# Смертельная дива

Ник Картер

Картер Ник


Смертельная дива


The Deadly Diva


Перевел Лев Шкловский в память о погибшем сыне Антоне


Глава первая


Шато д'Орманз было одной из жемчужин Лазурного берега. Оно одиноко возвышалось на вершине холма над Каннами, откуда открывался вид на всё морское побережье — от холмов Эстерель на западе до Приморских Альп на востоке.


Его построил на рубеже веков стареющий Эжен Орманз, сколотивший состояние сначала на работорговле, а затем на французских железных дорогах. Восемьдесят лет поместье оставалось в семье, пока оно и все капиталы не перешли в руки последнего наследника старого Эжена — его правнука Пало.


Пало Орманз обожал вкусную еду, крепкую выпивку, самолеты, дорогие машины, красивых женщин и азартные игры. Он получил наследство в двадцать один год. К сорока одному от состояния не осталось ничего, кроме шато. В день своего сорокадвухлетия Пало стоял у окна главной спальни и смотрел на синюю полоску Корсики, едва заметную на юго-востоке. Рядом на столе лежали купчая на поместье, ручка и американский автоматический кольт .45 калибра.


Пало отсалютовал береговой линии бокалом бренди, взял ручку и подписал документ о продаже. Затем он взял пистолет, засунул ствол в рот и снес себе затылок.


Новой владелицей Шато д’Орманз стала одна из многочисленных любовниц Пало. Именно она нашла его два часа спустя. Через неделю она вступила в права владения и полностью переделала хозяйские покои. Исчезли кричащие красные и желтые цвета, пышный бархат. Теперь комната напоминала декорации к пьесе Чехова: заснеженные виды Москвы и замерзших степей на стенах, гигантский бронзовый самовар в углу. Огромный рояль был накрыт антикварной кружевной шалью, на которой теснились ряды фотографий в серебряных рамках.


Хозяйка стояла у того же окна, где когда-то стоял Пало. Она тоже пила бренди и тоже размышляла о том, долго ли ей осталось жить.


Тремя этажами ниже огни седана «Мерседес» медленно двигались по длинной извилистой подъездной аллее. В машине ехали экономка миссис Кранц и садовник Альфред. Это был ритуал, повторявшийся дважды в неделю: в свой выходной Альфред всегда вез миссис Кранц ужинать в одно из маленьких кафе в Каннах. В этот вечер старый «Фиат» Альфреда барахлил, поэтому хозяйка настояла, чтобы они взяли «Мерседес».


Она наблюдала, как огромные кованые ворота открылись автоматически, а затем закрылись. Когда габаритные огни скрылись из виду, она прошла к огромной гардеробной. Из потайного ящика в задней части комода она достала дешевую, грубо сотканную юбку до щиколоток, свободную крестьянскую блузу, довольно облезлый кардиган и легкую шаль.


Она перенесла одежду в туалетную комнату, бросила на стул и позволила халату соскользнуть на пол. Под ним скрывалось стройное, гармонично сложенное тело с небольшой упругой грудью, узкими бедрами и длинными точеными ногами. Мельком взглянув в зеркало, она принялась смывать макияж.


Для любого посвященного происходящее выглядело бы странной трансформацией. Женщина, которая превыше всего ставила собственную красоту, намеренно делала себя невзрачной. Ярко-голубые глаза потускнели. Благородные, чистые черты лица словно смазались, а золотистые пряди длинных волос были стянуты в тугой строгий пучок на затылке.


Сменив одежду и обув поношенные туфли на низком каблуке, она завершила образ шалью. Завязав края, она туго обхватила ею лицо, полностью скрыв свои примечательные волосы.


Оставив свет во всем доме включенным, она пересекла двор и вошла в огромный гараж. Ровным рядом, сверкая краской и хромом, стояли «Роллс-Ройс», «Ягуар» и американский «Кадиллак» с откидным верхом. Она прошла мимо них к месту, где обычно стоял «Мерседес». На его месте находился грязный зеленый четырехдверный «Фиат» неопределенного возраста, с вмятинами на крыльях и обивкой, протертой до пружин. Под капотом она подсоединила два провода, которые отцепила днем. Мотор зачихал, но, схватив, заработал ровно.


Она выехала из гаража и спустилась по длинной аллее. Достав из кармана пульт, она открыла ворота и включила фары, выезжая на дорогу. На прибрежном шоссе она повернула на восток, разогнавшись до 110 километров в час. Час спустя, в Ницце, на Английской набережной, она остановилась у ночного магазина. Случайным образом набрала продуктов на целый пакет.


Вернувшись в машину, она продолжила путь на восток к порту Лимпия. Припарковавшись на набережной, она с пакетом в руках пошла вглубь кварталов по улице Арсон. В этой одежде и с продуктами она выглядела как горничная или домохозяйка, возвращающаяся домой после работы. Это был район тихих улиц и домов среднего класса. Через четыре квартала она замедлила шаг. Напротив стояло четырехквартирное здание. В окне правой нижней квартиры была наклейка Международного Красного Креста.


Встреча была в силе.


Она проверила улицу в обоих направлениях и перешла дорогу. В тусклом коридоре нашла звонок и дала три коротких сигнала. Мысленно отсчитала десять секунд и нажала снова — на этот раз длинный десятисекундный звонок.


Дверь открылась, она юркнула внутрь, задержавшись в прихожей лишь для того, чтобы оставить пакет на столике. Пройдя в гостиную, она сбросила шаль.


— Добрый вечер. — Сергей, — отрывисто произнесла она, направляясь к серванту. — Есть охлажденная водка, если хочешь. — Нет.


Она налила вермут в стакан, добавила лед и опустилась в глубокое кресло. Когда она закинула ногу на ногу, юбка разошлась, обнажив бедро до самого верха.


— У тебя есть сигарета? Он подошел к ней. — Тебе не стоит курить... в твоей профессии... — Я знаю, что не стоит, черт возьми! Сигарета есть? — Конечно.


Он взял одну из коробки на серванте, прикурил и передал ей. Она глубоко затянулась, видя, как его взгляд прикован к её ногам. С небрежностью, намекающей на то, что её бедра — дело второстепенное, она поправила юбку и, медленно выдыхая дым, заговорила.


— Если твой бюджет позволяет, Сергей, я бы с радостью дала тебе немного денег. — Что это значит? — Это значит, что тебе пора найти шлюху и переспать с ней. Если нет денег, у меня есть.


Он отвернулся, залившись краской. — Моя личная жизнь тебя не касается. Она хотела что-то ответить, но осеклась, оглядывая комнату. — Ты проверил на «жучки»? — Разумеется, — ответил он. — Дважды, иногда трижды в день. Ты нервничаешь сегодня, ты напряжена. — Я устала, — сказала она, вставая и подходя к книжному шкафу во всю стену. — Устала играть роль каждое мгновение бодрствования, а не только на сцене. — Это был твой выбор. — Я знаю, — прошептала она, изучая книги. Французская, немецкая, английская проза. — Ты читаешь что-то из этого, Сергей? — Нет. Я читаю только классику. — Достоевский, Пушкин и прочее? — Да. — Я так и думала.


На другом конце комнаты он раскурил маленькую сигару, изучая её профиль. Она была красива, но, пожалуй, самой впечатляющей чертой была её абсолютная расслабленность и самоуверенность женщины, привыкшей к вниманию, в основном мужскому. Он тряхнул головой, отгоняя мысли:


— У нас дела. Что ты узнала? — У меня есть имя, — ответила она. — В Восточном Берлине? — Да. Дитер Вайст. Главный бармен в опере. — Интересно, — мужчина подался вперед. — Ты уверена, что этот Вайст связан с группой «Двойной Икс» (Double X)? — Уверена. Думаю, он их связной. Ему легко передавать шпионскую информацию, которую он получает от «Иксов». Более трех четвертей зрителей оперы по выходным — из Восточного Берлина.


Мужчина кивнул. — Это очевидно. Мы должны были догадаться раньше. У него есть прямой контакт с командой «Двойной Икс»? — Думаю, да, но там задействован еще один курьер, возможно, женщина. — Имени нет? — Нет. — Неважно. Если прижмем Вайста, он выведет нас на неё. Есть что-то еще по самой группе? — Ничего нового. «Двойной Икс» — это мужчина и женщина. Они немцы, сидят там минимум пятнадцать лет. Их перевербовали с самого начала, и оба занимают ответственные посты.


Мужчина затянулся сигарой. — Тебе удалось узнать график их выхода? Когда они собираются бежать? — Нет, но я уверена, что скоро. Они знают, что мы в курсе их существования. Он вздохнул. — Помогло бы, если бы ты вытянула из него побольше.


Она пожала плечами. — У него не было прямого контакта с ними почти три года. К тому же, сегодня утром ему нужно было быть в Лондоне на какой-то деловой конференции. Он улетел вчера вечером. — Ты не могла заставить его взять тебя с собой на день-два?


Она резко развернулась, глаза вспыхнули гневом. — Нет, черт возьми, не могла! Что я должна была сделать — сказать, что я русская шпионка? «Пожалуйста, возьми меня с собой, мне нужно больше информации? Если будешь паинькой и всё расскажешь, моё тело в твоем распоряжении еще на пару дней?» Merde! (Дерьмо!)


— Успокойся, успокойся. Я знаю, ты сделала всё возможное. Я просто рассуждал вслух. — Вот и не рассуждай! — она с размаху села обратно в кресло.


Он подошел и осторожно провел рукой по её золотистым волосам. — Прости. Мы их достанем. Она лишь кивнула, гнев сменился усталым смирением. — Хочешь водки сейчас? Она снова кивнула, похлопав его по руке, лежащей на её плече.


Из маленького холодильника он достал бутылку водки и две ледяные рюмки. Наполнил их до краев и протянул ей одну. — За твой талант, — сказал он, поднимая рюмку. — Ты о моем голосе, Сергей, или о моей промежности?


Болезненное выражение мелькнуло в его глазах. Увидев это, она сразу пожалела о своих словах. — За матушку-Россию, Сергей.


Они выпили, он наполнил рюмки снова. Он закурил еще одну сигарету и вернулся в кресло. Некоторое время они курили и прихлебывали водку в тишине. Когда она заговорила снова, её голос стал мягким, почти шепотом, и она перешла с французского на родной русский язык.


— Сергей... — Да? — У тебя есть жена?


Он кивнул. — И трое детей. — Когда ты видел их в последний раз? Он поднял взгляд от своего бокала, его густые брови сошлись домиком. — В этом месяце будет семь лет. — Долгий срок. — Да, — сказал он, прикусив нижнюю губу, — очень долгий срок. — У меня это длится уже двенадцать лет. — Он начал было отвечать, но она подняла руку. — Я знаю. Не говори этого. Это был мой выбор. Я хотела чего-то и получила это. Я ни о чем не жалею. Тебе тяжелее, чем мне, Сергей. У меня нет мужа или детей, по которым можно скучать, и бог знает, я не скучаю по матушке-России.


Слабая улыбка тронула его губы. — Так у тебя теперь есть бог, верно? Это вызвало низкий, хриплый смех в её горле. — О, нет. Это просто выражение.


Внезапно она отставила бокал и встала. Она подошла и встала перед ним. Медленно она расстегнула блузку и позволила ей соскользнуть с плеч. Под ней ничего не было, и соски её маленькой упругой груди были напряжены. Она сбросила туфли и расстегнула пуговицы на юбке. Одним движением бедер юбка упала, собравшись лужицей у её ног.


Он моргнул, но не отвел глаз от темного холмика между её бедер. — Зачем ты это делаешь? — Потому что, Сергей, мне вдруг захотелось снова поговорить по-русски, пока мы занимаемся любовью.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Её уличное имя было Черри. Она была худой и неопрятной, с глазами цвета сажи и в одежде, которая заявляла о ней как о шлюхе, которой она и была. Её ногти были обкусаны до мяса, а каждое движение было нервным тиком. Её руки рассказывали историю её наркозависимости.


В архивах западногерманской полиции её звали Эстрид. Ей было восемнадцать лет.


Ник Картер последовал за ней в маленькую однокомнатную, едва обставленную квартиру и закрыл за собой дверь. По привычке он подошел к окну и проверил залитую дождем улицу внизу.


Он находился в Западном Берлине уже шесть часов и был почти уверен, что его «засекли» прямо в аэропорту. Пока что он не обнаружил за собой «хвоста».


— Что тебе нравится? — сказала девушка и хрипло рассмеялась. — За сорок марок получишь всё, что захочешь.


Картер обернулся. На ней была короткая юбка, летние ботинки на шнуровке и облегающий свитер. Теперь она была обнажена, и в тусклом свете лампочки под потолком он видел, что её недавно избили. Не сильно: несколько синяков на теле, след от окурка на ягодице.


— Кто это сделал, твой сутенер? — У меня нет сутенера. — Тогда кто? — спросил Картер. Она пожала плечами. — Пьяница. У него не встал, вот он и сорвал злость на мне. Слушай, ты хочешь или нет? — Не особо, — проворчал он, опускаясь на деревянный стул с прямой спинкой у кровати. — Что? Ах ты ублюдок... — Успокойся. — Он бросил на кровать купюру в пятьдесят марок. — И надень свою одежду.


Она оделась так же быстро, как и разделась. Она посмотрела на него подозрительно. — Ты что, какой-то извращенец? — Да. Я хочу видеть Эсте.


В пустых глазах промелькнул страх, и худое тело заметно задрожало. — Эсте? Я не знаю никакого Эсте. — Вранье. Ты жила с ним шесть месяцев. — Он меня вышвырнул. — Я знаю это, — сказал Картер, закуривая сигарету. — Но ты всё еще знаешь, как с ним связаться. — Возможно. — Её глаза сузились, и она попыталась двигаться соблазнительно, перемещаясь по комнате. Ничего не вышло. Она споткнулась, схватила пятьдесят марок и засунула их за вырез свитера.


Картер улыбнулся. Он поднял стомарковую купюру, разорвал её пополам и засунул половину вслед за полтинником. — Передай ему, что американец Ник хочет встретиться с ним по делу. — Он встал и направился к двери. — Я вернусь завтра вечером около восьми. Всё должно быть устроено. — А если я не смогу? Картер замер у двери. — Тогда ты не получишь вторую половину сотни, и полиция будет донимать тебя каждую ночь в течение следующего месяца.


Он слышал, как она проклинала его до самой улицы.


На улице снова шел дождь — легкая, мглистая изморось, которая не была холодной и не пропитывала одежду насквозь. Она просто добавляла атмосферы и без того колоритному Берлину. Прямо позади него взвыла сирена. Звук становился громче, и мимо промчалась машина скорой помощи, за которой вплотную следовало такси. Картер окликнул машину.


— Хазельхорст, — сказал он, — куда угодно.


Двадцать минут спустя он вышел и пошел кругами, чтобы окончательно сбросить любого, кто мог быть за спиной. Затем он нырнул в метро (U-Bahn) и сел на первый же поезд. На станции Хафель рядом со Шпандау он вышел и снова поднялся на улицу. Будучи теперь уверенным, что за ним не следят, он взял другое такси. — Бранитцер Платц.


Через полтора часа после ухода от юной проститутки Картер стоял в центре большого транспортного кольца и расплатился с водителем. Когда такси с новым пассажиром скрылось из виду, он прошел по Айхен-аллее к дому номер 28.


Это было приземистое, широкое, но невысокое многоквартирное здание. Внизу не было двери. Возможно, когда-то она и была, но теперь там был просто открытый арочный проход в узкий вестибюль, в конце которого находилась узкая лестница. Картер поднялся на второй этаж, позвонил в квартиру 2С и стал ждать.


И ждать.


Он позвонил снова, и наконец заслонка глазка шевельнулась, и её сменил глаз. — Привет, Мартин, — пробормотал Картер достаточно громко, чтобы звук просочился сквозь дверь.


Глазок закрылся, дверь открылась, и Картер оказался в обшарпанной гостиной обшарпанного человечка с босыми ногами и в заношенном халате. Мартин Боннер был тощим как щепка и крошечным как пигмей, но выглядел свирепо из-за массивной копны диких стально-серых волос, окружавших его голову подобно взорвавшемуся нимбу. Это делало его похожим на сердитую швабру, перевернутую вверх ногами.


Боннер был лучшим вольнонаемным фальсификатором в Берлине. Он работал почти исключительно на BfV и, следовательно, на американское ЦРУ. Ему хорошо платили, и он держал язык за зубами.


— Ты выглядишь старым, Ник. — Напряжение, — ответил Картер. — Я бы выпил, если у тебя есть чистый стакан.


Боннер хмыкнул. Звук был похож на кряканье течной утки. — Я могу позволить себе условия и получше, разумеется, но имидж опустившегося, безработного печатника полезен для бизнеса.


Он отыскал бутылку шнапса и сполоснул два стакана. Они уселись на древний диван, который скрипел при каждом смещении веса. Боннер налил, они выпили и перешли к делу.


— Ты переходишь в пятницу вечером. Все остальные твои приготовления будут завершены к тому времени? Картер кивнул. — Без проблем. — А женщина? — Для вечера в опере она может использовать свои собственные документы. Она часто ездит туда-обратно в течение сезона.


Боннер, казалось, был удовлетворен. — И тебе не понадобится моя помощь, чтобы выйти обратно? — Нет. С тремя людьми это будет сложно. Я собираюсь использовать Эсте.


Собеседник сморщил нос. — Насколько это мудро? Этот человек продаст глазные яблоки собственной бабушки за подходящую цену. — Я использовал его раньше, — сказал Картер. — Он знает, что со мной лучше не ссориться. Что у тебя есть?


— Паспорт. — Боннер бросил перед Картером зеленую виниловую папку с красной каймой. — Это тот, который ты используешь, когда легализуешься там. Твое имя — Вилли Леман. Ты штукатур из Виттенберга. Вот твое разрешение на пятидневный отдых в Восточном Берлине. Вот корешок твоего билета на поезд от Виттенберга до Берлина. — К растущей стопке добавились новые документы. — Вот твои партийные регистрационные бумаги и твое водительское удостоверение. Как видишь, ты носишь очки. — Я достану их, — сказал Картер. — Остановишься на Призен-аллее, дом 141. Это пансион сразу за Штрасбургер. Женщину, которая им управляет, зовут Винола Беккер. — Одна из твоих? — Одна из моих, — кивнул Боннер. — Она знает, что ты приедешь, но не знает причины. — Винола, — повторил Картер. — Разве на древнегерманском это не означает «милостивый друг»? — Верно. — Будем надеяться, она им и окажется. — Окажется. Если понадобится машина, она об этом позаботится. Что-нибудь еще? Деньги? — Нет, женщина берет это на себя.


Боннер протянул руку. — Тогда удачи, Ник. — Спасибо, Мартин.


Снова оказавшись на улице, Картер опять проделал процедуру сброса хвоста, хотя был уверен, что в этом нет необходимости. Было почти полночь, когда он расплатился с последним из четырех такси и прошел два финальных квартала до её дома. Он стоял на крутом склоне, возвышаясь над частью леса Тегель и озером Тегелер-Зее за ним.


Очевидно, она значительно продвинулась в мире с тех пор, как Картер видел её в последний раз. Он рассудил, что вид с верхних этажей, должно быть, представляет собой грандиозное зрелище. И весьма дорогое.


Он вошел в раскидистое здание через боковую дверь. В постройку этого места было вложено всё, кроме хорошего вкуса. Холлы были холодными, серыми и тусклыми, а двери квартир были установлены заподлицо со стенами. Ни на одной из них не было дверных ручек, только крошечные, почти скрытые замочные скважины. Ковры были глубокими и, казалось, в точности соответствовали стенам. Это было похоже на прогулку по бесконечной серой трубе.


Нужная ему квартира была на самом верху, и после краткого знакомства с лифтом, оформленным так же, как и холлы, он нашел её. Дверь, как и все остальные, плотно прилегала к стене коридора, и ни знака ручки или кнопки звонка.


Киллимастер постучал.


Дверь открыла женщина, всего на дюйм или около того ниже Картера, с целой копной огненно-рыжих волос, высоко уложенных на голове. У нее были миндалевидные глаза, почти восточные, и они были цвета моря, глубокого зеленого с крошечными крапинками пены.


На ней был длинный белый пеньюар, облегавший её как вторая кожа, и от неё исходили вибрации, способные расплавить сталь.


Её звали Эрика фон Фалькенер. Ей было тридцать три года, и она была современной версией куртизанок былых времен.


— Как раз вовремя, чтобы безнадежно опоздать и не повести меня на ужин. В тоне слышалась колкость, но улыбка была широкой.


Картер ответил тем же, ногой захлопнул дверь и притянул её к себе. — Существуют самые разные виды пищи. — Развратник. — Истинная правда.


Её глаза казались ещё зеленее в приглушённом свете квартиры. Он прикоснулся губами к её губам. Они встретились, отстранились и встретились снова. Он прильнул к ней, и её тело ответило. Она прижалась к нему полной грудью, а затем и бёдрами, соблазнительно двигая ими.


— Сначала выпьем? — спросила она, переводя дыхание. — Это было бы более цивилизованно, — с усмешкой сказал Картер, позволяя ей снять свой мокрый плащ.


Гостиная была размером с небольшой железнодорожный вокзал. Она была обставлена со вкусом, преимущественно в современном стиле, но с вкраплениями экзотики здесь и там. Он подошёл к полированному бару из красного дерева. За ним он обнаружил полное серебряное ведро для льда, пару бокалов из вотерфордского хрусталя и только что откупоренную бутылку «Чивас Ригал».


— М-м-м, похоже, дела идут неплохо, — заметил он, наливая по три пальца в каждый стакан поверх единственного кубика льда. — Ты грубиян. — Неужели? — хмыкнул он, подавая ей один из стаканов, пока она усаживалась на табурет. — Да, и мне это нравится.


Он встретил её на борту «Куин Элизабет II» в первую же ночь после выхода из Нью-Йорка. Они не сводили друг с другом глаз на протяжении всего ужина. В её глазах читался неприкрытый интерес, даже вожделение, и Картер не мог этого не заметить. Позже, у носового леера, он уловил аромат дорогих духов, смешанный с солёным воздухом, и обнаружил её рядом.


— Я люблю море, — сказала она. В море сверкнула фосфоресцирующая волна, отражая полную луну. Лёгкий бриз трепал тонкую ткань её платья, облепляя её тело. Он закурил сигарету, и она забрала её прямо с его губ. Он зажёг другую.


— Эрика фон Фалькенер. — Ник Картер, — ответил он. — Американец? — Да, — сказал он и перешёл на немецкий. — А ты — берлинка. Она рассмеялась. — Это заметно? — Наряду со всем остальным — да.


Она повернулась к нему лицом, её зелёные глаза смотрели проницательно и лукаво. — Ты богат? — Нет, но на жизнь хватает. — Неважно. У меня отпуск.


Через полчаса они были в его каюте, в постели. Он обнаружил, что она готова на всё, и делала это чрезвычайно хорошо. Они проводили вместе каждую ночь плавания, и за это время Картер узнал, что она весьма состоятельна и нажила своё состояние благодаря мужчинам — кто-то из них был женат, кто-то разведён, кто-то овдовел. У всех них было нечто общее: деньги и готовность расстаться с ними в виде подарков.


«Я никогда не беру наличные, только то, что можно превратить в наличные». Она была совершенно открыта и честна в этом, и за время, проведённое вместе, они стали закадычными друзьями так же, как и любовниками. Она никогда не спрашивала Картера, чем он занимается, но после того, как пару раз помогла ему, она получила довольно ясное представление.


Сейчас она потягивала виски, чувственно слизнула каплю с губы и позволила пеньюару соскользнуть. Под ним на ней не было ничего, кроме бюстгальтера без бретелек и трусиков. Картер оценил вид и придал лицу серьёзное выражение. — Моя сумка прибыла?


Она кивнула. — В спальне. Пришёл также пакет. Он там, под барной стойкой. Это был обычный конверт, на котором были указаны только её имя и адрес. Картер вскрыл печать, и на стойку выпали паспорт и фотография восемь на десять.


— Это мой кавалер? — спросила она, изучая фото. — Это твой кавалер на обратном пути, — ответил Картер, открывая паспорт. — Курт Хайзер, родился в октябре 1945 года, Франкфурт; профессия — стоматолог. Она сморщила нос. — Боже, моё социальное положение. — На одну ночь, — сказал он со смехом, — твоя репутация это выдержит.


Она коснулась пальцами фотографии. — Ты действительно сможешь выглядеть так? — Точно так же, — ответил Картер. — Именно поэтому его и выбрали. Его рост, вес и телосложение совпадают с моими, а структура лица схожа. — Кто он на самом деле? Картер пристально посмотрел на неё. — Ты действительно хочешь это знать? Она отвела глаза. — Нет. Пойдём в постель. — Отличное предложение.


В ещё более мягком свете спальни она превратилась в эротическую статую. Её грудь была полной и упругой, изгиб живота — тёплым и манящим, а ноги — длинными и шёлковыми. Она стащила с Картера одежду и затем, улыбаясь, как Цирцея, потянула его к кровати. У неё был страстный, с полными губами, чувственный рот, над которым возвышался тонкий, с высокой переносицей, высокомерный нос. Она была женщиной, состоящей из множества противоречий.


Они вместе упали на кровать, и она немедленно отдалась страсти. Её язык исследовал его рот, а гибкое тело прижалось к его телу. Его руки легко скользили по её ногам, исследуя, лаская, пробуждая нервные окончания и наполняя её удовольствием. Она стонала, то разжимая, то сжимая руки и бедра. Она извивалась и шептала бессвязицу, запустив пальцы в его волосы. Затем он оказался сверху, плоть к плоти, соприкасаясь везде, где только возможно.


— Ты готова, — прошептал он. — Я знаю. О Боже, я знаю, — выдохнула она. Его губы нашли её соски, нежно дразня их. Затем он скользнул вниз, деликатно покусывая и облизывая. Он очертил её внутреннюю сторону бёдер и двинулся выше. Она вскрикнула, и её ноги широко раскрылись. — Там... о да, там!


Снова и снова, лишь лаской губ и языка, он доводил её до пика возбуждения и снова отступал, заставляя ждать. И вот она уже не могла больше ждать. Она потянула его вверх, просунула руку между ними и направила его внутрь себя. Он застонал, когда она начала раскачиваться под ним. Он входил ещё глубже, страстно желая, но решив удерживать наслаждение до последнего возможного мгновения.


Она простонала. Слёзы текли по её лицу, но наслаждение оттеснило эти слёзы, и вскоре она забилась в волнах дрожи и издала тихие вскрики удовольствия. Они двигались в унисон, её бёдра не позволяли ему отстраниться ни на долю секунды. Их движения синхронизировались, а дыхание совпало. Они двигались как любовники, потерянные в экстазе, превыше всех земных забот. Они были единым целым, когда взорвались в чувственном восторге. Картер застонал от наслаждения, когда она сжимала его в коротких, резких судорогах. Он целовал её губы, её лоб, сомкнутые веки и щёки. Она всё ещё удерживала его внутри себя и не позволяла уйти. Её тело трепетало ещё несколько минут после того, как их последний взрыв закончился.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


Картер вышел из метро на Потсдамер-плац и прошёл вдоль Стены почти милю, прежде чем повернуть обратно, вглубь Западного Берлина. Он добрался до её обычного района промысла и нашёл её в пятом по счёту дверном проёме, который проверил.


Даже в тусклом свете она выглядела ужасно. Ресницы были оттянуты от глазных яблок, словно каким-то механическим устройством, а зрачки были настолько сужены, что всё глазное яблоко, казалось, состояло только из дымчатой радужки. Сигарета свисала из угла её потрескавшихся губ, и, хотя на ней был тренч, она выглядела озябшей. Она заговорила плоским монотонным голосом. — Где вторая половина сотни? — Где Эсте? — Сначала сотню.


Картер достал разорванную половинку купюры и зажал её двумя пальцами перед её глазами. Когда она потянулась за ней, он схватил её за запястье. — Больно! — взвыла она. — Эсте. — Там, внизу. — Она наклонила голову вправо. — Примерно в четырёх кварталах. Место под названием «Дохлая лошадь».


Картер сунул разорванную купюру ей в руку, и пальцы сомкнулись на ней, как когти. Он ушёл, не спеша, мысленно сравнивая эту жалкую оболочку девушки с Эрикой фон Фалькенер. Обе они продавали один и тот же товар. Разница была лишь в упаковке и маркетинге.


Вчерашняя близость опустошила его, но острая необходимость, усиленная стрессом, вывела его и рыжеволосую красавицу за порог самообладания. Трижды за ночь Картер выныривал из прерывистого сна, осознавая, что Эрика проснулась в тот же самый момент. Их движение навстречу друг другу было одновременным, соитие — резким и животным. Он задался вопросом, такая ли она со всеми своими мужчинами, и понадеялся, что нет.


В конце четвёртого квартала он остановился. Три улицы сходились здесь, разделённые двумя церквями. Слева от него, в небольшом переулке, друг против друга стояли два кафе. Он заметил выцветшую вывеску «Der Tot Pferд» и направился туда.


Пока он шёл, он думал об Эсте и удивлялся, как этому человеку удавалось выживать так долго. Годами он вёл процветающий бизнес на чёрном рынке, переправляя товары на Восток. И он не останавливался на Восточном Берлине или пограничных сателлитах. Ходили слухи, что у Эсте были связи, позволявшие переправлять джинсы и другие западные предметы роскоши до самой Москвы и продавать их там. Но это было не всё, чем занимался Эсте. Он также был крупным импортёром наркотиков из Турции и Марокко. Кроме того, у него был побочный бизнес — заказные убийства.


В общем и целом, он был вошью. Но по роду деятельности Картеру часто приходилось иметь дело с паразитами. И не было крысы умнее, чем Эсте, когда дело доходило до того, чтобы вытащить людей с Востока. Кроме того, Эсте был должен Картеру услугу, множество услуг. Годы назад всё свелось к схватке один на один между двумя мужчинами. Картер сохранил ему жизнь, и причиной тому была нужда. Он ясно дал это понять той ночью на залитой дождем берлинской улице, очень похожей на ту, по которой он шёл сейчас...


«Ты будешь жить, Эсте, не потому, что ты этого заслуживаешь, а потому, что мне нужен раб с твоими талантами. Поэтому в любое время до конца твоей жизни, когда я позову, ты прибежишь. Не придешь — я приду за тобой».


Дважды Картер вызывал его, и его раб прибегал. Он был уверен, что сегодняшний вечер не станет исключением. «Дохлая лошадь» была похожа на сотню других заведений в Берлине: маленькая, тускло освещённая, шумная и переполненная. Грохотала записанная на плёнку рок-музыка, а на импровизированной сцене в глубине зала вяло извивалась крашеная блондинка с огромной голой грудью.


Казалось, в зале нет ни одного свободного столика. Двадцать марок официантке в чёрных трико и поношенном красном лифчике решили эту проблему. Она провела его к столу, где сидела пара подростков, воркующих друг с другом над кувшином пива. Она быстро бросила им пару слов, и они немедленно ушли. Картер сделал заказ, и «красный лифчик» вернулась с бренди и кофе.


Картер кивнул, расплатился и добавил ещё одни чаевые. Он медленно потягивал бренди и осматривал комнату. Наконец его взгляд остановился на столике сразу за танцующей женщиной с огромными, колышущимися прелестями. Вокруг стола сидели пятеро мужчин, все с жёстким взглядом, некоторые с тюремной бледностью. Эсте было легко узнать. Он выглядел наименее «по-немецки» из всех присутствующих. Он был маленьким и смуглым, с измождёнными, напряжёнными чертами лица. На нём была дорогая, но неприметная одежда, и Картер заметил блеск крупного бриллианта, когда тот взмахнул рукой в жесте.


Картер знал, что его уже заметили; никто не мог войти или выйти через эту дверь без ведома Эсте. Он сел и стал ждать, пока тот сделает первый шаг. В конце концов коротышка встал и начал перемещаться от столика к столику, ведя свои дела.


Это было лишь вопросом времени, когда он доберется до столика Киллимастера и опустится на стул. Не успел он сесть, как появилась официантка в «красном лифчике» с чашкой кофе. Эсте помешивал ложечкой густую черную жидкость и смотрел на Картера мертвыми глазами.


— Давно не виделись. Я уж думал, ты сдох, Картер. — Думал? Или надеялся, Эсте. — И то, и другое. Какого хрена тебе нужно на этот раз? — Ничего такого, с чем бы ты не справился. — Я со всем справлюсь.


Картер улыбнулся и наклонился вперед. Под столом его рука нащупала промежность Эсте, схватила и сжала. — Кроме меня, ты, маленький сукин сын. — Иисусе... — Можешь строить из себя крутого перед своими дерьмовыми дружками вон там, но со мной завязывай, подонок. — Боже, отпусти мои яйца! — прохрипел тот.


Картер разжал руку и закурил. — Я ухожу на ту сторону. Скоро. Всё уже устроено. От тебя мне нужен путь назад. — Черт, тебе это не нужно. Ты же знаешь туннели. — Не пойдет, — отрезал Картер. — Слишком большой риск. Со мной будет пара «клиентов», пожилые люди. Они не смогут бежать, если возникнут проблемы. Что еще у тебя есть?


Эсте оглядел комнату, скривился и начал говорить. Картер слушал. Немецкий — тяжелый язык. Языку приходится переваливаться через глаголы и прилагательные, как тяжело нагруженному грузовику по ухабистой дороге. В исполнении Эсте, особенно когда тот злился, язык превращался в стремительную серию взрывов.


Когда тот наконец выдохся, Картер покачал головой. — Всё равно не пойдет, Эсте. В каждом из этих вариантов либо есть дыра, либо подготовка займет слишком много времени. Попробуй еще раз. — Христа ради, это всё! Сколько, по-твоему, чертовых способов выбраться из Восточного Берлина? — Больше, чем ты мне рассказал.


Потребовалось еще пять минут препирательств и жесткий хлопок по колену под столом, прежде чем Эсте наконец сдался. — Я собирался придержать это для себя, но... В общем, есть самолет.


Теперь Картер заинтересовался. — Продолжай, коротышка. — Это старый «Пайпер Чероки». Его используют для перевозки почты в маленькие городки, где не садятся джеты. В основном партийная корреспонденция, летает пару раз в неделю. — И...? — У меня есть друг. У него здесь, на этой стороне, есть женщина. Я помогаю ему выбираться к ней, а он за это отвозит на ту сторону кое-какие мои «ништяки». За определенную цену он может оставить ключи в самолете и открыть ворота в одну из ночей.


Картер откинулся на спинку стула с облегчением, но не подал вида. — Ты можешь связаться со своим другом? — Я позвоню.


Он вернулся через пять минут. — Пошли.


Они двинулись по тускло освещенному коридору, пропахшему несвежим пивом и капустой. Поднявшись по лестнице с балюстрадой, они оказались в еще более узком и темном коридоре. — Пришли, — сказал Эсте и достал ключ.


Дверь открылась, и им в нос ударил запах пролитого спиртного, смешанный с духами и застарелым запахом пота. Они замерли на пороге, давая глазам привыкнуть к темноте, и вошли внутрь.


Квартира была унылой, скудно обставленной дешевой ротанговой мебелью; на полу лежали циновки из сизаля, а у окна стояла старомодная железная кровать с видом на переулок и соседнее здание. Венецианские жалюзи были опущены, окно закрыто. На подоконнике в тенях поблескивало несколько бутылок. Все они были пусты. По комнате была разбросана женская одежда, по большей части грязная.


Если бы женщина не пошевелилась, Картер бы её и не заметил. Она свернулась калачиком в углу дивана с бутылкой в руках. Её крупное, дряблое тело выпирало из порванной комбинации, под которой ничего не было. Треть её волос была грязно-соломенного цвета, остальное — сантиметров на пятнадцать от корней — было угольно-черным.


— Где он? Она подняла на них хищный взгляд и кивнула головой в сторону полуоткрытой двери. — На горшке. — Позови его. — Сам зови, — прохрипела она.


Эсте сработал как кобра: звук его ладони, врезавшейся в её щеку, прозвучал как выстрел винтовки. Бутылка выпала у неё из рук, она вскочила с дивана и, тряся телесами, скрылась за дверью.


Через несколько секунд она вернулась. За ней появился человечек с лицом в шрамах от акне, которое вечно будет нуждаться в бритье; глаза его выпучивались за толстыми стеклами очков, а в углу толстых губ дымилась сигарета.


— Ты, — рявкнул Эсте женщине, — вон! — Куда? — заныла она. — Здесь только туалет... Эсте поднял бутылку с пола и сунул ей в руки. — И закрой дверь.


Она снова ушла, и дверь захлопнулась. Эсте повернулся к «Прыщавому»: — Это тот самый человек. — Ты сможешь поднять в воздух «Чероки»?


Картер кивнул. — В какие дни недели они совершают рейсы? — Почту возят по средам и пятницам. Это единственное время, когда его используют, если только какому-нибудь важному лицу не приспичит лететь туда, где не садятся джеты. — Где он припаркован? — спросил Картер.


Тут «Прыщавый» заартачился. — А сколько ты готов заплатить? Картер чуть было не ответил, но передумал. — Я решу это с Эсте. — Минуточку... Эсте положил руку на плечо мужчине. — Он решит это со мной.


Тому это явно не понравилось, но он заговорил. — Знаешь Шёнефельд? — Очень хорошо, — сказал Картер. — Возле старой второй взлетно-посадочной полосы есть небольшой ангар. Рядом с ним, в конце Бидан-аллее, есть большие стальные ворота с калиткой. — Да. — Я знаю, где лежит запасной ключ от этой калитки. — Где будет самолет? — Это зависит от того, в какую ночь он тебе понадобится.


Картер провел быстрые расчеты в уме. Сегодня четверг. На ту сторону он переходит завтра вечером, в пятницу. Понадобится как минимум два дня, чтобы наладить контакты, даже при том, что «Двойной Икс» знает о его приезде. Последним сообщением от теперь уже напуганной пары было «Срочно».


— В понедельник ночью, — сказал Картер. — Так скоро? — Да. Ты сможешь это устроить? — По понедельникам он будет стоять прямо в ангаре. Его всегда обслуживают сразу после полетов, так что с этим проблем не будет. — А с чем будут проблемы? — прорычал Картер. — «Вопо» (народная полиция), охрана — их двое. Один сидит в офисе ангара, другой патрулирует периметр ограждения оттуда до главной полосы. — Я с ними разберусь, — сказал Картер. — Теперь расскажи мне про разрешение на вылет и про трафик, с которым я могу столкнуться.


В течение следующих получаса Картер получил полную сводку всего, с чем он мог столкнуться до и после кражи самолета. Наконец он встал. — Оставляю тебя и Эсте утрясать финансовые вопросы.


Картер ушел. Он стоял у подножия лестницы и курил, пока к нему не присоединился Эсте. — Сколько? — Двадцать тысяч. — Пятнадцать. — Он не... — Брехня, — перебил Картер. — Пятнадцать. И так понятно, что ты дашь ему только пять. — Сволочь. — Зато честная, Эсте. Деньги будут у тебя утром. И, может быть, тебе стоит вернуться туда и провести с ним еще одну короткую душевную беседу. — Зачем?


Картер поднял правую руку и напряг мышцы предплечья. Острая как бритва шестидюймовая стилета скользнула в его ладонь из замшевых ножен под рукавом. Он приставил острие к правой ноздре Эсте и слегка надавил, пока капля крови не скатилась тому на губу.


— Потому что если этого самолета там не будет, с ключами и полными баками, я вернусь именно к тебе, Эсте. И я вгоню это прямо через твой нос в твой мозг.


Картер оставил его в таком состоянии, дрожащего и сыплющего проклятиями, вышел на улицу и поймал такси.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Мощные лампочки, которые Картер вкрутил в патроны по бокам зеркала в ванной, слепили глаза, зато высвечивали каждую морщинку и пору на его лице. Над раковиной он аккуратно разложил все материалы из гримерного набора. Теперь, один за другим, он начал их использовать.


Тщательно он втирал замазку в нос, пока тот не стал гораздо полнее, а переносица — шире. Под верхнюю губу легли адгезивные накладки, которые заставили губу выпятиться и удлинили улыбку. Краска, которая сойдет через несколько часов, была нанесена на зубы, пока те не приобрели легкий коричневатый оттенок.


Используя лезвие, он едва надрезал кожу, сделав след от угла правой губы к подбородку. Затем дождался, пока кровь почти свернулась, и втер в тонкую рану смесь кровоостанавливающего средства, белого грима и пудры. Когда он закончил, только тщательный медицинский осмотр мог бы доказать, что это не старый шрам.


К тому времени, как он закончил с волосами, они были тронуты сединой, брови стали светлее и, казалось, срослись на переносице. Последним штрихом стала пара контактных линз, которые превратили его темно-карие глаза в матово-голубые.


Он поднес фотографию восемь на десять к зеркалу и сравнил её со своим отражением. После нескольких штрихов косметическим карандашом телесного цвета, чтобы подчеркнуть мелкие морщинки вокруг рта и глаз, он остался доволен. Ни один «Вопо» на Чекпойнт-Чарли не смог бы отличить его от снимка.


Он надел белую парадную рубашку и аккуратно завязал черный галстук. Подтянув подтяжки и придав себе легкую хромоту на правую ногу, он вошел в спальню.


Она сидела у туалетного столика, нанося последние штрихи на прическу. Она была потрясающа в черном платье с открытыми плечами, которое облегало каждый дюйм её пышной фигуры. Из украшений были только жемчуг на шее и в ушах.


— Ну что, дорогая, мы готовы? — В его голосе послышался гортанный акцент. Она обернулась, улыбаясь, и тут же ахнула, прижав обе руки к горлу. — Боже мой, это действительно ты? — Это я, дорогая Эрика, и ты должна вести себя так, будто вполне привыкла к этому лицу. Поедем в оперу?


Для того чтобы иностранец мог остаться на ночь в Восточном Берлине — или в любой части Восточной Германии — требуются недели, а иногда и месяцы подготовки. Разрешения должны быть получены через неповоротливую бюрократию Германской Демократической Республики. Бронирование отелей должно быть сделано и зачастую одобрено заранее.


Обычный турист, который просто хочет на день заглянуть через «Чекпойнт-Чарли», чтобы прогулиться по широкой Унтер-ден-Линден и осмотреть величественные здания, обязан вернуться на Запад до шести вечера. Или же, при наличии продленного разрешения, до полуночи.


У тех, кто посещает знаменитую двухсотлетнюю Немецкую государственную оперу (Deutsche Staatsoper), есть еще одно специальное разрешение, которое дает им два часа после финального занавеса, чтобы поскорее вернуться через Стену.


Эти пропуска были выданы на первом КПП, когда Картер предъявил их билеты.


На втором, последнем контрольно-пропускном пункте женщина весьма мужеподобного вида сверила фотографии в паспортах с их лицами и с орлиной зоркостью изучила их разрешения. Казалось, это длится вечность. Наконец она кивнула Эрике, одарила Картера презрительным взглядом и пропустила их.


За воротами ждала длинная очередь такси, чтобы отвезти театралов в здание оперы. Где-то в Восточном Берлине беременная женщина, у которой час назад отошли воды, могла в отчаянии пытаться поймать машину, но в оперный вечер ей бы не повезло. Каждое такси в Восточном Берлине было стянуто к «Чекпойнт-Чарли».


Западные театралы щедро давали на чай.


Они откинулись на сиденье такси, и Эрика взяла его под руку. Он почувствовал легкий аромат её духов. — Эй. — Что? — У нас небольшая частная ложа, — прошептала она. — Хочешь пошалить, если станет скучно?


Тьма скрывала её глаза, но Картер знал, что они смеются. — Ты неисправим. — Знаю. Но раз уж... Он быстро приложил палец к её губам. — У обивки есть уши. Кстати, что за опера? — «Борис Годунов». — Великолепно, — пробормотал он без особого энтузиазма.


Это мог быть Сан-Франциско, Нью-Йорк или Лондон. Смокинги были безупречного кроя, платья — ультрамодными. Сверкали драгоценности, люди были красивы. Как обычно, постановка была впечатляющей, а исполнители — лучшими в мире.


Но каким бы роскошным ни был «Борис Годунов», он был скучен. Картер вытерпел первые два акта, а во время второго антракта сжал колено Эрики и коснулся губами её щеки. Она ответила тем же, и он ушел.


На каждом ярусе было по четыре уборных. Меньше всего пользовались мужским туалетом за баром Большой галереи. Картер выпил виски в баре и курил до первого предупредительного сигнала. Он подождал еще несколько секунд, обогнул барную стойку, пробрался между массивными колоннами и юркнул в уборную.


У одной из раковин стоял толстый немец, а у писсуара — высокий англичанин с видом лорда. Вторая из шести кабин была занята кем-то в смокинге — были видны только ноги. Картер прошел мимо первых двоих и зашел в последнюю кабинку. Он спустил брюки и сел.


Толстый немец шумно вышел, через несколько секунд ушел и англичанин. Предупредительный сигнал к третьему акту прозвучал как раз в тот момент, когда обитатель другой кабинки тяжело направился к раковинам. Казалось, он там принимает ванну, а не просто моет руки, но наконец он закончил, и Картер услышал, как снова захлопнулась дверь.


Он приподнялся и сел на бачок, поставив ноги на унитаз. Началась увертюра к третьему акту. Картер ждал.


Прошло пять минут, затем десять. Наконец дверь открылась, и Картер услышал грохот тележки на роликах по кафельному полу, а затем свист швабры. Она прошла мимо его кабинки и переместилась в соседнюю. И тут он услышал это: тихий свист, первые два такта «Германия выше всего».


Картер улыбнулся. По крайней мере, это был азартный опознавательный сигнал. Он сложил губы трубочкой и высвистел следующие два такта. Тут же ноги в синем комбинезоне переместились в его кабинку. Комбинезон упал на пол, и ноги Картера опустились вниз.


Он раздевался в такт другому человеку. Каждая снятая вещь передавалась под перегородкой. Здесь были синяя рабочая рубашка, мешковатые темные брюки и поношенная жилетка. Поверх всего этого надевался синий комбинезон. Потертые черные рабочие ботинки были чуть великоваты, но Картер быстро исправил это с помощью бумажных салфеток. Последней деталью была синяя рабочая кепка, которую он натянул до самых ушей.


Он вышел первым и схватил швабру. Несколько секунд спустя другой человек вышел из кабинки. Он прошел мимо Картера к раковинам и слегка сполоснул руки. Картер орудовал шваброй, пока не оказался прямо за правым плечом мужчины. — Шкафчик номер три, сразу за умывальной комнатой, — прошептал тот по-немецки. — Я (Да), — ответил Картер.


На кратчайшее мгновение Картер поднял взгляд. В зеркале встретились их глаза и два одинаковых лица. Мужчина выглядел потрясенным. Картер улыбнулся. И тот ушел.


Киллимастер дал ему полные пять минут, после чего и сам вышел в коридор. За углом справа он слышал тихую болтовню барменов в Большой галерее и случайный звон бокалов. Он пошел налево, к боковой служебной лестнице, которая вела в самые низы огромного оперного театра. Он прошел через два пустых репетиционных зала, а затем оказался под самой сценой.


Рабочие сцены напряженно ждали своего выхода, балансируя огромными декорациями на двух лифтах, которые должны были выстрелить их наверх в точно заданное время. Никто из них даже не взглянул на высокого мужчину с ведром и шваброй.


Затем он оказался глубоко в недрах театра, в котельной и дальше. Он нашел шкафчик номер три и быстро сбросил кепку и комбинезон. Из шкафчика он достал поношенную кожаную куртку, другую кепку и небольшой холщовый рюкзак на лямках.


Затем он бросился в умывальную комнату. Используя специальное мыло из крошечной капсулы, он вымыл волосы и лицо. Голубые линзы были выброшены, как и замазка в носу и накладные десны. Последние следы коричневого налета были удалены с зубов пальцем и небольшим количеством мыла.


Затем он снова поднялся по лестнице, но на этот раз он шел прочь от грохочущей музыки, доносившейся со сцены. Он вошел в репетиционный зал с зеркалами по всему периметру и станком в двух концах комнаты. В одном углу этого зала была дверь. Это был потайной выход, часто используемый звездами, когда они хотели покинуть театр быстро и незаметно, не сталкиваясь с публикой у обычного служебного входа.


За дверью была пожарная лестница. У её подножия курили двое мужчин, судя по поясам для инструментов — электрики. — Почти закончили? — спросил один из них. Картер пожал плечами. — Откуда мне знать? Я чищу туалеты, музыку никогда не слышу. Оба рассмеялись, и второй сказал: — А я думал, вы, чистильщики сортиров, выходите последними. — Обычно так и есть, — усмехнулся Картер, — но у меня живот скрутило от вони всей этой дорогущей парфюмерии.


Это вызвало взрыв хохота, и вот уже Картер шел по Шуман-штрассе, быстро двигаясь на юг. У ратуши он повернул налево и практически столкнулся с двумя суровыми патрульными «Вопо». Один из них посмотрел на рюкзак Картера, но ничего не сказал.


Добравшись до Александерплац, он нырнул в кафе и заказал кофе. Следующий час он потягивал кофе и предавался раздумьям, как подобает добропорядочному скучающему восточному немцу. Прямо через дорогу находилось большое «Кафе Нева», популярное место для позднего перекуса. В оперные вечера там было многолюдно.


Картер подождал, пока длинная очередь такси отвезет последних западных туристов обратно к «Чекпойнт-Чарли», и покинул кафе. На северной стороне площади он спустился в метро. Он пропустил электричку и сел на следующий местный поезд.


Он прошел в конец вагона, откуда мог наблюдать за следующим вагоном. Там болтали три женщины и сидел старик, уткнувшись носом в газету. Картер расслабился, сел и пошарил в кармане кожаной куртки. Он достал пачку ужасных восточногерманских сигарет и закурил с удовлетворенным вздохом.


Вилли Леман прибыл в Восточный Берлин из Виттенберга на отдых.


Поезд затормозил на станции Тирпарк, и двери разъехались. Картер непринужденно вышел на платформу. Людей было немного, и никто не удостоил его даже взглядом, когда он направился к выходу. Он обошел зоопарк и прибавил шагу. Через девять кварталов он свернул на Штрасбургер-штрассе и начал искать Призен-аллее.


Искать долго не пришлось. Это была старая улица со старыми кирпичными домами, которые были лишь частично восстановлены после военных разрушений. Номер 141 казался самым старым из всех. Впереди была тяжелая дверь с антикварными коваными петлями и шляпками старинных гвоздей. Он воспользовался старым тяжелым дверным молотком и подождал. Когда ответа не последовало, он постучал снова, а затем отошел, чтобы проверить окна. В передней части дома окна были темными, но ему показалось, что он заметил свет в заднем переулке.


Не стоило торчать здесь слишком долго в такой час. Он обогнул угол и прошел по узкому проходу во двор. Там горел свет, и задняя дверь была не заперта. Он шагнул внутрь, в просторную, прохладную полутьму старинной кухни; его шаги были бесшумны на бельгийском кирпиче пола. В темноте мерцал металл — блестящий никель на большой антикварной плите. Он снова замер. Ни звука, кроме дребезжания ставен на ветру.


Внезапно в глубине лабиринта дома на каменных ступенях раздались шаги. Они достигли низа лестницы и повернули в его сторону; подошвы скребли по полу, скользили и снова устремлялись к кухне. Картер не знал точно как, но понял, что это Винола Беккер, в тот самый момент, когда она переступила порог кухни. Он развел руки в стороны и выдавил слабую улыбку. — Фрау Беккер, я Вилли Леман.


Она уже была готова схватить что-нибудь, чтобы ударить его, но немного расслабилась, когда он заговорил. — Леман? — Кажется, за мной закреплен седьмой номер. Я стучал в парадную дверь, но мне не открыли.


Это были волшебные слова. Напряжение исчезло с её круглого лица, и она полностью расслабилась. — Я готовила вашу комнату. Сюда.


Картер последовал за ней через гостиную — маленькую, бесцветную и заставленную тяжелой мебелью. Он не мог не заметить, когда она остановилась, чтобы порыться в сундуке, что женщина была столь же бесцветной. Ей было, вероятно, не больше тридцати пяти, но выглядела она на десять лет старше. Она была полновата, и её тело в значительной степени утратило форму. Жидкие светлые волосы были убраны на макушке, на лице не было ни капли косметики.


Из сундука она достала старый фотоаппарат «Хассельблад» в потрепанном чехле и жестом велела Картеру снова следовать за ней. Они поднялись по лестнице и прошли по тусклому коридору. Она открыла дверь ключом, и Картер вошел за ней.


В комнате чувствовалась сырость и запах плесени от недавних проливных дождей. Это была просто обставленная каморка с металлической койкой, двумя деревянными стульями и металлическим комодом, покрашенным под дерево. На голом деревянном полу не было ковров. Она щелкнула выключателем голой лампочки под потолком и повернулась к нему. — Всё в порядке? — Отлично, — кивнул он. — Не знаю, как вас благодарить.


Она пожала плечами. — Это моя работа. Мне понадобится ваше разрешение на поездку. Он передал его и бросил сумку на кровать. — Вам удалось наладить связь?


Она подняла фотоаппарат. — Он уже какое-то время ждет применения. Присев у стула, она достала из кармана фартука маленькую отвертку и извлекла камеру из чехла. Она осторожно разобрала её, обнажив алюминиевую раму и обойму от 9-миллиметровой «Беретты». Центр телеобъектива представлял собой семисантиметровый ствол, который аккуратно вставлялся в раму. Сам объектив на самом деле был многокамерным глушителем.


Её руки двигались быстро, и менее чем через десять секунд она уже держала полностью заряженный пистолет. — Сможете собрать его обратно?


Картер кивнул. — Смогу. — Хорошо. — Она встала, вытирая слабые остатки оружейного масла о передник. — Один из постояльцев носит фамилию Грот. Будь осторожен в разговоре с ним за завтраком. Он из МГБ (MVD). Я верну твои проездные документы утром, как только отчитаюсь о них. — Этот Грот, он недавно здесь? — Нет, он живет тут уже какое-то время, но он из тех, кто подозревает каждого. Ты голоден? — Немного спиртного... пива? — Нет, только поспать, спасибо. — Хорошо, — сказала она, кладя ключ и пистолет на кровать. — Спокойной ночи.


Она тихо закрыла за собой дверь, и Картер растянулся на кровати. Он зажег одну из сигарет из помятой пачки и медленно задымил, глядя на паутину трещин на потолке. Завтра ему нужно будет «запломбировать зуб». Хорошо, что в Германской Демократической Республике все, даже стоматологи, работают по субботам.


ГЛАВА ПЯТАЯ


Картер рассчитывал попасть на завтрак на следующее утро пораньше, до остальных постояльцев. Он ошибся. Когда он вошел в маленькую столовую, за столом уже сидели двое мужчин и женщина. Он занял свободное место. Остальные трое подняли глаза, пробормотали дежурные «доброе утро» и вернулись к еде.


Человека из МГБ было легко вычислить. Он сидел прямо напротив Картера и не скрывал пристальных взглядов, которые бросал на новичка, запихивая еду в рот. Вошла фрау Беккер с тарелкой сосисок и яиц, поставила её перед Киллимастером и поспешила обратно на кухню. Он принялся за еду.


— Масла... мармелада, майн герр? — сказал эмгэбэшник, пододвигая блюдо. Картер взял его и произнес небольшую тираду о качестве городской еды по сравнению с деревенскими продуктами, к которым он привык в своем родном Виттенберге. Он старался говорить небрежно, с ошибками, и полностью исключил из речи свой обычный берлинский акцент.


Похоже, это удовлетворило агента. Он допил кофе, рыгнул и вышел из-за стола. Другие мужчина и женщина быстро последовали за ним. Фрау Беккер принесла Картеру кофе. — Это было очень хорошо, — прошептала она, наклонившись к его уху. — Где вы научились немецким диалектам? — Нигде, — с улыбкой ответил Картер. — Берлинцы знают только свой собственный диалект. Любой другой — и слушатель решает, что говорящий из провинции. Из какой именно — они не понимают.


Она рассмеялась. — Вернетесь к ужину? — Зависит от обстоятельств... Вряд ли. Она понимающе кивнула и ушла. Картер допил кофе, прошел через вестибюль и вышел на улицу. Он дошел до метро и доехал до Маркс-Энгельс-плац. Оттуда он прошел вдоль Шпрее до Фолльнер-аллее и нашел дом номер 91.


Это было четырехэтажное здание, на котором, как и на многих других в Восточном Берлине, всё еще были видны следы войны. Кабинет доктора Вальтера Мюллера находился на верхнем этаже. Картер поднялся по лестнице и вошел в спартанскую приемную со старым столом, парой стульев с пластиковым покрытием и несколькими патриотическими плакатами на стенах. За столом сидела дородная женщина в накрахмаленном белом халате со злыми глазами. — Да? — У меня назначено к доктору Мюллеру, — ответил Картер, прикусывая язык при разговоре, словно сдерживая боль в челюсти. — Вилли Леман. — Да. Скоро... садитесь.


Картер сел на один из стульев и потянулся за сигаретами. — Не курить. — Простите. «В Штатах, — подумал Картер, — из неё получился бы отличный сержант по строевой подготовке в морской пехоте».


Ожидание длилось почти час, прежде чем из кабинета, спотыкаясь, вышла пожилая женщина с распухшими, как у бурундука, щеками, и «сержант» ткнула большим пальцем в сторону внутреннего кабинета. Мюллеру было около шестидесяти — невысокий человек с покатыми плечами, выцветшими голубыми глазами и совершенно белыми волосами. Он был звеном в цепочке курьеров с тех пор, как начал действовать «Двойной Икс». До этого он работал с другими агентами в этом секторе.


— Что вас беспокоит, герр Леман? — Думаю, мне нужно заменить пломбу, герр доктор. — Картер широко открыл рот и указал на три разных зуба. — Понимаю. И как давно они вас беспокоят? — О, примерно с семнадцатого числа.


Мюллер улыбнулся, и Картер увидел облегчение в его глазах. — Садитесь, пожалуйста. — Он подошел к двери. — Грундель? — Да, герр доктор? — Я не пойду на обед. Не могли бы вы сбегать на улицу и купить что-нибудь перекусить? — Да, герр доктор.


Картер услышал, как закрылась входная дверь, и тогда Мюллер склонился над ним, обследуя рот зондом. — Рад вас видеть. Мы боялись, что вы не придете. — Пришлось налаживать много связей в короткие сроки, — ответил Картер. — Какова обстановка? — За последнюю неделю за герром Дорстом и его женой не было замечено никакой слежки, но они чувствуют, что это ничего не значит. Слежку сняли и с их ближайших коллег тоже. — А вы, доктор? — Ничего. Если Дорстов раскрыли, связи со мной обнаружено не было. — Но они всё еще хотят уйти? — спросил Картер.


Стоматолог кивнул и вздохнул. — Да. После стольких лет я их не виню. Они оба уже в летах, и напряжение с каждым днем растет. Теперь, когда их отстранили от двух секретных проектов один за другим, они чувствуют, что госбезопасность сужает список подозреваемых. Это лишь вопрос времени. — Скорее всего, они правы, — согласился Картер.


Петер и Руперта Дорст были в возрасте около двадцати пяти лет в конце войны. Оба они были антифашистами, что привело их в коммунистический лагерь. Находясь на своих должностях в Берлинском научно-исследовательском институте, они снабжали русских разведданными. После войны они стали ведущими исследователями в Восточном Берлине. Они были лояльны своим русским боссам годами, даже после возведения Стены. Затем их вера постепенно рухнула. В начале семидесятых, ненавидя то, что, по их мнению, происходило с Германией, они переметнулись. С тех пор они передавали информацию на Запад через доктора Мюллера и последнее звено — Дитера Вайста, бармена в Немецкой государственной опере.


«Железная дорога» для разведданных была проста. Раз в шесть недель или два месяца фрау или герр Дорст посещали дантиста. У обоих был полый зуб под коронкой. В зубе находились микроточки. Мюллер извлекал их из полости и заменял на пустые. Через несколько дней, после условного сигнала, на прием приходил Дитер Вайст. Он проходил ту же процедуру. Той же ночью или вскоре после этого содержимое зуба передавалось западному посетителю оперы.


Цепочка не была идеальной, но она была максимально безопасной. Только Мюллер знал об остальных двух звеньях. Вайст ничего не знал о Дорстах, даже их кодового имени. Дантист заговорил снова: — Вы сделали все приготовления? — Да, — ответил Картер. — Мы улетаем. — Когда? — В понедельник вечером. Это не слишком рано?


Мюллер хмыкнул. — Нет. Они бы ушли сегодня вечером, если бы могли. Куда им прийти? — У них всё еще есть служебная машина и водитель? — Да. — Хорошо, — сказал Картер. — Пусть закажут машину с водителем на вечер понедельника. Диспетчеру пусть скажут, что собираются на театральный вечер в театр имени Максима Горького. — И...? — А об остальном позабочусь я. Какой у них адрес? — У них квартира в «Эрмелер-хаус». Знаете, где это? Картер кивнул. — В районе Маркишес-фиртель? — Да, дом тридцать четыре. — Когда вы их увидите? — Завтра днем. В Народном парке будет свадьба на открытом воздухе, а затем прием в отеле «Паласт». Как мне сказать им узнать вас? — Я буду с цветами, моё кодовое имя — «Едерманн» (Jedermann).


Мюллер повторил имя и кивнул. В коридоре они услышали цокот каблуков возвращающейся секретарши. — А как же вы, доктор? — прошептал Картер. — Я? — Он усмехнулся. — Я буду продолжать делать то же, что и делал. Кто знает? Может, у ваших людей уже есть на примете другой рот, которому понадобится полый зуб.


Вошла женщина с белым пакетом. — Ваш обед, герр доктор. — Да, хорошо, спасибо. Жаль, что мне вдруг расхотелось есть.


С улыбкой и словами благодарности Картер покинул кабинет. Он пообедал и остаток дня изображал туриста. Ранним вечером он осмотрел район Маркишес и «Эрмелер-хаус». Около восьми он поужинал в маленьком ресторанчике на Сталин-аллее.


Рассудив, что если за ним и наблюдали, то он более чем подтвердил свой имидж туриста, он нашел лавочку, где было виски получше обычных советских марок. За небольшую взятку хозяин достал бутылку приличного французского бренди. Вооружившись этим и тем, что в Восточном Берлине считалось газетой, Картер вернулся на Призен-аллее в свою комнату.


Около одиннадцати раздался легкий стук в дверь. Картер осторожно поднялся с кровати и прижался губами к двери. — Да? — Это я, фрау Беккер. Картер приоткрыл дверь, и она проскользнула внутрь. — В чем дело? — спросил он. — Я видела, как Грот выходил из вашей комнаты, — ответила она. — Он меня подозревает? — Не думаю, — ответила она. — Ему просто нравится думать, что он выполняет свою работу. Но я беспокоилась о камере. Картер улыбнулся. — Она была со мной. — Хорошо, — сказала она, и её плечи расслабились. — Я думаю, он слишком глуп, чтобы догадаться, но никогда не знаешь наверняка. Вам что-нибудь нужно? — Нет, всё в порядке. Теперь это игра на ожидание. Я определенно уеду послезавтра. — Хорошо... да, хорошо.


Картер почувствовал, что она хочет сказать что-то еще — по тому, как она переминалась с ноги на ногу, и по тому, как бегали её глаза по комнате. — В чем дело, фрау Беккер? — Мой брат... на Западе... — Да?


— Он болен, очень болен. Мы очень близки. Я не видела его три года. Есть ли хоть какой-то шанс...


Картер почувствовал, как сердце ушло в пятки. Как он мог сказать ей, что её ценность — здесь, что на той стороне она им не нужна? Как объяснить, что сотня таких, как фрау Беккер, не стоят тех хлопот, которых требует вывод одной фрау Дорст?


— Мне жаль, фрау Беккер. Это невозможно.


Её глаза наполнились слезами. Она отвернулась, чтобы он этого не видел. — Конечно, я понимаю.


Она молча подошла к двери и вышла. Картер растянулся на кровати и отхлебнул бренди прямо из горлышка.


Дитер Вайст накинул куртку и покинул здание оперы через выход для рабочих сцены. Темноту усугублял сырой и леденящий туман. Вайст устал. В этот вечер его загоняли до смерти. За кулисами возникли проблемы с декорациями, и антракты длились вдвое дольше обычного.


Кроме того, он был на взводе. Что происходит? Мюллер сказал ему только то, что кто-то переходит границу. Вчера вечером он подготовил шкафчик, как ему и велели, и сегодня обнаружил его ровно в том же состоянии, когда вычищал. Приходил ли кто-то? И если да, то зачем?


Последние два раза Мюллер предупреждал его быть предельно осторожным. Почему? Цепочка скомпрометирована? К ним подбираются? Это злило его. Если его собираются поставить к стенке, он хотел бы знать об этом заранее.


Когда он покинул освещенную площадь, направляясь своим обычным коротким путем к станции метро, туман сгустился, видимость упала до двадцати футов. Всё, что он мог видеть, — это редкие автомобили и порой призрачные очертания прохожих в приглушенном свете редких уличных фонарей. В конце улицы он увидел тусклый свет уличной телефонной будки. Метро было рядом.


Сразу за телефоном из тумана появился человек. — Майн герр, у вас не найдется спички?


Вайст похлопал по карманам и нашел зажигалку. Он щелкнул ею, поднес к лицу мужчины и почувствовал дуло пистолета прямо у себя в животе. — Машина в той стороне. Дверь открыта.


Пистолет переместили к его боку, а хватка на локте была как в тисках. — Туда, — прошипел мужчина. Его лицо было так близко, что Вайст почувствовал запах его ужина. Вайста швырнули на заднее сиденье машины, пистолет всё еще был прижат к боку. В машине уже сидел маленький, сморщенный человечек с усами, которые не могли скрыть деформированную верхнюю губу.


— Что здесь происходит? — потребовал ответа Вайст, понимая, что вопрос бесполезен. Каким бы ни был ответ, он знал, что ничего не может с этим поделать. — Я капитан Негатов, — сказал человечек с усами.


Как только мужчина назвал свое имя и звание, идентифицировав себя как русского, Вайст понял: это конец. Следующие слова прозвучали лишь шумом в его оцепенелом мозгу. — Вы арестованы, герр Вайст.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Вайст сидел на стуле с прямой спинкой, переводя взгляд с одного человека, Негатова, на другого — того самого, что ткнул его пистолетом в живот и привел к машине. Это был крупный мужчина с головой-пулей и руками с тяжелыми суставами. Негатов называл его Метцгером. Имя подходило. Он выглядел как мясник.


Полицейские, подумал Вайст, бывают всех мастей. Были крикуны, которые пытались сломить тебя воплями и неразберихой, имея в запасе лишь яростный удар правой. Были и тонкие натуры, опасные своим фальшивым приличием. Это типы из разряда «скажи мне правду, сынок, и я сделаю для тебя всё, что смогу». Вайст рассудил, что в этих двоих перед ним представлен весь спектр.


Негатов постучал сигаретой о стекло своих часов и сунул её между уродливых губ. Он закурил, втягивая дым с преувеличенным причмокивающим звуком. — Ваше полное имя? — Дитер Альбрехт Вайст. — Процедура была стилизована до глупости. Даже если на тебя заведено дело толщиной в дюйм, они всегда начинают с имени.


— Где вы живете? — Сигарета ровно тлела, пока Негатов пристраивался задом на краю стола. — Айзен-плац, дом семь, квартира четыре, — ответил Вайст, стараясь держать руки расслабленными на деревянных подлокотниках стула. — Вы ведь знаете, почему вы здесь, Вайст. — Я ничего не знаю.


В комнате воцарилась тишина, где-то неподалеку отчетливо слышалось натруженное клацанье пишущей машинки. Капитан КГБ зашел за свой стол, сел на стул верхом и положил подбородок на спинку. — Герр Вайст, мы знаем, что вы использовали свою работу в опере для передачи информации агенту Запада. Мы знаем, что информация поступает через посредника и что она имеет высокую научную классификацию.


Вайст не ответил. — Раздеть его, обыскать.


Великан набросился на него, и через несколько минут Вайст стоял посреди комнаты совершенно голый. Метцгер принялся за работу с методичной тщательностью. Он прощупал воротничок Вайста, подкладку галстука, карманы. Когда это не дало результатов, в ход пошел нож, и одежда была изрезана в клочья. Затем настала очередь обуви. Каблуки были оторваны, подошвы вспороты и разрезаны на части. Затем в комнату вошел маленький человек с лицом хорька в хирургических резиновых перчатках, и было обследовано последнее прибежище для тайников.


Они обыскали всё, кроме рта Вайста. Когда он снова сел на стул, его тело было покрыто потом. Негатов устало вздохнул. — Двое моих людей обыскивают вашу квартиру. Если мы там ничего не найдем, герр Вайст, нам придется усилить этот допрос. Ночь может быть очень долгой. — Мне нечего сказать.


Здоровяк нанес удар основанием ладони в челюсть Вайста. Удар пришелся точно, голова дернулась в сторону, и Вайст чуть не вылетел со стула. Он попытался приподнять плечи, чтобы защитить челюсть. Это вмешательство только взбесило громилу, и он замахнулся изо всех сил.


Вайст пошатнулся и вскочил на ноги, пытаясь увернуться. Пол накренился под ним, и он упал. Он оказался на коленях и локтях, прижавшись лбом к полу. Негатов вступил в дело. Он обошел стол и пнул Вайста в висок с такой силой, что тот снова встал на колени. Затем он пнул его еще раз, отбросив Вайста к стене.


— Ну что, герр Вайст? — Я верен своей стране, — пробормотал Вайст, пока кровь текла из его губ. Здоровяк схватил его за волосы и потащил. Он наполовину приподнял его и ударил коленом в живот, отчего Вайст отлетел к столу. Он ударился об него, падая, пришелся поясницей на острый край.


Двое мужчин смотрели и скалились. Вайст оперся локтем о стол и приподнялся. Это усилие отозвалось болью, словно нож пронзил его мозг. В глазах потемнело, голова закружилась. Пока он ждал, когда это пройдет, он почувствовал соленый вкус крови во рту. Из носа текла кровь, грудь была красной и липкой.


Негатов заговорил: — Уведите его вниз, в одну из комнат для допросов. Пусть врач осмотрит его и подготовит препараты. Великан направился к нему. Вайст стоял совершенно неподвижно, глядя, как капля крови набухает на кончике носа и падает на пол. Голова кружилась всё сильнее. Сначала он подумал, что это от потери крови. Но нет. Это начинался приступ. Он чувствовал его и знал, что волнение и избиение спровоцировали его.


Препараты, сказал Негатов. Это вызвало улыбку на разбитых губах Вайста. Если они применят наркотики, он умрет раньше, чем они что-то узнают.


Дитер Вайст втянул голову в плечи и заставил себя игнорировать боль в теле. Он знал, что его нос сломан, и был почти уверен, что сломано несколько ребер. Сквозь пелену перед глазами он видел свое обнаженное тело и багровые рубцы на ногах от ожогов сигаретой. Он только чувствовал места, где они прижигали ему мошонку. Он гадал, пустят ли они в ход электричество следующим.


— Поистине жаль, Вайст, что вы диабетик. Если бы мы могли использовать на вас препараты, всем нам было бы гораздо проще.


Медленно Дитер Вайст поднял голову. Образ маленького смуглого капитана КГБ медленно обрел четкость. — Я ничего не знаю. Это ошибка. — Вы дурак, Вайст.


Капитан Игорь Негатов пододвинул стул поближе, ножки со скрежетом проехались по неровному полу. Его лицо было так близко, что Вайст чувствовал несвежесть его дыхания. — Кто такой «Двойной Икс», Вайст? Мы знаем, что это команда из мужчины и женщины. Кто они такие? — Я не знаю. Я никогда не слышал о «Двойном Иксе».


Негатов помолчал минуту, осторожно прикуривая новую сигарету от тлеющего кончика первой. Он затянулся и закашлялся — глубоким кашлем заядлого курильщика. — Вы курьер или посредник, Вайст. От кого вы получаете информацию и кому её передаете?


Когда Вайст не ответил, горящий кончик сигареты прижали к его животу. Откуда-то раздался леденящий душу крик. Прошло несколько секунд, прежде чем Вайст понял, что это его собственный голос кричит от боли. — Как вы получаете информацию и как передаете её дальше? Нет ответа.


На этот раз кончик сигареты прижали к его левому соску. Весь мир превратился в боль — белую, горячую, испепеляющую. — Тайник! — закричал он. — Я забираю её из тайника! — Где? — Телефонная будка... на Сталин-аллее. — Вы лжете, Вайст. Мы знаем, что вы передавали данные три дня назад. Мы следили за вами три дня до этого. Вы и близко не подходили к телефонным будкам на Сталин-аллее.


Вайст усмехнулся про себя. За это время он и к доктору Мюллеру близко не подходил. Он получил инструкции подготовить шкафчик по телефону — это был первый раз, когда дантист позвонил ему сам. И он сам передал на Запад весть о том, что всё готово для перехода.


На этот раз сигарета коснулась его правого соска. Он снова закричал, но слова не сорвались с его губ. А затем он потерял сознание.


Негатов встал, с отвращением выругавшись. — Приведите его в чувство, не дайте ему уснуть. Который час? — Сразу после рассвета, около шести. — Я иду спать на два часа. Потом начнем снова.


Картер начал выходить из сна, когда почувствовал, что дверь открывается. Он прищурился и напряг мышцы, готовый к прыжку. Это была фрау Беккер, и по выражению её лица он понял, что что-то не так.


— Что случилось? — спросил он, приподнимаясь на кровати. — Не знаю. Вам только что звонили. Мужчина. — Он спросил Лемана? Она кивнула. — Он назвал меня по имени и велел передать герру Леману, что его билеты будут готовы раньше. Сказал, что вы должны забрать их сегодня в десять утра. Вы понимаете, о чем речь? — Слишком хорошо понимаю, — ответил Картер, быстро соскакивая с кровати и потянувшись за брюками.


Что-то пошло не так. Сообщение означало, что доктор Мюллер требует встречи. Они не должны были видеться снова, если только не возникнет что-то экстренное, способное помешать завтрашнему побегу.


Через пять минут Картер уже был на улице. Он доехал на метро до станции «Фолькспарк». Выйдя на поверхность, он пересек парковку и направился в сторону плавательного бассейна. Воскресные любители пикников уже расстилали свои одеяла под деревьями, раскладывая еду.


Он поднялся на холм и заметил здание купальни — массивное каменное строение с нагромождением турелей, арок и башен. Оттуда доносились крики играющих в бассейне детей. Картер спустился по каменным ступеням на дорожку из белого гравия, обсаженную цветами. Следуя по ней, он прошел вдоль громадной заросли рододендрона в сторону бассейна. Он обогнул её и направился к теннисным кортам и скамейкам для пикника за ними. Он заметил седую голову Мюллера. Старик сидел в одиночестве за одним из круглых столов. Перед ним стояла корзина с едой и открытая бутылка вина. Когда Картер подошел, дантист как раз поднял пустой бокал к свету с таким видом, будто только что с удовольствием выпил. Он подал знак. Он не заметил никого подозрительного поблизости, а значит, Картер мог к нему присоединиться.


— Привет, — сказал он с усталой теплотой. — Хотите вина? Картер покачал головой. Ему вдруг показалось, что старик выглядит на десять лет старше, чем вчера. — Что случилось, герр доктор? — Вайст. Его забрало КГБ.


Слова мужчины упали как свинцовый груз в тихом воздухе безмятежного парка. — Насколько я смог выяснить, это произошло сегодня ночью. Он ушел из оперы вскоре после полуночи и так и не дошел до своей квартиры. Полагаю, с тех пор его допрашивают.


У Картера внутри всё закипело, но он сумел сохранить бесстрастное выражение лица. — Это значит добрых девять, а то и десять часов допроса. Как долго он продержится?


Мюллер обдумывал ответ. Он потянулся к бутылке и снова наполнил бокал. Бутылка была пуста более чем наполовину. — Он крепкий, очень крепкий. Кроме того, я точно знаю, что он диабетик. Они не станут применять наркотики, потому что не захотят, чтобы он сдох раньше, чем они вытянут информацию. 52 — Но мы не знаем его болевой порог. — Нет. Но я склонен думать, что Дитер скорее умрет, чем заговорит.


Внезапно крики детей в бассейне показались приглушенными. Запах земли вокруг стал острее, чем едкий аромат цветов. Мюллер казался абсолютно спокойным. Он взял бокал вина, пригубил и поставил на место. Он посмотрел на Картера с чем-то похожим на искреннее любопытство. — Что вы предлагаете? — Уходим сегодня, — ответил Картер. Мюллер кивнул. — Я так и думал. Передам весточку на свадьбе. — Он сверился с часами. — А это уже через два часа.


Он встал, поправил пиджак и положил руку на плечо Картеру. — Герр доктор, в самолете найдется место для трех пассажиров. Мюллер усмехнулся. — Нет, мой друг. Здесь для меня осталось очень мало, но там — еще меньше. Удачи.


Картер подождал, пока Мюллер полностью скроется из виду, прежде чем самому отправиться на поиски цветочного магазина.


Вайст лежал на койке, едва способный разглядеть потолок камеры сквозь опухшие веки. Его допрашивали семь раз. И каждый раз был хуже предыдущего. Он хотел смерти. Но он не умер. Он был жив. Ему казалось, что он плавает в собственной крови. Его обнаженное тело превратилось в сплошной комок истерзанных нервов. Лицо было изуродовано, челюсть сломана, и он был почти уверен, что лишился правого уха. Но он ничего им не сказал. 53 54 Раздались шаги, и он понял: это за ним. — Нет, — прошептал он сначала про себя, а затем громче, еще громче. — Нет! — закричал он. В одной из соседних камер какая-то женщина начала истерически кричать.


Шаги не смолкали и не сбивались с ритма. Они достигли двери камеры Вайста. В замке заскрежетал ключ. С болезненным фатализмом он наблюдал, как дверь открывается наружу. — Нет... — повторил он снова, теперь уже тихо, но дрожащим голосом.


В дверях стоял Негатов с глумливой ухмылкой на лице. За его плечом, злобно скалясь, возвышался гигант Метцгер. — Всё кончено, Вайст. Изувеченный человек на койке лишь хмыкнул.


Негатов прошел вперед. Он наклонился над Вайстом так низко, что их лица разделяли считанные дюймы. Глаза русского блестели ярким, звериным светом. — Врач осмотрел твою челюсть, Вайст. Чтобы починить её и дать тебе возможность говорить, ему пришлось удалить твои зубы. И вот что он нашел.


Лицо исчезло. Вместо него Вайст увидел большой и указательный пальцы. Между ними был зажат полый зуб. — Теперь это лишь вопрос времени, Вайст, раз уж мы знаем. Работа над зубом превосходная. Я выражу свое почтение мастеру, когда его найдут. Прощай, Вайст.


Дитер Вайст почувствовал внезапный укол иглы в шею. Через несколько секунд боль отступила, и за те мгновения, что оставались до смерти, он ощутил полное спокойствие.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Петер Дорст был стар, но его кожа выглядела еще старше, а глаза казались древнее всего на свете. Они были мудрыми, с тяжелыми веками и сетью мелких морщинок в уголках. Это были спокойные глаза, которые никогда не знали удивления. Они вдоволь насмотрелись на человеческое коварство, злобу и порочность, видели всё это. Вряд ли в мире могло произойти что-то, способное их поразить.


Они не выразили удивления и сейчас, когда их обладатель стоял в небольшой роще, попыхивая трубкой и спокойно слушая инструкции своего старого друга и товарища Вальтера Мюллера. — Значит так, — сказал наконец Дорст. — Спустя столько лет всё кончено. Мы уходим сегодня. Мы уходим на покой. — У них всё подготовлено, Петер, — сказал Мюллер. — Новая личность. Небольшой коттедж в Англии. Сможешь проводить дни, выращивая розы.


Дорст хмыкнул. — После стольких лет, дорогой друг, что еще мне остается делать? Обман — это единственное, что я знаю, кроме выращивания роз. А ты, Вальтер? 56 Дантист пожал плечами. — У меня, возможно, еще есть время для новых обманов. — Но Вайст... — Не думаю, что Дитер сломается. Он хороший человек. Он знает правила игры. Думаю, он умрет раньше, чем выдаст меня. — Будем надеяться, — сказал Дорст, протягивая руку. — Пойду скажу Руперте, что мы уходим сегодня. Знаю, она будет рада.


Мюллер лишь кивнул. Втайне он молился, чтобы у Дитера Вайста хватило сил умереть до того, как он заговорит.


Связного, с которым Эсте познакомил Картера в западноберлинской квартире проститутки, звали Клаус Пальман. Он жил в переулке у Инвалиденштрассе, в квартире над гаражом. Гаражом заправлял брат Пальмана, и Картер надеялся, что в это воскресенье днем он будет закрыт.


Картер с коробкой цветов в руках стоял напротив гаража, осматривая почти пустую улицу. Всё казалось спокойным: ни праздношатающихся, ни подозрительных фигур в дверных проемах или окнах. Большие главные ворота были закрыты, но там была маленькая дверь, которую Картер и дернул. Она была не заперта. Он открыл её и скользнул в темное нутро помещения.


Вокруг витал густой запах автомобилей, смазки, масла и резины. Сквозь лабиринт из нескольких машин на разных стадиях ремонта Картер увидел в глубине офис, где горел свет. По мере приближения Киллимастер заметил, что дверь в офис открыта, но не слышно ни голосов, ни движения. Нацепив на лицо широкую улыбку, он постучал по матовому стеклу и вошел. Коренастый человек, похожий на лягушку, сидел на табурете, расставив колени и сдвинув ступни. Перед ним на столе стояла шахматная доска, которую он напряженно изучал, едва взглянув на вошедшего.


— Я ищу Клауса. Вы, должно быть, его брат. Картер ждал. Не получив ответа, он заговорил снова: — Я задолжал ему денег. Пришел отдать.


Внезапно лицо человечка ожило. — Мой никчемный братец задолжал мне целое состояние. Можешь заплатить мне. Картер пошел на попятную: — Я бы хотел извиниться перед Клаусом за то, что так долго не возвращал долг.


Человек покрутил эту мысль в своем крохотном мозгу, встал и подошел к двери. — Он там, на чердаке. Вчера он сильно набрался, как обычно, так что, наверное, спит. — Благодарю.


Картер уже почти дошел до деревянной лестницы, когда голос мужчины остановил его: — Сколько ты ему должен? — Сто марок. Мужчина кивнул, улыбнулся и вернулся к своим шахматам.


Перегороженный чердак был убогим. Клаус Пальман лежал, раскинувшись на грязной постели в одном нижнем белье. Картер был уже совсем рядом, когда глаза Пальмана открылись. Он попытался сфокусировать взгляд на Картере, но без очков видел лишь расплывчатое пятно, пока Киллимастер не склонился прямо над ним. — Вы! Боже мой, вы с ума сошли...


Картер зажал ему рот рукой. — Клаус, Клаус, старый друг, как дела? Я пришел отдать тебе деньги! — громко прокричал он. Затем добавил шепотом: — Понизь голос, понял? Взгляд сфокусировался, но краска так и не вернулась к лицу Пальмана; он кивнул. Картер убрал руку.


— Черт возьми, вы нас всех подставите! — прошипел Пальман. — Только если ты сам всё испортишь, — ответил Картер. — Обстоятельства изменились. Мы должны уходить сегодня ночью.


К тому времени Пальман уже надел очки и выуживал из кармана помятую пачку сигарет. При словах Картера он резко вскинул голову. — Невозможно! По воскресеньям ворота ангаров закрыты — всё заперто. Любое движение, и пешие патрули сразу поймут, что что-то не так! — Понедельник отменяется. Мы должны уйти сегодня. — Картер вытащил из кармана пачку купюр и бросил их на кровать. — Бонус, две тысячи марок.


Слезящиеся глаза Пальмана жадно впились в банкноты, а затем он посмотрел на Картера. Ему не потребовалось много времени, чтобы взвесить деньги и риск и выбрать первое. — У меня сегодня нет дежурства, но я могу позвонить и поменяться с кем-нибудь. — Проблема в том, что перед «Чероки» припаркован второй самолет, «Штутц». Я не могу их переставить. Ты сможешь поднять «Штутц»? — Если эта штука вообще летает, — прорычал Картер, — я её подниму.


Метцгер положил телефонную трубку и вычеркнул еще семь имен из списка перед собой. Сидящий напротив капитан Негатов раздавил окурок в пепельнице и спросил: — Сколько еще осталось? — Сто сорок два, — ответил здоровяк. — Боже, я и не думал, что дантистов так много. — Мы можем привлечь больше людей? — Сейчас над этим работают почти сто человек. Проблема в том, что сегодня воскресенье. Мы вскрываем те кабинеты, где не удалось ни с кем связаться, но в некоторых случаях не удается найти журналы записей и книги посещений. 59 Негатов кивнул. Воскресенье было теплым и приятным. Дантисты, даже в Восточной Германии, получали хорошо. Большинство из них, вероятно, проводили день за городом со своими семьями. — Если врачей не найти, беритесь за секретарей, регистраторов. — Я (Да), герр капитан.


Метцгер снова потянулся к телефону, чтобы связаться с руководителем оперативных групп. «Негатов по-настоящему облажался в этот раз», — подумал он. Полый зуб был слишком призрачным шансом. Посредником не обязательно должен быть стоматолог. Метцгер решил, что обязательно отметит в своем рапорте: он настаивал на продолжении допроса Вайста перед тем, как того ликвидировали.


Грундель Хаган физически тошнило, когда двое мужчин вывели её из машины и сопроводили в здание. Её забрали прямо из-за родительского стола без объяснений. Впрочем, полиция никогда не давала объяснений. — Мы должны немедленно поехать в кабинет герра доктора Мюллера, — сказали они. — Но почему... — Машина ждет.


У дверей кабинета её руки так дрожали, что она не могла вставить ключ в замок. Один из мужчин сделал это за неё. — Где вы держите книгу записей, фройляйн? — Там, в том шкафу. — Доставайте.


С ящиком картотеки возникли те же трудности, но наконец его открыли, и толстая книга легла перед одним из мужчин. В течение следующего часа Грундель сидела, чопорно замерв на краю стула, пока тот, что сидел за столом — нескладный субъект с болезненно худым лицом и каштановой копной редеющих волос — изучал записи. Другой, коренастый блондин со злыми глазами, курил и похотливо пялился на её ноги. Оба молчали.


Наконец нескладный с досадой захлопнул книгу и встал. — Ничего, — бросил он напарнику и направился к выходу. — Можете убрать книгу, фройляйн. 60 Грундель Хаган была на полпути к шкафу, когда блондин заговорил впервые: — Это ваша единственная книга записей, фройляйн? — Да... если не считать бортового журнала. — Журнала? Какого журнала? — Мы ведем ежедневный журнал каждого принятого пациента. Когда случается что-то экстренное, пациента записывают туда, но в общую книгу записей он не попадает. — Живее, фройляйн, показывайте журнал.


День клонился к вечеру, когда нескладный бросился к телефону и рявкнул в трубку о своих находках.


Дверь открылась после первого же стука. Женщина была невысокой, с искорками в глазах за безрамными очками. Её волосы были седыми, с заметным синеватым оттенком, придававшим им странный блеск на свету. На ней было строгое черное платье с высоким воротником и нитка жемчуга на шее. Одну руку она держала за спиной. — Фрау Дорст? — Цветы, фрау Дорст, от Едерманна.


Слова едва слетели с губ Картера, когда из-за двери шагнул Петер Дорст. В руке он держал пистолет «Макаров». Рука его жены появилась из-за спины, сжимая такого же «близнеца». — Входите, быстрее! 61 Картер шагнул в прихожую, и дверь за ним быстро закрыли. — Герр Дорст, фрау Дорст, я рад нашей встрече. — Как нам вас называть? — спросил старый джентльмен. — Пока зовите меня Вилли. — Понимаю. — Вы заказали машину? — Да, на семь тридцать. Они всегда пунктуальны.


Картер сверился с часами. — Тогда постараемся максимально расслабиться в ближайшие полчаса. Старая женщина забрала коробку с цветами из рук Картера. — Я поставлю их в воду. Мужчины обменялись улыбками, пока она уходила в глубь квартиры.


Доктор Вальтер Мюллер стоял у окна своего кабинета, вглядываясь в улицу сквозь щель в шторах. Он провел у окна два часа, прервавшись лишь на пять минут. Когда он увидел две машины, перегородившие улицу с обоих концов, и черный седан «Волга», припарковавшийся у тротуара напротив, он вздохнул. Это было почти облегчение. Было бы слишком наивно надеяться, что Дитер сможет устоять перед ними. Они были беспощадны, и за их плечами были века опыта в искусстве допросов и пыток. Но они еще поплатятся.


Взяв бокал бренди, он подошел к входной двери. Убедившись, что все три замка надежно заперты, он прошел в спальню. Он поцеловал выцветшую фотографию своей любимой жены, ушедшей двадцать лет назад, и допил бренди. 62 Затем он взобрался на стул, который поставил в центре комнаты. Бросив последний взгляд на фотографию, он осторожно накинул петлю на шею и затянул узел.


Они вдвоем, старик и старуха, стояли без пальто перед дверью. Когда раздался стук, Картер прижался к стене и кивнул мужчине. Дверь открылась. — Герр Дорст? — Я ваш водитель. Машина внизу. — Мы еще не совсем готовы. Не желаете ли войти и выпить рюмку шнапса, пока ждете? — Благодарю, майн герр.


Супруги отступили назад, и проем заполнил высокий долговязый мужчина в темном костюме и шляпе. Должно быть, какой-то инстинкт предупредил его. В тот момент, когда Картер нанес удар ребром ладони по мягкому месту за правым ухом, водитель пригнулся. Удар прошел мимо, задев плечо, и мужчина попытался отступить. Картер выбросил ногу вперед, подцепил лодыжку противника, и рванувшаяся фигура рухнула плашмя на пол, врезавшись в большой дубовый стол. Картер прыгнул следом.


Мужчина был водителем, а не бойцом. Когда он перевернулся лицом к нападавшему, его черты исказились от явного ужаса. Шляпа слетела, соломенного цвета волосы были взлохмачены. Его глаза были широкими темными дырами, отражавшими страх, пока он боролся под весом Картера. Его кулак задел голову Киллимастера, отчего в ухе зазвенело. Но затем Картер прижал его беспорядочно машущие руки к бокам. С кряхтением Картер поднял мужчину на ноги и с силой приложил об стену. 63 Паника прорвала плотину страха в сознании водителя. Он издал странный вопль и бросился на Картера, вцепившись пальцами-когтями в лицо Киллимастера. Картер пригнулся и нанес мощный удар справа, который гулко врезался в лицо мужчины. Он ударил снова, и тот с глухим стуком ударился о стену. Ноги его подкосились, и он сполз на пол, прислонившись спиной к стене. Картер хотел было снова его встряхнуть, но замер, удовлетворенный. Водитель был в глубоком нокауте.


Фрау Дорст появилась рядом с Картером. — Он мертв? — Нет... в отключке. Несите простыню, которую вы разорвали на полосы, и пластырь.


Пока она спешила выполнять, Картер снял с мужчины пиджак и натянул на себя. Он был немного тесноват, но не сковывал движения настолько, чтобы это мешало. Фрау Дорст вернулась с полосками простыни и пластырем. Пока Картер со стариком связывали водителя, она принесла их пальто и небольшую сумку с ценностями и памятными вещами, которые они забирали с собой. У двери старая пара помедлила; обняв друг друга, они посмотрели на квартиру, а затем друг на друга. — Думаю, друзья, — сказал Картер, — нам пора идти. — Да, пора, — сказал Дорст, и, держась за руки, они последовали за Картером вниз к улице и машине.


Негатов знал, что шансы застать Мюллера дома невелики, но это было всё, что у него было. Глубоко затягиваясь сотой за день сигаретой, он понукал водителя ехать быстрее. Прежде чем «Волга» полностью остановилась, он выскочил из машины и побежал. Он ворвался в парадные двери 64 и взлетел по лестнице; Метцгер, тюремный врач и двое агентов следовали по пятам. Он кричал от того, как медленно едет лифт, и от тусклого света в коридоре, когда они достигли десятого этажа. В конце коридора была тяжелая деревянная дверь. Негатов направил на неё фонарь. — Выбивайте!


Потребовалось три удара плечом Метцгера и одного из агентов, прежде чем косяк треснул и дверь рухнула внутрь. Негатов был в комнате раньше, чем дверь коснулась пола. Он щелкнул выключателем, но света не было. Гостиная и кабинет за ней были пусты. Он бросился к открытой двери спальни, светя фонарем перед собой.


Луч упал на ноги человека. Они болтались перед ним, ступни были всего в нескольких дюймах от пола. Негатов поднял свет, и тот выхватил туго затянутую петлю из скрученной простыни на шее мужчины. Мюллер висел в ней, его голова была неестественно склонена набок. Негатов прыгнул вперед и обхватил тело, приподнимая его. — Срезайте!


Один взмах ножа Метцгера, и тело обмякло. КГБшник опустил его на пол и упал на колени рядом с Мюллером. Тело было еще теплым, но сердцебиение и пульс отсутствовали. «Он мертв», — злобно подумал Негатов, а затем выкрикнул это вслух: — Сукин сын сдох! — Возможно, нет, — сказал тюремный врач, отпихивая Негатова с дороги.


Врач перевернул Мюллера лицом вниз и начал ритмично давить на спину, вытесняя воздух из легких, затем откидывался, приподнимая его руки, и снова давил вниз.


Мюллер перестал дышать, но так случается и с утопленниками, и их часто удается вернуть к жизни. Врач продолжал работать над ним, потеряв счет времени. Они знали, что Мюллер мог находиться без сознания лишь недолго; кислород не мог отсутствовать в его легких, теле и мозгу слишком долго без необратимых последствий. Но он все еще лежал неподвижно.


Доктор продолжал, и вдруг последовала слабая реакция — едва уловимый вдох. Он продолжил искусственное дыхание, и вскоре Мюллер задышал самостоятельно. Его руки дернулись, он зашевелился. Спустя мгновение веки дрогнули. Вскоре он открыл глаза и попытался сесть прямо. Доктор хотел помочь ему, но Мюллер вскрикнул и с силой ударил его кулаком в лицо.


Доктор уклонился, костяшки лишь задели его щеку, затем схватил Мюллера за руки, пытаясь удержать. Старик оказался на удивление силен для человека, только что вернувшегося из небытия... собственно, с того света. Он кричал и вырывался из рук врача, пытаясь нанести еще удар.


Тут в потасовку вмешались Метцгер и двое других агентов, и в мгновение ока Мюллер был усмирен и беспомощно лежал на полу. Капитан Негатов отвел тюремного врача в сторону. — Как скоро после введения препаратов мы заставим его говорить? Доктор пожал плечами. — Вопрос нескольких минут. — Сделайте так, чтобы это были секунды, герр доктор.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Машиной была «Волга» М-24 — небольшая, но обтекаемая и быстрая. Картеру стоило больших усилий сдерживать себя и вести машину с ровной скоростью. Пока они двигались сквозь теплую ночь кружным путем к аэропорту Шёнефельд, Дорсты с заднего сиденья вели непрекращающийся диалог. Темой было их предательство. Оба были уверены, что их раскрыли вовсе не в результате блестящей следственной работы КГБ или восточногерманской службы безопасности.


— Совсем наоборот, — пробормотал герр Дорст. — Нас сдали с Запада. Слишком мало людей знали о нас, знали наши личности. — А как насчет Вайста и Мюллера? — спросил Картер, маневрируя между колонной грузовиков. — Их тоже, — ответила фрау Дорст. — Мы были командой, нас четверо. Не более полудюжины человек в вашем правительстве знали о нашем существовании, не говоря уже об именах.


Картер слушал и усваивал информацию. Это был бы не первый случай, когда кто-то облажался и подставил пару хороших агентов. Он не стал говорить об этом старикам, но уже начал откладывать в памяти всё то, что планировал расследовать, когда они выберутся из этой переделки.


Взлом дверей стал специальностью Метцгера в ту ночь. Когда дело было сделано, Негатов снова пошел первым, врываясь в темную квартиру с пистолетом в одной руке и фонарем в другой. Они были в центре гостиной, пригнувшись и прислушиваясь, когда впервые услышали это — приглушенный крик, похожий на крик раненой птицы.


— Вы двое — на кухню! — рявкнул Негатов. — Метцгер, за мной. Они пробежали по коридору и ворвались в спальню. Она была пуста. Негатов уже хотел развернуться, когда услышал низкий, гортанный стон, похожий на стон попавшего в западню зверя. — Шкаф, — прохрипел Метцгер, уже направляясь к закрытой двери.


Дверь распахнули. На полу шкафа лежал человек, связанный полосками разорванной простыни. Половина его изуродованного лица была скрыта широкой полосой пластыря, сквозь который он пытался что-то сказать. Негатов сорвал пластырь и проревел человеку на полу: — Я капитан Игорь Негатов, центральный аппарат КГБ. Кто вы такой?


— Цайсман, Ругер Цайсман. Я из автопарка. Меня послали забрать герра Дорста и его жену, чтобы отвезти их в театр. — Это они сделали? — Нет, там был мужчина, здоровый такой, он стоял за дверью, когда я вошел...


Негатов слушал, заставляя человека говорить больше и быстрее короткими, точными вопросами. Когда водитель закончил, Негатов повернулся к Метцгеру. — Они ударились в бега. Человек, сделавший это, должно быть, тот американец, которого прислали вытащить предателей. Цайсман! — Да... сэр? — Ваша машина... и номер? — Черная «Волга» М-24. Четырехдверная. Номер AR 41-43. — Метцгер, подними Стену по тревоге. Пусть выведут всех и включат каждый прожектор. Также передай ориентировку на машину всем моторизованным и пешим патрулям в городе. — Я (Да), герр капитан. — Кроме того, они могут попытаться уйти вглубь ГДР и выбраться другим путем. Перекрыть все дороги, абсолютно все, ведущие из города. — Я (Да), герр капитан.


Метцгер поспешил передать новую информацию по рации. Негатов начал искать в квартире телефон. У человека положения Дорста он обязательно должен быть. Он не ошибся. Аппарат висел на стене в кухне и, к счастью, работал. Он быстро набрал номер центра КГБ на Унтер-ден-Линден и нервно постукивал длинными ногтями по столешнице, пока дежурный не ответил скучающим голосом. — Это Негатов. Срочно соедините меня с Крофусом!


После серии щелчков в трубке раздался хриплый бас: — Крофус на проводе... — Это Негатов. Вы расшифровали запись допроса Мюллера? — Большую часть, герр капитан, — последовал ответ. — Вы, должно быть, ввели слишком большую дозу препарата. Многое из того, что он говорит — бессвязный бред. — Значит, ничего нового? — Почти ничего. Одно, возможно. Дважды он упоминает «побег» в сочетании с «полетом». — Полетом? — взревел Негатов. — Единственные рейсы из Шёнефельда — это Аэрофлот прямым рейсом в Москву. Они не в Москву бежать собрались! — Мне жаль, майн герр. Я могу передать лишь то, что удалось расслышать.


Негатов с силой швырнул трубку на рычаг и бросился к выходу. За спиной он слышал мучительные стоны водителя Цайсмана, умоляющего об освобождении. Он не обратил на него внимания. — Метцгер! Крупный немец выкрикивал приказы в переносную рацию. — Слушаю, герр капитан? — Шёнефельд. Отправь дополнительные подразделения к аэропорту и усиль охрану внутри! — Я (Да), герр капитан. — И подготовьте вертолет. Я вылетаю туда. — Я (Да), герр капитан.


Негатов поспешил к выходу, чувствуя, как внутри всё сжимается. Полет? На чем, черт возьми, они собираются лететь?


Картер припарковал «Волгу» в тупике возле Бидан-аллее. Рядом с ними небольшой ручей петлял в сторону Шпрее. В двухстах ярдах за ручьем начиналась задняя часть аэродрома Шёнефельд. Почти в двух милях вдалеке он видел вышку и огни терминала. Две новые основные взлетно-посадочные полосы были хорошо освещены. Они также находились далеко.


— За мной! — скомандовал он. Двое пожилых людей побрели за ним через ручей и сквозь деревья на другой стороне. На самом краю лесополосы Картер приказал остановиться и пригнулся. Он заметил большие ворота и маленькую дверь в их центре. Ворота были обычными, сами по себе не способными стать преградой для того, кто твердо намерен войти. Но они были оплетены колючей проволокой и укреплены тяжелыми деревянными балками.


От столбов в обе стороны тянулся частокол из твердых деревянных брусьев толщиной с мужское бедро. Сетка-рабица между столбами достигала десяти футов в высоту, а поверху были натянуты чередующиеся свободные нити проволоки. Хуже всего было то, что вокруг забора вырубили все кусты и деревья, оставив полосу в шестьдесят или семьдесят ярдов идеально ровной и лишенной всякого укрытия. Только в кромешной тьме можно было подойти к воротам незамеченным. К счастью, внутри ангара горело лишь несколько ламп. Расчищенная зона снаружи забора была погружена во тьму.


— Герр Дорст... — Да, Вилли? — Видите ту дверь в воротах? — Вижу. — У меня там свой человек. Надеюсь, дверь не заперта. Я иду внутрь. Вы с женой оставайтесь здесь, под прикрытием деревьев. Когда услышите звук запускающегося двигателя самолета — бегите к воротам. Справитесь?


Старик посмотрел на жену. Она улыбнулась. — Справимся. — Хорошо, — сказал Картер. — Как только пройдете через ворота, увидите, как я выруливаю на самолете. Дорст нахмурился, глядя на Картера. — Вилли, а как же охранники? Наверняка же кто-то есть поблизости... Картер ответил старику твердым взглядом. — Будут, но я о них позабочусь. Еще одно: если услышите выстрелы и в течение нескольких минут не зазвучит двигатель — уходите.


— Уходите? — Дорст хмыкнул. — И куда же нам идти? Картер назвал имя Винолы Беккер и её адрес на Призен-аллее. — Она спрячет вас, пока не пришлют кого-нибудь другого.


Картер глубоко вздохнул и рванул через открытое пространство. Он замер лишь на секунду, прислушиваясь у двери, а затем дернул её. Она была не заперта. Он проскользнул внутрь, бесшумно закрыл дверь за собой и припал к земле.


В пятидесяти ярдах две натриевые лампы на высоких столбах освещали фасад ангара и бетонную площадку, ведущую к полосе. Тусклая лампочка светилась в маленьком окне на дальней стороне ангара. Там должен был быть офис. Картер прокрутил в голове оба разговора с очкастым прыщавым человечком: В офисе, помимо него самого, будет один, возможно, два охранника. Примерно раз в час один из них совершает обход вокруг ангара. Кроме того, по периметру забора ходят двое патрульных с фонариками. Они выходят из ангара каждый час, обычно в начале часа. Один поворачивает налево и делает круг, другой — направо, повторяя тот же маршрут зеркально. Дойдя до противоположных концов полосы, они возвращаются назад.


Как ни вглядывался Картер в линию забора, огней патрульных он не видел. Это значило одно из двух: либо они в офисе ангара на перерыве, либо на дальних концах полосы. В любом случае, Картер не собирался тратить время на их поиски. Он пополз вперед на животе.


Ефрейтор Герман Вегган вел свой побитый «Фольксваген» по тихой улице, мимо неровных рядов полуразрушенных зданий. Для патрульной службы это была жалкая машина. Одна фара то мигала, то гасла, другая светила так слабо, что почти не освещала дорогу. Рация была еще хуже: из нее доносился один лишь треск статики. Он всегда патрулировал с выключенной связью, пока не наступало время докладывать в начале каждого часа. Сейчас она была выключена.


В темноте, под молочным светом полной луны, казалось, что в этой части аэропорта обитают призраки. Именно поэтому Веггану нравилась его служба. Он мог остановиться в любой момент, чтобы покурить или вздремнуть во время дежурства, и поблизости не было никого, кто мог бы его поймать. Он свернул к своему любимому месту для сна — в тупик на Бидан-аллее — и ударил по тормозам. Там, в самом конце тупика, стояла «Волга». По номерным знакам он понял, что это служебный автомобиль.


Сегодня, когда в этом районе находилась «Волга» КГБ, было не до сна. Вегган быстро включил заднюю передачу и выехал на главную дорогу. Отъезжая, он сверился с часами. Через пять минут он должен был доложить в штаб. Он включил рацию. Как обычно, раздался лишь режущий слух треск. Он выключил её. Как обычно, когда придет его очередь докладывать, ему придется воспользоваться телефонной будкой у главного терминала.


Проезжая через железнодорожные пути и следуя по извилистой дороге вокруг аэропорта, Вегган гадал: правда ли то, что он часто слышал? Неужели на Западе всё и вправду работает?


Картер был в десяти ярдах от двери, когда она распахнулась, и на бетонную дорожку вышел вооруженный «вопо» (народный полицейский) с пистолетом-пулеметом на груди. Он задержался лишь на мгновение, чтобы захлопнуть за собой дверь, и направился прямиком к тому месту, где притаился Киллимастер — сразу за кругом света от натриевой лампы. Он был всего в двух футах, когда Картер вынырнул из теней. Киллимастер промахнулся мимо горла сжатыми костяшками левой руки. Удар пришелся прямо в центр лица. Картер почувствовал, как хрустнул носовой хрящ, и увидел фонтан крови. Раздался яростный стон боли. Прежде чем стон превратился в предупреждающий крик, Картер пустил в ход правую руку. Прямое попадание точно в гортань. Охранник пошатнулся, и Киллимастер двинулся вперед, чтобы завершить дело.


Охранник, должно быть, догадался, что это конец. Внезапно он попытался развернуться и бежать. Он наступил на пятно грязи на краю бетона, и его нога соскользнула. Когда он начал падать, Картер достал его жестоким рубящим ударом по затылку. Сила удара заставила Картера опуститься на одно колено. Он оставался в таком положении несколько секунд, прислушиваясь. Убедившись, что шум схватки никого не встревожил, он поднялся на цыпочки и заглянул сквозь узкую полоску стекла в больших дверях ангара. Они оба были там: «Штутц», а прямо за ним «Чероки», тускло поблескивающие в слабом свете дежурной лампы над задним верстаком.


Снова пригнувшись, Картер двинулся к дверному проему. За ним коридор был погружен во тьму, лишь из-под двери офиса просачивалась полоска света. Он двигался, пока не оказался прямо под окном. Осторожно поднял голову, пока глаза не оказались чуть выше подоконника. Внутри высокий мускулистый юноша плескал воду себе в лицо над раковиной. На столе неподалеку лежал револьвер в кобуре, а на спинке высокого стула висел пистолет-пулемет.


Киллимастер вернулся к двери и вошел в коридор. Справа от него, за двойными распашными дверями, находилось нутро ангара. Он никого не слышал и не видел. Слева была дверь офиса. Он положил одну руку на ручку, а другую — на рукоятку «Беретты», собранной из деталей «Хассельблада». Затем передумал. Выстрел из оружия без глушителя приведет двух патрульных бегом. Придется брать этого так же, как и первого — руками.


Он решительно открыл дверь, вошел и направился к раковине. Охранник как раз потянулся за полотенцем. Он пробормотал имя, которое Картер не разобрал, и как раз перед тем, как Киллимастер настиг его, отнял полотенце от глаз. В его взгляде вспыхнула тревога. Он швырнул полотенце и тем же движением бросился к пистолету-пулемету. Картер ударом ноги опрокинул стул и нанес точный удар кулаком чуть выше сердца мужчины. Охранник пошатнулся, но такого удара было недостаточно, чтобы свалить человека его комплекции. Он взревел, как раненый бык, и пошел в атаку, нанося удары обеими руками. Он был уже совсем близко, когда Картер ушел вправо. Ударив воздух, охранник пролетел мимо. Картер врезал ему левой. Удар пришелся точно в лицо — кулак почти утонул в нем, как в мягком желе. Картер обрушил правую ладонь, словно клинок, на шею охранника. Мужчина рухнул на пол, как подкошенное дерево, с остекленевшим взглядом.


— Вы собираетесь его убить? Картер резко обернулся. В дверном проеме стоял Цайсман. На нем был серый механикский комбинезон, рот был широко открыт. За стеклами очков его глаза, казалось, вращались в орбитах. — Нет, — ответил Картер, — в этом не должно быть нужды. Он будет в отключке минут двадцать. Этого хватит. К тому времени я уже улечу. «Штутц» заправлен? Механик кивнул. — И проверен. — А что насчет двух патрульных по периметру? Цайсман посмотрел на большие круглые часы на стене. — Они ушли минут двадцать назад. Сейчас должны быть на концах взлетно-посадочной полосы, разворачиваются. — Идет, — прорычал Картер. — Давай в ангар.


Цайсман развернулся и пошел по коридору, бросая слова через плечо: — Вам придется дать мне время, чтобы я успел добраться до терминала. Если я буду здесь, когда вы улетите, они спросят, почему я не пытался вас остановить. — Нет, не спросят. — Конечно, они... Это было всё, что он успел сказать. Картер дважды ударил его ребром ладони за ухом, и тот рухнул на пол.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Ефрейтор Герман Вегган закурил сигарету, лениво направляясь к телефону. Он опаздывал с докладом на пять минут, но в такую глухую ночь был уверен, что последствий не будет. Скорее всего, большая часть караула в Центральном секторе спала или торчала в столовой. Он отпер ящик, снял трубку допотопного телефона и нажал единственную кнопку. Голос ответил мгновенно и напряженно: — Центральный, слушаю. — Ефрейтор Вегган, сектор десять, двухчасовой отчет. — Вегган, осел, где тебя носило?! — Где меня носило? Патрулировал свой сектор... — Почему не отвечал, когда я вызывал тебя по рации? — Моя рация ловит только треск. Если проверите, то увидите, что в этом году я подал уже одиннадцать заявок на новую. — Ладно, ладно. Слушай внимательно, у нас возможен «Код Семьдесят».


«Хорошо, — подумал Вегган, — может, хоть какое-то развлечение для разнообразия!» Код Семьдесят означал побег высокопоставленных лиц. Он достал из кармана блокнот и огрызок карандаша. — Слушаю. — Объекты — пожилая пара, муж и жена, под семьдесят. Могут использовать свои документы. Имена: Дорст, Петер и Руперта. Будут передвигаться с мужчиной, высокий, темноволосый, возможно, агент Западной Германии. — Принял, — сказал Вегган. — У них есть транспорт? — Да, служебная машина из автопарка. Черная «Волга» М-24, номер AR 41-43.


На лбу ефрейтора выступили капельки пота, а рука, державшая трубку, задрожала. Он закрыл глаза, сосредотачиваясь, и вызвал в памяти образ «Волги», которую видел в свете своей единственной фары в тупике на Бидан-аллее. — Вегган, ты там? Прием? Медленно, очень медленно номерной знак стал отчетливым. Он снова видел эти цифры... AR 41-43. — Вегган, черт тебя дери... — Я здесь, сэр. Машина в моем секторе. Я видел её всего несколько минут назад. — В конце тупика на Бидан-аллее? — Немедленно возвращайся туда! — Слушаюсь, сэр.


Линия затихла, и Вегган побежал к своему «Фольксвагену».


Вертолет был маленьким Ю-12. Он был всего лишь двухместным, и так как использовался в основном для наблюдения за городом силами народной полиции, он был не вооружен. По этой причине Негатов уже положил MPiK — восточногерманскую версию советского автомата АК-47 — на пассажирское сиденье вместе с тремя полными запасными магазинами. Двигатель прогрелся, и над ним лениво свистели лопасти, готовые к взлету. Он уже собирался залезть внутрь, когда заметил Циглера, офицера связи, который бежал к нему, размахивая руками. Негатов спрыгнул обратно на бетонку; мужчина добежал до него, задыхаясь так, что почти не мог говорить.


— Спокойнее, человек, что случилось? — Машина, герр капитан, её заметили! — Та самая «Волга»? — Так точно, сэр, в тупике на Бидан-аллее, прямо за забором у старой взлетно-посадочной полосы. Негатов почувствовал неприятный укол в животе и схватил мужчину за плечи. — Быстро, что находится прямо за забором в том месте? — Старый ангар. Используется в основном как склад и место отдыха патрулей на этом периметре. Я пытался вызвать их последние пять минут, никто не отвечает.


Негатов уставился на две натриевые лампы почти в двух милях от него, его мысли лихорадочно работали. — Циглер, там есть какие-нибудь самолеты? — Да. Мы паркуем там почтовые самолеты малой дальности: старый «Чероки» и «Штутц». — Черт, это оно! Отправь три грузовика с «вопо». По одному, чтобы перекрыть оба конца старой полосы, и один направь прямо к ангару. — Слушаюсь, сэр, немедленно.


Человек умчался, а Негатов залез в вертолет. — Ты слышал? — Пилот кивнул. — Тогда шевелись, как можно быстрее! Когда машина оторвалась от земли, Негатов дослал патрон в патронник автомата и щелкнул предохранителем.


Когда зазвонил телефон, Картер чуть было не ответил. Его немецкий был достаточно хорош, и он думал, что сможет выдать себя за Цайсмана. Но внезапно, как раз когда он потянулся к аппарату, звонки прекратились.


Он быстро вбежал обратно в ангар. Стараясь не шуметь, он погасил свет над верстаком и поднял большие ворота. Кряхтя от напряжения, он вручную выкатил «Штутц» на бетонную площадку. Затем он запрыгнул в кабину. Быстро осмотрел приборы при свете фонарика-ручки, положил пистолет на соседнее сиденье и завел двигатель. Мотор схватил, чихнул и снова заработал, выбрасывая облака синего дыма по мере набора оборотов. Через несколько секунд он перешел на ровный, уверенный холостой ход хорошо обслуженного механизма. Колодки дисковых тормозов слегка взвизгнули, когда он развернул самолет и вырулил на край площадки. Одновременно он повернул голову в сторону темноты у кромки леса. Дорсты бежали через открытое пространство к забору так быстро, как только могли. — Бегите! — выдохнул Картер сквозь зубы. — Быстрее! И тут он увидел полицейского в форме. Тот стоял на опушке леса и кричал, прижимая приклад винтовки к плечу. Супруги скрылись из виду за воротами как раз в тот момент, когда «вопо» выстрелил. Картер схватил «Беретту» и выпрыгнул из самолета. Он бежал по бетону и был уже в двадцати футах от маленькой дверцы, когда она распахнулась и сквозь нее ворвались Дорсты. Петер Дорст почти нес, почти волок свою жену, захлопывая дверь ногой. Две пули врезались в нее с той стороны. Он повернулся к Картеру, по его щекам текли слезы. — Руперта... в нее попали. Картер посмотрел вниз: бледное лицо женщины выглядывало из-под руки мужа. В её глазах стояли слезы боли, но она улыбалась. — Кажется, спина... где-то там. — Дотащишь её до самолета? — прохрипел Картер. — Думаю, да. 81 — Тогда шевелись! Картер опустился на одно колено. Он поднял самодельную «Беретту» обеими руками в позицию для стрельбы и замер. Сзади он слышал шаркающие шаги старика и его тяжелое дыхание. Дверь в воротах распахнулась, и «вопо» вывалился наружу. Всё его внимание было сосредоточено на самолете и убегающей паре. Он даже не видел Картера, пока Киллимастер не выстрелил — дважды. Обе 9-миллиметровые пули попали точно в центр груди. Полицейский выронил винтовку и рухнул обратно за дверь. Картер рванул к самолету. Дорст мучился, пытаясь поднять жену и пропихнуть её в узкую дверцу кабины. Максимально осторожно, но быстро Картер подхватил её на руки и устроил на заднем сиденье. Затем он помог забраться старику. — Вам придется самому позаботиться о ней. Мне нужно вести машину. — Я понимаю. — Вот фонарик, — сказал Картер. — Там, в кармане, аптечка. Главное — остановить кровотечение. Он захлопнул дверь и перемахнул через консоль в кресло пилота. Он поддал газу и одновременно отпустил тормоза. «Штутц» рванул вперед. Вдалеке, со стороны главного терминала через основные полосы, он увидел летящий к ним вертолет и огни тяжелой машины на земле. Он прибавил оборотов и свернул на старую, изрытую выбоинами рулежную дорожку. «Спокойно, — подумал он, — только спокойно». Один глаз — на дорогу, 82 второй — на приборы. Он проходил по контрольному списку, чувствуя, как пляшущий луч прожектора вертолета направляется прямо к ангару. Шаг винта в норме, обороты — 1700. Все приборы в рабочих диапазонах. Падение оборотов при проверке магнето — 125. Подогрев карбюратора работает, давление всасывания в норме. Он прогнал винт через цикл от малого до большого шага и обратно — звук был мощный. Гироскопы настроены, альтиметр на нуле. Он включил подкачивающий насос и выпустил закрылки на десять градусов. В окно было видно, как они уходят вниз. Навигационные огни и стробоскопы он включать не стал. Если повезет, вертолет и грузовик не заметят его в темноте и не услышат из-за рева собственных двигателей. И тут он увидел грузовик — «вопо» уже спрыгивали с его платформы. Повсюду вспыхивали оранжевые огни выстрелов, когда они рассыпались цепью. Пуля ударила в плексиглас и ушла рикошетом. Другая прошла насквозь и врезалась в блок радиостанции прямо над головой Картера. Он ударил по педалям и развернул маленький самолет на 180 градусов на разгоночной площадке, пока нос не выровнялся по осевой линии. — Как вы там?! — крикнул он через плечо. — Не знаю! — ответил Дорст. — Кажется, я остановил кровь. Она потеряла сознание. — Пристегните её и пристегнитесь сами, — сказал Картер. — Через десять минут будем дома. Он не добавил: «Если нас не разнесут к чертям раньше». Он выпустил закрылки до предела и вернул их в полетное положение. Он облегчил шаг винта, и «Штутц», удерживаемый тормозами, казалось, припал на носовую стойку, готовый к прыжку. 83 В боковом зеркале Картер видел, как оранжевые вспышки становятся ближе, и слышал «дзиньканье» пуль, впивающихся в фюзеляж. Он дал полный газ и отпустил тормоза. Половина. Три четверти. Полный. Из кабины движение осевой разметки превратилось в размытое пятно, а затем в сплошную полосу выцветшего белого цвета. — Семьдесят узлов, семьдесят пять... давай, детка! И тут он увидел их: два грузовика, две пары фар, несущихся по полосе прямо на них. В их намерениях сомневаться не приходилось. Если пули не остановят самолетик, это сделают грузовики. Они собирались ударить его тяжелыми машинами с обеих сторон и вырвать тонкие крылья прямо из фюзеляжа. — Дорст! — Да, я вижу их! — Держите жену крепче и сами держитесь как можете. Я ухожу через травяной разделитель на главную полосу. Слова едва слетели с губ Картера, когда его ноги ударили по педалям. Самолет резко вильнул вправо, и они оказались в раскисшей жиже разделительной полосы. Колеса вязли, но благодаря скорости и подъемной силе им удалось прорваться. Картер закусил губу и держал газ на максимуме. Он только молился, чтобы на пути не попалось дренажных канав. Если попадутся — самолет перевернется через нос, и тогда всё кончено. Грузовики свернули вслед за ним. Теперь они тоже были на разделительной полосе, но их огромный вес заставил их завязнуть и ползти черепашьим шагом. Наконец, после последнего толчка, они выскочили на главную ВПП. Картер снова нашел осевую линию и мгновенно набрал взлетную скорость. 84 — Один грузовик застрял! — крикнул Дорст с заднего сиденья. — Второй на полосе, но отстает! — Отлично, — сказал Картер и потянул штурвал на себя. Самолет оторвался от земли, и полоса ушла вниз. Шасси на мгновение замерли, но в итоге убрались в брюхо. Картер установил небольшую скорость набора высоты, сбалансировал управление и проверил масло. Стрелка температуры зашкаливала в красной зоне и продолжала расти. «К черту», — подумал он, не убавляя обороты. Лететь всего двадцать миль. Если двигатель заклинит на снижении — пусть клинит. Видимость была почти неограниченной, воздух в безоблачную ночь оставался спокойным. Спокойным, если не считать жуткого свиста ветра, врывающегося через пулевое отверстие. Справа был Западный Берлин. Картер заложил вираж и едва не столкнулся с вертолетом, который вынырнул прямо под ними. — Господи... — Вилли, берегись! — взвыл Дорст. Боковая дверь вертолета была открыта. Машина была так близко, что Картер мог различить черты лица Негатова в свете приборной панели, когда тот открыл огонь из автомата. Пули прошили плексиглас, и Картер почувствовал рывок в правом плече, а затем жгучую боль. Сзади донесся сдавленный хрип, но времени проверять не было. Он бросил самолет в крен, на который тот не был рассчитан, и зашел под вертолет сзади. Двигатель всё еще визжал, но датчик тепла давно прошел красную отметку. Еще немного в таком темпе — и его заклинит. Как и надеялся Картер, пилот вертолета был опытным. Он дождался, пока Картер выйдет из петли, и принял вызов Киллимастера. 85 Он завис справа от них и наклонил нос вперед, чтобы сравняться в скорости со «Штутцем». В открытом проеме Картер видел, как второй человек вбивает новый магазин в автомат. Удерживая штурвал коленями, Картер открыл форточку. Откинувшись назад, он высунул «Беретту» в окно правой рукой, держа запасную обойму в левой. Тот, другой, как раз поднимал винтовку, когда Картер открыл огонь и стрелял, пока обойма не опустела. Он понял, что попал, когда винтовка задралась вверх, и оранжевые вспышки ушли безвредно в небо. Картер вогнал новый магазин и снова начал стрелять. На этот раз он поливал пулями всё нутро вертолета. Пилот вертолета не стал рисковать ни секунды, когда пули засвистели внутри кабины. Он резко отвернул в сторону, и Картер заложил вираж, направляясь прямиком к Стене. С турелей, венчающих Стену, застучали пулеметы, но на высоте в две тысячи футов они были трудной мишенью. И вот они пересекли границу. Он повернул направо, на огни Темпельхофа. Снизился до пятисот футов и начал планирование. Внезапно двигатель издал захлебывающийся звук и начал чихать. «Держись, детка, — уговаривал он, — еще две минуты». Он убрал газ и выпустил шасси. Оно со стоном и лязгом вышло и встало на замки. Полоса стремительно приближалась. Вдалеке Картер видел красно-синие маячки пожарных машин, мчащихся к торцу полосы. Вышка явно получила сигнал о нарушителе, так что другого трафика быть не должно. Он вышел на финальную прямую, всё еще идя слишком низко, 86 но не желая рисковать и снова перегревать двигатель. 100 футов. 50 футов. «Штутц» шел в длинном пологом глиссаде. Картер видел тень самолета на земле в свете прожекторов. Он подался вперед в кресле, бедра напряглись против ремня. Самолет коснулся земли и слегка подпрыгнул. И тут двигатель окончательно перегрелся. Раздался скрежет, поршни начало прихватывать. Секундой позже винт заклинило, и самолет резко повело в сторону. Картер изо всех сил пытался выровнять машину, когда колеса снова с грохотом ударились о бетон. Толчок бросил его вперед. Его голова врезалась в плексиглас, и он почти сразу почувствовал, как кровь заливает глаза. Теперь всё шло на ощупь. Он едва видел конец полосы и забор за ним. Он понимал, что скорость слишком велика, а реверса винта, чтобы её погасить, нет. Он выждал до последней возможности и ударил по тормозам. Они взвизгнули, диски заблокировались, а затем из-под самолета вырвалось пламя — накладки стерлись, и сталь начала тереться о сталь. Нос дико вилял. Картер перебросил ноги с тормозов на педали руля. Он рыскал из стороны в сторону по полосе, пытаясь сбросить скорость. Затем они вылетели с бетона и заскользили по траве. Правая законцовка крыла врезалась в мачту освещения. Крыло смялось, но не раньше, чем самолет развернуло волчком. Лопнула шина, и левое крыло ударилось о землю. Картера снова ударило головой, на этот раз о тяжелую боковую стойку. Мир погружался в черноту и туман... Он парил.

А затем он почувствовал мучительную боль там, где чья-то чересчур нетерпеливая рука вцепилась в его правое плечо. Боль вернула сознание. Он резко открыл глаза и увидел бледное, встревоженное лицо под широкополой пожарной каской. — Эй, этот живой! — Старик, — простонал Картер, — и женщина... — Простите, они не выжили. Картер хотел что-то сказать, но потерял сознание.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Сенатор Пол Колбер лежал на кормовой солнечной палубе яхты. Он был обнажен; в свои сорок три года его тело было подтянутым и бронзовым от загара. Он услышал, как упал якорь, зацепился за дно, и через несколько секунд яхта развернулась по течению. Когда якорная цепь натянулась, большое судно начало лениво покачиваться. Колбер лежал на животе. Он открыл один глаз и увидел в четырех милях сверкающие виллы Сен-Тропе, блестевшие под средиземноморским солнцем. «Вот это жизнь, — подумал он, — настоящая жизнь». Если бы его избиратели увидели его сейчас, ему бы, вероятно, грозил отзыв мандата. Если бы его увидела жена, она бы засунула его причиндалы в духовку. «Жаль, что я вообще женился», — размышлял он. Но без семейного имиджа трудно было избраться. А еще были деньги. Адвокаты из маленьких городков не попадают в Сенат США без денег и связей. У женщины, которую он выбрал в жены двадцать восемь лет назад, было и то, и другое. Он подумал, что есть в браке нечто такое, что заставляет мужчин и женщин переставать быть животными, ищущими удовольствий. Так было и в его случае, пока год назад он не встретил в Нью-Йорке женщину, которая вновь разожгла в нем эти желания.


Он чувствовал, как теплое, ласковое средиземноморское солнце омывает его обнаженное тело. Яхта мерно покачивалась на волнах. Снизу он слышал, как экипаж из четырех человек занимается своими делами. Они никогда не поднимались на солнечную палубу без вызова. Они были хорошо обучены и получали щедрое вознаграждение от владелицы яхты, их прекрасной госпожи, за свою сдержанность.


— Еще масла, дорогой? — спросила она. — Ты пересыхаешь. — Пожалуйста, — вздохнул Колбер и почувствовал, как её пальцы и ладони втирают солнцезащитный крем в его плоть. Она смазала ему плечи, спину, ягодицы и заднюю поверхность ног до самых лодыжек. — Хммм... — Перевернись.


Он перевернулся. На несколько секунд солнце ослепило его. Он прикрыл глаза предплечьем, и её силуэт обрел четкость. Она тоже была обнажена, её тело было бронзовым от кончиков пальцев ног до светлых волос. Её кожа уже блестела от масла, когда она склонилась над ним, стоя на коленях. Её небольшая, упругая грудь с темными сосками колыхалась перед его глазами. Её плоский живот и темный треугольник в его основании находились в дюймах от его губ. — У тебя появляются новые идеи, — улыбнулась она. — Я никогда не отказывался от старых, — парировал он.


Её пальцы втирали лосьон в его грудь и скользили вниз. Ладони разминали его плоский, поджарый живот и проходили через пах, уделяя пристальное внимание ногам и бедрам. — Ты обязательно должен уехать сегодня днем? 91 — Должен, и ты это знаешь, — вздохнул он. — Завтра утром у меня встреча в Женеве, и она важна. — Переговоры по вооружениям, — надула она губы, — вечно эти глупые переговоры. Её пальцы начали щекотать внутреннюю сторону его бедер. Это была магия, которая всегда срабатывала. Он почувствовал, как кровь приливает к паху. — Всегда самый точный прогноз, — усмехнулась она. Он низко застонал, становясь томным и почти впадая в полузабытье под её ласками, паря в том удовольствии, которое приносили ему её пальцы. Он слушал её голос и, не задумываясь, бормотал ответы на её, казалось бы, безобидные вопросы.


— Что может быть настолько важным для переговорщиков, что тебе нужно быть там самому? — Это всегда деликатная ситуация, когда приходится уступать по определенным пунктам. — Его собственный голос, казалось, парил где-то над ними обоими. Её волшебные пальцы вознесли его в состояние эйфории. — Но неужели какой-нибудь помощник не мог бы передать вашим людям в Женеве, в чем именно нужно уступить Советам? — Дело не в этом. — А в чем же? — Она провела пальцами, как бархатным гребнем, сквозь его лобковые волосы, заставив его судорожно вздохнуть. — Это очень тонкая ситуация. Мы готовы согласиться на их последнюю инициативу, но это должно быть подано так, чтобы они решили, будто им нужно уступить еще в паре моментов, прежде чем мы согласимся. — Но если вы собираетесь дать им то, что они хотят, почему бы просто не сказать об этом?


Он улыбнулся её наивности. — Потому что всегда есть шанс выжать из них еще хоть немного, прежде чем мы ответим «да».


Его глаза были закрыты. Он не видел улыбки, искривившей её чувственные губы, и того, как сузились её глаза, пока она взвешивала свою позицию. Стоит ли попытаться выведать больше? Или довольствоваться этим? Она выбрала второе. Ей поручили выяснить позицию Вашингтона по последнему предложению, и она это сделала. Дальнейшие расспросы могли заставить даже этого изголодавшегося по любви дурака заподозрить неладное.


Пришло время вознаградить сенатора Колбера. Для неё это мало что значило. Давно стало бессмысленным пытаться запомнить всех мужчин, которые у неё были, и сколько раз они занимались с ней любовью. Лишь немногие остались в памяти. Физическое удовлетворение давалось ей легко. Она могла получить его от любого из них. Она принимала это как обычный рефлекс своего тела. Это мало что значило, но помогало еще сильнее подчинить их своим чарам. Женский оргазм. Это так льстило их самолюбию, когда они знали, что стали его причиной. Это было просто удобно; ей никогда не приходилось притворяться.


Её пальцы коснулись его достоинства. Она играла с ним, нежно, со знанием дела, и он отзывался, как юноша. — О боже, — вздохнула она, и в её голосе не нужно было подделывать удовольствие. Он открыл глаза и увидел, как её широко раскрытые голубые глаза смотрят на него с невинностью. «Боже, — подумал он, — как она была великолепна». Она была одним из тех редких созданий — блондинка с голубыми глазами, чья кожа под солнцем становилась золотисто-загорелой. Она никогда не обгорала и не становилась похожей на вареного рака. — Если ты будешь моим только этим днем, — сказала она ему, — тогда я возьму от тебя так много, что другой женщине ничего не останется до нашей следующей встречи. 93 — Нет никакой другой женщины, — прорычал он. Он обхватил пальцами её шею под волосами и притянул к себе. Она охотно подчинилась, растянувшись на нем во весь рост. Их смазанные маслом тела скользнули друг по другу. Когда её либы нашли его губы, он сжал её ягодицы и приник к ней.


— Я готова, — прошептала она очень тихо, прямо ему в ухо. Она знала, что ему нравится чувствовать её дыхание, это возбуждало его. От близости они оба ахнули. Она устроилась над ним, её лицо превратилось в маску сосредоточенности на том, что происходило с её телом. Она уперлась коленями в его ребра и склонилась над ним, прижимая ладони к его вздымающейся груди, пока он двигался всё яростнее и глубже. — Да, сделай мне больно, наполни меня, — прошипела она, потирая скользкие от масла ягодицы о его ноги. Под ними яхта покачивалась на воде, двигаясь в ритме их тел. Её дыхание стало хриплым. Перед её прищуренными глазами берег в четырех милях то поднимался, то опускался. Он колебался вместе с их плавными движениями.


Она стиснула зубы и напрягла бедра. Он ахнул и рванулся вверх еще сильнее, пока их кости не заскрежетали друг о друга. — Да, да! — вскричала она, глядя ему в лицо. Оно было искажено и перекошено от почти невыносимого удовольствия. — Сейчас! — простонала она. Он неистово кивнул. Ритм её бедер стал подобен пульсирующему поршню высокоскоростного двигателя. А с её губ посыпались грязные слова на трех языках. Её диапазону не было конца. Она словесно оскорбляла его, выплескивая язык подворотен сотни городов. Это сводило его с ума. 94 Интенсивность его страсти высвободила её собственную. Она закричала. Шоковые волны прокатились по её паху и заставили грудь ныть. Она почувствовала его взрыв и крепко прижимала его к себе, пока сокращения не прекратились. Затем наступила теплая, бессильная вялость, и она упала на него.


Они лежали в объятиях друг друга, вдыхая пьянящую смесь запахов своих тел и соленого морского воздуха. Но ненадолго. Они никогда не расслаблялись надолго после любви. Его это часто беспокоило, но он принимал это как часть её натуры. Было ощущение, что её желание подается по команде — она включала и выключала его по своей воле. И после она всегда была резка, словно спешила заняться чем-то другим.


— Скорее теперь, — сказала она, — нельзя допустить, чтобы ты опоздал на самолет. Колбер повиновался, чувствуя странную пустоту. Её мысли уже были не о нем. Она уже спешила в ночь к майору Сергею Костовичу, чтобы передать то, что узнала, и покончить с этим. Когда она смывала под душем масло и Колбера со своего тела, она вспомнила их последний раз с Сергеем. Это был единственный раз за многие годы, когда она занималась любовью ради самой любви. Она действительно чувствовала и наслаждалась этим, как морально, так и физически.


Лениво она подумала, что, может быть, только может быть, она снова насладится этим с Сергеем. Эта мысль повлекла за собой другую: не становится ли жизнь, которой она так хотела, теперь горькой на вкус?


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Когда Картер приоткрыл один глаз, солнце подмигнуло ему сквозь большое окно. Свет причинял боль. Он снова зажмурился. Прошло несколько секунд, и он повторил попытку, на этот раз откликнувшись на звук откуда-то из комнаты. Он не стал поворачивать голову, только скосил зрачок, пока не увидел её. Она была очень миловидна, лет тридцати, плюс-минус год. Она возилась с подносом. — Воды, — прохрипел он.


Она обернулась с выражением сюрприза на лице. Быстро налила воду из кувшина в стакан и подошла к кровати. По мере её приближения туманный ореол вокруг неё исчезал. Её лицо без макияжа было поразительным, да и фигура, насколько он мог судить, была совсем недурна. На ней было строгое белое платье, которое не то чтобы выставляло её напоказ, но он видел, что ноги у неё точеные от лодыжек до колен, икры полные, а бедра — именно той ширины, что нужно. Она придерживала его голову, пока он жадно пил. — Где я? — спросил он, когда она отняла стакан от его губ. — На конспиративной квартире у Хафеля. Вы провели одну ночь в госпитале, но когда узнали, что из Восточного сектора перешли агенты, чтобы найти вас, вас перевезли сюда. — Кто вы? — Герта. Я медсестра. — Она уложила его голову обратно и взбила подушки. От этого движения лиф её платья натянулся, обрисовав две очень крупные груди. — Как вы себя чувствуете? — Паршиво. Каков ущерб? — Довольно серьезное сотрясение мозга, небольшая рана на правом бедре и чуть более серьезная в верхней части правого плеча. Также вы сломали мизинец на правой руке. Будете жить.


Картер наблюдал, как она возвращается к подносу. В накрахмаленной форме у неё был великолепный зад. Он так ей и сказал: — У вас великолепный зад. Она улыбнулась через плечо. — Теперь я точно знаю, что вы будете жить. Вы голодны? Ответа не последовало. Картер уже снова провалился в сон.


Она всё еще была там, когда он проснулся во второй раз, только белую форму сменили юбка и свитер. Она сидела в кресле и полировала ногти. На этот раз она выглядела еще лучше: добавилась темно-красная помада, немного румян и макияж глаз. Красный свитер облегал пышные очертания её груди. Волосы небрежными волнами лежали на голове и спускались на плечи. То, как мерно подрагивала её грудь, когда она водила полировкой по ногтям, заворожило его. Он признался ей в этом. Она откинула голову и рассмеялась: — Все американцы такие? — Искренне надеюсь, что нет.


Она бросила полировку в сумочку и встала. — Вы в состоянии продиктовать отчет? — Полагаю, что да, как только съем стейк. Сколько я пробыл в отключке? — Четыре дня. Я позвоню вашим...


Стейк был с кровью, толщиной больше дюйма, с отварным картофелем и овощами. Вино было хорошим французским красным, и Картеру нравилось наблюдать за тем, как она режет ему мясо, почти так же сильно, как и есть его. — У вас двадцатичетырехчасовая смена? Она кивнула. — Чем меньше людей знают, где вы сейчас, тем лучше.


Он пил кофе, когда в комнату вальяжно вошел Марти Джейкобс из берлинского офиса AXE (АКС). — Друг мой, да ты неубиваем! — Мне так и говорят, — ухмыльнулся Картер. — Что происходит в мире? Или, вернее, что произошло?


Джейкобс заговорил, доставая из портфеля диктофон, блокнот и пачку бумаг. В рубашке с коротким рукавом и выцветших джинсах он больше походил на бухгалтера на отдыхе, чем на первоклассного агента AXE. У него было лицо, похожее на совиное, и худощавое тело с длинными, жилистыми мышцами. Очки-авиаторы закрывали скулы, подчеркивая его мудрый вид. — Ты наделал там шороху по пути сюда. Двое убитых, несколько тяжело раненых. Один — ефрейтор «вопо». Тот, что был в вертолете, оказался важной птицей, капитаном. Его звали Игорь Негатов. Картер улыбнулся. Это отозвалось болью в лице. — Я пытался и вертолет достать. — Знаю. Судя по тому, что нам удалось узнать, ты почти не промахнулся. Короче говоря, ты у них в «черном списке». Они подняли всех своих местных на этой стороне, перерывают Западный Берлин в поисках тебя. — Хорошо. — Мы пустили слух, что ты уже вернулся в Штаты. Улыбка исчезла с лица Картера. — Как там Дорсты... получили своё? — Быстро, — сказал Джейкобс, подвигая стул к кровати и настраивая аппаратуру. — Они получили по пять пуль в верхнюю часть туловища. Тебе повезло. — Это тот ублюдок в вертолете, — прорычал Картер. — А что насчет Вайста и Мюллера? — Исчезли. Сам понимаешь, что это значит. Картер кивнул, стейк в желудке стал свинцовым. — Значит, они взяли всех четверых. Группа «Дабл Икс» мертва. — Именно так. Хочешь поговорить? Картер кивнул. — Дай мне сигарету. — Сказали, тебе нельзя курить. — Чушь собачья. — Согласен.


Джейкобс зажег ему сигарету, и Картер начал рассказывать. Он передал каждую деталь каждого разговора и каждый свой шаг на Востоке. Он в точности повторил комментарии и теории Петера Дорста о предательстве и добавил свои соображения. Он говорил почти два часа, пока глаза не начали слипаться. — Ну что ж, — сказал наконец Джейкобс, — сомнений мало. Похоже, утечка была на нашей стороне. Что насчет этого Эсте? — Исключено, — ответил Картер, растягивая слова от усталости. — Уверен? — Чертовски уверен. Он знает, что я убью его. А он любит жить. Джейкобс встал. — Я вернусь утром. Полагаю, Вашингтон захочет, чтобы ты затаился еще на несколько дней. Я дам знать. — Давай.


Как только Джейкобс вышел, вошла «красавица-медсестра». У неё было блюдце и стакан молока. На блюдце лежала таблетка. — Что это? — Снотворное. — Поверь, оно мне не нужно. Его глаза уже были прикрыты наполовину. К тому времени, как она снова вышла за дверь, они закрылись окончательно.


Сны — плохие сны — начались сразу. Он видел бегущих старика и старуху. Видел бледное хрупкое лицо со слезами на глазах, смотрящее на него из-под руки мужа. Видел лицо старого стоматолога, улыбающееся ему, и представлял, что они сделали с ним, чтобы заставить говорить. Он проснулся с криком. Герта удерживала его. Он был насквозь мокрым от пота. — У вас был кошмар. — Знаю. Я всё-таки выпью ту таблетку.


Джейкобс вернулся на следующий день после полудня, чтобы уточнить кое-какие детали. — Хоук свяжется с тобой, — сказал он на прощание. Через два дня позвонил Хоук. — Как самочувствие? — Лучше. Почти хорошо. — Мы тут сводим концы с концами. Через четыре-пять дней должно быть что-то конкретное. И когда это случится... — Я хочу участвовать, — прорычал Картер. — Ладно. Пока сиди тихо. Ребята из BND (БНД) говорят, что дом и медсестра в нашем распоряжении, пока они тебе нужны. — Я, пожалуй, сменю обстановку. Можешь найти меня в Берлине по номеру 755-418. — Ты уверен? — Уверен. Я узнал, что моя медсестра замужем.


Картер знал, куда он направится, чтобы отлежаться несколько дней и ночей, но сначала он решил изгнать своих демонов. Лишь раз за всю долгую карьеру он позволил смерти так сильно задеть себя. Это тоже была старая женщина, тогда, в Испании. Теперь ему нужно было избавиться от призраков старика и старухи. И стоматолога. И человека по имени Дитер Вайст, которого он даже не встречал. «Полоса греха» в нижней части Курфюрстендамм идеально подходила под его настроение. Он шел мимо сутенеров, шлюх и зазывал, надеясь, что кто-нибудь из молодых громил, косящихся на его дорогой костюм, рискнет его зацепить. Его привлекла кричащая неоновая вывеска в узком переулке рядом с Ку-дамм. Девицы в коротких юбках стояли в дверных проемах по обе стороны улицы. Одна из них — сплошные ноги и бюст — прошептала ему о множестве возможностей, которые она готова предоставить в его распоряжение за жалкие тридцать марок.


Он выбрал подземный злачный притон под названием «Джокер» и спустился в его тусклые недра. Место было забито до отказа. Десятимарковая купюра, перекочевавшая к метрдотелю в поношенном смокинге, сотворила чудеса. Каким-то чудом над головами публики крошечный столик передавали от одного официанта к другому, пока он не приземлился у самого края маленькой сцены. Не соизволит ли майн герр пройти сюда? Майн герр соизволил и заказал нирштайнер и бутылку бренди. Майн герр отправлялся в эпический запой.


Он допивал второй бокал, когда нежно-голубой луч прожектора пронзил воздух, упав в центр сцены. Бодрое, но бездарное трио выдало первый такт. Занавес в глубине сцены раздвинулся, и — согласно голосу из-за кулис — мадемуазель Фифи, прямиком из Парижа, вышла на свет. Мадемуазель Фифи была ростом под два метра на пятнадцатисантиметровых каблуках; она вышла семенящей походкой в платье из золотого ламе, которое видело лучшие дни много лет назад и с трудом удерживало свое содержимое. Через десять секунд выступления она начала стягивать перчатки. Через двадцать — платье, облегавшее её как кожура банана, присоединилось к перчаткам на стуле. Под ним было кружевное боди, которое тоже знало лучшие времена. Оно обтягивало её тело так же туго, как и платье. Картер скользнул взглядом по её шее и плечам. Его взор задержался на пышной груди, спустился по осиной талии к крутым изгибам бедер. — Амазонка! — крикнул кто-то из зала. — Задница как у племенной кобылы! — гоготнул другой. — Тсс! — шикнул третий.


Картер пил и поднял бокал, требуя еще бутылку бренди. Мадемуазель Фифи не производила на него впечатления. То ли она заметила мужчину в дорогом костюме, то ли метрдотель шепнул ей о щедрых чаевых, но так или иначе, она направилась к Картеру и начала играть прямо на него. Медленно она повернулась, чтобы дать ему рассмотреть себя во всей красе — упругие очертания ягодиц, почти просвечивающие сквозь атласное боди. Каждое её движение было продуманным и сладострастным. Затем, убедившись, что его внимание приковано к ней, она потянулась к концам ленты и начала шнуровать лиф от декольте до самого паха. Одним движением боди упало на пол. Что под ним? Ничего. Нада. Вообще ничего.


Картер вылил остатки второй бутылки нирштайнера в бокал и добавил изрядную порцию бренди. Она начала танцевать под ленивый латиноамериканский ритм, который почти незаметно стал ускоряться.


Когда темп музыки вырос, Фифи подстроилась под него своими движениями. Вскоре всё её тело затряслось, как гигантская форма с желе. Наконец, блестя от пота, Фифи откинулась на стул и обхватила свои лодыжки. Её ноги взлетели высоко в воздух и разошлись так же широко. Прожектор погас, и публика неистово взревела. Картер поднял бокал, требуя третью бутылку нирштайнера. Минут пять спустя мадемуазель Фифи подсела к нему и сжала его ногу. — Тебе понравился мой танец? — Ты была великолепна, — сказал Картер. — Ты американец? — Русский, — ответил он, коверкая свой немецкий еще сильнее славянским акцентом. Она выглядела так, будто у неё почва ушла из-под ног (или, скорее, боди), но быстро смирилась с тем, что он всё равно казался самым перспективным вариантом для заработка в перерыве между шоу. — Купишь Фифи выпить? — Конечно. Картер заплатил десять марок за стакан подкрашенной воды, поднял за неё тост и выпил свой нирштайнер с бренди. Это приносило желаемый эффект.


Откуда-то высыпали девушки — всех форм и размеров. Большинство было одето как Фифи, и каждой удалось выманить клиента из-за столика, чтобы потанцевать на сцене. Сцена превратилась в море трущихся друг о друга тел перед затуманенным взором Картера. На некоторых девушках были юбки с разрезами до талии. Разрезы распахивались, и под юбками ничего не было. Это был сюрреалистический сон, зрелище, способное ослепить любого наблюдателя, даже самого трезвого, а Картер был пьян. — Хочешь потанцевать? — спросила Фифи. — Нет, — ответил Картер. 103 — На сцене, в танце, мы можем быть гораздо ближе. — Я это вижу, — ответил он. Её рука переместилась с его бедра к паху. — У меня есть комната наверху, очень милая, очень тихая. — Нет, спасибо. — Всего сто марок. Картер повернул голову к ней. — Мадемуазель, если бы я хотел арендовать «Мерседес», я бы не стал искать его в месте, где сдают только подержанные «Фольксвагены».


Окрашенная вода прилетела ему прямо в лицо. — Ты свинья! — прошипела она и встала. — Ты не смеешь так оскорблять Фифи! Картер отсалютовал ей остатками бренди, когда она гордо удалилась. Он подождал пять минут и вышел на улицу. Свежий воздух после прокуренного зала показался небесами. Отойдя на несколько шагов вглубь переулка, он остановился прикурить и увидел, как из дверей клуба выскользнул человек в черной кожаной куртке и замер, наблюдая за ним. Он был крупным, с могучими плечами и ручищами, похожими на бревна. «Это хорошо, — подумал Картер. — Было бы не то, будь он дохляком». Картер выбрал темный конец переулка и направился туда, насвистывая. Кожаной Куртке понадобилось около половины квартала, чтобы догнать его и пойти в ногу. — Прошу прощения, майн герр. — Да? — сказал Картер, слегка пошатываясь и глядя перед собой. — Меня зовут Бернау. — Очень приятно. — Здесь, на Ку-дамм, меня называют Бернау Черный. — Неужели? 104 — Мне не нравится, когда иностранцы оскорбляют моих девочек, майн герр. Это вредит моему бизнесу и создает мне... как это говорится... плохой имидж.


Картер остановился, дым от сигареты в его губах струился вверх, застилая прищуренные глаза. Они одновременно повернулись друг к другу. — Имидж? Мой «имидж» о тебе, Бернау — это вонючий панк в джинсах, которому пора побриться. Широкое лицо Бернау с приплюснутым носом расплылось в улыбке. — Майн герр, я собирался взять с вас всего пятьдесят марок за оскорбление моей женщины. Теперь вы оскорбили и меня. Это будет стоить вам сто марок. — Справедливо, — сказал Картер. — Именно об этой сумме я и думал. Киллимастер протянул руку и раскрыл ладонь. В ней лежали две купюры по пятьдесят марок. Бернау, ухмыляясь, шагнул вперед. Он потянулся за деньгами, и Картер перехватил его запястье. Одновременно он опустился на одно колено и сделал резкий рывок. Бернау пролетел мимо него и с размаху впечатался головой в кирпичную стену. Он развернулся, кровь хлестала из его носа, и взревел, как раненый зверь. — Иди сюда, Бернау, — вкрадчиво сказал Картер, — иди сюда, чтобы я мог запихнуть эти деньги тебе в задницу.


Он понесся на Картера как сорвавшийся с тормозов грузовик, размахивая ручищами и высоко вскидывая колени, целясь в пах. Картер играл. Он уклонялся, отступал и снова шел на сближение. Всё время, пока он «танцевал», он бил: левой, правой, дважды левой, дважды правой. Голова Бернау моталась как маятник, туда-сюда. Когда лицо громилы превратилось в кровавый фарш, Картер отступил, давая отдых рукам. Вместо этого, когда Бернау снова полез в атаку, он пустил в ход ноги — по голени, по коленям, в живот. Но Бернау терпел и продолжал лезть на рожон. В его 105 окровавленном лице смешались страх и ненависть, но он был слишком глуп, чтобы вовремя остановиться.


Картер отступил к стене и опустил руки, приглашая к атаке. Бернау сцепил кулаки в замок и нанес мощный удар. Он промахнулся по увернувшемуся противнику на добрых восемь дюймов и со всей силы впечатал кулаки в стену. Он взвыл от боли и развернулся. Его глаза были дикими от муки и ярости, но он едва мог сфокусироваться на ускользающей фигуре Киллимастера. — Сюда, панк, прямо сюда. — Ах ты ублюдок! — завыл он, бросая свое бычье тело на Картера. Они рухнули на землю. Картер выкатился из-под него в момент удара, вскочил на ноги и присел, когда Бернау снова кинулся на него. Это было похоже на быка, летящего на танцующего матадора — инерция Бернау подносила его всё ближе и ближе к стремительному кулаку противника. Столкновение было в одни ворота: кровь брызнула изо рта Бернау, когда кость и плоть встретились с лицом на сокрушительной скорости. Он отлетел назад, перекувырнулся через мусорный бак и затих в луже, раскинувшись на спине. Картер опустился рядом с ним на колено и засунул две купюры по пятьдесят марок в его нагрудный карман. — Спасибо тебе, Бернау Черный. Большое спасибо. Ты лучше любого психиатра. И он пошел дальше по переулку, насвистывая.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


— Эрика Рыжая, — сказал Картер. — О чем ты? — спросила Эрика фон Фалькенер, её зеленые глаза блеснули в свете свечей. — Ни о чем. Просто размышлял. «Эрика Рыжая» — это даже лучшая терапия, чем «Бернау Черный». Это значит, что ты прекрасна, и я рад, что прибежал к тебе в трудную минуту. Она покачала головой и с улыбкой протянула ему на вилке мясной шарик. Картер сделал то же самое.


Прошло три дня с тех пор, как он появился на пороге её квартиры с пьяными глазами, ранами и разбитыми, окровавленными костяшками пальцев. — Ну и вид у тебя, — сказала она тогда, приоткрыв губы; рыжий локон упал ей на правый глаз. — Я чувствую себя чудесно. — Тебе нужна постель. — Это уж точно. Она затащила его в спальню, раздела и уложила между простынями. К тому времени, как она погасила свет и скользнула к нему, он уже крепко спал. На следующее утро всё было иначе.


Когда Картер открыл глаза, солнце подмигнуло ему в окно. Он пошевелился. Удивительно, но тело болело не так сильно, как он ожидал. Он снова закрыл глаза и отдался ощущениям, которые дарило тело Эрики. Она лежала рядом на спине, плотно прижавшись к его бедру. Её аромат дразнил его ноздри. Она лежала неподвижно, позволяя ему смотреть на неё. Мягкая улыбка тронула её губы. — Надеюсь, — прошептала она, — ты думаешь о том же, о чем и я. — О кофе. — Что? — Я думаю о кофе. Она потерлась обнаженными ягодицами о его ногу и позволила своим рукам блуждать по его телу. Через несколько мгновений она тихо замурлыкала: — Всё еще о кофе? — И не только, — усмехнулся он. — Уммм... — Она медленно повернулась, обняла его за плечо и притянула к себе. Его дыхание рокотало в её ухе, и когда она почувствовала его возбуждение, она крепко прижалась к нему. — Я всегда завтракаю, — сказала она. — Это самый важный прием пищи за день.


Было что-то изысканное в занятиях любовью ранним утром, когда чувства еще наполовину спят. Всё было медленнее, словно во сне. Запахи были острее. Ощущения казались тягучими, текучими — всё было наполнено влагой. Когда последние дрожи оргазма утихли, она тихо сказала: — По-моему, нам очень хорошо вместе. 109 — Да, — ответил он. Он лежал на спине и безучастно смотрел в потолок, на котором было несколько трещин. Его ладонь мягко покоилась на одной из её грудей. — Нам могло бы быть еще лучше. Она была права. Каждый раз, когда они были вместе, он чувствовал, что не может уйти от неё без ощущения пустоты. В горле пересохло, поэтому он просто пару раз кивнул. Но несмотря на ту пропасть, которая, как они оба знали, лежала между ними, они не выходили из квартиры. По разным причинам они не могли насытиться друг другом. Так продолжалось следующие три дня. В конце концов Эрика спросила, и Картер рассказал ей — не всё, но достаточно, чтобы она поняла: всё было плохо. Этим вечером он почувствовал, что время приближается. Скоро будет звонок. Он предложил выбраться в город, и она согласилась. — Тебе нравится? — спросила она, указывая на его тарелку. — Вкусно... для мясных шариков. — О! — рассмеялась она. — Это больше, чем просто мясные шарики. Это «Кенигсбергские клопсы», названные в честь города в Восточной Пруссии. Целый лимон и черный перец горошком придают им этот характерный терпкий вкус.


Картер чуть было не сказал, что город Кенигсберг теперь контролируется Советами и называется Калининградом, но её энтузиазм заставил его прикусить язык. Некоторое время они ели и пили в тишине. Когда Эрика заговорила снова, в её голосе послышался тоскливый вздох. — Когда ты снова пойдешь в оперу? У Картера всё сжалось внутри, но внешне он этого не показал. Он уклонился от ответа: — А когда ты снова отправишься на охоту за мужем?


Это разрушило чары. Она рассмеялась. — Боюсь, больше не придется. В этом нет нужды. Мои инвестиции сделали меня вполне независимой. — Хорошо. Она вернулась к прежней теме: — Шпионы когда-нибудь уходят на покой? — Я никогда не говорил, что я шпион. — Тебе и не нужно было. Картер на мгновение задумался: — Мне не хочется тебя разочаровывать, но в ответ на твой вопрос — нет, они редко уходят на покой. — Почему? — Её глаза стали очень серьезными, серьезнее, чем Картеру хотелось бы. — Почему что? — Почему тебя заботит, если ты меня разочаруешь? — Потому что ты очень милая, очень красивая, мне нравится быть с тобой, и еда здесь превосходная. Ты мне очень симпатична, хотя я толком тебя и не знаю. — Как и я тебя. Картер пожал плечом и отпил вина.


Покинув ресторан, они пошли по берлинским улицам, держась за руки. Он обнял её за талию, и она тесно прильнула к нему. Его пальцы чувствовали мягкую, податливую плоть под одеждой. — Берлин — прелестный город, — сказал он. — Хорошее место, чтобы заглянуть в гости, но жить здесь не захочется. Остаток пути до её квартиры они проделали в молчании.


Стоило им войти, как зазвонил телефон. Бросив на Картера быстрый мрачный взгляд, Эрика сняла трубку. — Да? — Она послушала несколько секунд и протянула трубку ему. — Это американскому джентльмену. Картер взял трубку, и она скрылась в спальне. — Как там погода? — Тепло, — ответил Картер, — но есть угроза дождя. — Тогда вы, вероятно, не откажетесь перебраться на юг. — Вовсе нет. — Мистер Пауз хотел бы встретиться с вами завтра вечером. — Прекрасно, — сказал Картер. — Передайте Д. Ф., что я буду около семи. — Семь — идеально. На корпоративной квартире? — Ключ у меня остался, — сказал Картер, и в трубке раздались гудки.


Д. Ф. Пауз был оперативным псевдонимом Дэвида Хоука, главы AXE. Если сам Хоук прилетает для инструктажа, значит, у них есть что-то «горячее» и конкретное. — Пора уходить? Он поднял глаза. Эрика переоделась в пеньюар, прозрачный и почти сливающийся с цветом её кожи. Он кивнул. — Ну что ж, — сказала она с грустной улыбкой, — было весело. — Веселье еще не закончилось, — возразил Картер. — Мой самолет только в десять с небольшим утра. Она оказалась в постели быстрее него.


По пути в аэропорт он купил дорожную сумку и набил её всякой всячиной: сменной одеждой и туалетными принадлежностями. Казалось, он всегда путешествует налегке, покупая всё необходимое в дороге. Он гадал, сколько гардеробов он оставил разбросанными по миру за эти годы. Посадка началась вскоре после его прибытия. Он сдал сумку в багаж, воспользовался дипломатическим паспортом, чтобы пронести на борт свои «инструменты» — 9-мм «Люгер» и стилет — и вошел в самолет.


Ему удалось съесть ужасный завтрак во время короткого перелета до Франкфурта. В течение часа пересадки он почти непрерывно перемещался по терминалу. Дважды он дошел до того, что действительно покинул здание и прогулялся по парковке. Насколько он мог судить, никто не обращал на него особого внимания. К собственному удивлению, он крепко проспал весь полет до Парижа. У него не было догадок по поводу вечерней встречи, но он уже решил, что будет принимать события такими, какими они придут.


Картер вежливо кивнул таможеннику, который пропустил его взмахом руки. Второй офицер забрал квитанцию на его специальное разрешение и провел его в маленькую комнату, где ему выдали «Люгер» и стилет. Париж был залит бледным солнечным светом, но Картер был слишком погружен в свои мысли, чтобы оценить его величие. Он велел водителю отвезти его в небольшой пансион на Монмартре и устроился на заднем сиденье с утренним выпуском Paris Herald Tribune.


Пансион находился на маленькой, аккуратной, тихой улочке, состоящей из магазинчиков и открытых кафе. Он зарегистрировался и заплатил за три дня вперед. В номере он распаковал сумку, а затем позвонил по номеру экстренной связи в парижский офис AXE. — Четыре-девять-три, — ответил женский голос на сухом английском с едва уловимым акцентом. — Будьте добры, сообщите мистеру Паузу, что его лучший агент на месте. — Я передам, месье. Встреча назначена на то же время. — Я приду пораньше, как обычно, — ответил Картер и повесил трубку.


Он принял душ, побрился и переоделся. Под рубашку он прикрепил замшевые ножны Хьюго. «Люгер» отправился под левую подмышку в тонкую, но прочную плечевую кобуру. У двери он в последний раз оглядел комнату. Ничто не говорило о том, что постоялец не вернется через пару часов. Разумеется, он не собирался возвращаться вовсе — даже за сумкой и её скудным содержимым.


На улице он поймал такси до Вандомской площади. Был полдень, толпы были густыми. Красивые, хорошо одетые женщины, нагруженные покупками, неспешно двигались в потоке пешеходов. Мужчины прогуливались, наслаждаясь днем и женщинами. Стоя на углу и не торопясь прикуривая сигарету, Картер, не подавая виду, прищурился, выхватывая взглядом чью-то неверную походку или вороватый взгляд. Не заметив ничего подозрительного, он свернул на улицу Риволи и дошел до площади Согласия. Затем он углубился в лабиринт узких улочек между Фобур-Сент-Оноре и бульваром Мальзерб. На пересечении авеню Фридланд и бульвара Осман, где фешенебельные галереи современного искусства заманивали туристов, он нашел кафе и не спеша пообедал. На протяжении всей трапезы он наблюдал за улицей и соседями по столу. Ничего.


После бренди и кофе он направился к Елисейским полям, где ускорил шаг. По другую сторону Триумфальной арки он свернул на авеню Гранд-Арме и поймал другое такси. — Вокзал Сен-Лазар, — бросил он и проверил заднее стекло. Если кто-то и сумел проследить за ним после всего этого, что ж, честь им и хвала.


Квартира AXE находилась в одном из тех очаровательных старых домов из серого камня, с кипарисами в палисаднике и несколькими обнадеживающими нарциссами, дела которых шли не очень хорошо. Он поднялся в скрипучем лифте и открыл внешнюю дверь универсальным ключом, который открывал подобные замки в квартирах по всему миру. В проеме между внешней и внутренней дверями была небольшая панель. За панелью — набор кнопок. Картер набрал код и вошел.


Через несколько секунд в комнату переваливаясь вошла старуха. — Месье? — на её лице не было ни капли удивления. Раз у этого незнакомца был код, значит, он свой. — Кофе и кальвадос, пожалуйста. — Да, месье.


Она ушаркала прочь, а Картер сверил часы. Ровно пять. Он знал, что Хоук прибудет ровно в семь. Он выпьет кофе с кальвадосом и заставит себя спокойно ждать.


В две минуты восьмого Дэвид Хоук опустился в кресло напротив Картера и вынул из своего потрепанного портфеля стопку аккуратно отпечатанных бумаг толщиной в дюйм. Он осторожно разложил их на кофейном столике между ними. — Мы не уверены на сто процентов, но у нас достаточно совпадений, чтобы предположить связь. Здесь он сделал паузу, чтобы раскурить обгрызенный окурок сигары, и приступил к делу. — За все годы только шесть человек знали о существовании группы «Дабл Икс». Только двое знали настоящие имена Дорстов. Аналитики из «мозгового центра» разобрали каждого из этих людей по косточкам и собрали обратно. Хоук разложил бумаги перед Картером, пока они не превратились в шесть досье. — Тебе нет нужды изучать их все. Мы считаем, что у всех них есть одна общая черта. — Какая именно?


Хоук снова нырнул в портфель и выудил еще одну папку. В ней была подробная биография и несколько фотографий восемь на десять. Картер первым делом пролистал снимки. На всех была высокая женщина аристократического вида с золотистыми волосами. Черты её лица были классическими, а тело — захватывающе красивым. Одна фотография, казалось, передавала её суть особенно полно. Сначала Картеру показалось, что она обнажена. Затем он понял, что на ней платье телесного цвета — мерцающий кусок шелка, закрывающий её от шеи до кончиков туфель. Оно облегало грудь, обволакивало тонкую талию и резко расширяющиеся бедра, а затем разделялось, облепляя, как краска, её крепкие бедра и икры. Картер поднял глаза. — Роскошная женщина.


Хоук хмыкнул и крепче сжал зубами остатки сигары. — Ольга Шишкова. «Великая Ольга». Картер снова взглянул на фото, прищурившись. — Да. Я не большой любитель оперы, но имя что-то напоминает. — В пять лет она была вундеркиндом за пианино. Когда она повзрослела, стало ясно, что её кристально чистое сопрано принесет ей еще больше славы, чем талантливые пальцы. К девятнадцати годам она была кумиром всего соцлагеря. В свой двадцатый день рождения она очаровала и Москву. Но не всё было гладко... ни для неё, ни для её советских менеджеров. — Что ты имеешь в виду? — спросил Картер.


Хоук сосредоточился на кольце дыма, которое зависло над его головой, как нимб. — Ольга Шишкова была — и остается — аморальной девчонкой. Между двадцатью и тридцатью годами её слава росла, как и её гонор. Короче говоря, она стала занозой в заднице. Никто не мог с ней справиться. Когда ей наконец разрешили поехать в международное турне за пределы Советского Союза, она сбежала. В то время ходили слухи, что русские отпустили её с вздохом облегчения. — Теперь припоминаю, — сказал Картер. — Это было в Италии, в Милане. Она отказалась возвращаться в труппу. Попросила и получила политическое убежище. Хоук кивнул. — И она была не только выдающейся артисткой, но и яркой личностью. Стала любимицей бомонда. Перед ней открылись все двери. Сейчас она поет редко, да ей это и не нужно. Она сказочно богата, а чего у неё нет, она получает, просто попросив. — Начинаю понимать, — проворчал Картер. — Те, с кем она крутит романы, могут оказаться болтунами. — Именно, — кивнул Хоук. — После побега она активно выступала с тирадами против коммунизма и СССР. Даже написала две книги с их разоблачением. Книги стали бестселлерами и сделали её кумиром консерваторов во всем мире. — И открыли еще больше дверей. — Говоря о дверях, — отозвался Хоук, — одна из дверей, которая была открыта большую часть времени для «нужных» людей, вела в её спальню. Он сделал паузу и, заговорив снова, стал указывать на досье одно за другим. — Чарльз Вестлейк, бывший глава службы безопасности НАТО; сэр Томас Райдер, бывший начальник отдела анализа европейской разведки в МИ-6; Вольфганг Бёш, бывший глава внутренней безопасности ФРГ... — Её любовники? — спросил Картер. — Каждый из них. Остальные трое — женщины из высшего международного света. Они вьются вокруг Шишковой, как вокруг королевы. Мы всё еще проверяем списки гостей на званых ужинах и бог знает каких еще мероприятиях, где эти дамы знакомили Шишкову с самыми крупными шишками в мировом бизнесе и политике. — И ты добрался до всех них? — Почти, — ответил Хоук, и его лицо помрачнело.


— Мы действовали тихо, но не достаточно тихо. Вольфганг Бёш повесился в своем баварском шале как раз перед тем, как мы до него добрались. — И... — Бёш был тем человеком, который завербовал и курировал Дитера Вайста. — Проклятье, — прошипел Картер. — За ней сейчас кто-нибудь приглядывает? — Нет, — отрезал Хоук. — Мы не хотим начинать то, что не сможем закончить... по крайней мере, пока. Но у нас есть одна зацепка. Сенатор Пол Колбер провел с ней выходные на её вилле на Лазурном Берегу. Сразу после этого он отправился на переговоры в Женеву. Ник, русские опережали его на каждом шагу. Это его потрясло. Он умный человек. Он почуял неладное и проанализировал всё заново. Он сам вышел на Ольгу Шишкову и нашел в себе мужество прийти к нам. Того, что он рассказал, недостаточно, чтобы заколотить крышку её гроба, но это указывает нам верное направление. — Что теперь? Хоук встал. — Прочти всё, что у нас на неё есть. У меня есть план. В нем полно дыр, но, когда ты ознакомишься с делом, возможно, мы их залатаем и начнем действовать. — Он тяжело вышел из комнаты, чтобы заказать еду у старой кухарки. Картер перевернул первую страницу толстой папки и начал читать.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ


Ольга Шишкова очень рано, почти с колыбели, усвоила, что КГБ повсюду. Пока учителя твердили о величии советской социалистической жизни, родители учили её иметь зоркий глаз и осторожный язык, когда дело касается собственных мыслей. Большинство этих мыслей вложили в её развивающийся ум именно проницательные родители. «Социализм — это действительно ответ. Но коммунизм?» «Тирания при царе была руководством массами со стороны одного. Руководство при Президиуме — это власть немногих над массами. Революция сменила лавочников, но дела ведутся по-старому!»


У Ольги был огромный талант и острый, быстрый ум. К десяти годам она начала осознавать причудливость того, чему её учили. Она видела, что в советском «бесклассовом» обществе на самом деле существуют два класса: крестьяне (или почти крестьяне) и «новый класс», элитарное общество. К этому возрасту она также в совершенстве овладела двоемыслием. Она была способна впитывать и выдавать обратно партийную риторику; и в то же время она могла оценивать и понимать всё, что говорилось во время приглушенных бесед с родителями в их квартире или на прогулках за городом.


Её отец, Пётр: «Нашим образом жизни правят всего несколько человек, Ольга. У них великолепные квартиры в Москве и дачи на Черном море. Каждая их мысль и действие направлены на сохранение собственной власти». Её мать, Наталья: «Ты должна найти способ вступить в партию, Ольга. А как только сделаешь это, ты должна отточить любые свои навыки, чтобы подняться выше. Мало быть на обочине, ты должна быть внутри». И оба они твердили ей, что, когда Ольга станет старше, она увидит лишения, жестокость и несправедливость. На всё это она должна закрывать глаза, потому что не в силах это изменить. Единственное, что имеет значение — это положение и деньги. Как только эти две вещи будут достигнуты, Ольга сможет жить своей собственной жизнью.


Вскоре после того, как она подала документы в Московскую консерваторию, они пришли... двое мужчин в длинных темных пальто с суровыми лицами. — Пётр Васильевич Шишков, вы обвиняетесь в том, что являетесь врагом народа. Под плач жены и дочери Петра увезли. Никогда не уточнялось, что именно сделал Пётр Шишков, чтобы стать «врагом народа». Многие месяцы Наталья пыталась увидеться с мужем. Она умоляла друзей с партийными связями заступиться за него. Но очень скоро Наталья обнаружила, что у неё и Петра больше нет друзей. К концу года и мать, и дочь поняли, что пройдет много времени, прежде чем они снова увидят Петра Васильевича, если это вообще когда-нибудь случится.


Внешне Ольга научилась отводить глаза, когда её спрашивали об отце. Она приучила себя быть подобострастной и заявлять смущенным и пристыженным тоном: «Мой отец больше не человек; он враг народа». Но в глубине души она знала, что государство нанесло ей и её матери удар, который она никогда не простит. Наталья была учителем музыки и языков. Внезапно её понизили в должности. Даже несмотря на то, что Ольга была маленьким гением и протеже великих музыкантов, вмешалось государство, и женщин заставили переехать из двухкомнатной квартиры, которую они занимали вдвоем, в другую двухкомнатную квартиру, которую они делили с еще одной семьей.


Это второе лишение только укрепило решимость девочки следовать советам отца и матери. Она совершенствовала иностранные языки — французский, немецкий, итальянский и английский — под руководством матери. Она изучала марксистско-ленинскую теорию до тех пор, пока не начала поражать наставников своими знаниями и рвением. И она с неистовством обратилась к музыке. Долгие часы проводились с учителями. По мере того как развивался её голос, росло и её тело. Матери давно было очевидно, что Ольга — исключительно талантливый и красивый ребенок. Теперь это начали замечать и педагоги. Пошли слухи.


К лету своего шестнадцатого года Ольга стала женщиной — и физически, и эмоционально. Её тело расцвело до такой степени, что мужские взгляды сопровождали каждое её движение. Длинные, грациозные ноги, плавные изгибы бедер и провокационная грудь придавали ей соблазнительность далеко не по годам. Густая грива светлых волос и сверкающие голубые глаза дополняли её очарование. Всем окружающим Ольга казалась идеальной. Только сама девушка осознавала один вопиющий изъян в своем характере. Она была бесчувственной; она ничего не ощущала. Когда она призналась в этом матери, Наталья ответила: — Возможно, это и к лучшему, дитя моё. В нашем советском укладе чувствовать — значит страдать, испытывать душевную боль. Если ты сможешь жить без эмоций, ты сможешь жить без боли. Того, кто не чувствует боли, невозможно победить.


Такая горечь стала привычной для её матери, и это заставляло Ольгу стремиться к успеху еще сильнее. Но когда сама твоя жизнь и каждый вдох контролируются государством, успех может быть достигнут только через государство. Она проучилась еще год. Дважды она проходила прослушивания и сдавала экзамены, которые позволили бы ей поступить в консерваторию и открыть путь к карьере в большой опере. Оба раза ей отказывали. Она начала убеждаться, что репутация отца вечно будет отбрасывать тень на её жизнь. Затем в один прекрасный день у её двери появился человек. Его звали Юрий Козырев.


Козырев числился в штате консерватории офицером по связям между главным училищем в Москве и его минским и ленинградским филиалами. Но практически все его коллеги знали, что Юрий Козырев на самом деле был вербовщиком КГБ. — Ольга, вы приняты в консерваторию. Но ввиду ваших высоких оценок и ваших... других талантов, мои начальники считают, что есть еще более высокая сфера, в которой вы могли бы служить Матушке-России и нашему великому социалистическому государству. — Я польщена, товарищ Козырев. Это был правильный ответ, произнесенный холодным, беспристрастным тоном, который, казалось, удовлетворил мужчину. — Потребуется много интенсивной подготовки, и по её окончании возможен риск. — Никакой риск не велик ради блага государства.


Темные зрачки уставших от мира глаз Козырева изучали прекрасное лицо Ольги, пытаясь проникнуть в глубины бесстрастных голубых глаз, которые безучастно смотрели на него. Он не смог этого сделать, и это озадачило его. А также встревожило. Ему казалось, что он находится рядом с кем-то, кто не совсем реален, не полон, но полностью контролирует себя. Она прекрасно выглядела, говорила правильные вещи и делала правильные вещи. Не было ни единой земной причины, по которой Юрий Козырев не должен был завербовать её и дать рекомендацию. И всё же по какой-то причине он ловил себя на желании найти такую причину. — Есть проблема с вашим отцом... — Пётр Васильевич — враг народа. Я не видела его и ничего не слышала о нем уже много лет.


Внезапный холод в прищуренных глазах Козырева подсказал Ольге, что она набрала высший балл. Нет ничего, чем офицер КГБ восхищался бы больше, чем ребенком, готовым отречься от собственного родителя ради блага государства. То, что она назвала собственного отца врагом народа, убедило Козырева: со времени ареста отца Наталья воспитала дочь в полном соответствии с моральным кодексом строителя коммунизма. — Вам сообщат, товарищ Шишкова.


Интервью было окончено. Когда Ольга закрыла за ним дверь, она позволила себе легкую улыбку. Она не верила ни единому произнесенному слову, но знала, что убедила Юрия Козырева в обратном. Вечером она пересказала весь разговор матери. — Моя маленькая, отныне ты должна думать только о себе. Как только ты свяжешься с этими ублюдками из КГБ, у тебя останется только один путь — наверх, ради выживания. Это опасный выбор, но он даст тебе лучшую жизнь, чем эта. Соглашайся, если предложат, и с этого дня думай только о себе. Затем в холодной пустоте нищей комнаты мать и дочь обнялись. Одинокая слеза скатилась из глаза Ольги. Это была последняя слеза, которую она пролила за многие годы.


Юрий Козырев лично сопровождал Ольгу Шишкову в консерваторию. На две ночи её поселили в квартире недалеко от Кремля. Она была роскошно обставлена: царственная дамастовая мебель, восточные ковры, кухня и отдельная ванная. Девушка никогда не видела ничего подобного. В первую ночь она почти не спала. Глаза отказывались закрываться, пока она лежала одна в огромной двуспальной кровати, созерцая великолепие спальни, залитой лунным светом ясной московской ночи. Это была первая спальня в жизни Ольги, которая не служила одновременно гостиной, столовой и кухней. И это был первый раз, когда Ольга спала в комнате без как минимум двух других человек.


— Я никогда не видела такого богатства, — воскликнула она на следующее утро, отпивая чай из серебряного самовара и промокая губы настоящей льняной салфеткой. Юрий Козырев улыбнулся и дружески, ободряюще сжал её руку. — Это только начало, Ольга. Так оно и было. Она посещала балет. Она ела в ресторанах, зарезервированных для партийной элиты и их семей. Она нигде не ходила пешком — такси были к её услугам. И под руководством Юрия она покупала подарки для матери в специализированных магазинах («Березках»), о существовании которых в Советском Союзе девушка раньше и не мечтала. — Всё это и даже больше может стать твоим, Ольга, если будешь хорошо учиться.


В глубине души Ольга была полностью согласна. Что бы ни потребовали от неё в ближайшие годы, плата казалась мизерной в обмен на такой образ жизни. Её талант рос, как и её репутация. Её голос был неповторим, и все, кто его слышал, понимали, что она станет великой звездой. Чего советская публика не знала, так это того, что в перерывах между занятиями, выверенными публичными выступлениями и практикой в Московской опере она проходила и другую подготовку.


Часть каждого дня посвящалась лекциям по философии разведки и противопоставлению советского образа жизни западному. Ольга изучала труды Маркса, Энгельса и Ленина так глубоко, как никогда прежде: теперь она рассматривала их через призму применения в советской разведке. Почти ежечасно подчеркивалось, что курсанты должны усвоить «мораль советской разведки».


«Нет ничего аморального. Похищение, ликвидация, секс, шантаж... всё это — моральные акты, если они совершаются на службе государству».


Многие студенты были шокированы. Ольга же закрыла свой разум для всего, кроме той самой квартиры в Москве, и закончила обучение первой в выпуске.


«Поздравляю, Ольга Шишкова. Вы преуспели на благо Матушки-России...» «Я преуспела на благо самой себя», — подумала она.


«Но это лишь первый, самый простой этап вашей подготовки. Скоро вы отправитесь в Верховое!»


Школа в Верховом находилась примерно в ста милях от Казани. Это был заброшенный район с зазубренными холмами и бесплодными равнинами. Из-за своей недоступности Верховое было идеальным местом для школы шпионов, которой официально не существовало.


Ольга молча сидела на заднем сиденье темного седана с двумя другими рекрутами. Одной из них была застенчивая, хрупкая девушка с большими испуганными глазами и копной сияющих черных волос. Её звали Лариса Панова, и хотя она была на год старше, она с того самого момента, как села в машину, цеплялась за Ольгу, как напуганный ребенок за мать.


Третий пассажир назвал только свое имя: Иван. Это был худощавый юноша с мрачно-красивыми чертами лица, которые портила лишь легкая усмешка, появлявшаяся каждый раз, когда он заговаривал.


— Это внешний периметр, — проворчал водитель, когда машина приблизилась к высокому стальному забору с колючей проволокой. — Охрана проверит ваши удостоверения.


Охранник с револьвером на поясе и пистолетом-пулеметом на плече был бесстрастен, проверяя их карточки одну за другой. Лишь однажды ледяная маска на его лице дрогнула: тонкие губы одобрительно скривились в похотливой ухмылке, когда взгляд упал на округлость молодой груди Ольги.


Миновав ворота, дорога пошла петлять среди каменистых холмов и безжизненных прерий. То и дело вдали виднелся вооруженный часовой с собакой на поводке. Машина остановилась у второго забора, охраняемого еще строже первого. Снова проверка документов, и им торжественно разрешили проехать во внутренний периметр.


Когда седан набрал скорость, Ольга услышала тихий шепот Ивана: — Интересно, всё это сделано для того, чтобы не впускать чужих или чтобы не выпускать нас?


Жилые помещения представляли собой четыре барака, разделенных перегородками на кабинки. Перегородки из тонкого гипсокартона почти не обеспечивали приватности. Ольгу это не беспокоило, даже когда она поняла, что общежития будут смешанными, а душевые — общими. Если не считать двух ночей в роскошной московской квартире, у неё в жизни почти не было личного пространства.


— Я не буду принимать душ с мужчинами... Я не смогу! И чтобы какой-то чужак спал прямо там... это невыносимо! А что если ночью...


Слова Ларисы вызвали громовой хохот у третьего обитателя их отсека — Тани Парамоновны Тупицыной. — Ой, малявка, через пару недель ты будешь мечтать, чтобы всё, с чем тебе пришлось столкнуться, был лишь вставший хер какого-нибудь молодого жеребца посреди ночи!


Ольга поморщилась, а Лариса в ужасе отпрянула. — Что ты имеешь в виду?


Таня Парамоновна была высокой черноволосой девушкой с небольшой, но упругой грудью и бесконечными, идеально сложенными ногами. Хотя ей было всего двадцать, её лицо носило печать жесткости не по годам, а темные глаза были столь же угрюмыми, сколь и эротичными. Теперь эти глаза изучали детские черты Ларисы и слегка смягчились.


— Абсурд, — пробормотала она. — Ты правда не знаешь, зачем ты здесь? Лариса выпрямилась, пытаясь казаться выше. — Я здесь ради чести своей семьи и блага государства! — Да, но что именно ты будешь делать? — прохрипела Таня. — Изучать сбор разведданных. — И ты хочешь сказать, что не знаешь, как мы будем их собирать? — Мне скажут об этом, когда придет время, — ответила Лариса, её голос слегка дрогнул под пристальным взглядом Тани. — Дерьмо! — отрезала Таня, схватила мыльницу с полотенцем и вылетела из кабинки.


Лариса поникла и буквально рухнула на койку. Её тонкий голосок сорвался на плач: — Ольга, что она имела в виду? — Не знаю... но уверена, завтра мы всё выясним.


Группа Ольги состояла из десяти женщин и четырех мужчин. На следующее утро их всех провели через территорию к большому зданию из стекла и стали, где располагались лекционные залы, администрация и лаборатории.


— Доброе утро и добро пожаловать в Верховое. Я Лидия Пеньковская.


Это была высокая, стройная блондинка с поразительными голубыми глазами. Лишь мелкие морщинки в уголках глаз выдавали её возраст. Её фигура была юной, пышной и упругой; даже в строгой одежде она излучала ауру соблазна. Лидия Пеньковская была в форме полковника КГБ.


— Вам предстоит пройти курс обучения, который станет самым сложным в вашей жизни. Для некоторых из вас многие аспекты подготовки будут неприятны. Но помните: вы становитесь солдатами в жестокой идеологической битве. От вас потребуется совершать поступки, которые могут показаться отвратительными. Но считайте... что эти поступки совершаются во благо вашей страны!


В первом ряду Ольга кивнула и подумала: «И во благо меня самой!»


Приветственная лекция длилась три часа и состояла из той же пропаганды, которую Ольга уже слышала в школе Маркса-Энгельса. Во время обеденного перерыва Ольга оказалась рядом с Иваном. Как обычно, он был угрюм и немногословен. Ровно до того момента, как Ольга спросила, знает ли он что-нибудь о Лидии Пеньковской.


— Она блестящая, безжалостная женщина, которая не остановится ни перед чем, чтобы Советский Союз правил миром. Ольга кивнула: — Значит, именно такая преданность делу сделала её полковником КГБ. — Да. Это, и еще тот факт, что она отлично трахается.


Ольга была шокирована, но скрыла это, ушедши в себя, чтобы обдумать его слова. — Ты хочешь сказать, что она поднялась в партии, спя с начальством? Смешок Ивана был безрадостным: — Не с начальством.


Ольгу разозлило его обвинение. Она даже подумывала донести инструкторам на его дерзкие речи. — Откуда ты так много знаешь о Лидии Пеньковской? — Должен знать. Она моя мать.


Ольга была шокирована еще больше. На этот раз она не смогла скрыть чувств, и Иван, заметив её взгляд, рассмеялся громче. — Моя мать завербовала меня в Верховое, потому что здесь я могу принести ей статус, а не позор. — Позор?.. — Конечно. Я преуспею здесь. Видишь ли, я гомосексуалист.


Так Ольга всё поняла. Помимо её блестящего таланта, им было нужно её тело.


Недалеко от Верхового находилась школа в Гатчине — буквально «высшая школа» для советских агентов. Немногих выпускников Верхового отправляли туда. Тех, кто заканчивал Верховое, учили использовать для диверсий только свои тела. Ольга стала исключением. Начальство разглядело за её исключительной красотой то, что они ощутили как внутренний стержень жесткости. Она закончила обучение в Верховом с такой отстраненной решимостью, что ей предложили нечто большее, чем просто искусство соблазнения.


Школа в Гатчине готовила самых искусных убийц в мире.


«В Гатчине вас научат ментальной и физической дисциплине за гранью возможного. Вы станете профи в вооруженном и рукопашном бою. Вы научитесь сливаться с окружением любой западной страны. И вы будете досконально обучены всем известным человеку способам ликвидации врагов».


Она выучила кредо Гатчины: «Любая форма насилия должна применяться, когда другие методы убеждения терпят крах. И наоборот: те, кто готов убивать, должны быть готовы умереть, если того требуют интересы миссии и дела. Здесь вас научат не бояться ничего... даже самой смерти».


Ольга проводила бесконечные часы, изучая яды и антидоты. Она стала мастером ловкости рук, чтобы жертва никогда не заметила, как в её организм вводится наркотик — через напиток, конфету, сигарету или даже поцелуй. Её учили ремонтировать автомобиль и водить его на высоких скоростях по опасным трассам. Дважды в неделю она прыгала с парашютом, пока не научилась приземляться с точностью до дюймов в намеченную цель.


Одним из самых суровых курсов было вооружение: ножи и огнестрел всех типов. Она научилась пользоваться всем — от малокалиберного пистолета до однозарядной снайперской винтовки, которую можно было разобрать и спрятать под юбкой между ног. Её учили всаживать одиночные пули точно в сердце из .45 калибра или буквально разрезать тело пополам очередями из пистолета-пулемета в упор.


«Всегда цельтесь в центр тела. Это более крупная мишень, чем голова, и на ней гораздо больше точек поражения». Она освоила специфическое оборудование, вроде бесшумного газового пистолета. «У него малая дистанция, меньше двадцати футов. Имея длину менее четырех дюймов, он легко скрываем. Он почти не издает звука и убивает за четыре секунды, при этом причину смерти установить практически невозможно».


Через шесть месяцев Ольга Шишкова стреляла лучше своего инструктора. Полная подготовка заняла год, и за всё это время в учебном плане не было ни слова о сексе. Ольга приняла это как часть системы: «включить» это в Верховом, «выключить» в Гатчине — до тех пор, пока не придет время снова включить это ради дела.


Наконец, в конце года, обучение завершилось. В восемнадцать лет она была красивой и циничной, жесткой и искушенной женщиной, способной соблазнить любого гетеросексуального мужчину в любое время. Она была способна подарить этому мужчине лучшую ночь в его жизни — или убить его.


Был только один человек, чей выпускной балл в Гатчине был выше, чем у Ольги — единственный студент, который, как и она, перешел сюда из Верхового: Иван Пеньковский.


После месячного отпуска на курорте Черного моря Ольга вернулась в Москву к своей певческой карьере. Она ни на день не прекращала занятия вокалом, даже под гнетом разведывательной подготовки. В Москве ей снова предоставили гардероб и квартиру, и она всерьез занялась своей карьерой.


Год спустя она дебютировала, и вся Россия признала рождение оперной суперзвезды. Успех следовал за успехом.


Почти два года она ничего не слышала о КГБ. Затем, словно из-под земли, двое из них появились в её гримерке перед выступлением. В тот вечер на спектакле должен был присутствовать английский инженер-нефтехимик. Он был заядлым любителем оперы и выразил желание познакомиться со следующей великой дивой мира. Его звали сэр Эдмунд Билс. Его должны были представить ей на приеме после выступления. Заданием Ольги было соблазнить его для последующего шантажа.


Ольге потребовалось три дня, чтобы разрушить барьеры между ними. Затем, вечером четвертого дня, сэр Эдмунд пригласил её к себе в люкс в «Метрополе». Он казался слегка подвыпившим, но проявил полную готовность, когда Ольга уложила его в постель, раздела его, а затем разделась сама.


Через несколько минут они занимались любовью. Ольга использовала все приемы, которым её учили, каждую позу, каждую голосовую интонацию. Как раз в тот момент, когда сэр Эдмунд задыхался в финале оргазма, в комнату ворвались разъяренный «отец» Ольги и его приятель.


Ольга выползла из-под мужчины и начала кричать, что сэр Эдмунд принудил её, изнасиловал. Её «отец» из КГБ и его друг стащили сэра Эдмунда с кровати и начали избивать. Одновременно они угрожали ему арестом, тюрьмой и даже смертью. Сэр Эдмунд плакал. Он умолял их перестать бить его, умолял Ольгу сказать им правду — что это она его соблазнила. Сэр Эдмунд представлял собой жалкое, сломленное зрелище.


Всё это время Ольга стояла, всё еще обнаженная, с отсутствующим взглядом; её лицо было бесстрастной маской безразличия. Внезапно всё закончилось. Сэр Эдмунд встал и, очевидно не пострадавший, натянул брюки.


— Великолепно! Вы прошли последнее испытание, Ольга Шишкова, — сказал он на чистом русском языке. — Позвольте представиться. Я Алексей Смыслов, майор КГБ. Поздравляю.


— Благодарю вас, товарищ, — ответила Ольга, заставляя желчь остаться в желудке, а лицо — не выдать гнева, который она чувствовала. Она повернулась к двум агентам: — Вам обязательно было ждать, пока он закончит, прежде чем врываться?


Мужчины лишь пожали плечами. — В постели вы были чудесны, — с широкой ухмылкой добавил майор Смыслов.


Смех троих мужчин преследовал Ольгу до самой ванной, где она намеревалась смыть его грязь со своего тела как можно быстрее. По её собственным словам, именно в тот момент Ольга Шишкова твердо решила сбежать от своих советских хозяев при первой же возможности.


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ


Картер оторвался от папки и посмотрел через перила веранды на парк напротив. Он сиял ярко-зеленой весенней листвой. На деревьях лопались почки, и птицы шумно порхали вокруг них в поисках насекомых. Он видел пары, гуляющие по газонам — у них было всё время мира и не так много дел.


Лишь слегка отдохнув, он вернулся к досье. Там оставалось немного. В основном описание её внутренней борьбы в течение последующих семи лет, пока она совмещала две карьеры. Она подробно изложила планы побега и то, что надеялась делать после него.


Картер закончил читать, отложил папку и закурил. Солнце в парке уже начало садиться. Хоук сидел напротив открытого портфеля и горы бумаг на кофейном столике, изучая сосредоточенное выражение лица Картера.


— Что думаешь? — спросил он наконец. Картер ответил вопросом на вопрос: — Ты это проверял? — Детали? — Хоук пожал плечами. — Это было достаточно просто. — И?.. — Всё сходится, вплоть до имен и дат. Конечно, её внутренние терзания и окончательные решения проверить невозможно. Они только в её голове.


— Как раз об этом я и думал, — «Агент-убийца» (Killmaster) налил себе свежую чашку кофе. Он отпил, позволяя жидкости обжечь язык и активировать мозг. — Чертовски сильная история, чертовски откровенное признание и мощнейшее разоблачение советской системы.


— Точно, — согласился Хоук. — Разве могла эта бедная женщина стать кем-то иным после того, через что эти монстры её провели? Картер повернулся к старику и улыбнулся: — Но она стала. — Я тоже так думаю. — Вот и я, — сказал Картер. — Всё слишком складно, слишком гладко. Она не говорит ничего такого, чего мы бы уже не знали... но заявить об этом публично, в книге — это значит обнажить душу в старом добром американском стиле.


— Именно, — сказал Хоук. — И есть кое-что еще. Кое-что не для широкой публики. Когда она перебежала к нашему представительству в Милане, её доставили прямиком в Вашингтон для допроса. Информация, которую она предоставила, была подобна взрыву бомбы. Благодаря ей накрыли тринадцать российских «нелегалов» и выслали девять «легальных» сотрудников. Помнишь Ивана и Ларису из её истории? — Да. — Они были в числе тех нелегалов. — Ну надо же, — усмехнулся Картер, — это, должно быть, поставило жирную и убедительную точку в её легенде, не так ли?


— Еще как. Это был триумф, и Дядя Сэм доказал свою благодарность. Были задействованы все рычаги в нескольких странах, чтобы она могла продолжать карьеру. Остальное уже история. — Значит, если это всего лишь грандиозная мистификация, если Ольга Шишкова — именно то, кем её учили быть... — То она провела двенадцать прибыльных лет как одна из лучших чертовых шпионок, когда-либо выходивших из Москвы. И, в довершение всего, нам будет чертовски трудно это доказать. — Её почитают, Ник, во всем мире. Боже, в некоторых кругах она практически богиня. Кроме того, она достаточно богата, так что к ней почти невозможно подобраться.


— И что ты предлагаешь? — спросил Картер. Хоук откинулся в кресле. Внезапно его сигара заработала на полную мощность, а губы растянулись в торжествующей ухмылке. — Я предлагаю её завербовать. Картер ответил такой же улыбкой: — У тебя уже есть «подсадная утка»? — Конечно. Его зовут Хорст Фендер. Он важная шишка в правительстве ГДР, проворачивает кучу финансовых сделок между Востоком и Западом. Большую часть времени проводит в Париже и Лондоне. Он работает на нас около трех лет. Последние два с половиной года мы знаем, что он двойной агент.


— Как мне играть? — спросил Картер. — Действуй от своего имени. Убеди Шишкову, что тебе нужна её помощь. Фендер — фанат оперы. Это облегчит задачу: она должна его «подцепить». — А дальше? — Русские не знают, что мы в курсе насчет Фендера. Он ценен для них. Они не захотят его терять. Мое предположение: она подготовит его для тебя, а в последний момент ударит по тебе самому. — Разве она не раскусит этот ход? — спросил Картер. — Она делает то, что ей велят. Мы дадим тебе полную команду поддержки. Сблизься с ней, Ник, поддерживай напряжение. Рано или поздно она побежит к кому-то за инструкциями. Когда мы вычислим всю сеть, мы их накроем... всех, кроме самой Шишковой.


— И на что ты рассчитываешь после этого? Хоук на мгновение задумался. — Ник, та биография, что ты прочел. Какая там была лейтмотивом, её собственными словами? Картер подумал секунду и улыбнулся: — Деньги, успех, престиж, власть... — Верно. Всё то, чего она не могла получить в Советском Союзе даже со своим талантом. Всё то, что у неё есть здесь, потому что такова цена, которую КГБ готов платить за её услуги. — Значит, если ей придется бежать, она не захочет бежать обратно в Москву. — Именно. Мы подстроим всё так, что она сама сдаст свою сеть. А когда она побежит, мы дадим ей уйти. — И пусть они сами разбираются с ней дальше. Хоук, ты коварный ублюдок. — Какой есть, — пробормотал старик. — Вылетаешь утром. Я уже поручил ребятам из посольства всё подготовить... в лучших традициях «плаща и кинжала».


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ


В Картере закипел азарт. Он не стал ждать утра. Немного вздремнул, упаковал новый гардероб, предоставленный ему из запасов парижской квартиры AXE, и через крышу перебрался в подземный гараж соседнего здания. Там он сел за руль серебристого купе «Мерседес» и взял курс на юг.


Благодаря ночному переезду лишь с парой остановок на кофе, он въехал в Ниццу сразу после рассвета. Это было тихое время для города. В сточных канавах еще бурлила вода после ночной чистки улиц, и мужчины в синих комбинезонах и резиновых сапогах разгоняли её длинными метлами. На набережной он почувствовал запах жареного кофе, доносившийся из кухонь, и услышал дружелюбный грохот стульев, которые выставляли на тротуары перед кафе. Для Картера в этой простоте было нечто основательное. Франция всегда останется Францией.


Для туристов было слишком рано. Даже те, кто твердо решил использовать каждую секунду отпуска, всё еще сидели в холлах своих отелей, ожидая автобусов «Америкэн Экспресс» или готовясь к дневной суете. Для Картера это было на руку. Если кто-то проявит излишний интерес к его передвижениям, он тоже это заметит.


Он проехал по набережной и припарковался в дальнем конце «подковы». Затем непринужденно дошел до кафе «Le Court». Два столика на улице были заняты: за одним старик читал газету, попивая кофе, за другим молодая американская пара изучала карту, потягивая кофе с молоком и не спуская глаз с двух огромных рюкзаков.


Картер сел за столик внутри. — Un café, s'il vous plaît.


Заказ принесли мгновенно. Картер курил, потягивал кофе и впитывал звуки и запахи вокруг. Утренняя суета смешивалась с вездесущим ароматом шоколада. Странно, размышлял он: нигде на юге Франции он не помнил запаха рыбы, даже в кишащем порту Марселя. Весь Лазурный берег пах либо шоколадом, либо морем.


Она влетела за десять минут до назначенного времени, направилась прямиком к столику Картера и с широкой улыбкой поцеловала его в обе щеки. — Bonjour, mon cher. Ты скучал по мне? — Как по третьей руке, — ответил Картер, приподнимаясь, пока она усаживалась напротив.


Её завали Латина Коснольская. Полька по происхождению, она выглядела как парижанка и говорила по-французски лучше большинства французов. Она работала в AXE много лет, а до этого гастролировала по Восточной Европе как цирковая воздушная гимнастка вместе с двумя братьями, Моно и Катаром. Вместе они составляли отличную команду.


У неё были бледные глаза и светлые волосы. Высокая, немного худощавая, очень грациозная, с плавной пластикой движений. Она была в белом, и, хотя лето еще не полностью вступило в свои права, её руки и ноги были хорошо загорелыми. Она выглядела как школьница на каникулах. Внешность была обманчивой: если бы она не выбрала карьеру агента, то сделала бы состояние как воровка-домушница.


В отличие от Картера, Латина заказала огромный завтрак и, когда его принесли, набросилась на еду так, словно была беженкой из страны третьего мира. — Как семья? — спросил Картер. — Моно всё еще ежедневно умирает от пары сотен всевозможных болезней. Катар до сих пор не может убрать руки от грудастых молоденьких девиц.


Картер рассмеялся. Моно Коснольский был, вероятно, лучшим специалистом по электронике в Европе. Другой брат, Катар, был столь же искусен в визуальном наблюдении. Кроме того, он был мастером маскировки — буквально хамелеоном, способным стать кем угодно. — Мы их скоро увидим? Она сверилась с часами между порциями еды. — Думаю, около девяти они будут проезжать по прибрежной дороге. — А твой «шопинг»? — Завершен, — улыбнулась Латина. — Вплоть до последней лампочки.


Картер удовлетворенно кивнул. Всё необходимое оборудование было приобретено, и двое мужчин встретят их где-нибудь на карнизе по пути на запад, к Каннам, после девяти.


Ольга Шишкова поставила изящную чашку из костяного фарфора на блюдце и повернулась к зеркалу. Она с тревогой изучала свое лицо, пристегивая к ушам маленькие золотые кольца. Морщин не так много, спасибо искусно наложенному макияжу. В целом, она всё еще чертовски привлекательная женщина. Снаружи.


Внутри же она была пуста, и с каждым днем осознавала это всё отчетливее. Она даже начала тщательнее следить за едой. Боли стали частыми, почти ежедневными. Она знала и без врачей, что вырастила язву. Она слишком долго вела эту двойную жизнь. Она получила всё, о чем мечтала, и даже больше: богатство, власть, красоту. Но какой в этом толк в будущем? Они никогда её не отпустят. Никогда. И за последний год она впервые начала чувствовать страх.


А вчера вечером — этот телефонный звонок. Акцент американский, голос хриплый и гортанный. — Мадемуазель Шишкова? — Да. — Меня зовут Данн. Я из Государственного департамента США. Её мысли закружились, а в желудке словно что-то взорвалось — ей показалось, что она упадет в обморок. — Мадемуазель Шишкова, мои люди хотели бы обсудить с вами дело чрезвычайной важности. — О чем, черт возьми, речь?.. — Нам нужна ваша помощь в деликатном вопросе. Это нельзя обсуждать по телефону. Не могли бы вы принять одного из наших людей на ланч... скажем, завтра? — Ну, я не знаю, я... — Это очень важно. Его зовут Картер, Николас Картер. Он всё объяснит. Большое спасибо, мадемуазель Шишкова.


Затем он повесил трубку. Она почти не спала всю ночь, и сегодня это было заметно по её глазам. Что им может быть нужно после стольких лет? С момента её побега и допросов они ни разу не связывались с ней. Что им нужно сейчас? Времени предупредить Сергея Костовича не было. Ей придется встретиться с этим Картером и блефовать самостоятельно.


Могут ли они подозревать её? В прошлом году ей давали слишком много заданий. Слишком много ниточек вело к ней — это уже не спишешь на простое совпадение, если американцы или британцы начнут копать всерьез. — Проклятье, проклятье, проклятье! — прошипела она вслух.


Появилась фрау Кранц. Эта женщина, несмотря на возраст и грузность, входила в комнату как кошка. — Ничего. У меня будет гость к ланчу. Приготовьте что-нибудь легкое. И, Кранц... Как только еда будет готова, можете быть свободны до конца дня. Я обслужу себя сама. — Как пожелаете.


Старуха плавно вышла из комнаты с подносом для завтрака. Но в коридоре она заметно прибавила в скорости, направляясь прямиком в жилые помещения над гаражом, которые занимал садовник Альфред.


Картер помог Латине сесть в машину и скользнул за руль. Спустя несколько минут они выехали из Ниццы и покатили по прибрежной дороге на запад в сторону Канн. Он ехал медленно, подавляя желание завершить поездку как можно скорее. «Мерседес» довольно урчал. В паре миль от Антиба темно-серый фургон быстро догнал их, мигнул фарами и отстал. Картер коснулся колена Латины и показал большим пальцем назад. Она развернулась на сиденье, проверила и кивнула. — Мои дорогие братья.

Фургон тронулся, увозя команду поддержки AXE в Канны, а Ник Картер остался один. Ему предстояло сыграть роль «Николаса Картера из Госдепартамента» — человека, который якобы ищет помощи у оперной примадонны, а на самом деле затягивает петлю вокруг целой шпионской сети.


Шато д’Орнанс располагалось на скалистом выступе, откуда открывался вид на лазурную гладь Средиземного моря. Это было величественное здание, окруженное стенами, которые, казалось, должны были защищать покой великой певицы, но на деле лишь подчеркивали её изоляцию.


Картер припарковал серебристый «Мерседес» у массивных ворот. К нему подошел Alfred — тот самый садовник, к которому так спешила экономка Кранц. Его взгляд был цепким, оценивающим. Он не был похож на человека, который всю жизнь подрезал розы; в его плечах и походке угадывалась военная выправка.


— Месье Картер? — спросил он, прищурившись на солнце. — Да. Меня ждут к ланчу.


Альфред молча нажал на кнопку пульта, и ворота медленно поползли в стороны. Ник проехал по гравийной дорожке к главному входу.


Ольга Шишкова ждала его на террасе. На ней было простое, но невероятно дорогое платье цвета слоновой кости, которое подчеркивало её загар и идеальную фигуру. Она выглядела спокойной, но Ник, прошедший школу Гатчины в зеркальном отражении, сразу заметил, как напряжены её пальцы, сжимающие тонкий бокал с минеральной водой.


— Мистер Картер, — произнесла она, протягивая руку. Её голос, тот самый легендарный голос, в обычной речи звучал как бархат. — Вы были очень настойчивы по телефону. — В делах государственной важности настойчивость — это добродетель, мадемуазель Шишкова, — ответил Ник, слегка коснувшись её руки губами.


Она жестом пригласила его к столу. Ланч был накрыт в тени лимонных деревьев. Фрау Кранц, как и обещала, исчезла, оставив на столе холодные закуски и вино.


— Вы сказали, что вам нужна моя помощь, — начала Ольга, когда Ник налил себе немного вина. — Признаться, я удивлена. Я давно оставила политику в прошлом, если она вообще когда-либо меня касалась.


Ник посмотрел ей прямо в глаза. Это была дуэль взглядов. Он знал, что она лжет. Она знала, что он знает, что она лжет. Но правила игры требовали соблюдения приличий.


— Политика имеет свойство возвращаться, когда её меньше всего ждешь, — мягко сказал Картер. — Нам стало известно, что один высокопоставленный чиновник из ГДР, некий Хорст Фендер, проявляет к вам... повышенный интерес. Нам нужно, чтобы этот интерес перерос в нечто большее.


Ольга замерла. Имя Фендера явно было ей знакомо, но она мастерски скрыла реакцию, лишь слегка приподняв бровь.


— И зачем Госдепартаменту США сводничать для восточногерманского бюрократа? — спросила она с иронией.


— Потому что мистер Фендер обладает информацией, которая нам очень нужна. И он — ваш большой поклонник. Мы хотим, чтобы вы стали нашим мостом к нему. Взамен... правительство США готово гарантировать, что некоторые детали вашего прошлого, которые могли бы бросить тень на вашу безупречную репутацию, навсегда останутся в архивах.


Это был первый удар. Картер намекнул на «детали прошлого», дав ей понять: они знают, что её побег мог быть инсценировкой.


Лицо Ольги на мгновение превратилось в ту самую ледяную маску, которую она надевала в «Метрополе» много лет назад. Но через секунду она рассмеялась — звонко и фальшиво.


— Вы предлагаете мне шпионаж, мистер Картер? Мне, оперной диве? — Я предлагаю вам услугу за услугу, Ольга. Подумайте об этом. Я позвоню вам завтра.


Он встал, давая понять, что аудиенция закончена. Когда он уходил, он чувствовал на своей спине её взгляд — холодный, расчетливый и смертельно опасный. Он знал: как только он скроется за воротами, она бросится к телефону или к своему связному.


Игра началась. ;


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ


В это же самое время в Париже Карл Рэнкин сидел в квартире с видом на Булонский лес. В перерывах между глотками вина он поглядывал на часы. Квартира была конспиративным объектом ЦРУ и часто использовалась, как и в этот день, для встреч. Карл Рэнкин был куратором агента из Восточной Германии под кодовым именем «Паук». «Пауком» на самом деле и был Хорст Фендер.


Ровно в полдень Карл Рэнкин встал — все пять футов три дюйма и 133 фунта веса (около 160 см и 60 кг) — и открыл дверь после трех быстрых ударов. Хорст Фендер, черноволосый гигант по сравнению со своим куратором, ворвался в комнату.


— Что происходит, Карл? К чему такая спешка? — Чрезвычайная ситуация, Хорст. У нас возникла проблема, которую может решить только человек твоего уровня. Очень важное дело.


Глаза высокого мужчины сузились, лицо стало предельно серьезным. — Разумеется, я сделаю всё, что в моих силах. — Тебе придется сообщить своему руководству на Востоке, что ты на время исчезнешь из виду... возможно, на неделю. Справишься? — Это будет непросто, да, но я думаю, что улажу это. Но в чем суть? — Готовится побег. Высокопоставленный московский агент, женщина. Она якобы находилась в спящем режиме годами, и если она действительно переходит на нашу сторону, она может быть чрезвычайно ценна для нас. — Понимаю, — Фендер сжал ладони, сидя на стуле, чтобы не выдать своего волнения.


— Нам нужно убедиться, что эта женщина не лжет. Всегда есть шанс, что они пытаются дать ей «новую жизнь»: заставить покаяться в прошлых грехах, втереться к нам в доверие и играть роль двойного агента. В конце концов, Хорст, ты сам занимаешься тем же самым для нас уже много лет. — Конечно.


Тут Карл Рэнкин наклонился вперед и положил руку на колено собеседника. Он впился своими бусинами-глазами в глаза Фендера. — Хорст, это настолько важно для нас, что мы готовы рискнуть тобой. — Что? — выдохнул Фендер, бледнея. — О, не волнуйся, мой мальчик. Тебя будут защищать на каждом шагу. Один из наших лучших людей сейчас с ней. Его зовут Ник Картер. Он представит тебя ей как офицера по дебрифингу (опросу). Мы полагаем, что, зная твой статус, она будет более откровенна с тобой.


— Но этого наверняка недостаточно... — пробормотал Фендер. — Тсс, Хорст, успокойся. В обмен на нашу защиту она передает нам полный список людей из своей сети, от её куратора и выше, и до самого низа. — Это... это великолепно, — сказал Фендер, надеясь, что на его лице не выступил пот.


Теперь Карл Рэнкин начал «стелить мягко»: — Хорст, я хочу, чтобы имена в этом списке были доступны только тебе. Лично. До тех пор, пока ты не сможешь подтвердить их на Востоке. Я знаю, что у тебя там есть возможности сделать это для нас. — Да, да, конечно. — Как только имена подтвердятся, мы начнем «кормить» её информацией — липовой, разумеется, чтобы скормить её Москве. В итоге, конечно, мы накроем всю сеть.


Фендер на мгновение задумался. — Но что, если эта женщина на самом деле не собирается переходить? Она разоблачит меня, поймет, что я работаю на вас. — Я же сказал тебе, Хорст, игра стоит свеч. Помни, ты будешь под защитой всё время. Вылетаешь в Ниццу сегодня вечером. Картер встретит тебя в аэропорту.


Оба мужчины встали. Фендер теперь чувствовал себя уверенно. Это сквозило в его взгляде на коротышку и в том, как он пожал Рэнкину руку. — Выполни это, Хорст, и твоя пенсия в Штатах тебе обеспечена.


Фендер улыбнулся. «Выполни это, — подумал он, — и я стану полковником КГБ с собственной дачей для отдыха на Черном море!»


Он сиял, когда Рэнкин провожал его до двери. Когда она закрылась на замок, коротышка вернулся к бару и потянулся за бутылкой бренди. — Налей и вторую, — сказал Дэвид Хоук, выходя из спальни. — Как я звучал? — Идеально, как всегда. Тебе стоило стать актером, Карл. Но он купился? Рэнкин так и прыснул со смеху. — Поверь мне, Хоук, я читаю его мысли. Он уже вовсю пересчитывает рубли в своей прибавке к жалованью и пришивает полковничьи погоны к мундиру.


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ


Картер был по-настоящему впечатлен, когда свернул с дороги в поместье Ольги Шишковой. «Величие» — это было слабое слово. Солнечный свет заливал красную черепицу огромного главного дома и пять крупных пристроек. Стены были ослепительно белыми. Повсюду росли пальмы и раскинулись сочные, безупречно ухоженные газоны.


Картер остановил «Мерседес» в огромном мощеном дворе, вышел и подошел к двери. Звон колокольчиков внутри прозвучал так торжественно, словно в Вестминстерском аббатстве пробило полдень.


Ольга Шишкова сама открыла дверь. Она выглядела впечатляюще в облегающих брюках и свитере. Голубой цвет наряда гармонировал с её глазами и подчеркивал стройность и высокий рост. Эффектные светлые волосы были строго зачесаны назад и собраны в тугой пучок на затылке.


— Добрый день, мадемуазель Шишкова. Я Ник Картер.


Он открыл удостоверение, и она мельком взглянула на него. Однако у Картера возникло чувство, что она успела усвоить каждое слово и каждую деталь знака отличия.


На английском она произнесла: «Добро пожаловать в мой дом». Она протянула ему руку, и он коснулся губами её гладкой кожи. Рука была ледяной. Её голос был мягким, низким и очень приятным. Её английский был плавным, с легким налетом французского и родного русского акцентов. — Входите, пожалуйста. Мой повар приготовил ланч.


Она провела его через огромные залы в уютную столовую с выходом на террасу. Сквозь стекло в пятистах ярдах внизу мерцало синее Средиземное море. Картер видел отлично оборудованный причал и изящную яхту. Дом на двадцать спален, пятьдесят акров элитной недвижимости на Ривьере, гараж, полный машин, бассейн, конюшни и яхта. «Да уж, Ольга, — подумал Картер, — ты проделала долгий путь от коммуналки в Москве».


— Прошу. Она указала на маленький столик всего с двумя стульями, обращенный к морю. Стол украшали большое блюдо с креветками и устрицами, сыр, хлеб, супница и две бутылки вина. — Я решила дать прислуге выходной. Обслуживать буду сама. Картер кивнул, сохраняя серьезное лицо: — Думаю, это мудрое решение.


Она слегка вздрогнула от этого замечания, но быстро справилась с собой и сняла крышку с супницы. Разговор за едой был обрывочным и касался обыденных вещей. Она проявляла некоторую нервозность, но хорошо её скрывала. Картер чувствовал, что она, вероятно, со всем справляется профессионально. Он не мог не ощущать исходящую от неё ауру спокойной и собранной уверенности.


Он был рад заметить, что эта выдержка начала давать трещину, когда за кофе и бренди разговор наконец перешел к причине его визита.


— Какова именно ваша роль в Государственном департаменте, мистер Картер? Он пожал Плечами: — Я помогаю людям. Можно сказать, я специалист по обустройству беженцев. Она рассмеялась — резким, ломким смехом — и достала сигарету из коробки рядом. Картер поднес огонь. — Не думал, что женщина, живущая своим голосом, курит. — Я почти не пою больше, только благотворительные концерты время от времени. Но я уверена, вы это знаете. — Разумеется. — Ближе к делу. Почему спустя столько лет я удостоена визита из американского Госдепартамента?


Картер достал из кармана фотографию. Это была уменьшенная копия тех двух снимков, что он дал Катару Коснольскому утром. — За последние несколько дней вы видели этого человека?


Ольга изучала фото. Картер изучал её лицо. Он заметил легкую припухлость вокруг глаз. Рот был полным и чувственным, но в уголках залегли морщинки тревоги. — Нет. Не думаю, что когда-либо видела это лицо. — Думаю, увидите, очень скоро.


Она взглянула на него: — Я не люблю игры, мистер Картер. Пожалуйста, к сути. Теперь она курила непрерывно, делая глубокие быстрые затяжки и резко выдыхая; она докурила сигарету без фильтра до самого окурка и раздраженно затушила её.


— Этого человека зовут Хорст Фендер. Он агент Восточной Германии, но находится под прямым контролем Москвы. Большую часть времени он действует на Западе. Она пожала плечами и достала еще одну сигарету: — И как это касается меня?


Картер начал тщательно подбирать слова: — Не секрет, что у нас много каналов информации и в Восточном Берлине, и в Москве. Несколько дней назад мы узнали, что Хорсту Фендеру дали особое задание... задание по ликвидации. Она даже не моргнула, но дым повалил из её рта и ноздрей. — И кто цель? — Вы, мадемуазель Шишкова.


Снова ломкий смех: — Абсурд! Спустя столько лет Москва умыла руки. Было бы глупо с их стороны воскрешать всё это сейчас.


Картер кивнул и вздохнул: — Сперва мы подумали так же. Но потом мы проверили и перепроверили. Боюсь, приказ настоящий, и пришел он с самого верха. — Но зачем? Если со мной что-то случится, что-то насильственное, подозрение падет прямо на Москву.


Картер покачал головой: — Не совсем так. Видите ли, Фендер работает на нас уже некоторое время. Мы полагаем, Москва могла узнать, что он двойной агент. Думаю, с вашей подготовкой вы понимаете, какие перспективы это открывает.


Он видел по её лицу и пронзительным сапфировым глазам, что она уже складывает детали пазла. Тем не менее, он пояснил: — Как двойной агент, Фендер ведет опасную игру. Чтобы оставаться в живых и быть нам полезным, он должен частично удовлетворять запросы своих советских хозяев. Если Москва увидит способ избавиться и от Фендера, и от вас, и при этом обвинить во всём нас, это принесет им гораздо больше пользы, чем вреда.


Теперь она была по-настоящему потрясена и не скрывала этого. — Это невозможно, безумие! Кто я такая?.. — Вы символ, мадемуазель. Символ того, какой может быть жизнь на Западе для великого таланта. Ваша смерть, от чьих бы рук она ни произошла, станет мощным инструментом пропаганды. — Да, — прошептала она почти про себя, — станет.


— Другие дважды подумают, прежде чем бежать, если поймут, что КГБ по-настоящему никогда не прощает и не забывает. — Именно, — ответил Картер. — Мы бы хотели предоставить вам защиту, по крайней мере, до тех пор, пока не найдем этого Фендера.


Она встала и принялась мерить комнату шагами, время от времени останавливаясь, чтобы взглянуть на море. Картер видел смятение в её душе и молчал, давая мыслям созреть. Наконец она повернулась к нему: — Мне нужно подумать об этом. — Искренне надеюсь, что вы не будете думать слишком долго. У нас есть основания полагать, что если Фендер еще не объявился, то скоро объявится. — Я дам вам ответ завтра к полудню.


Картер поднялся. — Хорошо.


Возвращаясь в Канны, он понимал: наживка в ловушке уже обкусывается. А в большом доме за его спиной Ольга Шишкова уже начала подготовку к экстренной встрече с Сергеем Костовичем. Она не могла использовать обычные каналы. В чрезвычайной ситуации ей следовало позвонить флористу в Ницце и заказать дюжину красных роз для некоего Пьера Сотрена в этом же городе. К цветам прилагалась карточка с текстом: «Дорогой Пьер, почему ты никогда не звонишь?».


Никакого Пьера Сотрена не существовало, но на это имя была снята квартира в районе доков Ниццы. Хозяйка квартиры примет цветы — именно эта женщина свяжется с майором Сергеем Костовичем.


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ


Его звали Борис Захарченко. Он числился при советском посольстве в Париже иностранным политическим советником французской компартии. Поскольку французская компартия не имела почти ничего общего с настоящими русскими коммунистами, у Бориса было полно свободного времени для его основной работы. Генерал-полковник Борис Захарченко был куратором КГБ более чем двадцати агентов в Северной Европе, среди которых был и Хорст Фендер.


Сейчас этот нетерпеливый человек шагал взад-вперед, бормоча проклятия. Обычно в этот день недели и в это время он находился на Монмартре в объятиях своей любовницы. Паническое телефонное сообщение Хорста Фендера испортило ему весь день.


Захарченко был невысоким, коренастым и мощно сложенным. У него были густые черные волосы, прямые и гладкие. Грузное, тяжелое лицо с опущенными старомодными усами и живыми глазами — глазами, которые были чуть приподняты по углам, намекая на примесь монгольской крови.


На первый взгляд он походил на крестьянина. Но в нем чувствовалась острота и аристократическое высокомерие, которые казались неуместными, а аура властной компетентности была огромной. Крестьянин или нет, но как только Захарченко заговаривал, становились очевидны его проницательный и безжалостный ум и легкость в манерах, отрицавшая его происхождение. В старые времена его бы прикончили как выскочку за способности, не соответствующие его сословию. Но теперь нужны были именно такие люди — с острым умом, но мозолистыми руками и грязными ногтями.


Другой мужчина стоял и наблюдал за ним. Он был высок, строен и культурен; казалось, он успешно пытается скрыть вполне реальный страх. В его глазах читался затаенный гнев, но голос оставался тихим, контролируемым и даже вежливым.


— Товарищ генерал-полковник, я думаю, это правда. У меня нутряное чувство, что американцы действительно вербуют кого-то из наших.


Захарченко презрительно хмыкнул. — Если бы существовал такой агент, о котором они говорят, я уверен, я бы о ней знал!


Хорст Фендер прикусил язык, чтобы не ответить этому пропитанному водкой мужику. Он знал, что Захарченко держится только благодаря семье жены. Без их вмешательства этого пьяницу и бабника давно бы отозвали в Москву. В нынешнем же положении ему доверяли курировать только второстепенных агентов. Фендер устал считаться второстепенным, и это был его шанс вырваться из-под власти Захарченко.


— Если такой агент и широкая сеть существуют, в наших силах спасти их и остановить эту женщину. Это стало бы триумфом для вашего отдела, товарищ.


Генерал-полковник перестал мерить комнату шагами и уставился на высокую фигуру и мрачно-красивое лицо Фендера. В его представлении этот человек был представителем «нового поколения», а «новое поколение» для Захарченко было сплошным сборищем лизоблюдов. Но почему бы и нет? Если во всём этом есть зерно истины, он легко припишет все заслуги себе.


— Ладно, Фендер. Юг Франции, говоришь? — Да, сэр. Я вылетаю немедленно. — Хорошо. Как только что-то узнаешь, докладывай лично мне и никому больше. Понял? — Да, товарищ генерал, — ответил Фендер, подавляя улыбку, — лично вам.


Фендер поспешно ретировался, а Захарченко задумался над записью в журнале агентов, который ежедневно отправлялся в московский Центр. Он добился своего положения не прямотой, его силой была хитрость. Осторожно взяв ручку, он пододвинул к себе бланк донесения и написал:


«Паук на спецзадании, Южная Франция. Связи не будет неделю. Полагаю, в дело вовлечен перебежчик из действующих агентов. Мой отдел проводит масштабное расследование для его выявления».


Не было нужды упоминать, что в деле замешаны американцы. Будет выглядеть гораздо лучше, если именно генерал-полковник сам обнаружит предателя. Борис Захарченко взглянул на часы. Если взять быстрое такси, он еще успеет на свое еженедельное свидание.


Адреналин пульсировал в теле Хорста Фендера, когда он сворачивал с шоссе к аэропорту. Он не обратил внимания на черный «Ситроен», который подрезал машину позади него, чтобы пристроиться к его бамперу на въезде на парковку. Он заехал в свободный карман, схватил сумку и вышел из машины. Только тогда он понял, что «Ситроен» заблокировал его сзади.


Из большой машины вышли двое: водитель и массивный мужчина с заднего сиденья. У них был «тот самый» взгляд.


Фендер метнулся в сторону, намереваясь скрыться между припаркованными авто, и налетел прямо на третьего человека. Тот улыбался, широко раскинув руки, словно для объятий. И вот он уже сжимал его — руки как тиски прижали локти Фендера к бокам.


Фендер задергался. Он чувствовал, как двое из «Ситроена» приближаются сзади. Он уже собирался закричать, когда почувствовал укол иглы в шею. Ноги мгновенно стали ватными, и секунду спустя синее небо Парижа поглотила тьма.


— Готов. — Хорошо. Грузи его в «Ситроен». Не забудь сумку. — Ключи у меня. — Отогнай его машину в Париж. Брось на любой маленькой улочке. Закрой, а ключи оставь в пепельнице.


Менее чем через две минуты обе машины выехали с парковки и на скорости понеслись по экспресс-шоссе в сторону Парижа.


ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ


Картер убрал от глаз прибор ночного видения, несколько раз моргнул и снова направил его на склон холма, где возвышалось Шато д’Орнанс. Рация на сиденье рядом с ним хрустнула, и раздался громкий и отчетливый голос Моно: — Ник, кто-то только что открыл вторую дверь гаража. — Вижу, — ответил Картер. Он наблюдал, как старая машина без включенных фар крадется по подъездной дорожке. Затем массивные ворота распахнулись. — Ник, это какая-то старуха.


Картер усмехнулся. — Нет, это она. Видимо, она так передвигается, чтобы её никто не вычислил. Катар? — Я возьму её, если она пойдет налево, Ник. Ты берешь правую сторону. — Понял, — сказал Картер. — Твой человек следит за прислугой в «Мерседесе» Шишковой? — Приклеился намертво, — ответил Катар. — Латина, ты на связи? — спросил Картер. — На позиции, — отозвался женский голос. — Вижу её. — Она твоя, Ник, — сказал Катар. — Через милю я подменю тебя на своем верном «Форде».


Картер завел арендованный «Рено», подождал десять секунд после того, как Ольга Шишкова проехала мимо, и пристроился следом. Когда Ольга выезжала за ворота, она заметила молодую женщину на другой стороне улицы. Она фыркнула. Женщина прислонилась к стене, на её плече болталась большая сумка на длинном ремне, а в углу рта дымилась сигарета. По наряду и манере держать сумку Ольга поняла, что это «ночная бабочка». Её презрительное фырканье было вызвано тем, что годами она и её соседи пытались заставить полицию держать таких девиц в центре города.


Как только задние огни машины скрылись из виду, Латина оттолкнулась от стены и вальяжно перешла дорогу. Она была уже на середине пути к воротам, когда из темноты вынырнул фургон. Он заехал на тротуар и замер прямо перед большими железными воротами. Латина не медлила. Как кошка, она перемахнула с переднего бампера на капот, а затем на крышу фургона. Она ухватилась за два шпиля на вершине ворот, и её тело мелькнуло в воздухе, когда она перекувырнулась через них. К тому времени, как она соскальзывала по ту сторону, фургон уже уехал, присоединившись к слежке.


К моменту, когда они достигли окраин Ниццы, фургон и две арендованные машины — Катар на «Форд Эскорт» и Картер на «Рено» — трижды поменялись местами позади Ольги Шишковой. Теперь Катар на «Форде» шел за ней по набережной, а Картер и Моно двигались параллельно по соседним улицам. — Она сворачивает на север на Де Верден! — воскликнул Катар. — Я перехвачу её на площади Массена, — ответил Моно.


В эфире воцарилась тишина, затем снова раздался голос Моно: — Она идет на восток по бульвару Жан Жорес и прибавляет скорость.


Картер быстро сверился с картой Ниццы в правой руке и выжал из «Рено» максимальную скорость, которую позволяло движение. На площади Гарибальди он припарковался во втором ряду и рявкнул в рацию: — Я на Гарибальди. — Принял, — отозвался Моно, — она едет к тебе.


Минуту спустя Картер увидел, как она въехала на площадь. Она сделала полный круг на развязке и замедлилась. — Приготовиться, — сказал он, — она паркуется... выходит. Она идет пешком. Моно!


На другом конце площади Картер увидел, как фургон заехал в переулок и включил аварийку. Появился Моно и пристроился за женщиной. Картер нахлобучил на голову кепку и надел очки с толстыми стеклами. На ходу он снял белый пиджак, вывернул его наизнанку и надел снова. Теперь на нем был темно-синий жакет.


Проходя мимо машины Шишковой, он увидел Катара, который уже направлялся туда. Скоро тот наклонится завязать шнурок. Когда он встанет, под крылом машины окажется магнитный маячок.


Они оказались на широком проспекте Республики. Здесь кишело уличными девками и неоном, гремела музыка и раздавались вкрадчивые мольбы; тут были бродяги, сутенеры, торговцы порнографией, алжирцы, зазывавшие на «шоу», и редкие приличные французы, спешащие домой. Динамик в ухе Картера, похожий на слуховой аппарат, ожил голосом Моно: — Она заходит в кафе. Картер наклонился к микрофону на кармане рубашки: — Вижу.


На другой стороне улицы находилось бистро. Он уже собирался сойти с тротуара, когда маслянистый молодой человек потянул его за рукав. — Месье... ищете компанию? Картер проигнорировал его и пошел дальше. В баре он занял место у стойки и заказал коньяк. Отсюда открывался отличный вид на Шишкову за одним из столиков на тротуаре и на Моно за столиком внутри, прямо позади неё.


Он успел выпить две порции коньяка и выкурить три сигареты, когда женщина внезапно встала, бросила деньги на стол и быстро ушла. — Ник... — Да. — Она получила сигнал «всё чисто», вероятно, от кого-то из прохожих. — Вперед, Моно, — прошипел Картер в микрофон. — Я за тобой. Катар вклинился в разговор: — Нужна помощь? — Нет, — быстро отрезал Картер. — Нельзя, чтобы она тебя сейчас увидела. Оставайся в машине на случай, если она поймает такси.


Он вышел на улицу. Моно был примерно в квартале впереди, Шишкова — еще в квартале за ним. — Месье? — Это снова был тот маслянистый человечек, скользивший рядом с локтем Картера. — Non. — У меня есть две фантастические девочки, месье... обеим по восемнадцать, одна француженка, другая алжирка. Они устраивают потрясающее представление. Вы такого не видели. Суть в том, месье, что после выступления они обе, как бы это сказать, крайне «разогреты». И готовы исполнить любое ваше желание. Любое, месье! Вся программа всего за двести франков.


Картер прибавил шаг, чтобы оставить зазывалу позади. Он увидел, как Моно внезапно перешел улицу, и тут же понял причину. Ольга Шишкова развернулась. Она шла прямо на него довольно быстрым шагом.


Картер помедлил, пока маслянистый человечек не догнал его. Он приобнял того за плечо и завел в дверной проем. — Молодые, говоришь? Человек улыбнулся, демонстрируя отсутствие зубов: — Совсем малютки, месье. Чистый дом, очень надежно, абсолютно безопасно. Вас никто не побеспокоит. Эта француженка, месье, вы другой такой не найдете...


Шишкова прошла мимо, не удостоив их взглядом. — Звучит заманчиво, — сказал Картер. — Да еще и такая сделка, всего двести франков. Моно прошел следом. Картер дал человеку поболтать еще полминуты, а затем резко сорвался с места. — Месье! — взвизгнул тот. — Могу уступить за сто пятьдесят! — Как-нибудь в другой раз, — буркнул Картер. — Месье, может быть, мальчик и две девочки?.. Два мальчика и девочка?..


Они вернулись к площади Гарибальди. Картер потерял женщину из виду. — Она зашла в церковь Святой Катарины. Я вхожу. Попробую сделать пару снимков с галереи, — доложил Моно. Картер добрался до «Рено», плюхнулся на сиденье и закурил. Она вышла на контакт. Значит, ночь будет долгой.


Тем временем в поместье: Латина, спустя двадцать минут после проникновения на территорию, уже снабдила «жучками» все машины в гараже и установила маячки под крылья. Сам дом был похож на сейф: из чертежей она знала, что каждое окно и дверь на первом этаже подключены к сигнализации. Вот почему она, словно муха, взобралась по стене на крышу. Окна на чердаке были забраны решетками.


Она светила фонариком в каждое окно, пока не нашла комнату, которая явно была пуста. Найдя запыленное помещение без мебели, она приложила ладонь к решетке, измеряя расстояние между прутьями. Из сумки она достала маленький рычажный домкрат с резиновыми накладками. Установила его горизонтально между прутьями и начала вращать ручку. Работа была тяжелой, но один из прутьев оказался слабее и начал гнуться. Вскоре расстояние стало достаточным, чтобы она могла проскользнуть внутрь. Словно угорь, она пролезла между прутьями и дернула окно. — Merde! — прошипела она.


Окно за решеткой не двигалось. Очевидно, его не открывали годами, и теперь это невозможно было сделать без шума. Латина достала мощный складной нож и начала вырезать замазку вокруг нижнего оконного стекла. Через несколько минут стекло держалось лишь на нескольких маленьких гвоздях. Она убрала нож и достала плоскогубцы. Аккуратно вытащила все гвозди, чтобы не зацепиться одеждой и не оставить улик. Она не клала инструменты на пол — после использования каждый возвращался в сумку.


Началась деликатная задача: наклонить и повернуть лист стекла так, чтобы он стал почти вертикально. Когда это удалось, она ловко вытащила его наружу через решетку. Отставив стекло в сторону, она протиснулась внутрь. Меньше чем через минуту она была в доме и спускалась на этаж ниже.


Она начала со спальни Шишковой. Крошечные передатчики были спрятаны под кроватью и туалетным столиком. Беглый осмотр, как она и ожидала, ничего не дал. Затем она достала из сумки специальное устройство для прослушки телефонных линий и перешла к телефону. Разборка аппарата заняла секунды. Внезапно её пальцы замерли. — Ну и ну.


Внутри телефона уже находился крошечный микропередатчик. Она осторожно извлекла его для осмотра. Это был MS-80, работающий на мощности в один милливатт с радиусом действия около двухсот ярдов. MS-80 производился на заводе в Киеве и был любимым «жучком» КГБ для телефонов.


Не устанавливая свой прибор, Латина собрала телефон обратно. Она прошла по всему дому, расставляя жучки и проверяя аппараты. Она нашла MS-80 в каждом телефоне, кроме того, что стоял в спальне кухарки. Тот был чист. В него она установила свой датчик и тщательно обыскала комнату. Ничего. Но на кухне, в двойной задней стенке хлебницы, Латина обнаружила трехмилливаттный приемник и мини-магнитофон.


Она усмехнулась: «Шпион следит за шпионом». Закончив дела, Латина начала пробираться обратно на верхний этаж.


— Фендер, говоришь? — переспросила Ольга, держа голос и эмоции под строгим контролем. — Хорст Фендер.


Они находились в центральном ряду скамей, оба стояли на коленях, склонив головы, словно в молитве. Время от времени Сергей Костович слегка поднимал глаза и хмурился, глядя на её спину. — Но зачем тебе, Ольга, столько информации об этом человеке? — Неважно. Просто достань её. Мне нужно знать его местонахождение, текущее задание — всё. Также мне нужна фотография, и как можно скорее. — Я сделаю всё, что смогу.


Внезапно она нарушила все правила конспирации, повернувшись к нему лицом и положив руку ему на предплечье. — Сергей, сделай это для меня. Возможно, это пустяк. Если так, я всё тебе расскажу. Мы вместе выпьем водки и посмеемся.


Он снова взглянул на неё и был потрясен. В её глазах стояли слезы. За всё время их знакомства он ни разу не видел, чтобы Ольга Шишкова плакала. Он даже не подозревал, что она способна на слезы.


— Ник, она выходит, — раздался голос Моно. — Вижу её, — сказал Картер, сползая пониже на сиденье. — Я всё еще здесь. — Сделай пару снимков того парня на выходе. Вы с Моно оставайтесь на нем. Я возьму женщину. Десять к одному, что она едет домой. — Сделаем.


Картер подождал, пока Ольга сядет в машину и тронется, прежде чем завел «Рено».


Стекла были на месте, гвозди забиты обратно. Латина нанесла тонкий слой замазки и уже раздвигала прутья решетки домкратом в исходное положение, когда ожил приемник в её ухе. — Латина, это Ник. Она возвращается. Мы на прибрежной дороге, примерно в миле от Канн. Я бы сказал, у тебя минут восемь. Не рискуй. Если еще не вышла — уходи немедленно.


Латина лихорадочно работала над последним прутом. Наконец он встал на место. Она засунула домкрат в сумку и помчалась по крыше. Спускаться было гораздо труднее, чем забираться: собственный вес работал против неё, нарушая баланс. Дважды тяжелые лозы отрывались от стены, и она несколько секунд висела на волоске от падения во двор. Один раз она не рассчитала глубину расщелины между камнями и проскользила добрых десять футов вниз, прежде чем ухватиться за ветку.


Наконец она оказалась на земле и рванула вокруг дома. Пока она бежала по огромному переднему газону, лавируя между кустами и статуями, она увидела свет фар, поднимающийся по узкой дороге из Канн. Запыхавшись, она нырнула в лабиринт кустарника прямо у ворот в тот момент, когда свет фар выхватил последний поворот. Секунду спустя ворота, управляемые электроникой из машины, распахнулись.


Она мельком увидела напряженное лицо Шишковой, и машина пронеслась мимо. Как только створки начали сходиться, Латина бросилась в кувырок. Она едва успела: ворота лязгнули и заперлись, едва не задев её бедро.


Пригнувшись, она бежала по аллее в тени деревьев. В ста ярдах выше по дороге, за укрытием поворота, она нырнула в нишу. Двигатель «Рено» уже работал. Машина тронулась в ту же секунду, как её зад коснулся пассажирского сиденья.


Картер взглянул на неё: — Всё в порядке? Латина ухмыльнулась: — Да. И, о боже, у меня есть для тебя пара историй.


ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ


Уставшие кости Картера подсказывали ему, что на улице уже рассвет. В это время Моно Коснольский вскрыл очередную бутылку проявителя и вылил её в бачок. — Сколько еще? — спросил Ник. — Это последний рулон, — ответил Моно и выключил белый свет, погрузив их в жутковатый красный сумрак фотолаборатории.


Осторожно он переставил пленку из кассеты на проявочную катушку. Когда химия сделала свое дело, он перевесил пленку на проволоку и насухо протер её фетровыми щипцами. — Сколько снимков? — Последние шесть. Катар снял их, когда водитель грузовика остановился на шоссе в сторону Парижа.


Он высушил полоску пленки и заправил её в увеличитель. Один за другим он отпечатал снимки форматом восемь на десять. Листы отправились в проявитель, и Моно помешивал жидкость, пока не начали проступать изображения. Когда они стали достаточно четкими, он переложил их в стоп-ванну и зафиксировал. После этого они прогнали их через сушильный барабан, выключили красный свет и вышли из фургона.


Картер вложил последние шесть фото в папку со всеми остальными и подошел к молодому человеку на мотоцикле, ждавшему на парковке. — Pronto (Быстро), — сказал Картер. — Ответы нужны мне к полудню. Юноша кивнул, завел машину и умчался.


Картер с Моно вошли в отель. На полпути через лобби к ним присоединился Катар. Они молча поднялись по лестнице. На третьем этаже, по пути к номеру Латины, Катар заговорил: — Последний объект, хлебный фургон? — Ну? — отозвался Картер. — В задней части стоит скоростной передатчик. Я проследил за ним до узкого переулка у шоссе, когда он забрал груз. Видел, как из крыши поднялась антенна. Картер улыбнулся: — Спутниковая ретрансляция. — Вероятно, — ответил Катар. — Маленькая леди очень торопится. — У неё есть причины, — усмехнулся Моно.


Они вошли в номер. Латина, используя свои женские чары, выманила у ночного консьержа подобие завтрака: горячие круассаны с маслом и мармеладом, а также крепкий черный кофе с добавлением сливок и бренди. Они ели не спеша, молча наблюдая, как курортный город готовится к новому дню. Люди появлялись отовсюду: рабочие, таксисты, чистильщики улиц и даже несколько ранних пташек в бикини, спешащих занять лучшее место на пляже.


На второй чашке кофе зазвонил телефон. — Oui? — Латина несколько раз кивнула, издала пару «хмм» и «да», после чего повесила трубку. Она повернулась к Картеру: — Все накрыты. — Все двенадцать? — уточнил он. — И большие, и маленькие, — ответила она. — Ладно, — вздохнул Ник, поднимаясь. — Посмотрим, насколько она занервничает к полудню. Катар, будь готов выдвигаться сегодня вечером, если она созреет.


Верзила кивнул. Картер направился к двери: — Всем спать. Звоните мне в отель, если что-то случится до полудня. Латина бросила на него взгляд, который говорил: «Тебе совсем не обязательно возвращаться в свой отель...». Картер проигнорировал его и пошел к машине. Приглашение было заманчивым, но тело, к сожалению, было слишком слабым.


Ольга Шишкова откинулась на кровати, заставляя себя расслабиться. Её глаза были тусклыми, а на полных алых губах играла слабая презрительная улыбка. Она снова перечитала короткий отчет Костовича и взглянула на прикрепленное к нему фото:


«Объект Хорст Фендер — один из наших. Работает двойным агентом в Западном Берлине. Текущий статус: на задании на юге Франции. Цель миссии неизвестна».


Текст был напечатан на машинке. Внизу Сергей от руки приписал: «Есть ли особая причина, по которой тебе нужна эта информация? Я чувствую проблему. Позволь мне помочь».


— Помочь? — вслух произнесла Ольга, откладывая записку и фото. — Как ты можешь помочь, Сергей, если ты — часть всего этого!


Или нет? Она не была уверена. Возможно, Сергей ничего не знал о планах Москвы убить её. Это было в их стиле: левая рука никогда не знала, что делает правая. Она сцепила руки на затылке, подложив их под густые светлые волосы на подушках.


Будет трудно, думала она, бросить всё это. Но «что-то» лучше, чем «ничего». И что угодно лучше, чем возвращение в Москву. Много лет назад она предусмотрительно начала создавать себе третью личность. Она подготовила биографию, собрала все документы и даже купила дом в Ресифи, Бразилия, на это имя. В глубине души она надеялась, что ей никогда не придется этим воспользоваться. Может быть, и сейчас не придется. Может, американцы просто используют её как наживку. Какое-то время она будет играть в выжидание.


Зазвонил телефон на прикроватной тумбочке. — Oui? — Мадемуазель Шишкова, узнаете мой голос? — Да. — У моих людей пока нет новостей. Но мне поручено убедить вас принять наше предложение. — Я всё еще раздумываю. Всё это кажется таким нелепым... — Это правда, уверяю вас. И ситуация становится опаснее с каждым часом. — Посмотрим. — Пожалуйста, мадемуазель, позвольте мне хотя бы выставить охрану вокруг вас. — Нет, категорически нет.


Она повесила трубку. Какое-то время она смотрела на аппарат, кусая губы. Затем, поддавшись импульсу, нашла номер в справочнике и набрала его. — Bonjour, меня зовут Мари. Спасибо, что позвонили в Air France. Чем я могу вам помочь? — Я хотела бы узнать наличие рейсов из Парижа в Буэнос-Айрес, пожалуйста. — Первый класс или эконом? Ольга улыбнулась: — Первый класс.


На кухне фрау Кранц дождалась, когда лента остановится. Затем она перемотала её и включила воспроизведение. Слушая запись, она хмурилась. Закончив, она вернула фальшивую стенку в хлебницу и поспешила в свою комнату к собственному телефону.


Картер положил трубку и пробежал глазами по нацарапанному списку, который только что закончил. Сеть, «опекавшая» Ольгу Шишкову, разрослась до четырнадцати человек. Группа из Парижа уже прибыла на место; их можно было взять в считанные секунды.


После того как выяснилось, что кухарка и шофер-садовник были соглядатаями КГБ, за ними закрепили вторую группу. Однако кухарке и садовнику позволят ускользнуть — это было неотъемлемой частью плана. «Неплохой улов, — размышлял Картер, — действительно неплохой». Он снова потянулся к телефону. Пора было ехать в Канны на ланч.


Киллмастер допивал вторую чашку кофе, когда Латина — воплощение туристки в розовых эластичных брюках и свободной блузе с глубоким вырезом (очень глубоким) — скользнула к нему в кабинку. — Масса новостей, — сказала она, как только официант поставил кофе и отошел. — Шишкова узнавала расписание рейсов Париж — Буэнос-Айрес. Моно перехватил это, когда кухарка докладывала по своему телефону. — Она забронировала билеты? — спросил Картер. — Нет, но узнала время вылетов на ближайшие три дня. Картер кивнул: — Значит, ей нужен еще один маленький толчок. Передай Катару: работаем сегодня ночью.


Сергей Костович был обеспокоен. Он слишком долго работал с Ольгой Шишковой и знал все её причуды и настроения. Ольга не была нервной женщиной и ничего не делала без веских причин. За последние двадцать четыре часа она дважды воспользовалась экстренной связью. Неслыханно. И, что еще хуже, она не назвала ему четкой причины.


Теперь из Рима прилетел Оленин и вызвал его на встречу в конспиративную квартиру в Ницце. «Дело государственной важности», — сказал он и вышел на прямой контакт. Костович позвонил в звонок и сквозь стекло увидел старуху, идущую по темному коридору. — Я месье Мартен. Женщина кивнула: — Вверх по лестнице, первая дверь направо. Он ждет.


Едва за Костовичем закрылась дверь, как из темного проема на другой стороне улицы вышли двое мужчин. Из машины в квартале отсюда вышли еще двое здоровяков в темных куртках и направились к дому. С тыла группа из трех человек уже взламывала замок в переулке.


В восьми милях оттуда Жюль Пизер вышел из придорожного кафе и направился к своему фургону. Он почти дошел, когда двое мужчин преградили ему путь. — Жюль Пизер? — Да. Один из них открыл кожаное удостоверение: — Андре Юбер, S.D.E.C.E. (французская разведка). Вы арестованы, месье Пизер. — Я? Боже мой, что службе безопасности нужно от меня? — Вы арестованы за работу на иностранное правительство.


В ту ночь по всей Лазурной берег по всей Ривьере проводились аналогичные аресты.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ


Облака закрыли луну серым одеялом. Но даже если бы их не было, заметить фигуру в черном, перебегающую от дерева к дереву, было невозможно. Человек замер у боковой двери гаража. Бесшумно открыв её, он проскользнул внутрь. В квартире наверху горел свет. Словно кошка, он поднялся по лестнице.


Мужчина и женщина сидели за столом друг против друга с бутылкой шнапса. В последнюю секунду они услышали легкий скрип дверной петли. Но предупреждения не хватило. Садовник Альфред вскочил, но удар в шею свалил его, как дерево. Женщина хотела закричать, но железные пальцы сомкнулись на её горле.


Мужчина действовал быстро и ловко. Он срезал шнуры от штор, чтобы связать их, и заткнул им рты носками из комода. Альфред был в глубоком обмороке. Связанная женщина в ужасе смотрела на незваного гостя, пока тот шел к телефону. Он заслонил аппарат спиной, набрал номер, но прервал вызов до того, как пошли гудки. — Слуги обезврежены. Она готова?.. Хорошо. Жду у ворот.


Он повесил трубку и, бросив последний взгляд на связанных агентов, спустился вниз. Из первой машины он забрал электронный пульт от ворот. Снаружи, держась в тени, он метнулся к условленному месту у стены поместья. — Здесь, — донесся ответ с той стороны. Катар Коснольский перебросил пульт через стену и во весь дух помчался к дому.


Ольга Шишкова вышла из ванны и вытерлась огромным полотенцем. Надушившись и припудрив тело, она обернула волосы полотенцем поменьше и вошла в спальню. Тонкое неглиже едва успело коснуться её плеч, когда звук в коридоре заставил её обернуться.


Имя еще не сорвалось с её губ, когда дверь распахнулась. В комнату ворвался человек во всём черном. Ольга мгновенно узнала лицо и прыгнула через кровать, пытаясь достать заряженную «Беретту» из ящика тумбочки.


Картер подождал, пока шум из спальни не стал напоминать Третью мировую, и ворвался внутрь. Комната была разгромлена. Ольга, сражаясь с безмолвной яростью, была прижата Катаром к кушетке. Ожесточенность борьбы подтверждала перевернутая мебель, разбитые зеркала и рассыпанная косметика. Тяжелое дыхание наполняло комнату; мощные руки Катара сомкнулись на горле женщины. Отбиваясь от его пальцев, метивших в глаза, и извиваясь всем телом, она пыталась вдохнуть.


Картер подавил улыбку. Бедный Катар — она давала ему прикурить. В этот момент Шишковой удалось ударить Катара основанием ладони в нос. Кровь брызнула, и на мгновение она освободилась. Катар яростно зарычал, схватил её за волосы и прижал голову к подушке. В отчаянии Ольга скатилась с кушетки, увлекая его за собой. Катар снова вцепился ей в горло, ударил её головой о пол и навалился всем телом.


«Этого должно быть достаточно», — подумал Картер. Незамеченный борющимися, Ник скользнул по комнате. Схватив Катара за лодыжку, он отшвырнул верзилу в сторону. Катар проскользил по ковру сквозь обломки и врезался в стену. Он перевернулся на спину с пистолетом «Макаров» в руке. Правая рука Картера метнулась под куртку. «Вильгельмина» дернулась один раз — звук был лишь коротким шипением глушителя.


В центре груди Катара расцвело кровавое пятно. Пистолет выпал из его руки. Он попытался приподняться на одном колене, но рухнул лицом вниз.


Картер повернулся к женщине. Она села, с ненавистью глядя на павшего «врага», не обращая внимания на свою наготу — от неглиже остались лишь клочья. На горле и груди багровели следы от пальцев Катара. Внезапно она вскочила и схватила осколок стекла. Картер перехватил её руки, не давая вонзить стекло в шею Катару. Она сопротивлялась, и Картер почувствовал исходящий от неё животный запах гнева. — Черт возьми, на это нет времени! — прошипел он. С последним вскриком ярости она бросила осколок. — Сволочи! Все они сволочи!


— Я следил за ним, но он ускользнул. Как только это случилось, я рванул сюда. Тебя подставили, Ольга. Тебя пасли очень давно. — О чем вы? Картер схватил телефон с пола и разломал его: — Видишь? Это MS-80, если не знаешь. Её голубые глаза вспыхнули: — КГБ. — Еще бы. Пошли. Он потащил её на кухню и вскрыл хлебницу, демонстрируя магнитофон. — Кранц! — выплюнула она. — За тобой следили, вероятно, с того самого дня, как ты сбежала. Они просто выжидали нужный момент.


Ник продолжал давить. Он видел, что она «проглотила» всё. Теперь оставалось только доиграть партию. Взяв её за руку, он повел её обратно наверх. На ходу он сорвал одеяло с кровати и накрыл «труп» Катара. — Одевайся. Собери маленькую сумку — только драгоценности и немного одежды. — Что вы собираетесь делать? — Отвезу тебя в Париж. Я спрячу тебя там, пока мы не переправим тебя в Англию. Это займет пару месяцев, но в итоге мы во всём разберемся, и ты вернешь себе нормальную жизнь. После такого провала, думаю, они не посмеют попробовать снова.


Её состояние мгновенно изменилось, как Картер и рассчитывал. — Да, Париж, — пробормотала она. — Это отличная идея.


Двадцать минут спустя Картер помог ей сесть в «Мерседес» и выехал за ворота, оставив их открытыми. Едва машина скрылась, Моно и Латина взбежали по дорожке в дом. Латина сдернула одеяло с Катара. — Просыпайся, Спящая Красавица. Катар поднялся, улыбаясь, хотя его лицо было в царапинах. — Всё прошло отлично. — Вид у тебя паршивый, — хмыкнула Латина. Он пожал плечами: — Эта сука билась как дикая кошка. — Скорее, — сказал Моно. — Нужно здесь прибраться. Не должно остаться ни следа — только видимость того, что женщина просто исчезла.


Ночь была теплой. Движение на шоссе к северу — редким. Облака рассеивались, открывая молодую луну. Ветер из открытых окон машины трепал светлые волосы Ольги. Картер подумал, что за последние два часа это лицо преобразилось. Странно, но оно больше не было красивым — вся ненависть и горечь от предательства, в которое она поверила, отразились на нём. Он закурил и вернулся взглядом к дороге. Теперь она сама выроет себе могилу. Он в этом не сомневался.


Хорст Фендер торопливо шел по улице Дианы. Его походка все еще была неуверенной, а взгляд никак не мог сфокусироваться.


Он ничего не понимал. Час назад он очнулся в парижском метро. Одного взгляда на газету хватило, чтобы понять: он потерял три дня своей жизни. Это было сюрреалистично, невозможно. Но это произошло. Сейчас, почти на рассвете, он чувствовал себя слишком слабым, чтобы идти с докладом. Он решил вернуться в свою квартиру, прийти в себя и во всём разобраться, прежде чем совать голову в петлю.


Руки дрожали так сильно, что он едва попал ключом в замок. Внутри его ждали двое. По лицам и одежде он сразу понял, кто они такие.


С ним не церемонились. Без единого слова один из них прижал Фендера к стене и больно заломил ему руки за спину. Второй принялся обыскивать карманы.


— Собирались в поездку, товарищ Фендер? Решили поправить здоровье?


Человек помахал перед лицом Фендера авиабилетом. Это был билет «Эйр Франс» на утренний рейс до Буэнос-Айреса, выписанный на его имя. К билету была приколота записка на надушенной бумаге.


— Что это значит, товарищ Фендер? «Не заговаривай со мной в самолете. Согласно нашему уговору, встретимся в кафе "Пингвин" на Авенида Асенсьон через два дня в полдень. Там мы окончательно согласуем условия нашего соглашения». О каком соглашении идет речь, товарищ?


Фендер отчаянно пытался прогнать туман из головы. — Я не знаю. Я ничего об этом не знаю. Клянусь! — А этот список имен, товарищ? Что он значит? — Я не...


Кулак мужчины врезался Фендеру в висок. Очнулся он уже тогда, когда двое под руки тащили его вниз по лестнице.


ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ


На первом этаже здания находилась квартира консьержа. Картер постучал в стеклянное окошко двери. Сквозь кружевную занавеску он увидел старика в халате и тапочках. Через мгновение дверь открылась.


— Кажется, у вас есть комната для меня и моей жены. Фамилия Картер. — Oui. Заходите, укройтесь от дождя. — Они шагнули в вестибюль, стряхивая капли с плеч. — Весна в Париже, — усмехнулся старик, — вечные внезапные грозы. Сюда, пожалуйста.


Он провел их на два пролета вверх по лестнице в тускло освещенный коридор. Открыл дверь и щелкнул выключателем. — Комната, разумеется, уже оплачена. — Merci, — ответил Картер.


Старик ушел, и Картер закрыл дверь. — Вы будете здесь в безопасности, пока я не сделаю кое-какие приготовления. — Вы уходите?


Он кивнул. — Меня не будет всего несколько часов. Отдохните.


Он уже направился к выходу, когда голос Ольги остановил его. — Картер... Вы когда-нибудь слышали, как я пою?


Всю дорогу она казалась безжизненной, но сейчас её глаза снова ожили — пронзительные, как при их первой встрече. Впервые Картер по-настоящему осознал её возраст. На её красивом лице читалось напряжение, в атлетичном теле — скованность. — Да, — ответил он, — один раз. Несколько лет назад, в Милане. Это была «Лючия ди Ламмермур».


Внезапно она рассмеялась. — Моя величайшая роль. Трагедия мне к лицу.


На долю секунды Картеру показалось, что она наклонится и поцелует его. Но блеск в её глазах погас, и она повернулась к кровати и своей сумке. Ему почти стало жаль её. Но тут он вспомнил лицо старой женщины и изрешеченное пулями тело старика в багажнике «Чероки». — Я всегда считал «Лючию» несовершенной оперой. — Да. Лючия умирает за кулисами.


Картер сбежал по лестнице и, подняв воротник пальто, чтобы защититься от дождя, побежал к «Мерседесу». Он отъехал на пять кварталов, припарковался на боковой улочке и вернулся к отелю пешком.


Хорст Фендер сидел в кресле напротив генерал-полковника Бориса Захарченко. Он был вконец изнурен, пот катился с него градом, каждое волокно тела ныло. Его били мокрыми свернутыми журналами — чтобы не осталось видимых синяков перед тем, как его посадят на рейс «Аэрофлота» до Москвы. Ему об этом не говорили, но он знал: так всегда и делается. Он видел это слишком часто.


Борис Захарченко неистовствовал, его лицо над помятым воротничком стало свекольно-красным. — Каждый из них, каждый мужчина и женщина из этого списка, арестован французской контрразведкой! — Товарищ генерал-полковник... — простонал Фендер. — И ты всё еще отрицаешь, что передал эти имена американцам? — Я не делал этого, клянусь!


Захарченко фыркнул. — Ты худший вид предателя, Фендер. Ты всё еще отрицаешь, что вступил в сговор с Шишковой, став её инструментом? — Я даже не доехал до этой женщины... — Ложь! — взревел старый русский. — Ты помог ей сбежать! Приведите тех двоих.


Дверь открылась, вошли полная женщина лет пятидесяти и высокий костлявый мужчина того же возраста. — Фрау Кранц... — Да, товарищ генерал-полковник? — Это тот человек, который напал на вас и связал? — Да, товарищ полковник, я уверена. — А вы? — обратился Захарченко к мужчине. — Никаких сомнений, товарищ генерал-полковник.


Фендер попытался приподняться: — Клянусь, я никогда... — Молчать! Уведите его! — Когда супружескую пару вывели, а Фендера вытащили из кабинета, Захарченко повернулся к адъютанту. — В аэропорту всё готово? — Да, товарищ генерал-полковник. Мы следим за каждым рейсом.


В старом отеле было тихо, когда Ольга Шишкова в седом парике и поношенной одежде вышла из номера. Она нашла черную лестницу и бесшумно спустилась вниз. Путь был свободен, и через минуту она оказалась в залитом дождем переулке. Она шла медленно и размеренно, как и подобает женщине её преклонных (по легенде) лет. На выходе из переулка она повернула направо, к большому бульвару, где можно было поймать такси.


В квартале оттуда, в сухом дверном проеме, Картер прижался к стене. Он видел, как Шишкова перешла улицу и села в такси. Когда машина уехала, он не спеша направился к «Мерседесу». Спешить было некуда. Он знал, куда она направляется.


— Ваш паспорт, пожалуйста. Ольга Шишкова протянула паспорт служащей аэропорта и мило улыбнулась. Фото сверили, на её единственную сумку наклеили бирку, вернули документы. — Посадка начнется через полчаса, мадам Бонез. Седьмой выход. — Благодарю вас, большое спасибо. — Приятного полета.


Она была на полпути к залу ожидания, когда увидела их — мужчину и женщину. Ошибиться в одежде и взгляде было невозможно. Она видела этот типаж сотни раз. Она выросла среди них. Они шли прямо к ней с суровыми лицами.


Ольга изменила направление. Еще двое — мужчина и женщина, клоны первой пары. Они брали её в кольцо, направляли движение. Она развернулась, чтобы пойти назад, но обнаружила, что сзади неё веером разошлись еще четверо, запирая в бокс.


«Они не посмеют, — думала она, — не среди бела дня, в переполненном аэропорту. Они не посмеют. Ведь так?»


На мостике высоко над главным залом «Эйр Франс», между двумя колоннами, стоял Ник Картер. Его волосы намокли под дождем, руки были глубоко засунуты в карманы бежевого тренча. Сигарета в углу рта пускала дым, скрывая его тяжелый взгляд. Он наблюдал за драмой внизу.


Всё было сделано идеально, словно каждое движение было отрепетировано. Эта мысль вызвала улыбку на его губах. Прямо как в опере.


Они обступали её, превращая свои тела в воронку, сквозь которую она должна была пройти. Если не броситься бегом напролом, выбора у неё не оставалось. В последнюю секунду, прежде чем первая двойка настигла её, она юркнула в единственный оставшийся путь отхода — в дамскую комнату.


Дверь еще не успела закрыться, когда из-за угла появилась старуха в серой униформе и грязном переднике. Море мужчин в темных костюмах и дюжих женщин в твидовых юбках расступилось, и старуха проехала сквозь них с тележкой, доверху нагруженной бельем. Без паузы она повесила на дверь табличку «Не работает» и вкатила тележку внутрь. Две крепкие женщины последовали за ней, одна из них уже что-то нащупывала в сумочке.


Картер прикурил новую сигарету от старого окурка. Его воображение легко дорисовывало сцену, происходящую сейчас за кулисами.


Сюрприз. Короткая борьба. Быстрый укол иглой шприца. Половина белья к этому моменту уже была бы сброшена с тележки.


Вес женщины для двух крепких баб был ничем. Белье вернули на место, прикрыв тело.


Картер снова сверился с часами. — Сейчас, — прошептал он.


Тележка появилась снова. Прошло ровно две минуты секунда в секунду.


Ник спустился на эскалаторе на основной этаж и последовал за ними, просто держа тележку в поле зрения. Они миновали огромный зал Pan Am и проехали по движущейся дорожке к зонам посадки четырех других авиалиний. Когда он увидел, что женщина со своей ношей остановилась перед лифтом, он тоже замер. На дверях лифта крупными красными буквами было выведено: «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА». Когда двери закрылись за женщиной и тележкой, он развернулся и поднялся на другом эскалаторе на обзорную площадку уровнем выше.


Наверху он пробежал глазами по указателям со стрелками, пока не нашел тот, что искал: «АЭРОФЛОТ».


В ближайшем баре он заказал бренди. Когда напиток принесли, он подошел к одному из огромных окон и устроился на обтянутой винилом кушетке. Под ним стоял на погрузке огромный бело-синий реактивный самолет «Аэрофлота»: пассажиры заходили с правой стороны, груз и багаж подавали слева. Ник небрежно потягивал бренди, наблюдая, как бесконечная вереница чемоданов едет по сдвоенным конвейерным лентам в зияющее отверстие в боку лайнера.


Затем он увидел, как к двери заднего камбуза сдал задом грузовик кейтеринговой службы. Между кузовом грузовика и самолетом оставался зазор всего в семь-восемь дюймов. Но этого было достаточно.


Он заметил двух бортпроводников — синяя эмблема «А» в круге сияла на их фуражках, — которые мелькнули в проеме. Оба они поддерживали под руки высокую женщину в матерчатом пальто. Над поднятым воротником пальто он увидел вспышку седого парика.


Прошло еще пятнадцать минут, прежде чем грузовые люки были закрыты и запечатаны, а пассажирский телетрап отъехал от самолета. Когда обе створки на левой стороне заперли, самолет начал движение. Буксировщик вывел огромный лайнер на свободное пространство, подальше от других самолетов и здания аэропорта, затем отцепился, и двигатели самолета взревели. К тому времени, как Картер допил свой бренди, борт уже занял позицию для взлета в конце полосы.


Ник поднялся и пошел к эскалатору. На первом этаже он нашел телефон-автомат. — Да? — ответил голос после первого же гудка. — Это N3, — сказал Картер. — «Водку» забрали. — Я информирую мистера Поуза.


Картер вышел из терминала под дождь. На полпути к фургону он услышал рев взлетающего самолета. Он поднял голову. Несколько секунд он смотрел на большой белый лайнер, который ложился на курс в сторону Москвы.

— Ну, как прошло? — спросила Латина, когда Картер забрался в фургон. — По сценарию, — ответил Картер. — Лючия умерла за кулисами.