтобы поднять её. Проверил захват, сделал несколько вдохов и потянул. Ничего! Я наклонился и посмотрел еще раз. Решил, что просто недостаточно сильно потянул. Я не видел, чтобы она была как-то заперта.


Я вернулся на место и потянул. Секунду ничего не происходило. Затем массивная глыба приподнялась. Вырвался влажный воздух с запахом земли. Я сдвинул плиту в сторону, меняя захват по мере необходимости, пока она не соскользнула на землю рядом с гробницей. Затем я заглянул внутрь. Я ожидал увидеть либо бумаги, либо ящик, но вместо этого там были только камни и грязь. Я повернулся к Катрине. — Ты уверена, что это то самое место? — Да, конечно. Ты думаешь, я идиотка? Я просто посмотрел на неё. — Я уверена, что они под этими камнями и землей, — сказала она. — Да, но как глубоко? — Я вздохнул и подошел к ней. — Я хочу свериться с картой, прежде чем перекопать тут всё. Она дала мне карту. Она была права; это было то самое место. — Доставай кухонные принадлежности, — сказал я. — Почему бы нам не поесть после того, как закончим копать, мистер ленивые кости? Я подошел к снаряжению и вывалил его на землю. Покопался, пока не нашел неглубокий металлический котелок. Затем я отправился к ближайшей группе деревьев, нашел ветку подходящего размера и через пять минут соорудил прочную самодельную лопату.


Когда я вернулся к гробнице, я прогнал Катрину. — Будем работать по очереди, — сказал я. — Почему бы тебе не приготовить нам ужин? Затем я принялся за работу. Я подозревал, что если они дали себе труд это закопать, то закопали глубоко. Час спустя я всё еще усердно работал лопатой и понял, что моё чутье меня не подвело. Катрина принесла суп. Я сидел на траве, пока она начала копать. — Почему бы тебе не надеть что-нибудь? — сказала она, оглядывая меня. — Сначала я схожу к ручью. — Ник, Груша ведет себя нервно. — Ладно, — сказал я, — я осмотрюсь, когда вернусь. Я минуту понаблюдал за собакой и пошел умываться. Я взял с собой «Вильгельмину». Пока я плескался в ледяной воде, я следил за утесом, но ничего не заметил. Я вернулся, оделся и взял бинокль.


Уже смеркалось, когда я начал подъем к основанию южного утеса. Я нашел то, что показалось мне еще одной древней тропой, едва заметной и заросшей. Вскоре я обнаружил тропу, которая, казалось, была высечена в древней скале. Я поднимался четверть мили, пока не достиг места, заблокированного обвалом. Я достал бинокль и долго изучал пересеченную местность, сами утесы, горные пики и то, что мог разглядеть в долинах. Затем я вернулся туда, где копала Катрина. Некоторое время я наблюдал за ней. Она выглядела прекрасной, даже когда раскапывала могилу. — На что ты смотришь, Джесси Джеймс? У меня в штанах нет никакой ОЗНА. Почему бы тебе не пойти покопать? — Скоро пойду, — ответил я. Я хотел осмотреть конец долины. Я всегда проверяю наличие пути к отступлению, а когда я беспокоюсь — проверяю, чтобы их было два. Я хотел убедиться, есть ли там тропа, о которой мы спорили, и можно ли ею пользоваться. Когда я вышел из-за деревьев на краю обрыва, я остановился, чтобы осмотреть долину внизу. Я тщательно всё просмотрел, но не увидел никаких признаков жизни, кроме тонкого дымка от далекого костра.


Я двинулся влево, ища тропу, о наличии которой догадывался. Мне не потребовалось много времени, чтобы найти её. Я прошел по ней приличное расстояние вниз по склону. Она была вполне проходимой, так как её активно использовали для доставки припасов и богомилы, и нацисты. Также она использовалась как оленья тропа; там были десятки следов.


Когда я вернулся, Катрина всё еще копала, и на её лбу поблескивал пот, несмотря на прохладу ночного воздуха. — Помогай, — сказала она. — Через минуту. Я хочу настроить камеру. — Что угодно, лишь бы не работать. Света недостаточно. Тебе придется ждать до завтра. — У неё есть вспышка, — сказал я, доставая камеру и устанавливая её. Она выглядела как обычная 35-миллиметровая однообъективная зеркалка. Но, конечно, она таковой не была. И штатив для документов не выглядит как штатив, пока его не разложишь и не соединишь с частью чехла камеры. Пленку, которую я использую, довольно трудно проявлять, и в рулоне сто двадцать кадров. — Ник, я устала, и уже темнеет, — сказала Катрина, тяжело дыша. — Хорошо, — сказал я. — Я продолжу. — Посмотри на Грушу, а? — попросила она, выбираясь из гробницы. Я подозвал Грушу и осмотрел её. Её раны снова воспалились, несмотря на всё, что мы делали. Я надеялся, что она выдержит остаток пути. Свои мысли я придержал при себе. — Лучше отведи её к ручью, когда пойдешь умываться. Снова промой раны, — сказал я. Я забрал лопату у Катрины. Она поцеловала меня в щеку; она вся была в поту. Я оценил наш прогресс. Мы углубились уже примерно на четыре с половиной фута. Я гадал, не пробили ли они дно гробницы, чтобы закопать всё еще глубже. Я начал копать. Поймав ритм, я стал работать лопатой всё быстрее и быстрее. Я снял рубашку. Я был уже на глубине семи футов когда я услышал, как моя самодельная лопата скребнула по металлу. Пять минут спустя металлический ящик с бумагами уже стоял на земле рядом с гробницей. Идея с гробницей была отличной. Она защитила ящик и бумаги так, словно они находились в сухой пещере.


Ящик был заперт на навесной замок, поэтому я разбил его камнем. Катрина вытащила пакеты в промасленной бумаге. Я вытянул похожий пакет и надорвал обертку. Оттуда посыпались тысячи немецких марок времен Второй мировой войны. Я наблюдал, как Катрина просматривает бумаги.


— Это они, — сказала она. — То, на что мы надеялись, но здесь так много материала. Это отчеты о деятельности «подконтрольных». Имен я не вижу... А, да, вот, нашла. Этот человек сейчас возглавляет военно-воздушные силы. — Она была возбуждена.


— Знаешь, — сказал я, — надежнее всего было бы сфотографировать материалы и закопать их обратно. Так они никогда не узнают, что они у тебя, пока документы не будут опубликованы.


— Нет. Мне нужны подлинники. Это нам поможет. Но всё равно сфотографируй их.


— Выбери самые важные бумаги. У меня всего двести сорок кадров, а тут, на вид, пятьсот или шестьсот страниц.


Следующий час я провел, фотографируя страницы, которые она мне подавала. Я был уверен, что мы засняли всё необходимое.


— Изначально их было восемь, — сказала она. — Не знаю, чему больше удивляться: тому, как их много, или как мало. Один погиб во время войны. Другой — тот самый человек, который признался Лису. Третий — Дейер. Он глава одной из республик. Они сменяют друг друга; в течение коротких периодов он возглавляет всю страну. Он единственный, о ком мы знали. Четвертый человек, Токаревич — я не знаю, кто это. Может, он мертв. Во всяком случае, он никогда не занимал больших постов.


— Он может быть в ОЗНА, поэтому его имя не на слуху, — перебил я.


Она рассеянно кивнула. — Есть еще Дупля, глава ВВС; Блатопек, второй секретарь партии; Сульзавич, бывший посол в США. Должно быть, это было им очень удобно. Сейчас он третий человек в министерстве иностранных дел. И последний по списку, но не по значению — Из Рапавич, глава ОЗНА. Она выразительно посмотрела на меня. Последнее откровение особенно её расстроило.


— Ты знала, что новости будут плохими, вот и они, — сказал я. — У каждого из этих людей было время, чтобы внедрить десятки агентов в свои организации. Как долго Рапавич возглавляет ОЗНА?


— Он и сейчас глава, — ответила она.


— Это меняет всё дело. Пока он не поднялся очень высоко, ему было трудно проникать в разведывательную организацию, даже если у него был там свой человек. Теперь же это стало легко. Твой отец поймет такие вещи. Но если рассуждать практически, каждый день его пребывания у власти уменьшает ваши шансы на успех.


— Я понимаю, что ты говоришь, я не глупая. Он стал главой ОЗНА где-то в прошлом году.


— Вероятно, большая часть ОЗНА всё еще верна Лису. В борьбе с тобой он может рассчитывать только на определенные отделы организации.


Она посмотрела на меня с любопытством. Я видел, что в её глазах я становлюсь всё более полезным — и не только как грубая сила. Когда мы закончили фотографировать бумаги, я бросил пустой ящик в гробницу и задвинул крышку на место. Это вряд ли кого-то обманет, но попытаться стоило.


— Мы должны выдвигаться завтра с первым светом — даже не завтракая, — сказал я.


— Да, я согласна. Я упакую бумаги и положу их в свой рюкзак. Тебе придется забрать часть моих вещей, и нам нужно решить, что оставить здесь.


Нам потребовалось около часа, чтобы проработать детали. Когда с этим было покончено, я подозвал Грушу. Она действительно начала мне доверять. Я достал свои походные ножницы и состриг шерсть под каждой из её передних лап.


— Что ты делаешь? — спросила Катрина. Я достал специальные клейкие пластыри. — Я приклеиваю кассеты с пленкой под её лапы. Ей не будет больно. Я клеил такие же пластыри на собственные ноги.


— Дай посмотреть, — сказала она, наклоняясь. — Так ты позволил мне взять Грушу только ради этого, верно? Если нас обыщут или мы потеряем рюкзак, у нас всё равно останется пленка с документами.


— Соображений было несколько. — Я посмотрел на неё. — Ты знаешь, собака мне нравится, но ты не спрашивала моего разрешения взять её из сентиментальных чувств. Ты спросила, будет ли это в интересах нашей миссии.


— Холодный же ты человек, Джесси Джеймс.


— Возможно, но на кону стоит твоя страна. Пойдем, Груша, — сказал я, — прогуляемся. Виляя хвостом, она была только рада пойти со мной на прогулку. Западное небо окрасилось в темно-пурпурную полосу, а остальная часть небосвода темнела, за исключением того места, где сияла ярко-желтая полная луна. Я наблюдал за собакой, но в ней не было и следа той нервозности, которую она проявляла раньше. Ветер, дувший с востока, сменился на западный и теперь налетал порывами вверх по склону.


Я не знал, какой прием меня ждет по возвращении в лагерь, но заметил, что спальные мешки состегнуты вместе. Я разделся. Катрина лежала в спальнике обнаженной.


— От тебя веет теплом, — сказал я.


— А ты такой холодный, — ответила она. Мы прижались друг к другу, чтобы тепло наших тел согрело нас. Тепло превратилось в огонь, поглотивший нас обоих. Мы слились в страстном порыве, наши тела таяли друг в друге. Ни один из нас не произнес ни звука, пока мы не достигли пика возбуждения, и даже тогда слышны были лишь вздохи удовлетворения. Наш огонь медленно превратился в тлеющие угли, и мы погрузились в глубокий сон.


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


Я проснулся от глубокого сна из-за того, что Груша заскулила. Ночь была ясной, ярко светили звезды. Луна висела низко на западе, как гаснущий прожектор. В холодном влажном воздухе я чувствовал запах пихт и слышал журчание ручья в сотне ярдов от нас. Трудно было поверить, что в такой момент что-то может пойти не так. Я подозвал Грушу, коснулся пальцами мест от когтей, где было воспаление, и проверил, не натирают ли ей лапы кассеты с пленкой. Она не реагировала на прикосновения, и это меня встревожило.


Груша продолжала скулить. Мои чувства обострены до предела, но я всё равно ничего не слышал. Я потянулся за «Вильгельминой», а другой рукой начал искать тяжелый фонарь — и в этот момент услышал хруст ветки. Я опустился на колено в боевую стойку: «Вильгельмина» в правой руке, фонарь в левой. Я всматривался в темноту. Груша нервничала всё сильнее. Я протянул руку, слегка встряхнул Катрину и прижал тыльную сторону левой ладони к её губам.


— Что ты делаешь? — прошептала она. — Тсс. Бери пистолет, — шепнул я в ответ. Она быстро огляделась и подползла к своему рюкзаку. В лунном свете она, обнаженная, выглядела прекрасной. Она придвинулась ко мне с оружием в руках. — Одевайся тихо. — Я прислушался и, как мне показалось, услышал еще один хруст. Она вернулась уже в джинсах. Я наклонился и натянул рубашку. Груша подняла голову выше, принюхиваясь к ветру. Я замер, прислушиваясь, но теперь не слышал ничего. Собака становилась всё более дерганой. — Быстрее! — прошептал я.


Я указал жестом на гробницу и потянулся за брюками. Груша начала низко и угрожающе рычать. Катрина не двигалась. Я снова подал знак, затем натянул ботинки. Она пошла; каждый её шаг выдавал наше укрытие. Я потянулся назад и схватил её за руку. — Двигайся бесшумно. Забирай рюкзак и за гробницу. — Она выглядела встревоженной. Не сводя глаз с того, что было впереди, я боком двинулся к своему рюкзаку. Поспешно запустил внутрь руку, нащупал запасные обоймы и патроны, свой паспорт и деньги. Камеру и чехол я отшвырнул как можно дальше.


Рычание Груши стало громче. Я присел, прикрывая Катрину. Теперь я слышал отчетливые звуки; они были быстрыми и легкими. Я сам начал отступать. Не знаю, чего я ожидал — волков? Катрина упоминала о них. Звучало так, будто на нас идет целая стая. Груша припала к земле и громко залаяла.


Я увидел тени, несущиеся на нас, более темные, чем окружающая ночь. Они становились всё крупнее и крупнее, черные как смерть, сплошные зубы и скорость. Я включил фонарь. Доберманы! Я прицелился в вожака и выстрелил. Я почувствовал плотный толчок «Вильгельмины» в руку. Это меня успокоило, но в моей жизни не было более трудных мишеней. Пёс не упал после первого выстрела, и я выстрелил снова. Его вой расколол ночь; кровь брызнула во все стороны.


Их было еще четверо. Я не мог уложить всех сразу, поэтому сохранял спокойствие и выбирал цель. В этот момент Груша промчалась мимо меня и вцепилась одному в горло. Пёс, бежавший впереди, несся прямо на меня — не лая, не скуля, просто бег, тихая смерть. Третий выстрел «Вильгельмины» снес собаке голову. Четвертого пса я сбил в воздухе, когда он прыгнул на меня почти в упор. Зубы пятого сомкнулись на моей руке, державшей пистолет.


«Вильгельмина» выпала. Я почувствовал боль и что-то теплое и липкое на руке. Я раз за разом обрушивал тяжелый фонарь на череп свирепого пса, пока тот не треснул, как грецкий орех. В последней судороге собаки выплеснулось еще больше липкой жижи. Я высвободил руку. Груша проигрывала свою битву: инфекция подтачивала её силы. Я подобрал «Вильгельмину», посветил фонариком на корчащихся псов и подошел ближе, чтобы лучше прицелиться. Я выбрал момент как можно тщательнее, находясь всего в трех футах, и нажал на спуск. Доберман подлетел в воздух. Груша рвала горло поверженного пса. Я слышал, как Катрина ведет частую стрельбу. Интересно, в кого она стреляла?


Внезапно я сам оказался под лучом света. Земля вокруг меня взорвалась от очередей из автоматических винтовок. Я оттащил Грушу от убитого добермана и потянул её назад. Земля превращалась в месиво, ошметки грязи и камней летели в меня. Я рванул через лагерь и прыгнул, приземлившись на живот за гробницей. Маленький автомат Катрины заговорил снова и снова. Последовала еще одна очередь со стороны неизвестного врага. Гробница зазвучала как расстроенное пианино, когда пули сплющивались и рикошетили от неё.


— Мой магазин пуст, — сказала Катрина. В её глазах мелькнул немой вопрос. — Прорвемся, — ответил я. Я приподнялся и дал «Вильгельмине» рявкнуть по движущимся теням и мерцающим огням. Автоматический огонь кромсал землю перед гробницей. Но на этот раз я увидел стрелка. «Вильгельмина» послала ему пару поцелуев. Услышав его хрип, я всадил пулю в землю там, где он, по моим расчетам, упал. Я не хотел больше рисковать под огнем автомата. Но тут заговорил второй ствол. Я вступил с ним в перестрелку один на один.


Я держался низко, целясь во второго стрелка. Выстрелил, и пуля достигла цели; я услышал глухой удар, когда второй человек рухнул. Я припал к земле, чтобы вставить новую обойму в перегретый Люгер. Катрина расстреляла свой магазин до конца. Мне показалось, что ответный огонь ведут уже всего пара человек.


— Идут новые, — сказала она. — Я вижу их фонарики по всей горе. — Я заметил с десяток тонких лучей, прорезавших темноту. — Бесполезно. Отходи к обрыву, — скомандовал я. — Там слева есть тропа вниз. Я прикрою. Забирай фонарь.


— Груша! — позвала она. Собака подбежала, и Катрина подхватила окровавленное животное на руки. Я посветил фонарем на поле, ища раненых. Не хотелось получить пулю в спину при отходе. Но в живых не осталось никого.


Я видел, как Катрина бежит с рюкзаком на плече, а Груша ковыляет следом. А потом я услышал звук, который меньше всего хотел услышать: лай. Послышались выкрики людей. Я начал отступать через поле гробниц под огнем одиночного стрелка. Проскочив гробницы, я бросился прямо к деревьям. В лесу была кромешная тьма. Я слышал, как лай доберманов приближается.


— Ник, Ник! — вдруг услышал я. Это была Катрина. — Беги! — крикнул я. — Изо всех сил!


Через несколько минут мы выскочили на край обрыва. Если бы не лунный свет, мы бы рухнули вниз. Фонарь мы выключили, чтобы нас не заметили. Мы забирали влево. Я не мог найти тропу, а преследователи были всё ближе. — Включи фонарь на секунду, — сказал я. — Вот тропа, — отозвалась она.


Я подтолкнул бедную, обезумевшую Грушу вниз. Слышал, как Катрина продирается сквозь заросли впереди меня. Затем наступил странный момент тишины, прежде чем снова послышались собаки и люди. Я вогнал свежую обойму в «Вильгельмину» и ждал, пока Катрина уйдет вперед. Секунды казались часами. Затем донесся звук шуршащих ног. Поджарые черные тени выпрыгнули из леса. На этот раз было пять собак. Но двое вожаков не успели затормозить и улетели прямо с обрыва. Следующего пса я подстрелил в бок.


Последние двое бросились в атаку — сплошные зубы и мускулы, и я открыл огонь. Грохот и вонь пороха заполнили голову. В левую руку прыгнул «Хуго». Первая собака упала, но последняя прыгнула мне прямо в горло. Меня сбило с ног, выстрел ушел в молоко. Я прикрыл горло «Вильгельминой». Знал: встанет только один из нас. На секунду мне показалось, что мой путь окончен, но «Хуго» вошел глубоко и точно. Я сильно провернул нож. Оттолкнув в сторону еще дергающееся тело, я встал, но передышки не было. Люди подошли вплотную, а вдалеке я услышал лай еще одной стаи. Мои пули разлетались среди деревьев и появляющихся из них фигур. Вскрикнул один человек, затем другой. Внезапно по мне открыли шквальный огонь. Автоматчик был всего один, мне повезло. Он погиб, как только вышел из-за деревьев. Среди валунов у меня было отличное укрытие, и если удача не изменит, этим парням пришлось бы дорого заплатить за эти камни.


Я опустошил «Вильгельмину» и пригнулся, чтобы сменить магазин. Уложил всего одного. Мои пули больше щепили дерево, чем поражали людей. Они стали осторожнее, вели по мне прицельный огонь. Я понимал: время на исходе. Пора уходить. Я не высовывался, пока не убедился, что они вышли из-за деревьев и окружают мою позицию. Тогда я вскочил. Первыми тремя выстрелами я снял троих. Они бросились в рассыпную в поисках укрытия. Одного я достал в плечо. Теперь им придется либо ползти к этим камням на брюхе, либо ждать подкрепления. И тогда я развернулся и побежал. Теперь каждая секунда была на счету, я несся вниз по склону почти вслепую, продираясь сквозь ветки в густеющем лесу, перепрыгивая через камни.


Когда я решил, что оторвался достаточно, я крикнул имя Катрины, но ответа не последовало. Я крикнул снова. Наконец услышал её голос, далеко, но ничего не видел. — Ник, Ник! — снова позвала она. Я попытался прибавить скорость — и это было ошибкой. Нога зацепилась за корень, и меня швырнуло вперед; по инерции я растянулся, как струна. Я судорожно хватал ртом воздух. Прошла минута или две, прежде чем я смог пошевелиться, несмотря на пустяковый характер травмы. Затем я начал шарить среди узловатых корней в поисках «Вильгельмины». Найдя её, я припустил вперед, понимая, что потерял драгоценное время. Я слышал лай собак, а оглянувшись, увидел вдалеке мерцающие огни.


— Сюда! — раздался громкий шепот. — Катрина! — Сюда! — повторила она. Я сжал её в объятиях. Было так приятно снова коснуться живого человека.


Ночь была полна призрачно-черных деревьев и смерти, собаки были совсем рядом. Мы бежали через лес, но когда достигли следующей поляны, псы почти настигли нас. Я развернулся и открыл огонь. Одну из черных теней я прошил в бок. Остальные четверо неслись на нас с рычанием. «Вильгельмина» рявкнула и снесла собаке плечо. Но даже стреляя, я понимал: шансов нет. Я успею уложить еще одного, но двое других вцепятся в меня прежде, чем я успею выстрелить.


И снова Груша выскочила из-за моей спины и бросилась на вожака доберманов. Второй промчался мимо меня и прыгнул на Катрину, которая выстрелила в него. Третьего я уложил выстрелом между глаз прямо в прыжке. Я крутанулся и бросился к Катрине. Кажется, я никогда не двигался быстрее. Я прыгнул на пса, который уже тянулся к её горлу, и придавил его к земле всем своим весом. Затем я рвал и кромсал его «Хуго», пока он не захлебнулся в собственной крови. Я видел, как доберман распорол бедной Груше бок — словно у него были ножи вместо зубов. Я схватил добермана за ошейник и с размаху приложил об дерево, так что у него хрустнул позвоночник. Я подошел к Катрине, которая стояла на коленях над раненой Грушей. Короткая вспышка фонарика подсказала мне, что собака ранена смертельно.


— Уходи, — сказал я Катрине. — Отойди. Я должен был избавить Грушу от мучений. Я вонзил «Хуго» ей в сердце и срезал кассеты с её лап.


И снова мы бежали. Катрина остановилась и обернулась к павшей собаке. Я взял её за плечо и толкнул вперед. Мы сбежали по склону к небольшому ручью. Вскоре мы уже шлепали по холодной воде, спотыкаясь и ударяясь о камни и бревна. Пока мы бежали, холодный поток, казалось, становился всё ледянее и ледянее. Мы видели огни и слышали лай новых собак, но всё было кончено. Мы оторвались, по крайней мере, на данный момент.


— Я замерзаю, — сказала Катрина. — Я больше не чувствую ног. — Нам не придется долго идти по ручью, — ответил я. Я посмотрел вверх сквозь деревья и увидел первые слабые признаки рассвета. Мне нужно было принять критически важное решение — двигаться на запад или на север. Я выбрал север, но не сказал об этом Катрине. Через полтора часа мы добрались до термальных источников.


— Я не понимаю, — сказала она, когда осознала, где мы находимся. — Мы бы не прорвались другим путем. Они будут держать курс на запад. Для нас это самый логичный путь. Нам нужна возможность отдохнуть и решить, что делать дальше. — Ник, мне так холодно и я так устала.


Мы оба дрожали от холода к тому времени, как разложили одежду сушиться и погрузились в дымящиеся бассейны. Мы долго лежали в воде не разговаривая. Я почти всё время держал плечо над водой. Меня сильно укусили. Но время от времени я погружал его, чтобы горячая вода открывала раны и они промывались кровью.


Мы нашли островок теплого, отфильтрованного листвой солнечного света, растянулись на гладких теплых камнях и уснули. Два часа спустя мы снова были в бассейне.


— Я потеряла рюкзак, даже не знаю где, — сказала Катрина. — Ты был прав, когда решил сфотографировать документы. — Она посмотрела на меня. — Они ведь у тебя, верно?


Я кивнул. — Они могут даже принести нам удачу — я имею в виду фотографии. Преследователи могут решить, что вернули все документы, и прекратить погоню. Я зашвырнул камеру как можно дальше, когда началась стрельба. — Мы всё потеряли. — У нас есть пленка и наше оружие, а это всё, что нам нужно. Так я сказал, но не был в этом уверен настолько, насколько это прозвучало в моих словах. — Каковы наши дальнейшие планы? — спросил я.


Она сказала, что мы должны направиться на восток, где в конце грунтовой дороги для нас должны были оставить машину. Но это означало возвращение в сторону того места, где на нас напали.


— У меня есть дядя, который живет в шестидесяти милях к юго-западу отсюда, — сказала она. — Он пожизненный член партии, но для нас, черногорцев, кровь гуще воды — я надеюсь. Я думаю, нам стоит пойти туда. Нам потребуется два дня, чтобы дойти до ближайшей дороги.


— У тебя есть патроны? — спросил я. — Немного. У меня есть один батончик и деньги, но я потеряла паспорт. Спички промокли, а моя одежда практически превратилась в лохмотья. — Она немного рассмеялась. — На мой взгляд, ты выглядишь отлично, — сказал я. — У меня есть деньги, пистолет, оба паспорта и спички в водонепроницаемом контейнере, но мы всё равно не можем разводить костры. И еще у меня есть маленький пакетик арахиса. Почему бы нам не поужинать? — Разве нам не стоит их приберечь? — Мы проголодаемся, что бы мы ни делали. Лучше не питать ложных надежд. В любом случае, тем, что у нас есть, голод не утолишь. — Может, мы сможем подстрелить какое-нибудь животное? — предложила она. — Это для книжек. Нам нельзя стрелять. Энергия, которую ты затратишь на охоту, не стоит того, если только тебе крупно не повезет. Будем поститься. Это нам не повредит. — Мы не умрем с голоду? — Нет. За два дня — нет. Нам просто придется быть осторожными. И ты можешь немного похудеть. — Я широко улыбнулся ей. Я удивился, когда она улыбнулась в ответ. Но её улыбка быстро сменилась хмурым взглядом. — Кто-то нас предал. — На, съешь немного арахиса, — сказал я. — Нас предали. — Может быть, а может и нет. Не делай поспешных выводов. Это могла быть случайность. Код могли взломать или кому-то просто повезло. Иногда так никогда и не узнаешь правду. Знал ли Иво, где мы? — Он бы никогда нас не предал. — Пытки, наркотики... любого можно сломать. На, — сказал я, — съешь еще орехов. — Я не хочу арахис. — Нет, хочешь. Я вижу. Ты голодна. — Ты, должно быть, тоже голоден. Я перебрался к ней по воде и высыпал остатки арахиса из пакетика ей в рот. — Я думала, ты хочешь, чтобы я была худой. — Будешь худой, — сказал я. — Я выгляжу слишком ужасно? — На бал дебютанток в таком наряде тебя бы не пустили. Она действительно выглядела помятой, в синяках и порезах. И всё же она была прекрасна. Я скользнул между её вытянутых ног, и мы занялись любовью.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


Я лежал на теплом солнце, чувствуя себя частью скалы, на которой находился. Я знал, что пора идти, потому что воздух начал остывать. Но когда я поднялся на ноги, возникло ощущение, будто меня накрыло тысячей похмелий сразу. Я начал жалеть даже о том, что дышу, не говоря уже о движении. Делать было нечего — я подошел и встал под ледяной водопад. Катрина подошла и присоединилась ко мне.


— Тебе паршиво? — спросила она. — Конечно, — ответил я. — Я же человек. — Давай останемся на ночь. — Нет, нам нужно идти. Мы должны пересечь горный хребет сегодня ночью, пока темно.


Она ничего не ответила, но когда обсохла, подошла и надела одежду. Процесс одевания женщины всегда казался мне чем-то магическим. Я проверил «Вильгельмину» и запасные обоймы. У меня осталось двадцать пять пуль. Новость не из приятных, но я ожидал худшего. Катрина подошла ко мне, подбоченясь.


— Я хочу забрать кассеты, — сказала она. — Это моя ответственность. Я замялся на секунду, но передал их ей. Одну она вернула мне. — На случай, если со мной что-то случится... Хорошо. Я готова, — сказала она. Она была настоящим бойцом.


Мы спустились с холма. Через некоторое время я начал чувствовать себя лучше, хотя знал, что скоро нам снова придется лезть вверх. Сначала нам нужно было пересечь ту самую долину, по которой нас гнали прошлой ночью. Я ожидал, что это будет самая опасная часть сегодняшнего пути. Но когда мы достигли долины, в ней царило сказочное спокойствие.


Я внимательно изучил густой лес, но не увидел никаких признаков яростной схватки, разыгравшейся здесь накануне. Вскоре мы достигли утеса. Он оказался более неприступным, чем я ожидал, но в каком-то смысле это было хорошо. Этот маршрут выглядел наименее вероятным для побега.


— Делай точно то же, что и я, — сказал я Катрине. — Ставь ноги ровно туда, куда ставлю я. Сейчас не время для творчества. — Я думаю о Груше, — сказала она, указывая на долину, где погибла собака. — Такое случается, — ответил я. Я посмотрел на утес. — И еще одно, Катрина. Не смотри вниз.


Мы взбирались по скале в тишине. Меня поразило, как сильно я устал. Я уже хотел есть. Хотя из-за нехватки пищи моя работоспособность должна была упасть, как только тело адаптируется к использованию накопленной энергии, спад прекратится — по крайней мере, на пару дней. Я мельком увидел горы, которые нам предстояло преодолеть, прежде чем мы пойдем под уклон. Надеюсь, они не такие страшные, какими кажутся.


За следующие два часа мы продвинулись неплохо. Были сумерки, когда мы рухнули в густые кусты, чтобы отдохнуть. Я завел будильник на часах на десять вечера и уснул почти в то же мгновение, как закрыл глаза. Когда прозвенел сигнал, было темно, но луна и звезды давали достаточно света, чтобы видеть горный хребет. Я разбудил Катрину.


— О, Ник, я чувствую себя так, будто меня опоили наркотиками. — Вставай, — сказал я. — Нам нужно лезть на гору. — Я не смогу. Давай подождем до завтра. Я поднял её на ноги. — Завтра тебе будет только хуже. Устроишь себе долгий и приятный сон, когда переберемся на ту сторону. — Я так сильно устала, Ник. Но на этом протесты закончились. Вскоре она уже шла за мной в ровном темпе. Я подозревал, что подъем будет легче, чем тот, что был днем, но гораздо длиннее.


Мы пробирались на ощупь вверх по склону. Луна отбрасывала странные тени сквозь высокие деревья, и всё вокруг было искажено. Трудно было отличить тень ветки от самой ветки. Мы не смели пользоваться фонариком. Когда луна время от времени скрывалась за облаком, нам оставалось только ждать её возвращения. Ночь становилась жуткой. Мы слышали странные звуки: животные шуршали в зарослях или перекликались друг с другом. Мы были измотаны; каждый шаг давался с огромным трудом. Мы карабкались всё выше и выше. Лес редел и мельчал, превращаясь в конце концов в чахлый кустарник — залитую лунным светом версию уже знакомого пейзажа.


Через несколько минут мы вышли в бесплодный мир залитых луной скал. Я почувствовал странный подъем, когда мы пробирались через перевал в этом пустом, призрачном ландшафте. Один раз мне показалось, что я увидел огонек сигареты, позже — услышал кашель и лязг металла. Но когда мы миновали перевал и начали спуск в долину, величественная тишина, казалось, стала еще глубже. Я так устал, что мне было почти всё равно, что произойдет. Сознание немного путалось от ночной мглы и напряжения. Мне стало не хватать Груши. В своем замешательстве я представлял, что она всё еще плетется рядом с нами, как дружелюбное привидение.


Когда мы добрались до первых больших деревьев, мы втиснулись в густую группу кустов ради защиты и тепла и рухнули в объятия друг друга. Мы мгновенно уснули. Я был настолько изнурен, что забыл завести будильник, но мои внутренние часы разбудили меня ровно в девять утра. Я был голоден и всё еще чувствовал усталость, но был доволен нашим прогрессом, хотя и знал, что сегодня нам предстоит такой же тяжелый переход.


Всё утро мы шли по густо заросшей лесом долине, не проронив ни слова. Голод был нестерпимым. Мои мысли блуждали, но всегда возвращались к сигналам, которые посылал желудок.


— Ник, я так ужасно хочу есть, — наконец сказала Катрина. — Мы выберемся отсюда сегодня, Катрина. Вечером ты сядешь за роскошный ужин. Я говорил уверенно, хотя знал, что впереди еще одна гора, которую нужно преодолеть. Когда мы подошли к её подножию, был только полдень. Мы с Катриной решили не ждать темноты и начать подъем сразу.


Спустя час восхождения я заложил крюк в сторону от самого низкого перевала, выбрав более высокий и крутой маршрут. Я рассудил, что там меньше шансов встретить наших друзей из ЦРМЛ и ОЗНА. Через несколько минут мы поднялись к границе леса. Я выскользнул вперед и залег среди низкорослых деревьев и камней, изучая перевал, но не увидел никаких признаков врага.


Когда я вернулся в лес, то обнаружил, что Катрина спит. Я минуту наблюдал за ней, заметив умиротворенное выражение на её лице.


Мне не хотелось будить её, но нам нужно было двигаться дальше. Вскоре мы осторожно прокладывали путь через поле валунов. Я зорко следил, не возникнет ли проблем, и даже присыпал нашу одежду пылью, чтобы мы были менее заметны издалека. Наконец мы оказались в сотне ярдов ниже голого каменистого перевала. По обе стороны возвышались зубчатые скалы, а в самом проходе, через который нам предстояло идти, не было никакого настоящего укрытия. Мне не понравилось это место, но другого выбора у нас не было. Мы на ощупь пробирались вверх по каменистой осыпи к тропе между двумя пиками. Достигнув вершины, я подал знак Катрине и достал «Вильгельмину». Она тоже выхватила свой пистолет, но признаков присутствия наших «друзей» я всё еще не видел.


Мы продвигались вперед, прижимаясь к левой скале на расстоянии двадцати футов друг от друга. Перед каждым движением я осматривал кручи над нами. Мы шли осторожно, но быстро, так как укрытий почти не было. Примерно через сто ярдов мы достигли другой стороны, где перевал расширялся. Мы могли бы и дальше жаться к левой скале, но я не был уверен, что мы сможем спуститься без веревки, так как тропа, казалось, обрывалась прямо у края пропасти. Справа от нас тропа огибала большой закругленный склон осыпи. Далеко внизу раскинулась долина. На протяжении двухсот ярдов не было никаких укрытий, кроме нескольких валунов размером с сундук. Затем тропа уходила вниз, следуя вдоль крутого каменистого ручья в лес.


Я осмотрел скалу над нами — никого. Я пробежал по тропе около ста футов и снова посмотрел на утес. Ничего. Я махнул Катрине, чтобы она следовала за мной. Мы прошли еще тридцать футов, когда по нам открыли огонь. Я нырнул за камни и огляделся. Катрина была рядом со мной.


— Черт! Я ведь был так осторожен, — сказал я. — Не вини себя. — Проклятье! — Я высунул голову, чтобы осмотреться, и почувствовал, как пуля просвистела мимо. На противоположной скале засел одинокий снайпер с мощной винтовкой. Они не думали, что мы попытаемся пересечь горы здесь, поэтому выставили только одного часового. Мы были в безопасности, пока не двигались. Однако рано или поздно к нему присоединятся друзья. Мы были не так уж далеко от спасительного спуска, но ни у одного из нас не было шансов пересечь это небольшое расстояние и остаться в живых.


Сукин сын был умен. Он позволил нам отойти достаточно далеко, чтобы мы оказались вне эффективной зоны действия пистолетов, но при этом оставались в пределах досягаемости его винтовки. Я приподнял «Вильгельмину» и сделал пару осторожных выстрелов в его сторону, чтобы проверить очевидное. Я лишь выбил фонтанчики пыли из скалы, и всё. В ответ он высунулся из-за укрытия и изрешетил землю вокруг нас.


Катрина сделала пару выстрелов в его сторону, но у её маленького автомата эффективная дальность была вдвое меньше, чем у «Вильгельмины». — Что теперь? — спросила она. — Не уверен, — ответил я. Я лежал в пыли, пытаясь сообразить, что делать, пока снайпер пробовал достать нас рикошетами. Я решил, что стрелок он неважный, иначе мы были бы уже мертвы. И тут я вспомнил об «Уолдо» [специальная микро-бомба AX, обычно предназначенная для самоликвидации]. Послушайте, если бы я строго следовал приказам, я бы дождался момента, когда исчезнет последняя надежда, поднес бы «Уолдо» к лицу и навсегда стер бы все улики моего пребывания в Югославии. Но я не собирался использовать «Уолдо» на себе. У меня были другие планы. Я потянулся вниз и расстегнул ширинку. Катрина посмотрела на меня с недоверием.


— «Уолдо», — сказал я в ответ на её возмущенный взгляд. — О, — выдохнула она с явным облегчением. Я показал ей маленькую ребристую бомбу. — Ты сможешь забросить её так далеко? — спросила она. — Скорее всего, нет. — Я огляделся в поисках чего-то, из чего можно сделать пращу. С помощью пращи можно метнуть камень в три-четыре раза дальше, чем просто рукой, и во много раз сильнее. Я расшнуровал ботинки. Осмотревшись, я нашел то, что мне нужно. Я велел Катрине снять брюки и отдать мне её трусики. Она слегка покраснела, но поняла, что я не шучу. Она молча сделала, что я просил. Я подобрал камень, максимально близкий по размеру и форме к «Уолдо». Я использую бельё Катрины как ложе для снаряда.


Я торопливо доделал пращу. Протянул Катрине «Вильгельмину». — Ты должна отвлечь его огонь на себя. Но не задерживайся долго на одном месте. Стреляй так, чтобы это выглядело убедительно. Не трать время на прицеливание. — Я строго посмотрел на неё. Я хотел, чтобы она отнеслась к этому серьезно. Всё это дело было затеей рискованной.


— Хорошо, — сказала она. Вид у неё был решительный. Я подал ей знак и рывком вскочил на ноги, раскручивая камень над головой. Снайпер успел сделать пару выстрелов в её сторону, прежде чем понял, что я — мишень получше. К тому времени я уже нырял к земле. И всё же это было близко: когда я приземлился, осколки камней разлетались повсюду. Я переполз в более надежное укрытие и высунул голову, чтобы проверить результат броска. Я промахнулся мимо скалы. Значит, придется пробовать еще раз.


— Он почти попал в меня, — сказала Катрина. На её щеке была кровь. Я потянулся и коснулся раны. — Просто осколок камня, — сказал я. — Придется повторить. Думаешь, справишься? — Да, — ответила она. — Но, пожалуйста, будь осторожен. Тебя едва не задели.


Мы сменили позиции и попробовали снова. Я рванулся вправо и вверх. Катрина вскочила и начала стрелять, а я закрутил пращу. На этот раз я потратил больше времени, хотя и полностью открылся для него. Момент выпуска снаряда показался мне правильным. Я повалился спиной на землю. Снайпер всадил пули в то место, где я только что стоял, а я извернулся, чтобы проследить за вторым тренировочным броском. Камень ударился в скалу примерно в десяти футах ниже него. Если бы это был настоящий «подарок», он был бы мертв. Я посмотрел на «Уолдо». Единственное, что меня беспокоило — на какое время установлен взрыватель. Ненадолго, догадался я, зная, для чего «Уолдо» предназначен. Я усмехнулся про себя. Нашего друга ждал сюрприз всей его жизни.


— Слушай, Катрина. Делаем то же самое. Только когда услышишь взрыв — беги. Не оборачивайся. Что бы здесь ни случилось, это уже не будет иметь значения. — Я сделаю пару выстрелов, прежде чем побегу, — сказала Катрина. Я внимательно следил за ней; расчет времени должен был быть идеальным. Она быстро скользнула по земле и вынырнула с другой стороны валуна, из-за которого стреляла раньше, начав всаживать пули «Вильгельмины» в сторону снайпера. Я вскочил и завертел пращу над головой. Краем глаза я увидел, как Катрина схватилась за грудь и рухнула на землю, извиваясь, как червяк на крючке. Я поклялся, что засуну «Уолдо» этому сукину сыну прямо в глотку. Я сделал еще пару оборотов, выпустил «Уолдо» и упал на землю. Я посмотрел на Катрину.


Она подмигнула мне и спросила: — Неплохо сыграно, а? — Приготовься бежать, — сказал я. Раздался мощный взрыв. Я посмотрел на скалу. Огромного куска утеса не хватало. «Уолдо», должно быть, упал прямо ему на колени.


Мы обогнули гору, а затем спустились на сотню ярдов по заваленному валунами ручью, прежде чем остановиться. Она схватила меня и крепко обняла. — Ну ты и боец, Джесси Джеймс. — Она снова поцеловала меня. — Я думала, мы не выберемся. Но ты забросил «Уолдо» идеально. — Она сияла. — Не забывай, что ты мне помогла, — сказал я. Я разобрал пращу и бросил ей остатки её белья. Затем взял шнурки и вставил их обратно в ботинки. — Теперь они будут точно знать, где мы находимся, верно? — спросила она. Я кивнул, заканчивая завязывать шнурки.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Мы были измотаны и избиты, но всё стало предельно просто. Перед нами стояла лишь одна задача — бежать. Больше ничего не имело значения: ни боль, ни миссия, ни судьба бедной Груши, ни даже постоянный голод. Я посмотрел на изнуренную Катрину, прислонившуюся к дереву и всё еще тяжело дышавшую от напряжения, и надеялся, что она это понимает. Я знал, что нам нужно отдохнуть хотя бы час, но здесь останавливаться было нельзя. Мы должны были убраться как можно дальше от места гибели снайпера, и как можно быстрее.


— Вставай, пойдем, — сказал я. — Ох, Ник, я так устала и хочу есть. Сколько еще... — Хотел бы я знать. Пошли. — Я встал и протянул ей руку. Она поднялась, и мы начали спуск по склону. — По крайней мере, больше не придется лезть в горы, — подбодрил я её. — Скоро лес закончится, и начнется карстовый район. Там так же дико и сурово, но не будет больших лесов, которые могли бы нас укрыть, — ответила она.


Я уже бывал в карстовых краях раньше, но даже при этом они всегда казались мне странными и неестественными. Карст — это сильно эродированное высокогорье из известняка. Вода творит с ним странные вещи: глубокие ущелья, провалы, пещеры, реки, которые текут по поверхности, а затем ныряют в скалы и не показываются на протяжении миль. Известняковая порода дает скудную почву, поэтому там встречаются лишь крошечные участки плодородной земли и небольшие рощицы. Остальное — дикая, бесплодная и живописная местность. К сожалению, мне не требовалась живописность; мне нужна была безопасность. Будь я на месте наших преследователей, я бы подождал на краю карстового района, там, где лес редеет, и попытался бы снять нас там, вместо того чтобы тратить время на поиски в бескрайних лесных массивах.


Мы бежали трусцой через чащу леса настолько быстро, насколько могли. — Ник, я не могу идти без отдыха. — Ладно, один час, — сдался я. Я завел часы и рухнул рядом с ней. Я проснулся точно по сигналу, но поднять Катрину было непросто. Спустя два часа мы приближались к границе карстового района.


— Катрина, я обещал, что гор больше не будет, но нам придется взобраться на этот холмик, чтобы пойти по гребню. Они будут ждать, что мы, уставшие и голодные, выберем путь наименьшего сопротивления и пойдем по низинам. — Это больше похоже на гору, — устало промолвила она. Должен признать, для холма он был высоковат, но всё же не шел ни в какое сравнение с горами, которые мы одолели раньше. В конце концов мы выбрались на вершину.


Мы осторожно продвигались по хребту, который постепенно спускался к карстовому плато. Я раз десять пожалел, что у меня нет бинокля, но его не было, а невооруженным глазом я не видел никаких следов погони.


Мы спускались по хребту, пока он почти не сравнялся с равниной. Перед нами лежало огромное, изрезанное карстовое плато. Я с тревогой изучал ландшафт, пока не заметил небольшой каньон, уходящий на юго-запад — это казалось нашим лучшим шансом. Мы спустились со скалистого уступа и скользнули в узкую теснину. Сначала она была неглубокой — всего на несколько футов выше наших голов, но вскоре она впала в более крупное ущелье, а то — в следующее, еще большее. Маленький зеленый ручеек, прорезавший центр каньона, превратился в серо-зеленый бурный поток, мчащийся, словно горная река после весенней оттепели. На мгновение это показалось безопасным. Каньон продолжал углубляться, и вскоре мы шли между серо-белыми стенами высотой в двести футов, состоящими наполовину из скалы, наполовину из известняковой осыпи. Мы держали хороший темп. Пойманный ритм, казалось, нес нас вперед вопреки ноющим протестам наших тел.


Мы двигались по длинному, совершенно прямому участку каньона. Когда он начал сворачивать вправо, я резко обернулся. Это был старейший и простейший трюк в книге. Я увидел фигуры, движущиеся по обоим краям каньона примерно в четверти мили позади нас, и понял, что мы в серьезной беде. Я указал на них Катрине и прибавил ходу. Мы ускорились и начали немного отрываться от преследователей. Сначала это вселило в меня надежду, но спустя время я заподозрил неладное. Они выглядели слишком уверенными; они явно не спешили догонять нас, и я начал гадать, не знают ли они чего-то, чего не знаем мы.


Я продолжал поглядывать на скалы. Валунов почти не было, укрытий тоже, а стены каньона были крутыми и осыпающимися — худшее сочетание. Было несколько мест, где мы могли бы выбраться наверх, но на открытом пространстве мы оказались бы в еще более невыгодном положении, имея при себе лишь пистолеты.


— Они отправили часть людей вниз, в каньон, — сказала Катрина. — Да, я знаю. Мы в ловушке. — Мы еще поборемся, Джесси Джеймс. Это я тебе обещаю. Чему быть, того не миновать. Я только надеюсь, что они нападут раньше, чем я совсем выбьюсь из сил и не смогу держать пистолет.


Нам пришлось немного замедлиться, потому что Катрина не могла поддерживать такой темп. Я не подгонял её. Мы могли бы оторваться в темноте, но весенние дни длинные. Всё, что им было нужно — это винтовки, и тогда, несмотря на все храбрые речи Катрины, боя бы не получилось. Я похлопал её по заднице; больше я ничего не мог придумать.


— Тебе это нравится, да, Джесси Джеймс? — Вполне. — Я так голодна, что съела бы карибуза. — Кого? — Ну, как у вас в Америке. Огромные олени со смешными рогами. Карибузы. — А, — сказал я. — Карибу. Я бы тоже не отказался. — Когда вернешься в Америку, закажи стейк из карибуза в память о нашем спасении. — Закажу два, один в память о тебе. Я знаю отличную закусочную в Буффало. Стейк из карибу — их фирменное блюдо.


Они приближались, но медленно. Я надеялся, что это просто излишняя самоуверенность. Но когда мы обогнули следующий поворот, я был по-настоящему поражен. Я тряхнул головой, думая, что это мираж. Вся ревущая зеленая река исчезала в гигантском провале [поноре] в известняковой скале. Я знал, что такие геологические особенности существуют — карстовые районы ими славятся, — но не мог поверить, что мы наткнулись именно на него. Мы были загнаны в угол. Я сел на валун, пытаясь решить, каким будет наш следующий шаг. Мы были истощены, патроны на исходе, а на нас шли дюжина хорошо вооруженных и обученных бойцов. До темноты оставалось еще несколько часов. Я оглядел высокие стены из рыхлой известняковой осыпи. Шансов почти не было. Подъем был бы долгим и медленным, и они настигли бы нас раньше, чем мы выбрались бы. Либо они просто ждали бы нас наверху.


Я смотрел на исчезающую реку, обхватив голову руками. Я просидел так несколько минут. Катрина села рядом и обняла меня. Думаю, она слишком устала, чтобы говорить. Я оглядывался, но взгляд неизменно возвращался к бурлящему потоку. Внезапно мне в голову пришла идея. Всё, что уходит вниз, должно выйти на поверхность. Я посмотрел на реку новыми глазами. Это и будет наш выход.


— Идем, Катрина, — сказал я. — Мы идем купаться. — Она посмотрела на меня странно, но не стала протестовать. — Эта река выйдет из скалы ярдов через сто, — продолжил я. — Будем надеяться, что и мы тоже. — Но некоторые текут под землей милями, — с тревогой заметила Катрина. — Будем надеяться, что это не одна из них. — Она заметно вздрогнула.


— Ладно, план такой, — сказал я. — Сначала немного актерской игры для достоверности. Мы делаем вид, что лезем на скалу. Они начинают стрелять. Мы отстреливаемся и падаем в реку. Самое сложное — не получить настоящую пулю. — Я обернулся. Они явно занимали позиции. На дальнем краю скалы появился человек с винтовкой. Его приятели скоро будут здесь.


— Так, — я затянул свой ремень вокруг её ладони, а свободный конец несколько раз обмотал вокруг своей. — Держись очень близко. Постарайся находиться прямо за мной, под моими ногами. Левой рукой обхвати голову. Единственная реальная опасность — потерять сознание от удара об камни. — Ник, это безумие. Мы не можем этого сделать. — Идем, — отрезал я. — Это наш единственный шанс. — Я потащил её к осыпающемуся склону. — И еще одно, Катрина. Путь может быть чуть длиннее ста ярдов. Если почувствуешь воздух, а мы всё еще будем под водой — вдыхай глубоко и быстро. Я наблюдал, как ревущая река исчезает в известняковых челюстях.


— Ник, я не согласна, я... — её последние слова потонули в звуках выстрелов. Известняковая пыль начала взметаться вокруг нас. Она смотрела на воду, её широкие синие глаза наполнились ужасом. Я отвернул её голову. — Это как лезть по скале, — сказал я. — Не смотри. Делай шаг за шагом. — Ты не поцелуешь меня на прощание? — Нет, — сказал я, — ни в коем случае. Ты никуда не уходишь, кроме как поплавать.


Они снова открыли огонь. Я выстрелил в ответ, а затем изобразил падение. Мы заскользили по крошащемуся камню и рухнули в реку. Шок от ледяной воды пробудил во мне ужасные сомнения в правильности плана. Зелено-белая вода теперь казалась тусклой и серой. Рев становился громче. Я посмотрел вверх сквозь водяные вихри на грязную известняковую скалу и черную пасть пещеры, которая, казалось, сама тянулась к нам, а не просто ждала, пока нас туда затянет. Внезапный ужас от мысли умереть в темноте, оказавшись в ловушке под землей, заставил мои внутренности сжаться. Пропасть становилась всё больше. Звук в пещере становился не только громче, но и глуше по мере нашего приближения, напоминая стон огромного животного. Я сделал последний глубокий вдох, когда вода закружила нас и поглотила, унося в абсолютную тьму.


Я не закрывал глаз, но ничего не видел. Я боролся, чтобы удержать нас в центре бурлящего потока. Острая боль пронзила руку, когда я врезался в потолок. Мы кувыркались в ревущей воде. Но мой разум был совершенно ясен, как будто я находился в чистой белой комнате и наблюдал за всем происходящим со стороны, спокойно сидя с бокалом мартини в руке.


Абсолютная тьма продолжалась, прерываемая внезапными, слепыми уколами боли. Я защищал голову, как и велел Катрине. Мы врезались в стены, выпирающие камни и бог знает во что еще. Тьма, тьма повсюду. Мои мысли начали путаться. Я почувствовал давление под челюстью — верный признак удушья. Легкие начали ныть. Никакого света. Прошлое, настоящее, будущее, мечты и кошмары — всё смешалось. Воздух заканчивался. У Катрины, должно быть, тоже.


Я с боем пробился к поверхности и провел вытянутой рукой по потолку. Мой мозг работал как телетайп, считывая новости, которые посылали руки: вода, вода, вода, воздух! Я вскинул голову, ища глоток, но лишь ударился о скалу. Я соскользнул глубже в бушующий поток, но снова рванулся вверх. И снова вытянутая рука посылала сообщения: вода, вода, вода, воздух!


Я вынырнул и жадно глотнул воздух. Никогда в жизни я не чувствовал ничего более прекрасного. Я толкнул Катрину, давая знак дышать. Затем я успел сделать второй полный вдох, прежде чем мои вытянутые руки почувствовали приближение скалы, и мы снова нырнули в самый центр ледяного потока.


Тьма тянулась бесконечно. Боль обрушивалась на меня, как выскакивающие монстры в «комнате смеха» — когда я меньше всего этого ждал. Знакомые признаки кислородного голодания вновь проявились в горле, челюстях, легких. Мы снова попытались всплыть, но я лишь ободрал руки о камни. В груди начало жечь. Сознание помутилось. Мне казалось, что огромные, ужасные лица наблюдают за моей смертью. Ник Картер и его подруга были в шаге от того, чтобы пополнить ряды «молчаливого большинства». Я начал терять сознание, но отказывался вдыхать воду.


Затем я увидел свет. Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать значение этого света. Когда до меня дошло, я рванулся к поверхности и глубоко вдохнул. Когда голова прояснилась, я повернулся к Катрине — она отчаянно кашляла. Я похлопал её по спине и потащил к берегу. Вскоре мы уже лежали на теплых камнях — избитые, но живые. На лице Катрины была улыбка, но глаза оставались закрытыми, и она молчала.


— Ладно, пошли, — внезапно сказала она и открыла глаза. Я рассмеялся: — Теперь мы можем отдохнуть несколько минут. — С пленкой всё будет в порядке? — спросила она. — Чтобы пробить эти кассеты, понадобилась бы ручная граната, — ответил я.


Смесь облегчения и истощения мешала двигаться. Мы прошли по каньону еще милю и взобрались на суровое скалистое плато. Вскоре мы снова спускались в густой лес. — Как ты думаешь, какой длины была эта пещера? — спросила Катрина. — Не знаю. Но сейчас мы, возможно, в большей безопасности, чем когда-либо. Они не только решат, что мы мертвы, но и что документы вернулись к ним. Будь я на их месте, я бы вывел отсюда всех людей, чтобы не привлекать лишнего внимания. Лучше всего позволить трупам обнаружиться естественным путем. — Они не станут нас преследовать? — У них могут возникнуть подозрения, если наши тела не всплывут через неделю или около того.


Мы почти не разговаривали. В конце концов мы вышли к грунтовой дороге и пошли вдоль неё, держась в лесу на расстоянии ста ярдов. Первую милю мы не видели ничего, кроме птиц. Впереди показалась небольшая поляна. В этот момент Катрина схватила меня за руку и потянула назад. Там, на островке мха, стояла корзина для пикника, а на красно-белой клетчатой скатерти лежала пара. Два обнаженных блондинистых тела.


— У них где-то здесь должна быть машина, — сказал я. — Давай поищем. Поиски не заняли много времени: машина была припаркована чуть в стороне от дороги. Я осмотрел её. Она была заперта. Ничего необычного, за исключением того, что на заднем сиденье виднелись зерна риса или конфетти. Я не хотел угонять машину без крайней необходимости, чтобы не давать полиции повода для расследований.


— Давай дадим им несколько минут, — предложил я. Мы тяжело опустились на камни и стали ждать. — Расскажем им слезливую историю и убедим подбросить нас до фермы твоего дяди.


Ждать пришлось недолго. Они подошли, обнявшись, счастливые, как пара дельфинов. Мы внезапно появились перед ними, и Катрина начала длинный, запутанный и жалостливый рассказ. Я наблюдал за их лицами. Они отреагировали с искренним сочувствием. Уверен, выглядели мы абсолютно жутко. Они хотели отвезти нас в больницу. Мы ответили, что просто хотим домой. Возникла небольшая заминка, когда Катрина начала объяснять, что мы швейцарские туристы, говорим по-немецки и проводим медовый месяц. Я вовремя заметил швейцарские номера на машине, слегка пнул её и вставил, что мы югославы. Катрина посмотрела на меня волком, пока они не объяснили, что они — немецкоязычные швейцарские туристы в свадебном путешествии.


Вскоре нас укутали в свитера и брюки, которые они настояли нам отдать. Было приятно сидеть в теплой одежде на заднем сиденье машины. Они предложили нам остатки своего обеда, который мы с благодарностью съели. Пара болтала без умолку, и довольно скоро мы добрались до пыльной колеи, ведущей к ферме дяди Катрины. Мы настояли, чтобы нас высадили там, поблагодарили их и попрощались. Наконец мы зашагали по дороге к ферме.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


Прилив энергии, полученный от первой за несколько дней еды и осознания того, что мы выжили, длился недолго. Вскоре мы уже с трудом переставляли ноги, шагая по пыльной дороге. Пейзаж был красивым: сияющие желтые поля, рощи бледно-зеленых оливковых деревьев. Подъездная дорожка выглядела еще хуже, чем разбитая колея, по которой мы шли, но скромный белый фермерский дом показался нам именно тем, что нужно. Катрина оставила меня и подошла к парадной двери. Через мгновение она вернулась с улыбкой на лице. Я осматривал территорию, когда Катрина вдруг подпрыгнула в воздухе, смеясь и крича.


— Ну, Ник, похоже, вся ферма в нашем распоряжении на пару дней! Дядю вызвали по делам, и он оставил записку батракам, чтобы те не приходили до его возвращения. Она нашла ключ под старым цветочным горшком. Её восторг от этого места был безграничен. — Смотри, — говорила она, — водопровод! Смотри, смывной туалет! Смотри, электричество! По западным меркам дом выглядел довольно скромно, но по югославским это было шикарное место. Она только успела сесть в большое мягкое кресло, чтобы показать мне, насколько оно удобное, как закрыла глаза, зевнула и тут же уснула. Я отнес её в постель.


Следующие два дня были лучшими в нашей поездке. Было много еды, тишина, горячий душ, удобное место для сна и Катрина. Но всё хорошее заканчивается, и спустя два дня мы ушли, перевалив через невысокую горную гряду к шоссе. Мы поймали попутку до небольшого боснийского городка Беличи, где, как я рассудил, мы были достаточно далеко от места последних событий, чтобы рискнуть угнать машину. Катрина не одобряла это, но я сказал, что мы оставим деньги на заднем сиденье в качестве компенсации. В конце концов она признала, что другого выхода нет.


На угнанной машине мы доехали до сербского города Добой и купили билеты на поезд до Винковци, что было нам совсем не по пути. В Винковци мы сменили одежду и по отдельности доехали до Любляны, столицы Словении, в ста милях за Загребом. Мы проехали мимо нашего реального пункта назначения намеренно. Я был полон решимости запутать след так, чтобы у ЦРМЛ и их агентов в ОЗНА ушли недели на его распутывание. В Любляне мы прошлись по магазинам, а затем арендовали машину.


Вся эта сложная операция заняла полтора дня, и было уже почти полдень, когда мы наконец въехали в Загреб. Катрине нужно было сделать звонки, поэтому мы остановились напротив телефонной будки на одном из широких загребских бульваров, обсаженных деревьями. Этот город сохранился гораздо лучше Белграда, но в нем нет того экзотического восточного колорита. Турки так и не дошли так далеко на север и запад в те времена, когда их Великая Османская империя раскинулась на большей части Балкан.


Я наблюдал, как меняется выражение лица Катрины. После некоторых звонков она выглядела счастливой, после других — встревоженной и обеспокоенной. Посреди одного из разговоров она подошла к машине. — Какие патроны тебе нужны? — спросила она. Ей по-прежнему не нравилась идея доставать их для меня. Закончив звонки, она вернулась к машине, выглядя лучше, чем за последние несколько дней. Я залюбовался её ногами; они напомнили мне ту напуганную, но самообладавшую женщину, которую я впервые увидел в кафе в Белграде. Я начинал привыкать к ней, и мне это нравилось.


— Кажется, я нашла безопасное место, Ник. Я кивнул. — Мне нужно кое-что объяснить о здешней ситуации, — сказала она торжественно. — Не знаю, много ли ты знаешь о хорватской политике. — Достаточно, но как это связано с документами и ЦРМЛ? — Хорваты — гордый народ, над которым долгое время доминировали другие. Здесь сильны идеи независимости. Но хорватский национализм в какой-то момент принял дурной оборот. Многие приветствовали нацистов, пока большинство не осознало свою ошибку. Лис — хорват, и он всегда держал их в узде. Но уже некоторое время здесь действует жестокое сепаратистское движение. — Некоторые хотят крошечного независимого хорватского государства. Оно стало бы легкой добычей для наших «восточных кузенов». Группировка «Кровь хорватов» сейчас самая опасная. Могут быть неприятности. Многие люди, которые нам помогут — хорватские диссиденты, выступающие против этой группировки. — Несколько недель назад они распространили листовки, доказывающие, что один из лидеров «Крови» был виновен в убийствах многих хорватов во время Второй мировой войны. Это сильно ударило по группировке, даже в глазах крайних националистов. «Кровь» в ярости и пытается поквитаться с диссидентами. На моих друзей нападают, а полиция их не останавливает. Так что нам придется иметь дело не только с ЦРМЛ и их агентами в ОЗНА, но и с этими фашистами. Мне жаль, что так вышло. Я бы не впутывала нас в это, но мне больше не к кому обратиться. Именно эти люди помогут нам разоблачить «подконтрольных».


— Ты собираешься опубликовать документы здесь? — спросил я. — Здесь и в других местах. Мы опубликуем их здесь, в Загребе, а также в Белграде и в Скопье, столице Македонии. Президент Македонии — один из «подконтрольных». Я планирую оставаться здесь, пока всё не будет опубликовано, а затем отправлюсь в Белград к отцу. Из Белграда и Скопье должны прибыть курьеры, чтобы забрать фотографии документов. — Как только у нас будут дубликаты пленок и всё будет готово, я хочу, чтобы ты покинул страну и вывез копии на Запад — на случай, если с нами что-то случится. Но обещай мне, что не опубликуешь материалы раньше нас. — Обещаю. Думаю, наше правительство пойдет на это, хотя иногда, когда на кону национальные интересы, давление может быть сложным. Она похлопала меня по колену и дала адрес своего друга. — Ох, Ник, — вздохнула она. — Я буду так рада, когда всё это закончится и я смогу снова ставить танцы.


Она сказала, что её зовут Сильви. Она взяла меня за руку так нежно, что я едва почувствовал её прикосновение. Она была высокой, худой, с большими черными глазами и сияющими черными волосами. Руки и ноги у неё были тонкими, грудь — крупной для такого телосложения, а сама она выглядела хрупкой, как птичье яйцо. Кожа у неё была белой и прозрачной, как костяной фарфор. Она сказала, что она танцовщица, как и Катрина, но из другой труппы. Мы должны были остановиться у неё на пару дней.


— Поменьше говори с диссидентами, — предупредила меня Катрина по дороге. — Не лги об учебе или работе; они тебя просто проверят. Они будут спрашивать друзей друзей своих друзей, пока не найдут кого-то, кто тебя знает, или, что еще хуже, того, кто должен тебя знать, но не знает. Лучше оставаться загадочным. Я за тебя поручусь. Ты так хорошо говоришь на нашем языке, что, думаю, они ничего не заподозрят.


— Понял, — ответил я. Когда Сильви рассказала мне, чем занимается, я ничего не сказал в ответ. Пока она и Катрина болтали, я осмотрел квартиру. Она находилась на третьем этаже, и там было два выхода. Я высунулся из окна и заметил нависающую крышу тремя этажами выше. Самым слабым местом квартиры были двери и замки. Я дал Сильви денег, чтобы она купила замки. Сам же я решил раздобыть немного дерева и пару железных прутьев. Катрина ушла делать звонки. Я сидел, глядя на Сильви, а она смотрела на меня. Такие огромные черные глаза должны быть вне закона. Прежде чем мы успели заговорить, в комнату вернулась Катрина.


— Ник, нам нужно кое-что доставить. Сильви, я вернусь очень поздно, но Ник может прийти раньше. Через минуту мы уже были на улице. Катрина сказала: — Давай пройдемся пешком. Мы идем к фотографу, который проявит пленку. Он помогал издавать ту листовку, которая разозлила «Кровь». На его офис напали, и голос у него по телефону был дрожащим. Пожалуйста, оставайся там, пока не получишь копию пленки, а потом принеси её и спрячь у Сильви. У меня много дел.


Мы поднялись на четвертый этаж в довоенном здании, похожем на дом Сильви, но в еще более запущенном состоянии. Катрина постучала в дверь и назвала свое имя. Мгновенного ответа не последовало. Катрина еще раз объяснила запертой двери, кто она такая. Мы услышали звуки, похожие на передвижение мебели. Вскоре после этого дверь приоткрылась.


— Милош, это Катрина. — Знаю, знаю, — сказал маленький человек в очках, появляясь из-за двери. — Простите. «Кровь» разгромила мою мастерскую. Я фотограф, а не уличный боец. Я против этих фашистов, но я не создан для такого. Моя помощница уволилась. Она проработала со мной годы. — Он посмотрел на меня. — Кто этот человек? — Друг, Милош. Успокойся.


Мы прошли по узкому коридору в гостиную. На столе лежала ножка от стола, обмотанная изолентой. — Ждете гостей? — спросил я. — Надеюсь, что нет, — ответил он. Я помог ему придвинуть мебель к коридору, чтобы заблокировать дверь. — Знаете, трех человек жестоко избили, — сказал он. — Двое до сих пор в больнице. — Он говорил нервно. — Мы слышали, — сказала Катрина. — Твоя мастерская полностью уничтожена? — Да, но я всегда проявлял большую часть пленок здесь, дома. У вас есть для меня пленка?


Я протянул ему кассеты. — Это связано с «Кровью»? — спросил он. — У нашей страны всегда было больше одного врага, — ответила Катрина. — С одной стороны фашисты, с другой — сталинисты вроде ЦРМЛ. Он попытался открыть кассеты, но не смог. Я протянул руку и показал как. Он посмотрел на них с тревогой.


— Я хочу поговорить с тобой наедине, Катрина, — сказал он и поспешно увел её в соседнюю комнату. Когда он закрывал дверь, я услышал его нервный шепот: — Что это, Катрина? Это не обычные кассеты. Я отошел от двери, чтобы осмотреться. Это место стало бы ловушкой в случае нападения. Когда они вышли из комнаты, он выглядел еще более пришибленным и обеспокоенным, чем раньше.


— Ник, мне пора, — сказала Катрина. — Ты говоришь, что эту пленку сложно проявлять. Пожалуйста, помоги Милошу ради меня.


У него действительно возникли проблемы с проявкой. Пленка была разработана так, чтобы её было невозможно проявить, не зная точных спецификаций, но даже со знаниями это требовало огромных усилий. Когда он вставил пленку в увеличитель и увидел её невероятное разрешение, он снова расстроился. Он начал жаловаться на то, как трудно будет её увеличивать, делать отпечатки и так далее. Мне надоело слушать его нытье, поэтому я открыл бумажник и начал отсчитывать деньги прямо на столе для фотопечати.


— Сколько оборудования ты потерял, по твоим оценкам? — спросил я. — Мы хотим тебе помочь. Я продолжал считать. Его хмурый взгляд сменился ухмылкой. — Я бы сделал это даром, — сказал он, — но у меня есть расходы. Я человек небогатый. — Я понимаю, — сказал я и снова полез в бумажник, чтобы добавить денег. — Хватит, хватит! — воскликнул он. — На самом деле мне плевать на деньги. Я пожертвую их на благо дела.


Я кивнул и убрал бумажник. Может, и «на благо дела», но, насколько я понимал, возможно, ему просто нужно было доказательство нашей способности защитить его. Когда он закончил копировать негативы, он спросил: — Вы сможете вывезти меня из страны? — Границы довольно открыты, — ответил я. — Арендуй машину и поезжай — после того, как проявишь пленку. — Я думал, может, вы поможете мне найти работу на Западе. — Я в жизни не бывал за пределами Югославии. — Простите. Я должен был догадаться... — Ерунда, — великодушно сказал я. — Спрашивай о чем угодно. У нас здесь нет секретов. я широко улыбнулся ему, и он поспешил вернуться к работе.


У него ушло много времени на копирование пленки; это невозможно сделать обычным способом. Я оставался в темной комнате вместе с ним, пока он не закончил. Я спрятал дубликаты негативов в карман. Он проводил меня до двери, где я показал ему, как правильно заклинить её. Когда я вышел из здания, уже стемнело, но воздух был освежающим после нескольких часов вдыхания химикатов. Я сделал крюк до главной торговой улицы и купил материалы для укрепления двери.


Я постучал в дверь Сильви, хотя у меня был ключ. Она открыла, выглядя более уязвимой, чем когда-либо, в желтом банном халате, только что из душа. Я принялся за работу над дверью. Замки, которые она купила, были не ахти какими, но всё же лучше прежних. Я установил металлические и деревянные армирующие перекладины, а затем покрасил всё белой краской. Выглядело это вполне цивилизованно.


Сильви подошла, когда я заканчивал. — Мне нравится дверь, — сказала она. — Ты хороший мастер. Я улыбнулся. Она была хрупкой и красивой, но почему-то у меня в голове была Катрина, и я мог лишь восхищаться Сильви со стороны — на этом всё и заканчивалось. Думаю, она это поняла, потому что её следующие слова были: — Катрине очень повезло. Я снова улыбнулся.


Закончив с замком, я отправился в ванную принять столь необходимый душ. Когда я вышел, то застал Сильви и Катрину сидящими на единственном поношенном зеленом диване в слезах. Вокруг были разбросаны газеты. — Иво мертв, — сказала Катрина, снова заливаясь слезами. Я подошел и взял газеты. «СКУЛЬПТОР ПОГИБ В АВТОКАТАСТРОФЕ», гласил крупный заголовок. Я пробежал статью глазами; всё это звучало крайне подозрительно.


Сильви немного перестала плакать. — Давайте попробуем поужинать, — сказал я. Сильви предложила что-нибудь приготовить и ушла в кухню. Я сел рядом с Катриной и открыл газету. Там был длинный некролог и фотографии. Он был знаменитым скульптором. Снимки отдавали ему должное: Иво, стоящий в обнимку с одной из своих огромных скульптур; Иво, получающий Ленинскую премию; Иво в костюме для дзюдо; Иво на мотоцикле, машущий рукой. Я откинулся на спинку дивана и начал читать статью.


Катрина снова начала рыдать. — Он был таким хорошим человеком, — сказала она. — Я знаю. Но ему следовало покинуть страну, когда мы советовали. Кстати, — добавил я, — если ты не обеспечишь защиту для Милоша, он закончит так же, как Иво. Его квартира — это смертельная ловушка. В этот момент Сильви показалась в дверях.


Я встал, прошел в кухню и попытался съесть ужин. Катрина не могла есть. Сильви сидела со мной, но тоже ничего не съела. Через некоторое время я услышал, как Катрина делает звонки. После ужина я сидел в кресле, просматривая газету, когда вошла Катрина. — Я хочу увидеть пленку, — сказала она. — Она под половицами в спальне. На ней не было лица, поэтому я сам пошел и принес ей пленку. Её глаза были ярко-красными, но она внимательно изучила кадры через увеличительное стекло.


Внезапно она сказала: — Завтра вечером состоится встреча, пожалуйста, будь там. Сделай мне одолжение, побудь завтра с Милошем, а когда он закончит, принеси отпечатки. Но будь осторожен. Сегодня «Кровь» напала еще на нескольких человек. Я наблюдал за ней. Ей было очень больно, но она заставляла себя держаться. Мне это нравилось. — А послезавтра ты сможешь вывезти дубликаты пленок из страны. Готовься. Ты помнишь наш уговор. — Да, — ответил я. — Я могу вернуться, если понадобится помощь. — Думаю, в этом не будет необходимости, спасибо. — Она ушла делать новые звонки.


В ту ночь мы все спали по отдельности. По какой-то причине Катрина предпочла именно так. Когда я проснулся на следующее утро, она уже ушла. Казалось, мы вернулись к тому, с чего начали.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


— Я пойду позвоню, — сказал я Сильви, вставляя «Вильгельмину» в кобуру и направляясь к двери. — Увидимся вечером. — Здесь есть телефон, Ник. — Для такого звонка — нет. Огромные «спальные» глаза проводили меня до выхода.


Утро было приятным и бодрым. Я прошел почти милю, прежде чем выбрал телефонную будку для звонка. — Алло, Роза, это кузен Дмитрий. — Ах, Дмитрий, рада тебя слышать. — Тот влюбленный юнец всё еще ходит за тобой по пятам? — Нет, Дмитрий. Я никого не видела. Мне даже никто не звонит, хотя с телефоном всё в порядке. Теперь наступила самая сложная часть. — Я собираюсь немного сократить свой отпуск, но думаю провести последний день в Дубровнике. Почему бы тебе не присоединиться ко мне? — Хорошо, Дмитрий. — Я помню, как мы в детстве ходили на охоту, Роза. Большинство девчонок боялись ружей, но ты всегда была отличным стрелком. И тебе вовсе не обязательно было идти с нами. — Да, Дмитрий.


— Давно это было, Дмитрий. Мне нравилось таскаться за тобой следом просто для того, чтобы убедиться, что с моим маленьким кузеном ничего не случится, пока он выполняет свои поручения. — Да. В театре собираются ставить западную пьесу — Шекспира, «Кориолан». Почему бы нам не сходить? — Я бы с удовольствием, Дмитрий, — она помолчала. — Дмитрий, я помню, как сильно ты в детстве любил играть с игрушечными корабликами и самолетиками. — Кораблики больше, чем самолеты, Роза, особенно игрушечные подводные лодки. — Ах, да, я помню, как ты их расставлял. — Вот рецепт, который моя мать хотела тебе передать. У тебя есть блокнот и карандаш? — Я продиктовал ей зашифрованное сообщение для Хоука. — Я сама испеку это сегодня вечером, — сказала она. Мы закончили наш иносказательный разговор. Я был рад услышать, что вечерним рейсом она вылетит на базу AXE в Италии. Я повесил трубку, думая о черном кружевном белье.


Мне не нравилось просить её о помощи. Прикрывать чью-то спину — это верный способ погибнуть. Но я не мог рисковать, когда дело касалось вывоза пленки. Я неспешной походкой направился к дому Милоша. Но когда я пришел туда, меня ждало грубое пробуждение. На противоположной стороне улицы стоял громила, который вполне мог бы подойти на роль защитника в футбольной команде «Питтсбург Стилерз». Я поспешил вверх по ступеням.


После добрых пяти минут споров я наконец убедил их открыть дверь. Обычно бледное лицо Милоша выглядело призрачным, будто сама Смерть наложила на него грим. В гостиной находились трое мужчин с дубинками, а на столе лежало ружье. Я указал на громилу через дорогу. — Мы его видим, — сказал один из мужчин. — Он там уже около часа. Это «Кровник». Мы уже встречались раньше.


Милош потащил меня в темную комнату, чтобы показать отпечатки. Я пролистал глянцевые черно-белые снимки. Некоторые документы были на немецком, некоторые на сербско-хорватском. Можно сказать, что все они были написаны на языке измены. У предателей обычно не бывает принципов, и всё же, читая между строк, я не мог не почувствовать некоторую симпатию. Эти люди извивались как черви, пытаясь сорваться с крючка. Там была целая литания оправданий и объяснений того, почему та или иная информация была неверной или недоступной.


Тем не менее, им почти удалось уничтожить Лиса и парализовать партизанскую армию. Нацисты предприняли внезапную атаку на штаб Лиса с участием специального парашютно-десантного батальона и едва не убили его самого и весь его штаб. Лис прощал многое, но та атака почти стоила ему войны. Она определенно стоила ему жизни многих друзей и коллег; он никогда этого не простит. Так «подконтрольные» нацистов стали «подконтрольными» ЦРМЛ, пока не выросла гора предательств милей высотой.


— Сколько еще? — спросил я Милоша. — Я не спал всю ночь. Еще час, и всё будет готово. — Хорошо. Как только закончишь, тебе стоит на время уехать. У Милоша было его обычное встревоженное выражение лица. Я похлопал его по спине и вернулся в гостиную.


Мужчины были молоды и сильны, но бойцами они мне не показались. Они рассказали мне, что «Кровь» нападает на их людей уже довольно давно, но пока никто не был убит, хотя после ночной атаки еще больше их друзей оказались в больницах. Мы следили за улицей из окна. Я только отошел, чтобы дать глазам отдохнуть, как меня позвали обратно. Подъехал фургон, и из него высыпало полдюжины крепких парней. Затем подкатила зеленая «Застава-100», и из неё вывалилось еще больше бандитов. Они были вооружены дубинками, цепями и кувалдами.


— Может быть, нам лучше уйти отсюда? — предложил один из молодых людей. — Милош еще не закончил проявлять отпечатки, — сказал я, тем самым отказывая им. — Мы бы всё равно не прорвались, — добавил другой. — Значит, будем держать оборону, — сказал суровый блондин, который, казалось, был у них за главного.


Минуту спустя дверь начала трещать под ударами. Я достал «Вильгельмину». — Стой, — сказал лидер. — Ни одна из сторон пока не применяла огнестрельное оружие. — Я взглянул на дробовик. Он проследил за моим взглядом. — Только в самом крайнем случае, — отрезал он. Я убрал «Вильгельмину» и выбрал себе дубинку из кучи на стуле. Когда фашисты добили дверь, они начали выкрикивать: «Кровь Хорватии пролита за свободу!», повторяя это снова и снова. Звучало это довольно мерзко.


Они повалили в узкий коридор, отталкивая и сбивая мебель обратно в гостиную. Они кричали: «Смерть предателям нации!», бросаясь на нас. Но я заметил некоторую нерешительность, когда они увидели, что мы стоим в полной боевой готовности. Они не ожидали встретить четверых вооруженных мужчин. Они рассчитывали разгромить квартиру одинокого, кроткого фотографа. Я заметил и еще кое-что, что должно было дорого им обойтись: в узком коридоре они набились так плотно, что не могли драться, не задевая друг друга. Если бы мы стояли в дверном проеме, мы бы их остановили. Их могло быть втрое больше, чем нас, но одновременно сражаться могли не более двух человек.


Комната взорвалась криками. Мы атаковали. Я бросился на них, размахивая дубинкой как неандерталец и для эффекта выкрикивая ругательства. Я врезался в громил в лоб, в то время как остальные наши ребята прикрывали меня. Послышался треск ломающихся костей. Я был быстрее и непредсказуемее их, и «Кровники» за это поплатились.


Вскоре трое их парней уже валялись на полу. У них не было места для маневра. Я врезался в их ряды, обрушивая дубинку снова и снова со всей силы. Мне приходилось раскрываться в процессе, но они получали слишком тяжелые удары и слишком быстро, чтобы воспользоваться моей оплошностью. Диссиденты втащили одного из «Кровников» в комнату и разделались с ним. Еще один упал на колени. Я опустил дубинку, вопя как банши. Когда я не смог пробить его защиту, я ударил его ногой под челюсть. Я ждал, когда «Кровь» дрогнет. Какое-то время мне казалось, что они будут лезть до тех пор, пока мы всех не перебьем. Наконец они побежали. Это была бойня. Уйти удалось только двоим. Маловероятно, что они вернутся.


Эта победа была особенно жестокой, думаю, потому что для диссидентов она была первой после множества поражений. Я пошел за Милошем, потому что нам нужно было уходить на случай, если они решат вернуться с подкреплением. Впрочем, я не подгонял его без нужды — дал ему собрать вещи. Я оставил себе комплект отпечатков для публикации в Загребе, а два других отдал блондину, чтобы тот передал их лично Катрине. Когда я вернулся, диссиденты стояли над павшими «Кровниками» с болезненным видом — их триумфальное бахвальство улетучилось. То, что казалось им лишь жестокой игрой, закончилось: двое нападавших были мертвы. Я гадал, хватит ли у диссидентов духа на подобную свирепость в будущем. «Кровь» потребует плату — жизнь за жизнь, и диссиденты это понимали. Коридор был наполнен стонами и криками боли; стены и пол были забрызганы кровью.


Один из молодых людей начал всхлипывать. Я отвесил ему крепкую пощечину и погнал по коридору вместе с остальными. — Я прожил здесь двадцать лет, — сказал Милош. — Я никогда не смогу сюда вернуться. — Будем надеяться, что ты сможешь отсюда хотя бы уйти, — ответил я.


Когда мы вышли на улицу, засвистели пули. Блондин открыл огонь из дробовика, а я всадил несколько пуль в их сторону из «Вильгельмины». Оставалось всего двое, и как только мы открыли ответный огонь, они бросились наутек. — Я не понимаю, что происходит, — лепетал Милош. — Я мирный человек. Я не дрался с тех пор, как был мальчишкой. — Он остановился, чтобы оглянуться назад. — Не останавливайся, — скомандовал я. — Вся моя жизнь. Всё пропало. — Это единственный путь. — Но куда мне идти? — У меня есть место, где ты сможешь переночевать.


Я отвел его к Сильви. Она была очень добра к нему. Свой комплект отпечатков я спрятал под пол в спальне. Затем я проверил «Вильгельмину», велел им держать дверь запертой и отправился на «военный совет», на котором Катрина просила меня присутствовать в тот вечер.


Восемь человек сидели вокруг длинного деревянного стола, еще четверо или пятеро расположились в комнате. Я заметил Катрину на другом конце помещения. Из соседних комнат доносились голоса и звуки шагов. Повсюду стояли наполовину пустые чашки с турецким кофе. Я узнал мужчин, с которыми сражался против «Кровников». Представления друг другу, казалось, длились вечно, но я запомнил только Андрея, того сурового блондина. Когда я сел, Андрей продолжал горячо доказывать свою точку зрения.


— Сегодня мы впервые дали отпор «Крови» и победили! Мы побили их, хотя их было втрое больше. Они бежали, спасая свои жизни. — Да, мы бились с ними один на один, — добавил другой. — Пришло время раздавить «Кровь» раз и навсегда, — заявил Андрей. — Мы их одолеем. Мы устали от террора этих громил. Сначала мы разобьем «Кровь», а потом займемся проблемой ЦРМЛ и «подконтрольных» Катрины, что, признаю, не менее важно.


— Согласна, «Кровь» опасна. Мы должны защищаться, — сказала Катрина. — Но мне жаль, что нам приходится воевать с ними, потому что ЦРМЛ — вот настоящая угроза для нашей страны. Они, возможно, уже контролируют тайную полицию Лиса и определенно связаны с КГБ. Если Красная Армия войдет в нашу страну, всё будет кончено. Андрей возразил: — У Катрины верные доводы. Но именно «Кровь» избивает наших людей, и именно само существование «Крови» — пятно на нашей чести. — Они ничтожны, — настаивала Катрина. — Это всего лишь местная банда. ЦРМЛ — повсюду. Именно ЦРМЛ проникли в наше правительство.


В этот момент я решил вмешаться в спор. — Я не хочу умалять вашу сегодняшнюю победу, но поражение «Крови» было случайностью. Я объяснил ситуацию с узким коридором. Я видел, что мои слова имеют вес благодаря моему участию в драке. — Вы выиграли битву, но неужели вы действительно хотите воевать с «Кровью» один на один? — спросил я. Я обвел взглядом комнату, оценивая каждого по очереди. Лишь у троих-четверых были хоть какие-то мускулы. Я сделал это мелодраматично, заставляя их увидеть то же, что видел я.


— Мы будем использовать мозги, — ответил Андрей на мой невысказанный вопрос. — Это безнадежное дело, — сказал я. — Люди Лиса не питают любви к фашистам. Они просто натравливают «Кровь» на вас. Что вам действительно нужно сделать — это надавить на Лиса и ОЗНА, чтобы они подавили «Кровь». Выпускайте листовки, идите в международную прессу, жалуйтесь на фашистские атаки. Вы свяжете Лису руки. Он никогда не позволит миру поверить, что он мягок по отношению к фашизму.


Внезапно заговорили трое или четверо одновременно. Катрина вклинилась в разговор. Они спорили и спорили. В этот момент я ушел на кухню, чтобы выпить бокал вина и перекусить. Как раз когда я налил себе вина и сделал бутерброд, в кухню влетела Катрина. — Ник, это Сильви! — закричала она. — Какая-то банда пытается вломиться в её квартиру!


Мы бросились вниз по лестнице. Пытались найти машину или такси, но безуспешно. До дома Сильви было недалеко. Мы бежали всю дорогу.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


Я взлетел по лестнице. Сердце колотилось, но не от физического напряжения. Я слишком давно в этом деле, чтобы не догадываться, что мы там найдем. И все же вид Сильви и Милоша, подвешенных к балке в гостиной, наполнил меня яростью. По крайней мере, их не пытали. Тот, кто убил их, должно быть, застукал Сильви у телефона и побоялся, что помощь прибудет слишком быстро. Я подбежал к окну и выглянул наружу. Четверо парней прыгали в маленькую зеленую машину. Я скатился по лестнице как безумный. Подбежал к ближайшему автомобилю и, угрожая пистолетом, вышвырнул водителя наружу.


Они почти оторвались, но я настиг их, почти случайно, кварталах в четырех от квартиры. После этого слежка стала даже слишком простой. Причина была ясна — эти ребята никого не боялись. В их поведении не было ничего скрытного, и я начал гадать, действительно ли это «Кровники».


Мы петляли по темным улицам в сторону старого складского района в верхней части города. Загреб когда-то состоял из двух городов — духовного и светского, которые позже срослись в один. Я был в этом районе лишь однажды и не совсем понимал, где нахожусь. Я увидел, как бандиты притормозили и припарковались примерно в середине квартала. Они смеялись и хлопали друг друга по спинам, направляясь к старому кирпичному складу. Окон не было видно, но внутри зажегся свет сразу после того, как они вошли.


Я вытащил «Пьера» [газовую гранату]. Наших фашиствующих друзей ждал сюрприз. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы вскрыть замок на первом этаже. Я бесшумно поднимался по лестнице, останавливаясь на каждом пролете и прислушиваясь у каждой двери. На четвертом этаже я услышал голоса снизу. Я прижался к стене и замер с «Пьером» в одной руке и «Вильгельминой» в другой. Когда голоса стихли, я спустился на этаж ниже и приложил ухо к двери, но ничего не услышал.


Я вскрыл замок и открыл дверь. Шагах в шести за ней, в неосвещенном коридоре, была еще одна тяжелая металлическая дверь. Я прикрыл за собой первую дверь и опустился на пол. На этот раз я видел слабый проблеск света под второй дверью, но почти ничего не слышал. Я вскрыл второй замок почти в полной темноте.


Я распахнул дверь. Это была большая пустая комната с открытыми металлическими стропилами под потолком. Вокруг были только упаковочные ящики, а в углу висела желтая лампочка. Но теперь я видел свет, бьющий из-под двери напротив. Это был чей-то штаб, и организован он был вполне профессионально. Я быстро огляделся и нашел неиспользуемую телефонную линию. Отрезал провод и обмотал его в два оборота вокруг дверной ручки. Я слышал, как они смеялись. Один из них сказал: «Видели бы вы, как она дергалась. А этот коротышка обмочился, когда мы его вздернули». Все заржали. Я распахнул дверь. На меня уставилась целая комната удивленных глаз. Я почувствовал запах выпивки, застарелого дыма и страха; скоро им предстояло вдохнуть «Пьера». Я всадил пару пуль в этих ублюдков просто ради неразберихи и швырнул гранату. Захлопнул дверь и отскочил. Пули в щепки разносили дерево, пытаясь достать меня, но было поздно. Я рухнул на пол и уперся ногами в косяк, удерживая дверь за провод.


Это не заняло много времени. По моим прикидкам, их там было десять или двенадцать. Они еще продырявили дверь, дергали и тянули её, но вскоре звуки ярости сменились ужасными криками и хрипами. Я бросился через комнату. Распахнул первую металлическую дверь, пробежал по короткому коридору и открыл вторую. Повернулся и начал спускаться по лестнице. Внезапно я перестал чувствовать правую руку. Вокруг замелькали уродливые лица, на меня посыпались удары. Я пытался отбиваться, но тело не слушалось. Я чувствовал удары повсюду. Голова закружилась, и мир почернел.


Когда я очнулся, мои руки и ноги были скованы наручниками за спиной. Я лежал на животе, и чувствовал себя паршиво. — Он убил их всех. Газом или чем-то еще. Десять человек! — я почувствовал, как кованый сапог врезался мне в ребра. — Ты кто такой? — Я промолчал и снова получил сапогом. — Ты заговоришь, поверь мне, заговоришь. — Кто этот парень? — Внезапно я уставился в дуло крупнокалиберного пистолета. Я видел, как палец медленно жмет на спуск, видел вспышку. На секунду я подумал, что всё кончено, но он сместил выстрел в сторону. Он был быстр. В ушах зазвенело.


— Он мой, — услышал я глубокий, хриплый голос. Вскоре я увидел и саму уродливую рожу обладателя голоса. — Ты убил моего брата, — сказал он. Он поднес складной нож к моему лицу. — Я начну резать тебя. Отрезать куски один за другим, пока ты не сдохнешь. Но это займет много времени. Сначала я отрежу тебе нос. — Он приставил лезвие вплотную. — Немо, отойди от него. Заберешь его позже. — Сначала отрежу нос. — Нет, нам пора ехать. Я не хочу, чтобы он истекал кровью как свинья по всей машине. — Я буду резать. — Я почувствовал, как он возится с моим ботинком. — Самое вкусное оставлю на потом. — Немо, пошел вон! Ты получишь его после того, как с ним поработают профессионалы. Я хочу, чтобы он выложил всё как полагается. — А я сначала порежу. — Раздался выстрел. Немо резко отпрянул. — Черт, ты меня чуть не застрелил! — рявкнул он. — Будешь выполнять приказы, или станешь таким же мертвым, как скоро станет он. — Подвесьте его к стропилам. Можете немного размять его, парни, но мне не нужно много крови, и он должен быть жив. Понятно?


Они привязали веревку к наручникам, вздернули меня в воздух и начали практиковаться в ударах ногами в живот. Затем меня раскачали и швырнули головой в стену. Это было тяжело, потому что каждый инстинкт кричал о том, чтобы я выставил руки для защиты, но, конечно, я не мог. Когда им это надоело, они подняли меня под самый потолок и отпустили веревку. В последний момент они резко натянули её, выкручивая мои руки и ноги так сильно, что мне показалось — суставы лопнут. Затем они позволили мне упасть плашмя на живот с высоты девяти футов. При каждом падении из меня полностью вышибало воздух, а колени беспомощно бились об пол. Я пытался удержать голову, но по инерции лицо все равно впечатывалось в доски, хотя и не так сильно, как всё остальное тело. Я начал подумывать о своей капсуле. «Вальдо» [секретное устройство], конечно, пригодился бы, но при том, как они молотили меня по лицу, меня всё равно вряд ли кто-то смог бы опознать.


— Эй, парни, оставьте и мне немного, — сказал Немо, подходя ближе. Он полоснул меня перочинным ножом по шее. — Хватит! — крикнул главный. — Оставь его для профи. — У него всё лицо в крови. Сотрите. — Кто-то ткнул мне в лицо грязной тряпкой. — Слушай, парень, — сказал босс, присев рядом со мной на корточки. — Скажи мне свое имя, и я пообещаю, что они тебя больше не тронут какое-то время. Я назвал вымышленное югославское имя. Он скептически усмехнулся: — Придет время, приятель, когда ты сам будешь умолять меня выслушать правду.


Я долго лежал на полу, думая. — Давайте снимем у него отпечатки пальцев, — предложил кто-то. — Давайте снимем с него сами пальцы, — хихикнул Немо. Внезапно меня потащили по полу. — Это он? — спросил босс. Глаза меня подводили, я почти ничего не видел. — Да, думаю, он. Последний раз я видел его в горах; он упал в реку и не выплыл. Кажется, у него девять жизней. — Эта была последняя, — отозвался голос.


Босс заговорил снова: — Перевозим его; скоро рассвет. Незачем рисковать больше необходимого. Меня подняли на ноги и стали удерживать. Немо проскользнул мимо охранников и ударил меня в солнечное сплетение. Я крякнул. — Это за брата. А теперь я буду тебя резать. — Немо, это последнее предупреждение, — сказал босс. — В следующий раз я всажу пулю в твою жирную тушу.


Меня вытащили за дверь и потащили вниз по лестнице. Немо умудрился еще пару раз ударить меня по почкам на ходу. Меня дотащили до маленького зеленого «Фиата», на котором они приехали, и грубо затолкнули на заднее сиденье. С обеих сторон ко мне притерлись бандиты; двое других сели спереди. — Теперь-то я могу его порезать, а, пацаны? — завел свою шарманку Немо. — Имей уважение, Немо, — ответил водитель. — Ты слышал босса. — Я всегда выполняю приказы. Но этот гад убил моего брата. Вы его видели? У него лицо было зеленым, он захлебывался собственной блевотиной. Разве я кого-то резал без приказа? — Остальные промолчали. Он оглянулся на меня. Этим взглядом можно было остудить доменную печь. — Я разделаюсь с тобой, парень. — Он попытался ткнуть меня в лицо, но бандит слева перехватил его запястье. Они завели машину и тронулись, но не проехали и десяти футов, как резко затормозили. Кто-то стоял прямо перед капотом.


— Это еще кто такой? — спросил один из громил. Я всё еще плохо видел, чтобы разглядеть фигуру. — Да он там один, — сказал водитель. — Сходи узнай, чего ему надо. Немо распахнул дверь и вышел поговорить с незнакомцем. Я прищурился. Это был маленький, худощавый человечек с копной седых волос и, кажется, с усами.


Я увидел вспышку, и Немо с глухим стуком рухнул на асфальт. Маленький человек небрежно сделал пару шагов влево, словно готовясь к народному танцу. Я всё еще не понимал, кто это. Пистолет висел в его вытянутой руке чуть кособоко. Он больше напоминал матадора со шпагой, чем гангстера с пушкой.


Я услышал три негромких, резких хлопка. Он стрелял из малого калибра, и теперь я понял, зачем нужен был этот «танец» — чтобы избежать рикошетов от лобового стекла. Мозги вылетели из затылков бандитов, забрызгав окна серой массой и кровью. Я почувствовал, как парни рядом со мной дернулись и обмякли.


Незнакомец нерешительно подошел к машине и открыл дверь. — Николас Картер, Киллмастер? — Игорь Александрович Снайпер, КГБ? — ответил я.


Я разглядел маленькие усики и густые брови, но я понял, кто это, как только он начал стрелять. Мы никогда не встречались «по работе», так как, очевидно, оба всё еще были живы. Он осмотрел каждое из своих попаданий, бормоча что-то себе под нос и замеряя большими пальцами, насколько точно отверстия расположились по центру лбов.


— Эх, я старею, Николас. Стреляю уже не так, как раньше, — сказал он по-английски с сильным русским акцентом. Я немного покашлял и ответил: — Как по мне, так очень неплохо, Игорь. Он печально покачал головой. — Да, да, ну что ж... Но где мои манеры? Тебе, должно быть, неудобно, Николас. Он вытащил одного из громил из машины и бросил его в сточную канаву. Затем потянулся внутрь и помог мне выбраться. Увидев наручники, он порылся в карманах, пока не нашел ключ. — Прогуляемся немного, Николас? — «Вильгельмина», — сказал я, указывая на машину. Он выглядел озадаченным. — Мой пистолет. — Да, конечно. — Он отступил на шаг и приготовился к рывку.


В моей профессии не так много правил, но одно из них абсолютно: одна услуга заслуживает другой. Но нельзя принимать помощь от источника, от которого ты её не хочешь — именно это и подумал Игорь, услышав мою просьбу о пистолете. Я был рад спасению, но не испытывал восторга от своего спасителя. Многие мои коллеги закончили жизнь с такими аккуратными маленькими дырочками во лбу.


Я твердо поблагодарил его за помощь и очень осторожно убрал «Вильгельмину» в кобуру. Я мог бы направить оружие на него, конечно, но тогда я был бы уже мертв, а моя миссия провалена. Игорь Александрович был для всех первым кандидатом на звание лучшего стрелка в мире. — Нам пора идти, Николас. — Он протянул мне серебряную фляжку. Я сделал пару глубоких глотков — коньяк! — Мой желудок, Николас, уже не очень принимает водку.


Мы пошли по улице. Он предложил мне опереться на его руку. Боюсь, я довольно сильно ковылял. Я кивнул назад, в сторону машины. — КГБ не любит фашистов, — сказал я. — Это не фашисты, Николас. Это агенты ЦРМЛ, притворяющиеся «Кровниками», понимаешь? — Мои глаза открылись так широко, как не открывались уже несколько часов. Он продолжил: — Таким образом, «Кровники» и диссиденты перебивают друг друга, избавляя ЦРМЛ от хлопот. — А я думал, ЦРМЛ и КГБ — лучшие друзья. — О, так и есть, Николас, так и есть. — Тогда... — Знаешь, иногда кто-то предлагает тебе что-то грандиозное — как огромное приданое. Всё даром. Всё, что ты должен сделать, это жениться на ком-то по имени, скажем, ЦРМЛ и ввести её в свой дом. Но если ЦРМЛ приходит в твой дом, кто скажет, что произойдет — у неё там уже есть родственники? Ты понимаешь, Николас? Нужно слишком много мужества, чтобы сказать «нет» такому прекрасному предложению, как средиземноморские порты. — Он раздвинул пальцы и показал мне ладонь. — Николас, у меня сейчас пятеро внуков. Одного раза с «дядюшкой Джо» [Сталиным] достаточно. Он внимательно посмотрел на меня. — Я понял тебя, Игорь, — сказал я. — О детях я не так сильно забочусь. О жене тоже. Но внуки вошли в мое сердце. — Он мечтательно отвел взгляд, но глаза его оставались кристально чистыми. — Я готов уйти на покой — старик становится мягким. Внуки растут — никакого «дядюшки Джо». — Он твердо кивал на каждом слове.


— Я понимаю, — сказал я. — Что значат несколько портов в Югославии по сравнению с тем, что ЦРМЛ будет заправлять в Советском Союзе? — Это может помешать моему выходу на пенсию, Николас, — грустно сказал он. — Понимаю, Игорь. Но что мы можем сделать для тебя? Одна добрая услуга заслуживает другой. Возможно, что-то, что облегчит твою пенсию? Мы остановились, и он протянул мне фляжку. Я сделал глубокий глоток. Я поддерживал разговор, но чувствовал себя неважно. — У меня хорошая пенсия — и дача — но если ребята «дядюшки Джо»... — Четыреста тысяч на номерном счету в швейцарском банке, — вставил я. — Двухсот тысяч достаточно. Я человек простой. — Он помолчал, выглядя задумчивым. Вероятно, он приводил в порядок список своих просьб в уме. — Один сын, ему всего сорок, а уже проблемы с сердцем. Клиника Майо, бесплатно. — Да. — Сын моей старшей сестры исчез в Аргентине. Я хочу его вернуть. — Ах, Игорь, ты же знаешь, как там всё устроено. Невинных рубят в куски. У виновных надежды нет. — Я хочу своего племянника. — AXE не обучало «эскадроны смерти», Игорь. Это сделал кое-кто из наших общих знакомых. У нас там нет таких связей. Если они его взяли, его пытали. Поверь мне, он мертв. — Если он мертв — пусть так. Я хочу, чтобы его тело вернули матери на родину. — Мы сделаем, что сможем, но там не уважают мертвых. Трупы разбросаны по всей этой чертовой стране. — Я хочу, чтобы он был похоронен в русской земле. Думаю, ты сможешь это сделать для меня. Расскажи Дэвиду Хоуку, что случилось бы с тобой и твоей миссией, если бы не Игорь. — Ты нас знаешь, Игорь. Мы платим по долгам. Он полез в карман и снова протянул мне фляжку. Она была почти пуста, но там осталось достаточно обжигающей жидкости, чтобы смочить мое пересохшее горло. Закончив, я вернул ему фляжку. — Игорь уходит на пенсию, — повторил он. — Мы не трогаем пенсионеров, Игорь. Ты знаешь правила. Но когда выйдешь в отставку, оставайся в Советском Союзе. Если мы увидим, что ты отдыхаешь за границей, мы предположим худшее. — Вот адрес командного пункта ЦРМЛ, — внезапно сказал он. — Как говорят у вас, американцев, я бы достал их прежде, чем они достанут тебя. Днем я улетаю в Минск. — Спасибо. Для меня честь познакомиться с вами, Игорь Александрович, — сказал я. Я посмотрел на лучшего снайпера мира. На вид в нем было футов пять и четыре дюйма, не больше. Я зашагал прочь. Он развернулся и пошел в другом направлении.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ


Я доковылял до такси и каким-то образом добрался до квартиры. Очнулся я лишь через день в маленькой белой комнате. В кресле напротив сидел парень с дробовиком. Я посмотрел на него, он — на меня. Раньше я его никогда не видел. Он подошел к двери и крикнул: «Он очнулся».


Вошел Андрей. Его рука была на перевязи, ухо забинтовано, а под глазом красовался синяк. — Как ты? — спросил он. — В порядке, — ответил я. — Разбитое колено и пара сломанных ребер. Ты выглядишь не лучше. — Видел бы ты тех, других, — отшутился он, но было видно, что ему очень больно.


Они договорились этого не делать, но, узнав о Сильви и Милоше, всё же решили напасть на штаб «Кровников». «Кровь» их ждала. Семь диссидентов были убиты, включая одну женщину, которую схватили и изнасиловали. Когда с ней закончили, её выбросили на пустыре. Полиция теперь повсюду, сказал Андрей. Что бы там ни замышляли Лис и ОЗНА, местные власти сыты по горло и устроили рейды и на «Кровников», и на диссидентов. Мне было тошно говорить ему, что это ЦРМЛ, притворяясь «Кровью», убили Сильви и Милоша. Его обманули, и он погубил всех этих ребят, напав не на тех бандитов.


Я сказал ему, что узнал, где находится штаб ЦРМЛ, что они планируют настоящую резню для него и его друзей, и что мы должны ударить первыми. Я спросил его, сколько людей он может собрать. — Вчера — сотню, сегодня — двенадцать, — печально ответил он. Он покачал головой, выглядя несчастным. — По правде говоря, Ник, теперь всем заправляет Катрина. Не знаю, пойдет ли кто-нибудь за мной после той катастрофы, в которую я их втянул. — О Катрине я позабочусь, — сказал я. — Дюжины будет достаточно. Достаньте оружие: дробовики, пистолеты, винтовки — самое тяжелое, что сможете найти. Сделаем это завтра утром. Боюсь, это единственный способ исправить твои прежние ошибки. — Катрине это не понравится. — Я поговорю с ней. Я ободряюще улыбнулся ему. — Послушай, — сказал я, — мы все совершаем ошибки. Тут дело либо в твоей гордости, либо в твоей жизни. Они убьют тебя, когда ты попытаешься опубликовать документы. Им придется. Единственная альтернатива для тебя — бежать.


Он согласился, но выглядел далеко не счастливым. Я узнал, что мне приписывают те аккуратные дырочки во лбах парней в машине. Новости об этом разошлись по сарафанному радио, но никто не слышал о том, как «Пьер» устроил переполох, и о последствиях.


Вошла Катрина. — Ник, я рада, что ты в порядке. Все говорят, что ты разгромил ЦРМЛ. Но что я слышу о новой драке завтра? Я рассказал ей о случившемся, опустив часть про Игоря. Я сказал ей, что разгромил операцию ЦРМЛ по имитации «Крови», но не саму организацию. — Ник, я не хочу больше насилия. Никого не убивали до той стычки, которую ты возглавил у Милоша. Я посмотрел на неё минуту и произнес одно имя: «Иво». Она вздрогнула при упоминании этого имени. — Насилие его не вернет. — ЦРМЛ убьет тебя и всех твоих друзей, если мы не доберемся до них первыми. Помнишь, я был против драки с «Кровью». — Я запрещаю новое нападение. — Когда я промолчал, она добавила: — Ты ничего не скажешь? — Нападение состоится. Она прикусила губу. Она знала, что нас не остановить. — Послушай, — сказала она. — Пин Бегович, второй человек в ОЗНА, погиб вчера в подозрительной аварии. Это значит, что ОЗНА устраняет внедренных агентов ЦРМЛ, и нападение не нужно. — Или, — сказал я, — это значит, что ЦРМЛ захватывает окончательный контроль над ОЗНА. Она была так зла, что встала и вышла, не сказав ни слова.


Утром настроение было похоронным. Четверо мужчин, которых собрал Андрей, вели себя так, будто шли на поминки, а не на перестрелку. Они были тяжело вооружены. Я решил, что мы справимся даже таким малым числом. Я объяснил, что мы делаем и почему. Веселее они не стали. — Послушайте, — сказал я. — Вы хотите закончить как Иво Мудрац или висеть под балкой, как Сильви и Милош? Пошли. Они продолжали медлить. — Это же убийство, — сказал один. — Откуда нам знать, что это то самое место? — спросил другой. — Мы не можем просто прийти и расстреливать людей.


— Если хотите ждать, пока они начнут стрелять первыми, — сказал я, — валяйте. — Но что они нам сделали? — Ладно, слушайте, как всё устроено, — я рассказал им столько, сколько счел возможным. — ЦРМЛ изначально внедрились в «Кровь», чтобы посеять хаос. Им нужно было иметь повод призвать Красную Армию, когда Лис умрет. Вы попались в их ловушку, когда напали на так называемый штаб «Кровников». — Зачем же совершать еще одну ошибку? — ЦРМЛ не получили документы, когда убили Милоша и Сильви. Им придется напасть в ближайшие несколько дней, иначе вы напечатаете бумаги, верно? Так что мы ударим по ним первыми, разгромим их командный центр и дадим вам время, необходимое для печати документов. Воцарилась глубокая тишина. — Ладно, пошли, — сказал один из них, и спор был окончен.


Мы притормозили через дорогу от адреса, который дал мне Игорь. Я планировал подняться вместе с ними, но лифта не было. С моей ногой подъем по лестнице только замедлил бы их. Они высыпали из машины и понесли оружие в здание. Я сверился с часами. Когда их не было уже три минуты, я подошел к багажнику и достал дробовик. Это был всего лишь калибр .410, но придется обойтись им. Я видел пожарную лестницу и знал, что они попытаются ею воспользоваться. Лучше мне оставаться внизу; возможно, у идеалистов не хватит духа сделать то, что должно быть сделано.


Через восемь минут после того, как они вошли в здание, началась стрельба. Звучало это не слишком громко — будто вдалеке лопаются крошечные петарды. Лишь один случайный прохожий поднял голову, чтобы посмотреть, что происходит, и пошел дальше. Еще одна реакция последовала, когда я вытащил дробовик и прислонился к машине. Я выставил полный чок и вскинул ружье к плечу. Я не жаждал стрелять из этой чертовой штуки, учитывая мои сломанные ребра.


Я рассчитал время правильно: двое парней выскочили на пожарную лестницу. Я планировал дать им спуститься хотя бы на один пролет, чтобы выстрел был вернее. Но они развернулись и открыли огонь внутрь комнаты, так что я начал палить. Первый схватился за голову и закричал так, будто ему в ухо залетела пчела. Мой второй выстрел раздробил руку другому, в которой тот держал пистолет.


Я всадил в них еще пару зарядов, прежде чем вышли еще двое. Они были предупреждены и вышли, стреляя в меня, но у них были только пистолеты. Все их пули ушли в молоко. Впервые за всю миссию у меня было преимущество в дальности. И я им воспользовался. Впрочем, в этом было больше жалкости, чем славы. Ублюдки оказались зажаты в перекрестном огне между диссидентами и мной. Они даже не могли защититься.


Я слушал, как дробинки поют свою мелодию, рикошетя от железных решеток пожарной лестницы — звенящую песню смерти. Трое диссидентов выбежали из здания. Мы рванули к машине и скрылись оттуда так быстро, как только могли. Один из диссидентов на заднем сиденье рядом со мной был тяжело ранен. Он харкал кровью и затих прежде, чем мы проехали три квартала.


Мы припарковали машину и разделились, но я проковылял вместе с Андреем один квартал, пока он рассказывал мне, что произошло. Войдя в здание, они оглушили единственного охранника и забрали ключи, но те даже не понадобились. ЦРМЛ были уверены в своей неуязвимости. Кто-то открыл дверь на стук Андрея, хотя его и не знали. Они вломились внутрь и начали стрелять. Это было то самое место, без сомнений. Повсюду стояло оборудование для связи, на стене — стеллаж с автоматическим оружием, и даже литература «Крови» и полицейская форма. Никто из людей ЦРМЛ не успел добраться до оружия. Против пистолетов сработали дробовики и эффект неожиданности.


Я был рад это слышать. Конечно, оставался шанс, что Игорь мог меня подставить, но я так не считал, потому что, как мне казалось, понимал его мотивы. Вряд ли его стали бы слишком расспрашивать, когда он скажет им, что это я застрелил тех агентов ЦРМЛ — не с его-то долгой и блестящей историей в КГБ. А хаос, вызванный такой крупной перестрелкой, поможет ему окончательно замести следы. Игорь был уже в Минске, за тысячи миль отсюда, когда произошло второе нападение.


Я попрощался с Андреем и поймал такси. Я сказал ему, что он должен покинуть Загреб: пара тех парней на лестнице остались живы и могут его опознать. Я не знал, правда ли это, но это дало ему повод уйти со сцены. Он свою долю работы выполнил. У меня было чувство, что, несмотря на наши усилия, еще много людей погибнет до того, как эти документы будут опубликованы. Катрина была рада меня видеть, но у нее был вопрос. — Ты всё-таки сделал это? — спросила она. — Да, командный пункт ЦРМЛ. Это даст нам время. Она казалась подавленной, а не рассерженной, как я ожидал. — Нам нужно поговорить, — сказала она. Я кивнул. — Убито еще больше наших людей. Двое исчезли — люди, знавшие детали нашего плана по публикации бумаг. Курьер из Белграда прибудет завтра утром, но женщина, которая должна была отвезти документы в Скопье и опубликовать их там, пропала. Я собиралась сказать тебе уезжать завтра. Ты едешь в Дубровник? — Я кивнул. — Я поеду с тобой. У меня там есть друг, который согласился отвезти бумаги в Скопье.


— Хорошо, — сказал я, внимательно наблюдая за ней. Она выглядела одновременно расстроенной и уставшей. — Я не знаю, как продолжать это, Ник. Вокруг меня гибнут люди. Я устала. Наше положение здесь, в Загребе, ухудшилось. Говорят, отцу становится совсем плохо, и мне нужно немедленно вернуться в Белград. — Мы прокатимся по побережью, — сказал я. — Тебе нужно перевести дух. Я сам могу отвезти бумаги в Скопье. — Нет, когда всё разваливается, я хочу быть уверена, что ты вывезешь пленку из страны. Мой друг Янош со всем справится. Я не стал спорить. Мы обсудили детали. Я был рад услышать, что утром мы выезжаем в Дубровник. Внезапно нас прервали крики и шум. Мы вышли в общую комнату. Посреди комнаты на коленях стоял человек с завязанными глазами и связанными за спиной руками.


— Мы поймали шпиона, предателя! — заявил один из вооруженных охранников. Другой приставил дробовик к голове пленника. — Давайте пристрелим сукиного сына, — предложил второй. К этому моменту в маленькой комнате собралось уже полдюжины человек. — Откуда вы знаете, что он шпион? — спросила Катрина. — Лучше отведите его в другую комнату, — сказал я. Мы подождали, пока его уволокут. — Ян, как ты узнал, что он шпион? — спросила Катрина. — Ну, на данный момент он уже признался. «Кровники» заплатили ему, чтобы он следил за нами. — А как вы его вычислили? — спросил я. — Сначала он рассказал нам, как активно участвовал в делах в Косово, а потом зажег сигарету. — Зажженная сигарета — слабое доказательство того, что он шпион, — заметил я. Внезапно на меня уставились шесть пар глаз, а дуло дробовика качнулось в мою сторону. Катрина быстро сделала шаг ко мне. — Все знают, что Ник сделал для нас, — сказала она. — Он знает, что курить нельзя, но ему не сказали почему. — Она повернулась ко мне: — У нас есть маленькая хитрость. Люди ближнего круга договорились не курить. Время от времени объявляется такой вот тип, заявляет, что он «свой», и первое, что он делает — закуривает.


— Давайте его пристрелим, — сказал кто-то о шпионе. — Он даже не идейный «Кровник». — Он чертов наемник, — добавил другой диссидент. — Давайте пустим ему пулю в мозг. — Похоже на излишнюю спешку, — сказал я. — Он погубит нас, если мы его отпустим, — возразил Ян. — Убийством вы ничего не добьетесь, — ответил я. — Почему бы не обменять его на кого-то из ваших людей? — А если они не захотят меняться? — спросил Ян. — Тогда нам придется его отпустить, — сказала Катрина. — Что ж, решено. Никто не возразил, так что я счел вопрос закрытым. Она взяла меня под руку.


— Давай пойдем в другую комнату и поговорим, — предложил я. Краяшком глаза я видел, как диссиденты подтолкнули шпиона к двери. — Знаешь, — сказала она, — как только я решаю, что у тебя нет никаких моральных принципов, ты берешь и спасаешь жизнь этому человеку. — Да, — ответил я, — это как раз связано с тем, о чем я хотел с тобой поговорить. — Я помолчал. — Послушай, Катрина. В ближайшие несколько дней всё решится — пан или пропал, но в любом случае, если ты останешься в Югославии, тебя убьют. Это нерационально, понимаешь? ЦРМЛ следовало бы забыть о тебе, даже если они проиграют, и тихо ждать, разовьется ли хаос, который они хотели вызвать искусственно, естественным путем. Но они этого не сделают, они тебя убьют. ЦРМЛ настолько свирепы, что даже те, кто с ними работает, например, КГБ, чувствуют себя не в своей тарелке. Поехали со мной. Как только мы закончим в Дубровнике, я переправлю тебя на американскую подводную лодку.


— Ник... мой отец. Я должна ехать в Белград после того, как передам бумаги. — Хорошо, тогда Белград. Мы всё равно сможем тебя вытащить. Я сам вернусь за тобой, но ты должна быть осторожна. — Ник, я... — ЦРМЛ придут в ярость, когда увидят, что всё, к чему они стремились годами, разрушено тобой. В Америке ты будешь в безопасности. Я тебе это обещаю. На самом деле я с нетерпением ждал её приезда в Штаты. Думаю, она это почувствовала. Она нежно посмотрела на меня: — Я нужна отцу; я должна вернуться в Белград. Я нужна своей стране. Давай больше не будем говорить о «разных мирах». Это только наводит на меня грусть.


Я посмотрел на неё, но ничего не сказал. Она была права, конечно. Завтра вечером я буду в Дубровнике, а следующей ночью встречусь с подлодкой «Stone Crab» в пятидесяти милях от берега. Я отвел её в спальню и закрыл дверь. Остальные ушли, а я хотел уединения. Мы раздели друг друга. Позже мы уснули в объятиях друг друга. Сны были яркими, красочными и длились долго.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ


На следующее утро мы встали рано. Катрина сделала свои обычные звонки. Даже слушая только одну сторону разговора, я мог понять, что дела идут неважно. Полиция провела новые рейды против «Крови» и диссидентов. В газетах об этом не было ни слова; главной местной новостью была поломка холодильной установки на загребской фабрике мороженого. Я усмехнулся, увидев эту заметку. Подконтрольная пресса не перестает меня удивлять. Вся остальная часть первой полосы была посвящена Лису; было ясно, что население готовят к его скорой кончине. Он впал в глубокую кому, жизненные показатели угасали.


Состояние отца Катрины резко ухудшилось. Её тайный контакт в больнице — старшая медсестра, которую она знала много лет, — сказала ей, что она должна немедленно вернуться в Белград, если хочет увидеть отца живым. Катрина становилась всё более взвинченной. В перерывах между звонками она мерила комнату шагами, превратившись в комок нервов. Тем временем я изучал карту и пил свой турецкий кофе.


Я думал, что вычислил наилучший маршрут до Дубровника, но Югославия — это не США, и выбирать особо было не из чего. Я нашел малозаметный поворот, который должен был вывести нас через горы к Далматинскому побережью. Дальше я уже мало что мог предпринять, так как вдоль побережья вела всего одна дорога. Она шла прямо вдоль Адриатического моря.


Если бы кто-то узнал о наших планах, именно этот участок пути стал бы самым опасным. Здесь почти нет съездов или соединительных трасс, а сама дорога узкая, так что выставить блокпосты проще простого. Я пытался втолковать Катрине, насколько уязвимыми мы окажемся, если наши друзья из ЦРМЛ и ОЗНА пронюхают, куда мы направляемся. Но было сделано слишком много звонков, задействовано слишком много людей, и хотя они использовали коды и хитрили с телефонными линиями, по сути своей они оставались любителями. У меня было мало уверенности в том, что наши планы не раскроют.


Я проверил «Вильгельмину» и рассовал запасные обоймы по карманам куртки; спустился вниз и осмотрел машину — угловатую красную «Заставу-100» югославского производства. Это был не «Мазерати», но придется обходиться тем, что есть.


Весь утренний отъезд постоянно откладывался из-за новых звонков, таинственных приездов и отъездов. Белградский курьер сообщила, что за ней следят и ей пришлось залечь на дно. Никто не знал, добралась ли она вообще до Белграда. Внезапно последовала череда слезливых прощаний и объятий, и вот я уже иду под руку с Катриной вниз по лестнице к выходу. Я взглянул на часы: было почти десять.


— Ник, извини, что мы так поздно. Осталось столько неразвязанных узлов, — сказала она, когда мы тронулись. Я заверил её, что всё будет в порядке. Долгое время мы ехали молча, затем она произнесла: — Не знаю, сколько я еще смогу это выносить. Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Ты всегда такой спокойный и собранный, я не знаю, как тебе это удается. — Опыт, — ответил я. — Я занимаюсь этим давно. Тебе нужно отдохнуть и уехать от всего этого. — Я всё еще хотел, чтобы она поехала со мной в Штаты, но не стал говорить об этом прямо сейчас. Она придвинулась ко мне и обняла за руку, как школьница. — Мы можем остановиться на обед у Плитвицких озер, — весело предложила она. — Ты видел их? Это самое красивое место в стране. Я покачал головой. Мне было всё равно, что там за озера, но остановка могла пойти Катрине на пользу. Судя по отчетам медсестры, её отец был совсем плох, а впереди нас ждали два тяжелых дня.


Мы ехали на юго-запад к побережью. Горы становились выше, пашни сменились густыми лесами. Местность становилась всё прекраснее. Но какой бы красивой ни была природа, она не подготовила меня к виду озер. Мы припарковались, и Катрина достала обед. Пейзажи пейзажами, но я был рад размять ноги, а из-за отсутствия завтрака я был почти так же голоден, как тогда в горах.


Там шестнадцать озер, и каждое перетекает в следующее, расположенное ниже, через водопады и каскады. Я много чего повидал, но ничего подобного этому. Вокруг почти не было людей, кроме нескольких туристов и рыбаков. Я помахал одному старику, и он в ответ показал мне связку форели и полузубую улыбку. Я уже отошел, когда он догнал меня и вручил четыре рыбины, завернутые в белую бумагу. Я вежливо попытался отказаться, но это было бесполезно; денег он тоже не взял. Сказал, что ловит рыбу не ради еды, а просто потому, что ему нравится процесс.


Озера были окружены самыми большими деревьями, что я видел в Югославии; высота некоторых достигала ста пятидесяти футов. Мы пообедали и выпили вина у небольшого водопада. Катрина наконец расслабилась. Я представил, что именно такой и была настоящая Катрина в своей естественной среде. Она посмотрела на меня и с улыбкой сказала, что чувствует себя лучше и готова ехать.


Вместо того чтобы продолжать путь по главной дороге, мы свернули в отдаленную долину Лика к крошечной деревушке Госпич, где Катрина попыталась позвонить в больницу, чтобы узнать об отце, но ответа не получила. Я включил радио, чтобы послушать ежечасную сводку о Лисе. В его состоянии изменений почти не было.


Мы поднимались по крутой извилистой дороге из пышной плодородной долины к хребту суровых гор Велебит. Когда мы приблизились к перевалу Халан, внезапно, словно по мановению волшебной палочки, лес кончился, и начались бесплодные меловые склоны. Я притормозил. Перед нами открывался вид на многие мили Кварнерского залива. Море было ярко-синим, усеянным оливково-зелеными и кремовыми островами. Я изучал петляющее шоссе внизу. Спуск по меловому склону был похож на переход в другой мир: мы переместились из первобытного леса на побережье, напоминавшее юг Франции.


Вскоре мы оказались на знаменитом, но узком шоссе, ведущем на юг. Горы остались далеко позади, пейзаж стал равнинным и богатым. Мы остановились в Задаре — древнем городе. Он сильно пострадал от немецких бомбежек во время Второй мировой войны, что было обычным делом в Югославии, но выглядел хорошо отреставрированным. Я немного осмотрелся, пока Катрина делала звонки. Повсюду люди толпились у радиоприемников — перед витринами магазинов, в машинах; когда я зашел в лавку купить вина, там стояло полдюжины человек, просто слушавших последние новости. Для них остальной мир перестал существовать.


Когда я вернулся к машине, выяснилось, что новостей нет. Друг Катрины не отвечал, а белградский курьер так и не появилась. Дорога на юг продолжалась по равнине, но пейзаж всё чаще пестрел оливковыми рощами и виноградниками. Катрина сидела рядом со мной в угрюмом молчании; её недавнее веселое настроение осталось в прошлом.


По мере приближения к Сплиту я видел, как Катрина становится всё несчастнее. Я и сам чувствовал некоторую тревогу и начал подумывать о том, как поднимусь на борт «Stone Crab» без неё. Я хотел, чтобы она была со мной, а не лежала остывшая и дырявая в каком-нибудь морге.


Когда мы добрались до древнего римского города Сплит, мы заметили, что всё затянуто черным. Лис умер. Люди всё так же толпились у радиоприемников, но на этот раз их лица были изможденными и застывшими. Некоторые плакали, но большинство выглядело просто оглушенными. На всех станциях звучала траурная музыка. Им потребуется время, чтобы осознать это. Человека, который вел их — правильно или нет — в течение сорока лет, больше не было. Лис ушел к другим великим вождям.


Катрина попросила меня послушать радио, пока она пойдет звонить. Она хотела узнать, сделал ли Лис обещанное заявление в поддержку диссидентов. Об этом не было ни слова — возможно, потому что всё еще играла музыка. Но если окажется, что он их не поддержал, я не удивлюсь. Я никогда не верил, что он собирался это сделать. Слишком горькую пилюлю пришлось бы проглотить старому Лису.


Катрина вернулась к машине с изнуренным видом. Ни об отце, ни о курьере вестей не было. По радио начали передавать подробную медицинскую историю болезни Лиса. Любой обычный человек умер бы еще полгода назад. Глядя на кучки ошеломленных людей, бродящих как зомби, я выехал из города. Я не видел ничего подобного со времен убийства Кеннеди.


— Я всегда была против Лиса, — сказала Катрина, — но без него будет странно. Надеюсь, мы сможем построить страну без диктатора и при этом не перегрызть друг другу глотки. — Я просто кивнул, не сводя глаз с узкой извилистой дороги. Честно говоря, «большие шишки» приходят и уходят, и если только они не втягивают тебя в войну, где гибнет куча народа, мир продолжает вертеться примерно так же, как и раньше.


Начинало холодать. На западном горизонте показалось несколько облачков. Мы проезжали через череду рыбацких деревушек, превратившихся в курорты, — так называемую Макарскую Ривьеру. Пляжи были маленькими, зажатыми между грудами камней. Катрина настояла на остановке, чтобы позвонить. Когда мы наконец добрались до порта Плоче, она ушла к телефону и пропадала очень долго. К машине она вернулась абсолютно каменной. Я понял, что она получила новости, но спрашивать не стал.


Вскоре мы ехали через болотистую местность, и она заговорила: — Курьер наконец-то прибыла в Белград. Мой отец мертв. Он умер всего за два часа до Лиса. Медсестра не могла сообщить раньше, чтобы не привлечь внимания. — Она уставилась в пустоту. — Не могу поверить, он мертв. — Затем она разрыдалась, и я стал искать место, чтобы припарковаться. Минуту спустя я заметил небольшой каменистый съезд и свернул туда. Я заставил её выйти и немного пройтись, хотя она издавала ужасные, отчаянные всхлипы. Мы смотрели на Адриатическое море, оно было прекрасно. Я почти ничего не говорил, просто обнимал её, давая выплакаться. Когда она закончила, она решительно развернулась и села в машину. В который раз я восхитился её силой.


Мы пробирались на юг, когда у меня возникло странное чувство из-за желтой машины на хвосте. Возможно, дело было в манере вождения или в габаритах пассажиров. Я совершил резкий, в последний момент, поворот к городку Стон на одну из немногих боковых дорог, и «Фиат» пронесся мимо. Либо я ошибся, либо он нас потерял. Я въехал в город и припарковался на площади у знаменитой церкви Святого Михаила, следя за дорогой. Через пятнадцать минут я вернулся на шоссе; другого выбора у нас не было. Это был наш единственный путь.


Я вырулил на шоссе и пристроился за большим дизельным грузовиком. Желтого «Фиата» нигде не было видно. Однако довольно скоро у меня снова появилось то самое чувство насчет преследователя. На этот раз это был зеленый «Фиат» с тремя парнями внутри. Я съехал с дороги у Трстено и сделал круг по небольшому парку. Я промчался по площади, разгоняя туристов, как стаю голубей, и ударил по тормозам. Когда мои «товарищи по осмотру достопримечательностей» на зеленом «Фиате» вывернули из-за угла, я всадил одну пулю в их правое переднее колесо. «Фиат» вильнул и врезался в бока двух припаркованных машин. Я удовлетворенно хмыкнул и запрыгнул обратно в машину.


— Наверняка они ждут нас дальше по дороге — я имею в виду других, — сказал я Катрине, которая всё это время молчала. — Как они смогли так быстро нас найти? — спросила она. Я посмотрел на неё. — Мы можем никогда этого не узнать, — ответил я. — Но совершенно точно одно: мы нужны им позарез, и именно сейчас.


Я вернулся на прибрежное шоссе. Я был рад, что Катрина начала приходить в себя. — Как хорошо ты плаваешь? — спросил я. — Не настолько хорошо, чтобы доплыть до Дубровника, если ты об этом. — До знаменитого города-крепости оставалось еще полчаса езды. — Я думал о Колочепе. — Этот остров слишком далеко, Ник. — Тогда будем держаться дороги, — подытожил я.


Я сосредоточился на вождении. Мы петляли по скалистому побережью. Большую часть времени мы находились высоко над водой — футов на шестьдесят-семьдесят. Внезапно я кое-что заметил. — Смотри, блокпост, — сказала она. Черт! Я так и знал, что желтый «Фиат» не растворился в воздухе. Вот он, перекрывает дорогу вместе с серой полицейской машиной. Видимо, у ЦРМЛ были связи и в местной полиции.


Они, должно быть, увидели наше приближение, потому что начали двигаться нам навстречу.


Я вдавил педаль в пол. «Застава» выжимала из себя всё, на что была способна. Мы протаранили их под скрежет и запах рвущегося металла. Я оттолкнул желтый «Фиат», и тот, вихляя, закружился в сторону обрыва, но не сорвался. Они развернули машину и бросились в погоню. Я лавировал в потоке машин, но они висели прямо у нас на хвосте, рискуя даже больше, чем я. В следующий момент парень на пассажирском сиденье открыл по нам огонь. За ревом мотора я едва слышал резкие хлопки пистолета. Заднее стекло разлетелось на тысячи осколков. Катрина пригнулась, затем выхватила свой пистолет. Она извернулась, как могла, и открыла ответный огонь. Я гадал, целится ли она в саму машину. Тут лобовое стекло прямо передо мной пошло трещинами. Я дождался слепого поворота, резко принял влево и ударил по тормозам. Когда «Фиат», ошарашенный этим маневром, поравнялся с нами, я крутанул руль. Наш правый бок со страшной силой врезался в их левый борт. Последовал жуткий толчок, и нас закрутило. Я боролся за управление. На мгновение я не понимал, кто из нас летит в бездну — они или мы, но вдруг мы с грохотом врезались в насыпь. Машину развернуло так, что она смотрела в ту сторону, откуда мы приехали. От резкой остановки меня сильно бросило на руль, но я успел обернуться и увидеть, как желтый «Фиат», накренившись, плавно соскользнул с края обрыва.


Наша «Застава» была в плачевном состоянии, но когда я повернул ключ зажигания, она завелась, и последние шестнадцать миль до Дубровника мы проехали с таким грохотом, будто были грудой консервных банок, направляющихся на переплавку. Мы бросили машину на окраине города. Наши чемоданы были продырявлены пулями, но мы вытащили то, что от них осталось, из багажника и постарались как можно скорее затеряться в толпе туристов. Я заметил, что Катрина всё еще несет ту самую форель.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ


Дубровник — это фактически два города: старый город, полностью окруженный массивными каменными стенами, и более новый, внешний город, выросший вокруг него и застроенный отелями. В новом городе разрешено движение автомобилей, но внутрь стен старого города заезжают лишь редкие машины службы доставки по той простой причине, что все улицы, кроме Плацы (главной магистрали), слишком узкие. Благодаря своему потрясающему расположению и статусу лучше всего сохранившегося средневекового города в мире, Дубровник является главной туристической достопримечательностью Югославии. Весной и летом, когда в разгаре фестиваль театра, танца и музыки, Дубровник наводнен тысячами туристов из десятков стран. Именно поэтому я выбрал Дубровник точкой выхода. Не было лучшего прикрытия, чем тысячи снующих туда-сюда людей.


С окраины, где мы бросили машину, мы доехали на автобусе до парка рядом со старым городом. Там мы вышли, чтобы серьезно поговорить. Катрина была очень подавлена и взвинчена, но в конце концов после долгого спора согласилась уехать со мной — при условии, что её друг, режиссер Янош Немчек, согласится доставить бумаги в Скопье и организовать публикацию. Она согласилась поехать лишь на несколько недель, «чтобы отдохнуть», как она выразилась. Она боялась, что стала ходячим смертным приговором для любого, кто ей помогает. Возможно, признала она, будет лучше на время доверить работу другим. К тому же, если она исчезнет на время, ЦРМЛ и ОЗНА потратят уйму времени на её поиски. Это тоже было бы на руку. Она поедет, если Янош согласится взять бумаги. Это было большим «если», но я почувствовал нарастающее возбуждение от мысли, что она останется жива, а не превратится в очередной патриотический труп.


Мы вошли через древние ворота старого города и бродили по узким мощеным улочкам, пока не нашли адрес, где остановились друзья Катрины. Их не оказалось дома, но мы оставили чемоданы женщине, которая сказала, что они скоро вернутся. Место мне не понравилось, хоть мы и пробыли там недолго. Слишком много дверей и окон, к тому же первый этаж. Катрина подхватила сумку с документами, и мы отправились в театр на встречу с режиссером.


Дубровник — один из самых замечательных городов, что я видел. Я представлял, что когда-то большая часть Европы выглядела именно так: узкие петляющие улочки, каменные здания, площади и фонтаны — и всё это в кольце массивных стен для защиты от многочисленных врагов. Когда-то Дубровник был великим городом-государством, подобным Афинам. Он правил значительной частью Далматинского побережья и обладал флотом, бороздившим Адриатику. Там была республиканская форма правления в те времена, когда почти все остальные забыли, что это такое, и там отменили рабство за триста лет до того, как это сделали в США. Затем внезапно город стал провинцией и опустел. Поскольку промышленная революция обошла Дубровник стороной, он сохранился в первозданном виде, пока его вновь не открыли для себя ученые и туристы.


Когда мы вошли в зал, шла репетиция. Катрина указала мне на режиссера. Я занял место в задних рядах, а Катрина пошла поговорить с ним. Ставили «Кориолана» Шекспира — на мой взгляд, лучшую из пьес великого барда. На сербскохорватском она звучала непривычно.


Сделав несколько замечаний актерам, режиссер спустился со сцены, чтобы поприветствовать Катрину. Он спрыгнул на пол, крепко обнял её и щедро поцеловал в губы. Что-то подсказало мне, что когда-то они были больше, чем просто друзьями. Поговорив с ним пару минут, Катрина вернулась и плюхнулась в кресло рядом со мной. — Он закончит через несколько минут, — сказала она. — Отлично, — ответил я. Она выглядела более счастливой, чем когда-либо с момента известия о смерти отца. Я вытянул ноги и расслабился, вслушиваясь в слова Шекспира. Вскоре Янош Немчек направился к нам по проходу. Катрина встала ему навстречу. Они стояли в ряду передо мной, погруженные в тихий разговор. — О, Ник, это Янош Немчек, — представила она его. Я поднялся и пожал ему руку. Это был человек среднего роста с широким приятным лицом и серыми глазами. Он не выглядел ни пугающим, ни властным, хотя я слышал, как твердо он распоряжался актерами.


Катрина начала рассказывать ему о рукописи. Он выглядел встревоженным, и я почувствовал, что он может отказаться. Она была поглощена описанием документов, когда он прервал её: — Они убили Иво Мудраца? Ходят такие слухи. Катрина не стала колебаться или смягчать новость: — Да, мы думаем, что они его убили. — И они переехали твоего отца? Катрина, если они убили Иво Мудраца, лауреата Ленинской премии, они не побрезгуют убить и меня, а у меня теперь жена и двое детей. Я знаю, что говорил тебе по телефону, но тогда я не до конца осознавал ситуацию. — Но Янош, ты ведь из Скопье. Ты — лучший человек, чтобы организовать публикацию там. — Затем она сказала ему, что глава Скопье — один из тех, кого контролируют «сверху». — Катрина, — произнес он, — я могу дать тебе имена... Я подумаю, но не знаю. Я не мог его винить. Если он ввяжется в публикацию именно этого набора исторических документов, его шансы на выживание в ближайшие месяцы будут невелики. — А что с твоим отцом? — спросил он. — Он умер сегодня днем, за пару часов до Лиса. Думаю, они придерживают новости, чтобы не мешать церемониям, которые планируют в честь Лиса. — Он был невероятным человеком, Катрина. Мне очень жаль. Не думаю, что я такой же храбрый, как твой отец... или ты. Я просто хочу ставить свои пьесы и жить в мире. Дай мне подумать. Я скажу тебе завтра вечером. Мы договоримся изменить одну строчку в пьесе. Если она будет изменена — я согласен; если нет — значит, не могу. Ты знаешь речь Кориолана, где он говорит: «Зови меня изменником, трибун! В твоих глазах сидят десятки тысяч смертей, в твоих руках зажаты миллионы, а на лживом языке и те, и другие»? — Да, — сказал я. Катрина кивнула. — Если актер скажет «десять тысяч смертей» вместо «двадцати», значит, я согласен. Но давайте больше не встречаться. Однако у меня есть тайное место, где вы можете спрятать документы. Идемте, я покажу. Мы прошли за кулисы. — Сколько таких пьес вы смогли бы поставить, если бы не люди вроде отца Катрины? — спросил я. Он нахмурился и прикусил губу. — Это нечестно, Ник, — вмешалась Катрина. — Нет, он в чем-то прав. Я как раз об этом думаю. Вот, смотрите, — он опустился на колени и вытащил деревянную панель из стены. — Здесь я храню свои сокровища: пьесы, которые, вероятно, никогда не будут поставлены, авторов, которые, возможно, никогда не будут опубликованы. Полость в древней кирпичной стене была забита рукописями с неровными краями. — Иногда мы репетируем сцены из них, — сказал он. — Если бы я был на Западе, толстосумы, наверное, сказали бы мне, что это не коммерческий продукт. Может, это и вправду хлам, чепуха, но, боюсь, я этого никогда не узнаю. Катрина сказала: — Если мы помешаем сталинистам сдать нас Красной Армии, Янош, у общества будет время измениться. — Катрина, я не верю, что ЦРМЛ может сдать нас русским. Югославы будут драться. У нас всё это оружие спрятано в горах, вся армия обучена партизанской войне. И не думай ошибочно, что разные народности хотят снова начать убивать друг друга, что бы там ни говорили циники. — Может, ты и прав, — ответила Катрина, — но я предпочитаю не ждать, чтобы проверить.


Немчек осторожно вернул деревянную дверцу на место. — А, — сказал он. — Вот, у меня есть еще одна для вас, — и он поддел другую панель. Я заглянул внутрь — там было пусто. — Я велел сделать новую. У меня теперь так много пьес, что нужно больше места. Но здесь безопасно. Пока об этом месте знаем только я и плотник. А Лис велел расстрелять сына того плотника, так что... Место показалось мне надежным, так что я положил туда портфель, и мы попрощались.


План на вечер был плотным. Я планировал пойти на спектакль, но нам нужно было ускользнуть пораньше. Лодка должна была забрать меня в десять вечера. Поскольку ворота охранялись, нам придется перебираться через стену, что казалось достаточно простым делом — если нас не заметят при подъеме. С другой стороны стены до океана было всего несколько футов.


Покинув театр, мы дошли до конца улицы Стулина, где собирались перелезть через стену. В трещине древней стены торчала старая помятая консервная банка. Я вытащил её, и мне в руку скользнул обрывок бумаги. Это было от Розы, моего связного. Простым кодом там было написано: «Всё готово», а также указан номер её отеля и телефон. Ей передали детали места нашей встречи, как только она передала мое сообщение Хоуку. Я внимательно огляделся, стараясь выглядеть как обычный турист. Всё казалось в порядке. Смеркалось, и нам нужно было поспешить к одному из входов на стену и быстро заплатить за билет, чтобы успеть осмотреть место выхода до того, как стену закроют на ночь. Мы не спеша пошли по верху стены.


Вниз было далеко, но это меня не пугало; с веревкой всё будет просто. Мы обошли всю стену кругом, внимательно изучая город, а затем направились обратно к квартире. Когда до нее оставался один квартал, из тени вышла фигура. Я сунул руку во внутренний карман куртки.


— Это друг, — сказала Катрина. Высокий, худой молодой человек нервно приблизился к нам. Я огляделся по сторонам. — Катрина, — сказал он, — кто-то расспрашивал о тебе. К одному из моих соседей по комнате подходил человек, который, по его мнению, работает на ОЗНА. И ходит слух, что тебя разыскивают для допроса в связи со смертью одного из «Кровников» во время уличных беспорядков. Говорят, что если ты явишься сама и ответишь на несколько вопросов, всё будет в порядке. — Значит, мы не можем вернуться в квартиру? — спросила она. — За ней могут следить. — А как же наш багаж? — Мы вынесем его по частям завтра. Если вам нужно что-то особенное... но я думаю, вот это вам точно нужно. — Он протянул мне четыре форели, завернутые в бумагу, и понимающе ухмыльнулся. — Микрофильмы спрятаны в рыбе, верно? — Вроде того, — ответил я, принимая форель так осторожно, будто она была набита бриллиантами. Я улыбнулся Катрине. — Думаю, мы перебьемся, — сказала она. — Насчет одежды дадим знать.


У Катрины были другие друзья, у которых мы могли остановиться — четыре девушки, снимавшие одну квартиру. К несчастью, у них уже жили трое знакомых, так что условия для сна были, мягко говоря, публичными. Тем не менее, место, чтобы поджарить нежную форель, нашлось. Мы распили бутылку югославского рислинга и нашли себе места на полу. День был долгим, но завтрашний обещал быть еще длиннее.


Я проснулся под гомон женщин — восемь человек в маленькой двухкомнатной квартире. К счастью, я люблю женский пол, иначе я бы сошел с ума прежде, чем выбрался оттуда. Это было похоже на пребывание в переполненном, но целомудренном борделе.


Пришел высокий и тощий друг Катрины. Он то и дело поглядывал на дам, шепотом сообщая, что тот, другой дом сегодня утром окружила полиция. — Всем сказали, что ищут контрабандистов наркотиков. Весь город кишит полицией и ОЗНА, — сообщил он нам. Мы проводили его и приготовились к выходу. На спешном совещании мы решили замаскироваться и разделиться, но в течение дня держать друг друга в поле зрения. Катрина ушла в театр. Я подождал десять минут и последовал за ней.


Утро было ясным и приятным, но первое, что я заметил — полиция была повсюду. Я небрежно направился к театру. Когда я пришел, он был заперт. Катрина нервно стояла перед дверью. Я вскрыл замок, и мы проскользнули в гримерные. Там я помог Катрине обрезать её длинные светлые волосы под каре и покрасить их в черный цвет. После того как я сбрызнул свои фальшивые усы серой краской для солидности, мы с Катриной придали им консервативную «немецкую» форму. С помощью грима я накинул себе десять лет, добавил небольшой шрам на щеке и потратил полчаса на то, чтобы аккуратно закрепить подстриженную седую бороду. Затем я зашел в театральную мастерскую и подрезал каблук правого ботинка под углом — ровно настолько, чтобы появилась легкая, едва заметная хромота.


Когда я вернулся в гримерку, Катрина наносила последние штрихи. Она выглядела как совсем другая женщина, всё еще красивая, хотя мне было жаль её длинные светлые волосы, лежащие на полу. Я наблюдал, как она бродит в блузке и трусиках в поисках подходящего платья. В итоге она выбрала старомодное ситцевое платье. Я же надел яркий туристический наряд — голубой костюм для отдыха с ярко-желтой рубашкой и фальшивой золотой цепью на шее.


В этом обличье мы покинули театр и зашли перекусить в местное кафе. Даже сидя там, я чувствовал, как город наполняется громилами и полицией. Закончив завтрак, мы оставались на местах, пока я не увидел, что туристические группы начинают свои обходы. Тогда мы встали и, внимательно следя друг за другом, чтобы не перепутать сигналы, примкнули к разным группам, держась на расстоянии тридцати футов. В один из моментов, когда группы сблизились, я услышал, что Катрине читают лекцию на французском. Моя была на немецком и итальянском.


Мы посетили Княжеский дворец, вероятно, самое впечатляющее здание в городе. Князь (ректор) управлял городом на ротационной основе всего один месяц и не мог покидать дворец во время службы. Большая часть лекции была долгой и ученой. Я мрачно улыбнулся пожилому мужчине и его жене, которые, казалось, скучали почти так же сильно, как я. Он кивнул, и я завязал с ними разговор. Я заметил, что Катрина тоже увлечена беседой с мужчиной средних лет.


Из Княжеского дворца мы отправились в доминиканский монастырь, дворец Спонца и, наконец, по главной улице Плаца к францисканскому монастырю. Каждое из этих мест было наполнено великим искусством, но пространства между ними были заполнены агентами ОЗНА и полицией. За утро я прошел мимо как минимум двухсот пар бдительных глаз.


В часовне мы нагнали группу Катрины. Мне было очевидно, что она напугана. Причину долго искать не пришлось — за ней следовали трое громил. Я не ожидал, что её кто-то вычислит. У одного из них был слишком острый взгляд, и было бы лучше закрыть эти глаза навсегда.


Когда обе группы начали расходиться, я поймал её взгляд и жестом указал на боковую дверь, ведущую к уборным. Я попрощался со стариками, пообещав встретиться с ними за обедом. Катрина выскользнула в дверь. Громилы помедлили минуту, не зная, как поступить, а затем последовали за ней. Я притаился в тени.


Как только они скрылись за дверью, я подбежал и приоткрыл её. За дверью тянулся длинный широкий коридор; громилы стояли перед дамской комнатой и тихо переговаривались. Вышли пара старушек. Когда они поравнялись с боковой дверью, я отступил назад, делая вид, что разглядываю статую святого.


Вернувшись к двери, я увидел, что громилы двинулись в дамскую комнату с обнаженными пистолетами. Я прыгнул в дверь, как леопард. Двое уже вошли внутрь. Третий, стоявший на страже, заметил меня и в последний момент попытался направить пистолет в мою сторону, но «Гуго» [стилет Ника], глубоко вонзившись в его горло, оборвал его намерения. Почти тем же движением я выхватил «Вильгельмину».


Раздались выстрелы, и я ворвался в дамскую комнату, ожидая увидеть Катрину лежащей на холодном бетоне. Один из громил смотрел вверх и палил в окно высоко над туалетами. Я вогнал «Гуго» ему глубоко в спину и провернул. Второй громила обернулся и начал стрелять, но в азарте пристрелил своего дружка, который всё еще был передо мной. Я влепил ему пулю в лоб.


Я оттащил все тела в чулан для швабр рядом с туалетом и завалил их старым тряпьем и газетами. Затем бросился обратно в дамскую комнату и вылез в окно тем же путем, каким, очевидно, ушла Катрина. Я просунул голову и плечи в окно и вытолкнул себя наружу. Когда я приземлился на ноги, Катрина была прямо предо мной. — Что случилось с теми людьми? — спросила она. — Они увидели свою последнюю дамскую комнату. Уходим отсюда. — Надеюсь, этого больше не повторится, — сказала она. — Они пытались застрелить меня, когда я лезла в окно. — Не волнуйся. Вечером мы уедем так же мирно, как туристы. Но пока мы спешили по улицам, мы видели еще больше полиции, чем раньше.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ


На обед я пошел в переполненное кафе. Катрина сидела одна прямо напротив меня, через несколько столиков, и выглядела несчастной. Я подумал, что она, возможно, вспоминает об отце, но точно не знал. Сам я тоже не лучился весельем, но у меня на то была практическая причина. Только в этом кафе рассредоточились десять громил, а в округе их было не меньше дюжины.


После обеда мы возобновили осмотр достопримечательностей. Весь день город-крепость наполнялся полицией и людьми в штатском. ЦРМЛ, должно быть, выкладывались по полной, чтобы прижать нас, даже рискуя раскрыть свои карты. Они сильно рисковали, привлекая столько игроков, не посвященных в детали.


Куда бы я ни взглянул, всюду были «чужие» глаза — они искали, но не находили. А я стоял прямо перед ними, прячась у всех на виду. Если они закинут сюда еще больше громил, те начнут просто загораживать друг другу обзор. Даже туристы начали что-то замечать. Пошли слухи о банде контрабандистов наркотиков. Люди жаловались, что их обыскивают и допрашивают при попытке войти или выйти из старой части города. Я заметил парней, патрулирующих стены с автоматическими винтовками, и слышал, что с полудня туристов на стены больше не пускали. Кто-то сказал, что там ведут ремонтные работы.


Поздним днем, когда экскурсии Катрины и моя на минуту сошлись близко, я беззвучно одними губами произнес ей слово «театр». С меня было довольно этого ожидания, мне нужно было осмотреться. Я дошел до конца улицы Стулина, чтобы еще раз проверить наш путь отхода. В Дубровнике двое ворот; я прошел мимо обоих. У каждых стояло по дюжине полицейских, обыскивавших всех входящих и выходящих. И повсюду крутились громилы всех мастей. Я был не в городе Дубровнике, я был в тюрьме Дубровнике. Сегодняшний отъезд обещал быть не просто отъездом, а настоящим побегом из тюрьмы. Место кишело туристами, и я понимал, что пострадает много невинных людей.


Я долго и медленно гулял по Дубровнику, изучая улицы и здания более тщательно, чем раньше. Закончив, я поискал многолюдный бар — место, где громилы могли бы принять меня за своего, решившего пропустить стаканчик втихаря. У меня оставалось еще полтора часа до начала спектакля, а аппетита к ужину не было. Я пробился к стойке и заказал чистую водку.


Пока я ждал напиток, я осмотрелся. Повсюду мордовороты. Трое стояли рядом со мной у стойки, но между нами оказалась высокая блондинка. Она широко улыбнулась мне и завязала разговор. Я поддержал его — если бы я этого не сделал, это могло бы вызвать подозрения у громил.


Она не была красавицей — лицо слишком резко очерчено, но фигура у неё была что надо. Тесные черные брюки почти не оставляли простора для воображения. Она призывно прижалась ко мне. Я понял, что ситуация становится щекотливой. Вряд ли она видела те препятствия для наших отношений, которые видел я. Я посмотрел на часы: пора было идти на спектакль. Бандиты у стойки бросали на меня завистливые взгляды. Полагаю, в их глазах я был героем, подцепившим одну из прекрасных иностранок. Я сказал своей новой знакомой, что громила рядом со мной — богач, мечтающий потратить деньги. Она тут же переключилась на него, одарив его особым вниманием. Тот был не против. Я быстро направился к выходу. Они ничего не заметили.


Улицы по-прежнему были полны полиции. Я прошел по Плаце и сделал крюк, чтобы снова взглянуть на стену, но держался подальше от того места, где мы планировали перелезть. Я увидел всего пару человек с автоматами. Должно быть, они решили, что самой стены достаточно, чтобы остановить любого беглеца. Увидев хоть что-то обнадеживающее, я пошел в театр.


Публика была интернациональной: американцы, англичане, немцы, французы, восточноевропейцы, азиаты и агенты ОЗНА. Последних было особенно много. Если полный зал громил не пугал режиссера, то я уж не знал, что его может напугать.


Оглядывая толпу, я не увидел Катрину, но заметил Розу. Какое-то время мы стояли в нескольких футах друг от друга, не говоря ни слова. Она была весьма привлекательной женщиной. Мы осматривали зал вместе, следуя за взглядами друг друга. Думаю, мы понимали друг друга без слов. У неё была большая теннисная сумка. Я предположил, что она прихватила с собой тяжелое вооружение. Двери открылись, и я прошел внутрь, чтобы занять свое место. Я сел с некоторым беспокойством: я начал волноваться за Катрину. Затем вошла странная темноволосая женщина и села впереди меня. Мне потребовалось мгновение, чтобы узнать в ней Катрину. Она никак не показала, что узнала меня. Именно так я и хотел.


По обе стороны сцены и у каждого выхода стояли громилы. Я осматривал аудиторию, стараясь, чтобы мой взгляд казался случайным. У нас было много «компании», и вся не из лучших. Наконец свет погас. Я откинулся на спинку кресла и заставил себя расслабиться до конца первого акта. Когда акт завершился, мы с Катриной присоединились к толпе, направляющейся к дверям. Полукруглый вестибюль был забит людьми. Там было три пары дверей, и у каждой толпились громилы. Я мог представить, какова ситуация снаружи. Впервые за эти дни мне стало по-настоящему тревожно. Я не был уверен, что мы выберемся из Дубровника живыми. Я посмотрел на Розу, стоявшую в паре футов от меня; её длинные черные волосы были уложены высоко на голове. Её роль сегодня будет опасной. Мне это совсем не нравилось.


Когда дали сигнал, я вернулся в зал вместе со всеми. Я бросил последний взгляд на вестибюль. Я знал, что во время следующего антракта всё будет на пределе. Раньше я гадал, поедет ли Катрина со мной, но теперь я начал сомневаться, смогу ли я вообще вывести её отсюда живой.


На этот раз я прошептал Катрине несколько деталей нашего плана отхода. Я прошел по ковровой дорожке и сел. Вскоре после начала второго акта я заметил, что кто-то пристально на меня смотрит. Висок у него был заклеен пластырем, и мне показалось, что я видел это лицо в Загребе. Я посмотрел на него краем глаза. Он сделал знак напарнику. Меня определенно засекли. Он продолжал сверлить меня взглядом, надеясь, что я сорвусь. Я видел, как он передал сообщение остальным приятелям, но они ничего не предприняли. Через минуту-другую я слегка наклонился вперед и прошептал на ухо Катрине: «Будь готова». Затем я откинулся назад и продолжил смотреть спектакль.


Каким-то образом я пропустил нужную реплику, пока она не прозвучала в самом конце. Я услышал: «...а на лживом языке и те, и другие». Я мысленно прокручивал услышанное, восстанавливая пропущенное. «В твоих руках зажаты миллионы...» А затем: «В твоих глазах сидят десять тысяч смертей. Зови меня изменником, трибун!» «Десять тысяч!» — подумал я. Она едет со мной. Я заметил, как Катрина расслабилась, будто гора с плеч свалилась. Я дождался занавеса. Когда зажегся свет, они начали двигаться в мою сторону.


Но толпа вскочила так же быстро и уже хлынула к дверям. Я взял Катрину за руку — осторожность больше не требовалась. Я поймал взгляд Розы. Она ждала в конце прохода, пока мы пройдем, и пристроилась за нами со своей теннисной сумкой. Громилы не спешили. Я полагал, что все посты у дверей уже предупреждены. Я видел, как парень с пластырем на голове указывает на меня. Вероятно, они не понимали, как мы собираемся выбраться, да и я, честно говоря, не был в этом уверен.


Я поглядывал на боковые выходы, пока мы пробирались сквозь толпу, но знал: если я выскочу в одну из этих дверей, я могу наткнуться на полдюжины парней с автоматами. Я продолжал пробиваться к вестибюлю и прошептал Катрине, что сейчас мы начнем действовать. Я оглянулся на толпу. Голова Розы то появлялась, то исчезала в море лиц. Наконец я поймал её взгляд; она моргнула — сигнал принят. Когда мы входили в вестибюль, у меня не было детального плана, но я вытащил «Вильгельмину» и скользнул ею в карман куртки. Мой высокий рост давал преимущество: я видел больше, чем большинство громил, не говоря уже о гражданских.


Прямо перед входом в вестибюль охранник в конце прохода попытался схватить меня. Я ударил его «Гуго», глубоко, но с первого раза промахнулся мимо сердца. Я выдернул стилет и ударил снова. На этот раз прямо в цель. Катрина видела это краем глаза и слегка поморщилась, но ничего не сказала.


Вестибюль был набит битком, и бандиты ждали меня. Я видел, как они пробиваются сквозь толпу с трех разных сторон. Нужно было соображать быстро. — Их так много, Ник, — тихо сказала Катрина. — Считай шаги, — ответил я. — Сосредоточься на своих ногах. Это старый трюк. — Она улыбнулась мне. — Когда выберемся из здания, не беги по прямой и старайся держаться боком к стрелкам, когда сможешь. Она посмотрела на меня с сомнением. — Всё будет хорошо, — заверил я её. Я лишь надеялся, что она не будет слишком нервничать, чтобы целиться точно.


Они подбирались совсем близко. Я изучил двери. Выхода без стрельбы не было. Я не понимал, как смогу сделать приличный выстрел в этой колышущейся толпе, и тут меня осенило. Я вспомнил тот прыжок к окну, который сделал в дамской комнате днем, и как только вспомнил — начал действовать. Я подпрыгнул так высоко, как только мог, вскинул «Вильгельмину» и застрелил двух бандитов, стоявших перед правой дверью. Отдача немного сбила меня с равновесия при приземлении. Затем я всадил пару пуль в потолок. В толпе началась паника. Я закричал «Пожар!» несколько раз изо всех сил, и толпа обрушилась на двери, как лавина. Громила позади меня справа открыл огонь прямо по людям, трусливый сукин сын. Я развернулся, чтобы всадить пулю ему в глотку, но не смог поймать чистую цель.


Кричащая, объятая ужасом толпа вывалилась из дверей и хлынула по улице. Мы старались держаться в самом центре. Улица была забита полицией и агентами ОЗНА, которые светили прожекторами в толпу, но не думаю, что это добавляло им понимания происходящего. Это только больше пугало людей.


Мы оставались в гуще толпы полквартала. Полиция и ОЗНА рассыпались по боковым улочкам, чтобы убраться с пути. Мы услышали выстрелы. Кто-то открыл огонь по толпе, казалось, наугад. Оглянувшись, я увидел и толпу, и полицейскую цепь, но не мог разобрать, кто именно стреляет. Через двадцать футов мы должны были вырваться из толпы и стать видимыми. Мы прибавили ходу и выскочили из массы людей на бегу — и со стрельбой. Несколько полицейских попытались преградить нам путь, но первого я уложил единственным выстрелом в живот. Второго я зацепил в висок, когда мы пробегали мимо.


Полиция и ОЗНА открыли огонь. Пули начали косить невинных. Я влепил еще одному бандиту «поцелуй» из «Вильгельмины» прямо в глаз; казалось, он стрелял вслепую. Он закружился и упал замертво, как игрушечный волчок. Еще один стрелок повалился на землю и открыл по нам огонь. Я выстрелил в ответ, но не смог попасть чисто. Я стрелял снова и снова, но этот парень был чертовски удачлив.


Я опустошил магазин «Вильгельмины», стреляя в него, но он продолжал палить в ответ, невредимый. Внезапно его тело дернулось сразу в трех направлениях. Роза достала его из своего «Скорпиона». Я воспользовался этой возможностью, чтобы вогнать в «Вильгельмину» свежую обойму.


Из-за столба выскочил громила и открыл огонь менее чем с десяти футов. Я всадил в него две пули и проводил взглядом его падение. Пули свистели всё чаще и чаще. Я схватил Катрину за руку и потянул вперед. — Беги! — закричал я. Пули так и рассыпались вокруг нас, стуча по булыжникам, словно тяжелый железный дождь.


Через двадцать ярдов мы должны были скрыться за углом. Я обернулся и высадил остаток обоймы в преследователей; еще несколько человек повалились на мостовую. Затем я увидел Розу, отчаянно бегущую ярдах в тридцати позади нас. Я рванул под защиту угла и перезарядился.


Катрина свернула за угол первой. Пули летели отовсюду, и почти все — в нашу сторону. В момент поворота я вскинул «Вильгельмину» и дал очередь в сторону ближайших преследователей. Один парень сложился пополам, другой схватился за бок. После этого я скрылся за углом.


Катрина была уже на середине квартала. Я обернулся, чтобы следить за обстановкой, продолжая двигаться трусцой и ожидая Розу. Свинцовый ливень становился всё гуще. Я услышал две очереди из «Скорпиона» Розы. Она вылетела из-за угла в своем черном платье, с развевающимися черными волосами, несясь во весь опор. Но она заложила слишком крутой вираж и оставалась отличной мишенью. Она посмотрела на меня. Я поймал её взгляд в тот самый миг, когда по ней ударил автомат. Очередь прошила её насквозь, буквально подбросив над землей. Её руки беспомощно раскинулись.


Когда её тело упало на мостовую, я опустился рядом с ней на колено. Она слабо улыбнулась и последним усилием сделала знак — уходите. Она велела нам спасаться. Внезапно её тело обмякло. Я замер на секунду, оглушенный, но крик Катрины заставил меня действовать.


Ничего не оставалось, кроме как бежать. Катрина достигла конца квартала, но в суматохе свернула направо вместо лево. Я проклял нашу удачу. Добежав до перекрестка, я увидел, как она в ужасе бежит обратно ко мне. Двое парней с карабинами открыли огонь в конце темной улицы. Дюжина бандитов, преследовавших нас, уже вывернула из-за другого угла. Стрелки с карабинами казались большей угрозой, и я решил снять их. Дистанция была приличной, потребовалось пять выстрелов, но я заставил их замолчать. Снова пора было делать ноги.


Я свернул в следующий короткий квартал и снова налево. Стена! Я вытащил 9-миллиметровый альпинистский трос, купленный в Загребе, обвязал его вокруг пояса, размотал, закрепил крюк и забросил его на стену. Стрелок наверху открыл по мне огонь. Катрина застрелила его. Когда крюк зацепился, я натянул трос и скомандовал Катрине: — Лезь! Я их прикрою.


Я вернулся к углу, пока Катрина карабкалась наверх. Достигнув угла, я упал на живот. По кварталу в мою сторону неслись два десятка человек: кто-то в форме, но большинство в штатском. У кого-то были карабины, у кого-то пистолеты, кто-то нес пистолеты-пулеметы. Из-за угла высовывались только моя голова и рука. Я дождался, пока они приблизятся, и открыл огонь, уложив пятерых в ряд, одного за другим, словно уток в тире. Затем я высадил остаток обоймы в остальных, вставил свежую и продолжил стрелять. Многие так и не успели добежать обратно до конца квартала. Они падали один за другим. Они пытались отстреливаться, но я был слишком неудобной мишенью.


Когда «Вильгельмина» опустела, а они разбежались, я развернулся и бросился к стене. Катрина была уже почти наверху. Я перезарядился; патроны были на исходе. Пуля щелкнула рядом со мной. Еще один парень на стене стрелял в нас. Я снял его двумя выстрелами. Наконец Катрина забралась, и я последовал за ней, как обезьяна. Преследователи вывернули из-за угла и открыли огонь как раз в тот момент, когда я спрыгнул за парапет.


— Я не хотела его убивать, — сказала Катрина. — Это вышло случайно. — Секунду я не понимал, о чем она, но потом вспомнил. Она никогда раньше не убивала. — Всё в порядке, — ответил я. — Помни, Катрина: либо он, либо мы.


Я увидел пару парней, бегущих к нам по верху стены. Я встал и посмотрел в сторону моря. Внизу нас ждал красный быстроходный катер. Я махнул рукой, и кто-то махнул мне в ответ. Я схватил трос и втянул его наверх. Стена, которая должна была нас удержать внутри, теперь стала непреодолимым барьером для преследователей. Они всадили немало свинца в эти камни, но я просто перешел на другую сторону и сбросил трос. Я помог Катрине спуститься, затем обернулся и снял одного из парней, всё еще пытавшихся добраться до нас по стене. Второй, увидев, что сталось с напарником, струсил и дал деру.


Спускаясь по каменной поверхности, я почувствовал колоссальный прилив облегчения. Я спрыгнул на скалистое подножие. Катер был в нескольких футах; я забрался внутрь и сел на заднее сиденье рядом с Катриной. — Тебе понравится в США, — сказал я, протягивая руку, чтобы подбодрить её. Затем я обернулся и посмотрел на массивные стены Дубровника. — Ник, я не поеду. Я не могу, — произнесла она. Я повернулся к ней: — Конечно, можешь. Тебя убьют, если ты останешься. — Я не могу уехать. Это моя страна. Это то, за что сражался мой отец. Я не могу бросить всё, когда здесь такое происходит. — Я тронул водителя за плечо, давая сигнал трогаться. — Ты должна ехать сейчас, — твердо сказал я. — Я не могу. — Она выхватила пистолет и направила мне в живот. Это не было угрозой в буквальном смысле. Я знал, что она не выстрелит. Я долго и пристально смотрел на неё. Она была права: это её страна, её дом. Я понял, что должен её отпустить. Я наклонился к водителю: — К причалу. Нам нужно высадить пассажира, если сможем сделать это безопасно. — Слушаюсь, сэр, — ответил он. Для него это звучало как самоубийство, но спорить он не стал. Я снова был среди профи.


Несмотря на весь хаос в Дубровнике, на причале было тихо. Несколько туристов прогуливались среди рыбацких суденышек и яхт. — Больше никаких западных спецов в нашей стране, Ник. — Я передам, — сказал я. — Это всё, что я могу. — Я посмотрел на неё. — Ты не передумаешь? — Ты очень милый, Ник, но я не могу. — Причаливай, — скомандовал я водителю. — Я могу чем-то помочь? Тебе что-нибудь нужно? — спросил я. Мы притерлись к причалу. Никто не обратил на нас внимания. Я подал ей руку, чтобы помочь выбраться. Когда она взяла её, я на мгновение задержал её ладонь в своей. Потребовались все мои годы тренировок, чтобы просто отпустить её. Она поднялась на пир. — О, Ник, — сказала она. — Вот. — Она протянула мне двадцать югославских динаров. — Что это? — Купи себе стейк из карибу в память о себе. — Обязательно, — пообещал я. Я снова протянул ей руку, и она пожала её. — Береги себя, Джесси Джеймс, — сказала она, развернулась и пошла прочь.


— Уходим отсюда, — бросил я водителю. — Приближается патрульный катер. Больше слов не требовалось; он выжал полный газ. Патрульный катер попытался перехватить нас на выходе из бухты, но мы были слишком быстры. В нескольких милях от берега нас подобрало другое, еще более скоростное судно. Я вытащил из-под сиденья пулемет, привел его в боевую готовность и дал длинную очередь — вне зоны досягаемости патруля, просто чтобы дать им понять, что приближаться не стоит. Вскоре мы уже шли в международных водах.


За час до рассвета мы достигли точки рандеву. Я наблюдал, как всплывает подлодка «Stone Crab». Экипаж поднялся на палубу и отдал мне честь. Затем вышел капитан, чтобы подтвердить инструкции. Он откозырял и обратился ко мне «сэр». Я снова был на территории США.


На следующее утро я вылетел с базы НАТО в Италии на собственном «Фантоме». Я взял курс на восток над Адриатикой и прошел вдоль Далматинского побережья, думая о Катрине. Адриатика казалась мне синее, чем когда-либо. День был безоблачным. Я гадал, чем всё это закончится. Я довернул на запад и сверился с часами. Впереди была одна дозаправка. Через несколько часов я буду в Вашингтоне.


И снова я подумал о Катрине. Пройдет много времени, прежде чем я вернусь в Югославию. А пока я шел на второй сверхзвуковой скорости, высоко, очень высоко над синим Средиземным морем.


ПОСТСКРИПТУМ


Документы, изобличающие «контролируемых» и их хозяев из ЦРМЛ, так и не были опубликованы, но свою роль они сыграли. ОЗНА провела рейды против диссидентов и «Крови», изъяв все копии документов. Но вместо триумфа ЦРМЛ это стало их крахом, потому что содержание нацистских архивов просочилось к лоялистам Лиса в самой ОЗНА. Они перехватили контроль над организацией и предъявили обвинения «контролируемым», которые были арестованы и принуждены к отставке. Глава ОЗНА устроил «вечеринку с самоубийством», о чем в газетах появилось много скорбных некрологов. Однако режим Лиса не был сталинским, и через несколько месяцев диссиденты, члены «Крови» и ЦРМЛ были выпущены из тюрем, хотя и остались под неусыпным надзором реформированной ОЗНА.


Даже мертвый, Лис оказался самым хитрым и жестким югославом из всех. Он превратил величайшую угрозу своему режиму в одну из самых больших побед. Его враги — сталинисты, диссиденты и фашисты — вцепились друг другу в глотки. Когда они вышли из тени и достаточно потрепали друг друга, «ребята Лиса» просто пришли и подобрали осколки.


Так или иначе, после его смерти вопрос о преемственности решился именно так, как того хотел Лис.


Катрина была храброй и мудрой женщиной. Она продержалась почти шесть месяцев, но затем исчезла. Я был уверен, что она ушла в подполье. Я не мог поверить, что она мертва. Я пообещал себе, что однажды вернусь и всё разузнаю. Кроме того, я задолжал ей немного денег. И я до сих пор не нашел места, где подают стейки из «карибуза».


Искренне ваш,

Ник Картер