# Турецкая кровавая баня

Ник Картер

Картер Ник

Турецкая кровавая баня


ГЛАВА ПЕРВАЯ


Вспышка из трёх, возможно, четырёх выстрелов. Звук глуше, чем у 9-миллиметровых «Парабеллумов» — стандартных в наши дни патронов для пистолетов-пулемётов. Этот треск мог принадлежать только бутылочному патрону калибра .30 Mauser, выпущенному из автоматического пистолета Маузера в модификации «Schnellfeuer», то есть способного вести скорострельный огонь. И я знал лишь одного человека, который до сих пор таскал с собой этот почтенный старый автомат — полковника Мухаммеда Ахмеда Рафика, одержимого жаждой крови лидера Спецотряда операций ООП. Рафик и его головорезы, похоже, получали истинное наслаждение, взрывая школы и убивая детей; массовые убийства, и чем они были более жуткими, тем лучше. Он был здесь, вместе со своими людьми и как минимум полудюжиной террористов из ИРА. Засевши в укрытии, они вели беспорядочную стрельбу сквозь клубящийся и кружащийся приканальный туман, который плотно окутывал заброшенную съёмочную площадку в пригороде Лондона. Они пытались спровоцировать меня на ответный огонь, чтобы засечь мою позицию. Мои пальцы судорожно сжались на глубокой ромбовидной насечке ореховых щечек рукояти моего «Люгера». Вся моя душа требовала отреагировать и открыть ответный огонь, но разум возобладал. Всего один звук, который выдаст моё расположение, — и два десятка стволов откроют шквальный огонь, изрешетив моё тело до смерти.


Бесшумно наклонившись, я стянул с ног обувь на парусиновой подошве. Мокрый асфальт обжёг холодом, и через считанные секунды мои носки полностью промокли. С тем же успехом я мог стоять на краю пятидесятифутового колодца или у стены здания — определить это было невозможно, поскольку сквозь серую, пеленающую всё вокруг массу ничего не было видно. Где-то там, скорее всего, с другой стороны от меня, прямо напротив полковника Рафика и его террористов, находился Пол Хадсон из Британской секретной разведывательной службы (СИС), несколько агентов СИС и бойцы из элитного «Летучего отряда» — тактического спецподразделения Скотленд-Ярда. Если Хадсон потеряет самообладание и начнёт отвечать на выстрелы Рафика, я окажусь под перекрёстным огнём. Прямо сейчас я бы поставил всё что угодно на то, что моя страховая компания сочла бы меня крайне ненадёжным клиентом с запредельным риском.


Пробираясь вперёд, я невольно задался вопросом: понимает ли Айрис Флэннери, что неизбежно произойдёт этой ночью? Эта американка собирала фонды для ИРА, которые якобы предназначались для помощи вдовам и сиротам, но вместо этого шли на покупку советской взрывчатки у ООП. Сейчас она таилась где-то там, в тумане, бок о бок с Рафиком и его людьми. Рано или поздно начнётся настоящая бойня, и погибнет столько людей, что у неё вряд ли хватит духу сосчитать трупы... если, конечно, она сама останется в живых.


Хадсон обнаружил это место встречи несколько недель назад, как раз в то время, когда по стандартным каналам разведки до АХЕ дошли сведения о связном Айрис Флэннери. СИС и АХЕ преследовали две стороны одной и той же цели. Моя задача заключалась в ликвидации Рафика, в то время как британская секретная служба требовала ареста или смерти бомбистов из Ирландской республиканской армии. Обе спецслужбы молчаливо согласились, что всё, что случится с девчонкой в результате этой операции, будет исключительно её личной проблемой. Как говорится, сама заварила кашу, самой и расхлёбывать...


Я попытался мысленно воспроизвести схему территории. Как далеко я отошёл от стены у главных ворот? Где — если сверяться с архитектурными планами и снимками с разведывательного полёта — я стою прямо сейчас? Сколько ещё идти до недостроенной стены из бетонных блоков, за которой в засаде залегла основная часть дружественных сил Хадсона?


У меня не было другого выбора, кроме как медленно и тихо продвигаться вперёд. Я держал Вильгельмину — так я ласково называл свой «Люгер» — вплотную к туловищу, чтобы при внезапном движении или атаке не потерять контроль над оружием. В жизни всё устроено совсем не так, как показывают в кино: если держать пистолет на вытянутой руке, словно саблю или охотничий нож Боуи, противнику будет гораздо проще точным ударом дубинки или яростным пинком раздробить тебе запястье и обезоружить. Если кто-то и захочет забрать этот «Люгер», то сначала он получит из него девять экспансивных пуль в оболочке, и ещё восемь сверху, если у меня будет возможность сменить магазин.


— Картер? Это ведь ты там, верно? — раздался голос полковника Рафика. Я продолжал движение. — Картер? Ник Картер?! Или, может, тебе больше нравится, когда тебя зовут Киллмастер?


Вслед за этим из автоматического пистолета грохнула короткая очередь, прошедшая так смертельно близко, что я услышал свист пуль у самой головы.


— Как поживает этот старый фашистский мясник Хок? Жаль, что ты не сможешь передать ему мой привет. Потому что ты труп... Киллмастер!


Я услышал смех Рафика и понял, чего он добивается. Если бы я открыл огонь, меня бы тут же скосили, но ему нужно было точно удостовериться, что перед ним именно я. Пока люди Хадсона не открывали ответный огонь, у меня всё ещё оставался шанс добраться до укрытия.


Рафик продолжал хохотать, причём определить точку, откуда доносился его голос, в этой кружащейся и зловонной серой массе было абсолютно невозможно — словно призрак, восставший из земли, или Банши, взывающая к попутчикам у одинокой могилы.


Прежде чем увидеть изменения, я почувствовал их кожей. Прохлада коснулась моей правой щеки, затем поползла по всему лицу, и в воздухе повеяло резким холодом.

Ветер!


Осторожность и бесшумность теперь стали непозволительной роскошью, требующей слишком много времени. Ветер со стороны Канала сейчас разгонит туман — возможно, в считанные мгновения, и этого будет вполне достаточно, чтобы открыть зону поражения и превратить меня в идеальную мишень. Я бросил быстрый взгляд наверх — сквозь пелену уже начинала проглядывать луна. И я побежал.


Голос Рафика мгновенно изменился:

— Это он! Картер! Валите его!


Треск пистолетов-пулемётов и пистолетный огонь поглотили призрачное эхо; пули в томпаковой оболочке принялись рвать асфальт прямо у моих ног. Короткий порыв ветра — и я наконец увидел щербатую стену из бетонных блоков. Хадсон стоял в полный рост, одной рукой ведя огонь из пистолета-пулемёта СТЭН, а другой отчаянно махая мне, призывая поторопиться.


Пришло время дать волю «Люгеру». Я сделал несколько неприцельных выстрелов через левое плечо в сторону позиции Рафика. Из-за того что я всё ещё оставался в одних носках, ноги скользили по мокрому покрытию, и я терял сцепление с дорогой. В пятнадцати футах от стены я рухнул. Времени на досаду не было. Перекатившись, я полностью опустошил магазин «Люгера», после чего снова вскочил и сделал последний отчаянный рывок к стене. Заткнув пистолет за пояс, я ухватился за край бетонной конструкции и перемахнул через неё. В тот самый момент, когда мои руки оторвались от бетона, стена под ними начала крошиться в пыль под ударами очередей пистолетов-пулемётов, а мою кожу обожгло каменной крошкой.


Я сполз вниз за баррикаду и обнаружил, что оказался прямо рядом с Хадсоном. И тут до меня дошло, что мне нужно перевести дыхание. Руки всё ещё ломило от напряжения, и я сжал их в кулаки.

— Ты в порядке, Ник?

— Чёрт возьми, — рассмеялся я, — я просто великолепен.


Я нагнулся вперёд, стащил с ног мокрые носки, вытащил из задних карманов брюк туфли и быстро обулся. Поднявшись на корточки рядом с Хадсоном, я вогнал в Вильгельмину свежий магазин, резко дёрнул затвор-рычаг, досылая первый патрон в патронник, и прошептал:

— Возвращаясь к твоему вопросу пятнадцатиминутной давности — перед тем как я ушёл на разведку... Так вот, это определённо полковник Рафик. Я узнал и его пушку, и его голос, и его почерк.

— Понял, — отозвался Хадсон и отвернулся. Через плечо он хрипло скомандовал: — Дарлингтон, уводи свою группу по правому флангу. — Затем, вытянув шею и заглядывая мне за спину, добавил: — Пембрук? Веди свой отряд налево. И аккуратнее на той нейтральной полосе, откуда только что пришёл наш американский друг — там нет вообще никакого укрытия на протяжении как минимум двадцати пяти ярдов.


Молодые люди в бронежилетах безмолвно и с суровыми лицами кивнули и выдвинулись на позиции. За стеной-укрытием остались только мы с Хадсоном.


Огонь со стороны позиций Рафика открылся с новой силой. Когда последние клочья тумана рассеялись, я увидел, как Пембрук — сержант «Летучего отряда» — поймал очередь, от которой согнулся пополам: пули, судя по всему, попали ему в ноги, ниже зоны защиты бронежилета. Я сорвался с места. Сзади донёсся крик Хадсона:

— Куда тебя черти несут, человек?! Ради всего святого!


Но люди Пембрука остались без командира, а мне платили не за то, чтобы я позволял другим парням подставляться вместо себя.


Срезая путь прямо через нейтральную полосу между позицией Рафика и нашей стеной, под градом свинца, который вился вокруг меня, точно мошкара тёплой ночью, я замахал руками и закричал бойцам Пембрука:

— Вперёд! За мной, парни!


Единственной надеждой пересечь эту зону смерти и добраться до Рафика была прямая фронтальная атака. Я надеялся, что Дарлингтон — командир второй группы — прикроет нас.


Позиция Рафика располагалась за огромной насыпью из полусгнивших мешков с песком — остатками строительного бума киностудии, который заглох так же, как и сама студия. Один из бойцов Пембрука позади меня крикнул: «Берегись, сэр!», и я успел вовремя обернуться, чтобы увидеть, как он швырнул ручную гранату. Я упал, распластавшись по мокрому асфальту. Взрыв громыхнул и затих. Я снова был на ногах, как и остальные. Пистолеты-пулемёты со стороны Рафика умолкли на несколько секунд, пока мы неслись к мешкам с песком, но снова затрещали, стоило нам приблизиться вплотную. Я первым перемахнул через верх. Резким ударом ноги я отпихнул в сторону короткий ствол чешского пистолета-пулемёта «Скорпион», после чего выпустил двойную очередь из Вильгельмины, отчего лицо стрелка ООП превратилось в месиво из сырого мяса и осколков костей.


Бойцы «Летучего отряда» шли по пятам. Рафика я нигде не видел. Внезапно, если не считать нескольких разрозненных выстрелов, всё переросло в рукопашную схватку. Я яростно выкинул левую ногу навстречу атаковавшему меня боевику ООП, и мой каблук с силой вогнал его нос прямо в мозг. Справа на меня двинулись ещё двое; моя правая рука нанесла хлёсткий удар, основание ладони промахнулось мимо носа первого противника, но с силой вбило его челюсть вверх и назад. Разворачиваясь в боевую стойку, я резко ударил его левой ногой в грудь, а затем закрепил успех правой. Когда он согнулся пополам, мой правый локоть обрушился на его шею за правым ухом, и парень отключился. На подходе был номер два: в его правом кулаке был намертво зажат коммандос-нож типа «Фейрберн-Сайкс», готовый для удара сверху вниз. Я ушёл в сторону, после чего рванул Вильгельмину вверх и вперёд — мушка пистолета зацепила его щеку, вскрывая поток крови. Моё левое колено мощным ударом ушло ему в паховую область, я отступил на шаг и добил его двумя экспансивными девятками из «Люгера».


И вот теперь я наконец увидел Рафика, девчонку Айрис Флэннери и ещё около пяти человек, как минимум двое из которых явно были боевиками ИРА. Они бежали в сторону самого дальнего павильона. Если они доберутся до него, всё превратится в затяжную осаду и будет стоить больше жизней, чем мне хотелось бы допускать. Либо же Рафик умудрится выторговать себе самолёт из страны, заявив о дипломатическом иммунитете. Как ни крути, я не мог позволить ему укрыться в здании.


Люди Дарлингтона уже перебрались через баррикаду и добивали последних палестинцев, Хадсон был с ними — отличный мужик. Я рявкнул:

— Взвод Пембрука — за мной!


Перехватив трофейный MAC-11 калибра .380, на глушитель которого всё ещё был натянут носок, я бросился вдогонку. По весу пистолета-пулемёта казалось, что тридцатизарядный магазин был практически полон.


Рафик и его люди остановились впереди, примерно в двадцати ярдах от павильона, к которому они так стремились. Я взмахнул левой рукой, и бегущие за мной бойцы сбавили ход, а затем полностью остановились.


Стрельба прекратилась.


Рафик не собирался сдаваться — это было не в его правилах. И завидев меня, он прекрасно понял, что я явился лишь с одной целью. Внезапно Рафик, двое бойцов ИРА и девчонка резко свернули в сторону и припустили под прямым углом к съёмочному павильону. В то же время палестинские автоматчики и оставшиеся с ними ирландцы двинулись прямо на нас. Они шли неровной шеренгой, почти в ногу, держа пистолеты-пулемёты у бёдер в полной готовности открыть огонь. Я мельком оглянулся на своих парней: их раскрашенные маскировочными карандашами лица у кого-то были перепачканы грязью, у кого-то — кровью.


В это мгновение я рисковал упустить Рафика, пока его люди жертвовали своими жизнями, чтобы связать нас боем и задержать любую погоню.


Луна теперь сияла ярко, отражаясь в лужицах сырости на чёрном асфальте. Словно стрелки на пыльной улице Дикого Запада в разгар полудня, вооружённые люди с обеих сторон молча сближались друг с другом. Электричество смерти в окружающем нас воздухе можно было почувствовать физически. Дистанция сократилась ещё на десять ярдов. Скоро между моими бойцами и людьми Рафика установится идеальная зона поражения для пистолетов-пулемётов — и начнется массовая гибель.


— Вы свихнулись! — донёсся до меня далёкий крик Хадсона где-то позади. Но даже если это и было безумием, оно не прекратится, пока не насытится сполна.


Я впился взглядом в лидера террористов ООП. Глаз под туманом я рассмотреть не мог, но чётко видел выражение его лица и решительную посадку головы. Взгляд его расслабился, губы зловеще обнажили зубы в оскале. Следующим движением должен был стать рывок указательного пальца на спусковом крючке. Мы открыли огонь одновременно. Две неровные шеренги сошлись вплотную, и я периферийным зрением фиксировал, как каждый человек стрелял, ловил свинец, падал или, будучи раненым, пытался продолжать вести огонь.


Двое моих парней рухнули на землю, причём один упрямо отстреливался с колен, пока вторая очередь не прошила его насквозь — он затих, лишь выронив оружие. Трофейный MAC-11 в моих руках опустел, и я швырнул его в сторону. Моим единственным аргументом оставалась Вильгельмина — мой «Люгер». Палить в спешке не имело смысла. Я вскинул пистолет и принялся тщательно выцеливать врагов — спокойно, словно спортсмен на обычных стрелковых соревнованиях, — и нажимал на спуск, выверяя каждый выстрел.


Моя первая пуля вошла прямо в левую щеку командира отряда ООП, и он скончался на месте, даже не успев упасть. Остальные палестинцы тут же начали разворачивать стволы в мою сторону, перенося весь огонь на меня. Возможно, к тому моменту я остался вообще один на ногах — проверять времени не было. Возникло странное ощущение, будто стреляю не я, а я лишь наблюдаю за происходящим со стороны в замедленной съёмке. Я просто стоял, слегка расставив ноги, засунув левую руку в карман брюк и полностью вытянув правую руку вперёд с почти зафиксированным локтем. Моя вторая пуля настигла человека, стоявшего сразу за первой мишенью, на этот раз угодив точно по центру груди. Слабость 9-миллиметрового калибра в том, что, даже нанося смертельное ранение, пуля может пройти навылет, оставляя нападающему достаточно секунд, чтобы тот продолжал жать на спуск и успел достать тебя. Так случилось и сейчас. Пришлось стрелять снова. Я ещё раз нажал на спусковой крючок Вильгельмины, и она послушно отозвалась — пуля в шею разорвала сонную артерию и, судя по всему, раздробила позвоночник.


Четвёртый по счёту враг оказался высоким мужчиной, судя по всему, боевиком ИРА. Надвинув кепку низко на левый глаз, он стоял на одном колене, а его «Узи» так и сыпал короткими девятками. Я почувствовал, как обжигающая боль полоснула меня по бедру. Палец привычно надавил на спуск Вильгельмины. Израильский пистолет-пулемёт с грохотом выпал из рук ирландца на асфальт, а сам он повалился навзничь, судорожно закрывая лицо обеими руками. Я повёл «Люгером» дальше, сканируя сектор. Оставался последний — судя по виду, совсем молодой парень, тоже из ИРА. Он отшвырнул свой пистолет-пулемёт и полез рукой под тёмно-коричневый пиджак. Его рука вынырнула оттуда с револьвером, который он сперва вяло опустил вдоль тела. Я слегка опустил «Люгер».


Он пошёл прямо на меня. Я двинулся ему навстречу. Я читал всё в его глазах и не сомневался, что он видит то же самое в моих. Если парню было хотя бы двадцать лет — это уже чудо. Его оружие — я внимательно рассмотрел его при сближении — оказалось стандартным «Кольтом» двойного действия на старой рамке среднего размера, скорее всего, под патрон .38 Special, модификации Police Positive или Official Police.


Он замер в десяти ярдах от меня, я тоже остановился. Медленным, синхронным движением он вскинул свой револьвер на уровень глаз, а я — свой «Люгер». У парня были черные волосы, веснушки и яркие, как анютины глазки, синие глаза. За мгновение до выстрела я заметил, как он едва заметно, но решительно кивнул — всего один раз. Я ответил ему тем же.


Мы выстрелили одновременно. Его пуля лишь чиркнула меня по верху левого плеча — пустяковая царапина, которую я даже не заметил. Мой же выстрел лёг идеально, раздробив ему грудину и вогнав кость прямо в сердце.


Я позволил Вильгельмине бессильно опуститься к бедру. Вокруг послышалась какая-то суета и топот приближающихся шагов — это остальные бойцы во главе с Хадсоном спешили ко мне. Я подошёл к убитому ирландскому мальчишке, заткнул «Люгер» за пояс и неторопливо прикурил одну из своих сигарет с золотым ободком. Если сбросить со счетов те несколько лет, что разделяли нас, этот парень был достаточно молод, чтобы оказаться моим сыном...


Мы с Хадсоном сидели на заднем сиденье чёрного седана «Ягуар». Установленная на крыше мигалка то и дело окрашивала поле недавней битвы регулярными всполохами красного света. В руках мы держали пластиковые стаканчики с обжигающим кофе, который Хадсон наливал из термоса, зажатого между коленей для тепла. Молодой капрал из отряда Пембрука — один из немногих выживших — подбежал к машине и протянул Хадсону записку. Парень отдал честь, Хадсон козырнул в ответ, но капрал продолжал держать руку у визира, пока я лично не кивнул ему. Лишь после этого он отступил.


Хадсон некоторое время хмуро разглядывал текст, затем повернулся ко мне:

— Похоже, старина, тебе придётся оставить полковника Рафика на наше попечение. Твой шеф Хок прилетел в Лондон и требует тебя на одну из наших явочных квартир. Живо. В записке сказано: «Строжайший секрет».


Я снова пригубил кофе и затянулся сигаретой. Даже самый «строжайший секрет» Хока вполне мог подождать, пока душ, обработка ран и смена одежды не вернут мне человеческий облик.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Мои волосы ещё толком не просохли после душа, а на часах было уже около половины третьего ночи, когда я спустился по ступеням отеля, поднял воротник плаща от снова сгущающегося тумана и пересёк влажный тротуар, направляясь к распахнутой дверце «Ягуара». Хадсон сидел на заднем сиденье в точно такой же позе, будто и не покидал салон с нашей последней встречи час назад. Разве что его перепачканный кровью макинтош сменился абсолютно идентичным новым. Я скользнул к нему, шофёр захлопнул дверцу, обежал машину, сел за руль и завёл двигатель.


— Готов? — поинтересовался Хадсон.

— Вези меня к моему вождю, — усмехнулся я. Особого желания видеть Хока или кого-либо ещё у меня не было.


Водитель мастерски лавировал по глухим переулкам, ни разу не попавшись даже на жёлтый сигнал светофора. Мы затормозили перед респектабельным таунхаусом, отгороженным от тротуара чёрным кованым забором. Три каменные ступени вели к массивной чёрной двери с латунными цифрами над начищенным дверным молотком. Выходя, я заметил, что номера на «Ягуаре» уже сменились — а за мгновение до этого я видел, как шофёр щёлкнул каким-то явно нештатным тумблером на приборной панели.


Я обернулся и заглянул внутрь салона. Хадсон даже не шелохнулся, чтобы выйти.

— Дальше не едешь? — спросил я.

— Боюсь, что так, Ник. Если мы всё-таки доберёмся до нашего общего знакомого с его автоматическим маузером, я передам ему от тебя привет — не сомневайся.


Хадсон протянул мне руку, я пожал её, после чего поднялся по каменным ступеням. Я уже потянулся к ручке, но дверь открылась сама. На пороге стоял приторно-вежливый дворецкий с характерным бугром под левой мышкой плотно сидящего фрака.


— Проходите сюда, сэр, прошу вас.


Мне хотелось ответить, что я вовсе не «прошусь», но я решил не тратить силы. Я последовал за ним по длинному коридору, освещённому светильниками, которые когда-то были газовыми, а теперь переделаны под маленькие лампочки без плафонов. На полу лежала искусно выделанная восточная ковровая дорожка с мелким фиолетово-золотым узором в виде вспышек звёзд; куски были так тщательно подогнаны друг к другу, что швы едва просматривались после многих лет использования.


Вонь отвратительных сигар Хока донеслась до меня ещё до того, как дворецкий распахнул дверь кабинета. И вот он сидел передо мной — глава американского Агентства специальных расследований (АХЕ). Даже в сидячем положении его фигура напоминала монолитный кирпичный дом, а разворот массивных плеч словно говорил: «Со мной лучше не связываться!». Ему уже несколько лет как перевалило за шестьдесят, и то, как он умудрялся выживать в зоне сплошного поражения от собственного сигаретного дыма, оставалось чистой воды чудом.


Хок подался вперёд над старинным столом с кожаной столешницей, аккуратно сбил пепел с сигары, оставив лишь тлеющий кончик, и внимательно посмотрел на меня.


— Возможно, это самое важное задание, которое я получал за всю свою карьеру в разведке, — Хок говорил так абсолютно всегда. — Если ты провалишься... — он сделал паузу. — Закрой дверь, — бросил он как бы между прочим.


Я притворил дверь, подошёл к креслу напротив него и сел.


— Если ты провалишься... — он неторопливо перекатил сигару из одного угла рта в другой и замер. Я терпеливо ждал окончания фразы. — Если ты действительно провалишься, весь европейский континент будет охвачен вспышкой безумной жестокости, за которой последует сжигающая лихорадка и мучительная смерть. Большую часть Азии постигнет та же участь. И если к тому моменту кто-то не решит возложить вину на соседа и не развяжет третью мировую, то кто-нибудь из заражённых, кто случайно окажется в курсе, какую именно красную кнопку и как надо нажать, определённо сделает это. А поскольку это будет не скоординированный удар, а просто массовый хаотичный пуск, за ним последует такое же колоссальное возмездие. Наши компьютеры говорят, что жизнь на планете, скорее всего, просто прекратится — мы можем вообще выбить Землю с орбиты и швырнуть её прямиком на солнце. Я расспросил Пола Хадсона из СИС и узнал, что ты вымотан и предпочёл бы отложить наш разговор до утра. Достаточно ли того, что я сейчас рассказал, чтобы ты растерял остатки сна?


Я прикурил свою сигарету с золотым ободком, начав дымовую контратаку, и спокойно ответил:

— Что конкретно от меня требуется?

— Ликвидировать блестящего, но абсолютно сумасшедшего биохимика — доктора Хорста Манфреда Рауфмана. Берлинский университет, выпуск 1929 года, личный советник по бактериологическому оружию, занимавшийся разработкой и доставкой бактериологического оружия для Адольфа Гитлера с 1941 года и до самого конца. Затем его перехватили Советы, и с тех пор он работал на них в Крыму. Он не такой старый, как можно подумать, — свою первую докторскую степень он получил аж в семнадцать лет.


С таким послужным списком Рауфман определённо должен был быть гением.

— И что в нём такого жизненно важного именно сейчас? — спросил я. — Почему его не ликвидировали годы назад? Полагаю, дело в каком-то новом открытии, хм?

— Ты правильно полагаешь, — тяжело вздохнул Хок, и сигара в его пальцах окончательно потухла. — Около двух месяцев назад мы узнали, что Рауфман сделал две вещи... точнее, даже три. Во-первых, он вывел чрезвычайно активный вирус, передающийся воздушно-капельным путём. Этот вирус воздействует на кору головного мозга и вызывает аномальный гормональный дисбаланс, превращающий человека в то, что обыватели называют маньяком-убийцей. Но этот дисбаланс также колоссально ускоряет метаболизм, и через несколько часов у жертвы начинается жуткая лихорадка, от которой она в конце концов и погибает. Во-вторых, мы узнали, что Рауфман не поладил со своими хозяевами из КГБ. Естественно, мы решили, что это самый подходящий момент, чтобы попытаться завербовать его, засекретить его наработки и отправить на покой — ну, или просто убрать его. Нам не удалось ни то, ни другое. Но мы выяснили, что все эти годы Рауфман тайно состоял в обществе бывших офицеров СС. Эта организация за долгие годы сменила кучу названий, а её штаб-квартира в основном базировалась в Латинской Америке.


Он сделал паузу, заново раскуривая сигару, и продолжил:

— А затем Рауфман исчез, перейдя границу и оказавшись в Турции. Одновременно с этим наши источники внутри нацистского движения Четвёртого рейха доложили, что группа высокопоставленных нацистов уже выехала, чтобы встретить его и вывести из игры. Это было примерно четыре дня назад. Но Рауфмана так сильно прижали идущие по пятам ищейки из КГБ, и он двигался так быстро, что мы упустили его, равно как и нацисты. Он пересёкся с ними где-то в Стамбуле, но за это время успел попасть в нелепую аварию. Его машина на полной скорости влетела в автомобиль с цыганами. Свидетели видели, как они высадили его у больницы на окраине Стамбула, где Рауфману оказали неотложную помощь в связи с ушибом головы, после чего отпустили... ещё до того, как мы успели скоординировать действия с турецкой разведкой. Когда Рауфман выходил из больницы, один из санитаров заметил, как он судорожно кромсает сиденья в своей машине, обыскивая её наизнанку. Санитар немного понимал по-немецки и разобрал достаточно, чтобы понять: Рауфман проклинал цыган за то, что они его обокрали.


У меня в животе начало зарождаться нехорошее предчувствие.

— Цыгане украли бактерии, или вирус, или что там у него было?

— Вирус — тут есть разница. И да, это единственное предположение, из которого мы можем исходить. К тому времени, как мы напали на след Рауфмана, его машину разворотили ещё сильнее, а известный нам нацистский агент вернулся в больницу и вытряс из персонала описание цыганской девушки, которая привезла машину Рауфмана. Мы проверили таможенную декларацию, которую Рауфман заполнял при пересечении границы. Там значилась небольшая шкатулка с жемчугом, которую он указал как семейную реликвию. И у Рауфмана всё ещё оставались деньги, чтобы оплатить скорую помощь. К какому выводу это тебя подталкивает?

— Вороватые ручки, очевидно. Добрая самаритянка решила не обижать и себя. И теперь ампула находится у воровки — у этой девчонки, — подытожил я.

— И это ещё не всё. Русские по-прежнему ищут Рауфмана и, скорее всего, уже знают, что ампула у цыганки. Турецкая разведка обнаружила одного из нацистских приятелей Рауфмана со вспоротым животом. По крайней мере, мы предполагаем, что это дело рук русских — после того, как они заставили парня заговорить. — Хок затушил старую сигару и распечатал новую.


— Значит, моя задача — найти Рауфмана и ликвидировать его, а попутно разыскать цыганку и вернуть ампулу с микробами или что там внутри. А как быть с формулой?

— Единственная копия и все его рабочие заметки находятся у самого Рауфмана — он бы ни за что не оставил их русским. Но Рауфману позарез нужно вернуть ампулу, чтобы русские не смогли заполучить её и разложить на химические составляющие. Русские никогда особо не жаловали нацистов, впрочем, как и наоборот. Готов поспорить, что после того, как Рауфман испытает этот вирус на Америке и Великобритании, он планирует нацелиться и на Советский Союз. Если у русских будет образец, они смогут разработать антиген.


— Так что твоё задание имеет несколько уровней сложности, — произнёс он, пристально глядя на меня и поднимаясь из-за стола. — Убить Рауфмана, забрать его записи и документы, перехватить оригинальную ампулу, уйти от КГБ и нацистов, а затем прибыть в точку рандеву на аэродроме в Югославии, который мы иногда используем для секретных вылетов. Лично доставить все материалы в Лондон, где наши учёные смогут проанализировать их и уничтожить содержимое ампулы — ну или нейтрализовать, как им там виднее. У нас нет никаких стратегических интересов в том, чтобы использовать эту формулу в собственных целях, но нам жизненно необходим антиген, и мы должны понимать, в каком направлении двигались исследования Рауфмана. Гормональное воздействие для подобных целей — это радикальный подход, который может оказаться лишь верхушкой айсберга.


Хок полез в верхний ящик стола и снова сел. Он пододвинул мне ничем не примечательную картонную папку. На ней не было никаких опознавательных знаков — ни красных звёзд, ни штампов «Совершенно секретно». Внутри лежала карта с указанием координат югославского аэродрома, фотография доктора Рауфмана (на вид ему там было около шестидесяти), копия его таможенной декларации с весьма туманным описанием шкатулки для драгоценностей с «фамильным» жемчугом (и ампулой) и снимок потрясающе красивой темноволосой и темноглазой девушки лет двадцати пяти. Хок явно заметил, как я задержал взгляд на последнем фото.


— Её зовут Кемалла Бокра, один из лучших сотрудников турецкой разведывательной службы. Насколько я знаю, она довольно глубоко разбирается в цыганской культуре и традициях. Она будет оказывать тебе поддержку. Разумеется, постарайся избавиться от неё, если станет понятно, что единственный способ добраться до Рауфмана — это прямая ликвидация. Меньше знают — крепче спят, турок это тоже касается. Запоминай всё, что нужно, и возвращай папку мне. Да, чуть не забыл...

— Что именно?

— Тебе понадобится пароль для идентификации с девушкой. Мы утвердили следующий вариант... Думаю, ты оценишь его, учитывая твою слабость к оружию. Сэм Кольт, по слухам, сочинил это четверостишие и отправил другу вместе с капсюльным револьвером где-то в середине прошлого века. Ты должен сказать: «Не бойся никого, какого бы ни был он роста...»

— «...когда грозит опасность, — перебил я, — позови меня, и я всех уравняю».


Хок коротко рассмеялся:

— Краткое содержание всей твоей жизни, не находишь, Ник?


В этих словах было куда больше правды, чем вымысла. Особенно учитывая то неприятное предчувствие, что это задание вполне может оказаться последней главой в моей биографии.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ


В Стамбуле дело близилось к обеду, когда наш самолёт пошёл на посадку, и стюардесса попросила всех оставаться на своих местах до полной остановки лайнера. Перед вылетом я попросил Хока держать меня в курсе того, как продвигаются дела с поимкой полковника Рафика. Невозможно было недооценивать важность миссии, которую на меня возложил Хок, но в глубине души мне всё ещё отчаянно хотелось лично добраться до Рафика, и я испытывал глухую досаду из-за того, что обстоятельства лишили меня этого шанса. Я прикрыл глаза: перед внутренним взором всё ещё стоял блеск солнечных лучей на поверхности Мраморного моря, который я видел, когда мы заходили на посадку над южной оконечностью Босфора. К востоку лежала Азия, к западу — сравнительно небольшая, европейская часть современного Стамбула.


Было глубоко символично, что события, способные спровоцировать финальный Армагеддон, разворачивались именно здесь — в сердце бывшей Османской империи, а за столетия до неё — Восточной Римской империи. Кажется, с самого рассвета цивилизации слово «Стамбул» было синонимом интриг и неутолимой жажды власти, сошедших со страниц исторических хроник или остросюжетных романов. Где-то на задворках памяти всплыл образ Марлен Дитрих и песня об этом городе... Я открыл глаза, когда шасси с визгом коснулись взлётно-посадочной полосы, а рёв реверса двигателей известил о начале торможения. Механическим движением я расстегнул ремень безопасности и переложил кофр с фотоаппаратом со свободного соседнего кресла к себе на колени. Существует масса способов пронести оружие через металлодетекторы, и тот, которым я воспользовался в этот раз, был одним из самых проверенных временем и надёжных. Даже если бы Вильгельмину или, скажем, Хьюго — мой тонкий, как карандаш, стилет — обнаружили здесь, в дружественной стране, куда я прибыл по линии союзных спецслужб, всё ограничилось бы лишь кратковременной заминкой на таможне, которую мои турецкие контакты уладили бы в один щелчок.


Я приготовил паспорт, но он мне не понадобился. Возле самого трапа меня уже ждала Кемалла Бокра, турецкий агент. Имя Кемаль или его женский вариант Кемалла стали невероятно популярны в Турции после 1938 года, когда скончался Кемаль Ататюрк — буквально «отец турок». До масштабных реформ, которые он начал проводить за пятнадцать лет до своей смерти, турки вообще не носили фамилий или родовых имён. Его фамилия была выбрана народом в знак признания его неустанного труда на благо страны. Пробираясь к ней сквозь толпу и прикуривая на ходу сигарету, я вспомнил, что Ататюрк, по слухам, также считался одним из самых заядлых курильщиков в истории. Что ж, идеальных людей не бывает...


Произносить кодовую фразу вслух было немного глупо, особенно глядя на такую эффектную женщину, как Кемалла.

— Не бойся никого, какого бы ни был он роста, — произнёс я...


— произнёс я, стараясь, чтобы фраза прозвучала как можно более обыденно.


Она улыбнулась — тёплой улыбкой, которая озарила всё её лицо, — и ответила:

— ...когда грозит опасность, позови меня, и я всех уравняю.

— Рад, что с этим покончено, Кемалла. Я...

— Я знаю, — перебила она, — вы Ник Картер. Нет никакой нужды возиться с таможней или паспортным контролем. Просто идите за мной. Ваш багаж — дорожную сумку и чемодан, если не ошибаюсь, — доставят прямо в отель.


Её исполнительность произвела на меня впечатление, о чём я ей сразу и сказал.

— Мы стараемся, — её единственный комментарий и снова эта улыбка.


Короткий кивок таможенникам, взмах удостоверением, и вот мы уже лавируем сквозь очереди пассажиров к ожидавшему прямо у выхода «Кадиллаку» родом из середины семидесятых. Пока Кемалла вела машину, я открыл кофр фотоаппарата и начал собирать Вильгельмину — новенький 9-миллиметровый «Люгер», после чего достал и запасные магазины. Извлечение Хьюго и ножен, в которых я обычно носил его на руке под рукавом, заняло ещё немного времени.


— Вижу, вы подготовились, — заметила она и добавила: — Это вам понадобится.

— Это твой анализ текущей ситуации или ты знаешь то, чего не знаю я? — спросил я, прикуривая сигарету и предлагая ей одну.

— Спасибо, — кивнула она на сигарету, и я поднёс ей огонь. — Я собиралась отдать это вам, когда мы приедем в отель через несколько минут, но можете посмотреть прямо сейчас.


Она немного покопалась в сумочке и извлекла плотный конверт с красной сургучной печатью на клапане. Я взял его, пока она уворачивалась от тяжело нагруженного грузовика со всяким хламом, который, казалось, готов был развалиться на части на первой же выбоине.


Я аккуратно встряхнул конверт, чтобы содержимое сместилось, и надорвал его сбоку — когда-то у меня уже был забавный опыт с сургучной печатью на конверте... Внутри, на официальном бланке её ведомства, оказалась расшифровка сообщения от Хока. Он использовал правильные кодовые слова в начале предложений и верное приветствие, подтверждающие подлинность депеши. Я пробежал глазами страницу, а затем повернулся к Кемалле:

— Ты знаешь, что здесь?

— Да.


Я снова перечитал послание Хока. Полковник Рафик действительно сбежал из Англии. Израильская разведка докладывала, что Рафик соединился с небольшим отрядом — около сорока человек, до зубов вооружённых. Источники также указывали, что Рафик и ООП пронюхали про доктора Рауфмана и его формулу. Поскольку в последний раз их засекли на выходе из Кипра, было очевидно, что Рафик держит курс на Турцию. Не нужно быть гением или аналитиком разведки, чтобы понять, зачем Рафику и его людям эта формула: использовать её против Израиля, возможно, против Египта, а может, и против Соединённых Штатов. В сущности, это был тот же боевой план, что и у нацистов, с той же мотивацией — расовая ненависть и месть.


— Почему вы улыбаетесь, мистер Картер? — Она бросила взгляд на листок в моих пальцах, а затем снова посмотрела мне в глаза.

— Я улыбался? Буквально сегодня утром я сокрушался, что это задание фактически лишило меня кое-чего... Слышала когда-нибудь выражение «и волки сыты, и овцы целы»? Ну, то есть когда нельзя получить всё сразу и приходится жертвовать одной целью ради другой? Так вот, этот парень Рафик и моё задание здесь, в твоей стране, — это как раз тот случай, когда и волки сыты, и овцы целы, если можно так выразиться.

— У вас странные аппетиты, мистер Картер.

— Не такие уж и странные... Ты бы приятно удивилась. И зови меня просто Ник. Тебя ведь зовут Кемалла, верно?

— Да, — ответила она. Подтекст моего замечания не укрылся от неё, но она отвела взгляд, сделав вид, что полностью сосредоточена на дороге.


— Кстати, каковы наши планы? Есть новые зацепки по поводу цыганки, которую мы ищем? — Я закурил ещё одну сигарету, снова предложил ей, но на этот раз она отказалась.

— Я провела поиски и сузила круг до двух вариантов — по сути, это два табора одного и того же племени. Первый — это лагерь здешнего цыганского барона, а вторым заправляет его родной брат. Оба — достойные люди. Они пойдут нам навстречу, когда поймут, насколько всё серьёзно.


Она резко затормозила, остановив «Кадиллак» прямо перед отелем в зоне, где парковка запрещена. Раз уж её это не колыхало, то меня и подавно. Швейцар посмотрел на машину, затем на номерной знак и лишь почтительно кивнул. Она пошла впереди меня вверх по нескольким коротким ступеням, придержала тяжёлую стеклянную дверь в полированной латунной раме, и мы вошли в вестибюль. Странно, но планировка отеля напомнила мне главный холл другого отеля, находящегося за световые годы отсюда, в Денвере, — высокий сводчатый потолок в центре и ряды комнат с позолоченными балконами, которые, словно слои праздничного торта, выходили в этот центральный атриум. Высоко над головой на массивных латунных креплениях свисали вычурные люстры. Пожалуй, главным отличием была обстановка: кресла с высокими веерообразными спинками, подушки из восточной парчи и восточные ковры, уложенные в некоторых местах один на другой, отчего мраморный плиточный пол под ногами казался мягким, как бархат. Огромный вентилятор с бамбуковыми лопастями лениво и совершенно излишне вращался в нише над стойкой регистрации — кондиционирование в холле работало куда профессиональнее, чем в большинстве современных офисных зданий у меня на родине в Штатах.


— Люкс мистера Картера, — бросила она, едва удостоив взглядом портье.

Усатый мужчина в чёрном костюме развернулся, вытащил один-единственный латунный ключ из ячеистого шкафчика для почты за своей спиной и протянул ей — и снова последовал почтительный поклон и вежливая улыбка.


Я вопросительно посмотрел в сторону ближайшей лифтовой зоны, она кивнула и пошла рядом со мной. Лифты с латунными решётками принадлежали ушедшей, более галантной эпохе. И, как и всё из того времени, стоило нам войти, кабина двинулась крайне неспешно. Лифтёр остановил машину на пятом этаже, и я вышел вслед за Кемаллой. Я запомнил номер на почтовом ящике и теперь легко определил люкс, занимавший весь торец удивительно широкого коридора с полами из полированного дерева.


Взяв ключ, но не желая рисковать, я вошёл первым, при этом мои пальцы привычно скользнули под пиджак, туда, где за поясом брюк покоилась Вильгельмина — после аэропорта у меня просто не было времени надеть наплечную кобуру.


Было бы преступлением сказать, что внутри ничего не было — ещё больше перекрывающих друг друга восточных ковров, парчовые подушки, плетёные кресла в стиле Сидни Гринстрита и подходящие к ним вентиляторы. Я подошёл к французским окнам напротив и, не открывая, заглянул в щель деревянных ставней. Уличная сцена внизу с её повозками и автомобилями, людьми в европейских одеждах и мужчинами и женщинами в степных нарядах представляла собой панораму, за которую любой турист отдал бы всё на свете. А вдали, у самого горизонта, садилось солнце, заставляя Босфор переливаться всеми оттенками золота.


— У нас есть несколько часов, прежде чем мы выдвинемся к месту встречи в цыганском таборе, — это всё, что она сказала.

Я обернулся к ней и только сейчас заметил, что на ней были короткие белые перчатки. Она медленно, почти чувственно, стягивала их со своих пальцев. Я подошёл ближе, взял её правую руку в свою, поднял её и поцеловал кончики пальцев. Затем, всё ещё удерживая её руку у своих губ, заглянул ей в глаза.


— А ты думала... — начал я.

Закончить фразу она не смогла. Я весьма изящно позаботился об этом, накрыв её губы своими.


ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ


Кемалла, чьи украшенные перстнями пальцы замерли на рычаге включения полного привода, уверенно крутанула руль, заставляя «Ленд Ровер» подчиниться, когда машина перевалила через небольшую насыпь и съехала с дороги. Время уже перевалило за девять вечера, а до первого из двух цыганских лагерей оставалось ещё около двадцати минут пути. Если повезёт, мы найдём украденную ампулу с фатальным вирусом в этом таборе или в следующем, прежде чем до неё доберутся ООП, КГБ или нацисты.


Когда мы скатились по другую сторону насыпи на более ровную местность, я перегнулся через спинки сидений и откинул крышку ящика для инструментов. Внутри неокрашенного деревянного короба, как и говорила мне ранее Кемалла, лежали две 5,56-мм штурмовые винтовки М-16 и два австрийских 9-мм пистолета-пулемёта «Штайр», внешне напоминающих «Узи». В четырёх заплечных рюкзаках находилось по дюжине тридцатизарядных магазинов как для штурмовых винтовок, так и для пистолетов-пулемётов. Я опустил крышку ящика, развернулся и устроился обратно в кресле.


— Тебе нравится моя страна, Ник? — Она на секунду оторвала взгляд от дороги, и наши глаза встретились.

— Особенно с тех пор, как я встретил здесь тебя, — ответил я.

— Ах, эти американцы, — вздохнула Кемалла. — Вечно вы подкатываете! — Она капризно надула свои полные, винно-красные губы, и мне снова захотелось почувствовать вкус её губ.


— Расскажи мне о себе, — попросил я. — Откуда у тебя такая уверенность, что искать пропавшую ампулу нужно именно в этих двух цыганских таборах? И как тебе удалось так легко определить их местонахождение?

Я слегка заёрзал на пассажирском сиденье. Рукоятка Вильгельмины ощутимо впивалась мне в рёбра на каждой кочке, которую мы ловили по пути. Найдя более удобное положение, я предложил ей сигарету, и она с благодарностью кивнула.


Я отвернулся от ветра, чтобы прикурить её сигарету от светящегося кончика своей собственной, а затем вложил её ей в губы. Спустя мгновение она заговорила:

— Мы стараемся по мере сил отслеживать перемещения крупных цыганских племён. Они вечно промышляют контрабандой то одного, то другого. Они как кочевники великих пустынь — границы для них пустой звук. То, что мы держим их на контроле, является частью соглашения между твоей страной и моей по снижению трафика опиума с наших маковых плантаций. Ну и к тому же, у меня всегда был личный интерес к цыганам.

— С чего бы это? — поинтересовался я.

— Я сама наполовину цыганка, — очень медленно ответила она. — Этот табор, куда мы направляемся в первую очередь, в основном состоит из родственников моей матери. В юности её похитили и продали в рабство, а затем спас мой отец — в то время капитан турецкой армии. Когда он вернул мою мать в лагерь, дедушка сам отдал её ему в жёны. Мой отец хотел жениться на ней, но существовало незыблемое правило: турецким офицерам запрещалось сочетаться браком с иностранками — по крайней мере, официально. А цыгане считались иностранцами. Поэтому они жили гражданским браком, и вскоре на свет появилась я. Моя мама... Она умерла, когда мне было всего десять лет, но успела обучить меня многим цыганским традициям. Отец официально удочерил меня, дав мне законный статус. Он погиб пять лет назад — к тому времени уже в звании полковника — в стычке с контрабандистами.


— Мне очень жаль, — тихо произнёс я, выбрасывая сигарету.


— Знаешь, — задумчиво продолжила она, — цыгане — особенный народ. Вот как те, кого мы ищем, что украли эту ампулу в шкатулке. Их с детства учат — не всех, конечно, но очень многих, — что воровство — это стиль жизни, особое исключительное право цыган, что-то вроде налога, который они имеют полное право взимать с не-цыган.


— Полагаю, это была не та традиция, которой тебя учила мать, — с улыбкой заметил я.


Кемалла рассмеялась:

— Вообще-то, она как раз научила меня воровать. Но затем отец доходчиво объяснил мне, что воровство — это плохо. В итоге я пошла работать в турецкую секретную службу. Это показалось мне лучшим способом совместить обе традиции: мошенничество во имя благой цели, понимаешь?


В конце фразы её голос приподнялся, и мы оба рассмеялись. В жизни не слышал более точного описания работы секретного агента.


Ночь была безоблачной, и каждая звезда словно манила к себе взгляд. Луна светила настолько ярко, что спаренные фары «Ленд Ровера» были практически не нужны.

— Я знаю лишь одно, — пробормотал я, — в такую ночь мне хотелось бы заниматься с тобой чем-то куда более романтичным, чем всё это.


Я почувствовал ответное пожатие её руки, когда наши пальцы соприкоснулись.


Но в следующее мгновение мои пальцы сжались на её руке мёртвой хваткой.

— Тормози!.. Заглуши мотор! — скомандовал я.


То, что мне послышалось, не было плодом моего воображения: прямо по курсу, со стороны цыганского лагеря, донеслись беспорядочные выстрелы и глухие отзвуки далёких взрывов.


— Перестрелка? — спросила Кемалла, вглядываясь в раскинувшуюся впереди равнину.

— Да, и неслабая. Судя по всему, автоматическое оружие.


Внезапно горизонт перед нами озарила яркая вспышка, а затем докатился грохот взрыва — куда более мощного, чем те, что мы слышали секундами ранее. Я посмотрел на часы, засекая время между вспышкой и звуком, и произнёс:

— Навскидку — милях в пяти впереди.

— Это цыганский табор!

— Тогда пересаживайся, — приказал я, перехватывая руль, пока она на ходу выскочила из машины и обогнула капот.


Кемалла ещё не успела толком сесть на пассажирское сиденье, как я выжал газ, и «Ленд Ровер» рванул по пересечённой местности. Звуки боя становились всё громче, пока внедорожник прыгал по ухабам, устремляясь к эпицентру.


Мы затормозили у самого края неглубокой, напоминающей чашу долины. К этому моменту грохот пальбы стал почти оглушительным. Внизу раскинулся цыганский лагерь. Его ярко раскрашенные кибитки и грузовики были полностью окружены; пёстрые занавески на окнах машин трепетали от горячего ветра, раздуваемого очагами пожаров, полыхавших на земле. В кольце оцепления находилось не менее полусотни до зубов вооружённых террористов — мужчин и, похоже, нескольких женщин, чьи лица скрывали чёрно-белые клетчатые куфии ООП. В суматохе боя я заметил несколько пистолетов у оборонявшихся цыган, но большинство защитников табора, судя по всему, были вооружены лишь старыми продольно-скользящими винтовками и двуствольными дробовиками.


— Готовь боеприпасы и бери себе М-16. Я забираю оба «Штайра», — прохрипел я, выжимая педаль и заставляя движок «Ровера» взреветь на максимальных оборотах. — Прорываемся!


Я резко отпустил сцепление, и «Ленд Ровер» буквально перелетел через край обрыва. На долю секунды мы зависли в воздухе, после чего с грохотом рухнули вниз. Передний бампер зарылся в землю, а руль едва не вырвало из моих рук. В следующую секунду мы уже неслись вниз по склону; машина подчинялась мне лишь частично, увлекаемая инерцией крутого спуска.


Нападавшие боевики ООП умудрились расслышать надрывный рев нашего внедорожника сквозь общий грохот канонады. Прежде чем мы успели открыть огонь, около дюжины террористов, вооружённых пистолетами-пулемётами и штурмовыми винтовками — в основном советскими автоматами Калашникова различных модификаций, — бросились нам наперерез. Кемалла среагировала мгновенно: её М-16 принялась огрызаться короткими очередями, уложив двоих боевиков ещё до того, как я успел снять с предохранителя первый «Штайр». Стреляя с левой руки — в то время как правая намертво вцепилась в бьющуюся рулевую колонку, — я умудрился срезать ещё троих террористов очередями 9-миллиметровых цельнооболочечных пуль весом в 100 гран. Магазин опустел, и я тут же перехватил второй автомат.


Моя правая нога одновременно работала и с тормозом, и с газом — излюбленный приём каскадёров и гонщиков Гран-при. Это был единственный способ удерживать «Ровер» на ходу и не перевернуться, пока мы перелетали через валуны и кочки, зарываясь всё глубже вглубь этой зоны смерти.


Я сдерживал натиск террористов с нашего левого фланга, отсекая их трёхпатронными очередями из «Штайра», когда услышал, как Кемалла выкрикнула моё имя. Бросив на неё быстрый взгляд, я увидел, что у неё кончились патроны, и она лихорадочно меняет магазин.

— Берегись, Ник! — заорала Кемалла.


Один из нападавших — это была женщина, чьё лицо не полностью скрывала чёрно-белая куфия, — уже карабкался на капот «Ровера», зубами выдергивая чеку из осколочной гранаты и пытаясь перемахнуть через лобовое стекло. Я всадил в неё короткую очередь из «Штайра» прямо между её красивых чёрных глаз. Однако она успела выпрямиться во весь рост на прыгающем капоте, прежде чем рухнуть навзничь под колёса несущегося «Ленд Ровера». И падая, она успела выпустить гранату из рук.


Я отчётливо услышал, как металл звякнул о днище нашей машины!


— Прыгай! — рявкнул я Кемалле, сжимая правый кулак на руле и группируясь для прыжка на землю.


Едва заметив, что Кемалла пошла на прыжок, я оттолкнулся ногами от сиденья и вылетел наружу. Без достаточного импульса моё тело просто затянуло бы под колёса и раздавило. Я сильно приложился о гравийный склон, на секунду потеряв дыхание. Краем глаза я увидел, как упала Кемалла: её обмякшее тело безвольно, словно мокрая тряпка, рухнуло на груду камней. Приподнявшись на локте, я успел лишь отвернуться, спасая глаза от града горящего топлива и острых осколков — взорвавшаяся граната в то же мгновение превратила «Ленд Ровер» в ревущий огненный шар.


Я с трудом поднялся на ноги, на ходу сбивая руками языки пламени со своей одежды, и бросился к Кемалле. Оба «Штайра» были пусты, а времени доставать патроны из подсумков не оставалось. Трое террористов уже бежали прямо на меня, а четвёртый уже склонился над Кемаллой, держа в руках чешский пистолет-пулемёт «Скорпион» в полной готовности нажать на спуск. Я в падении рыбкой полетел через камни и грязь, одновременно заныривая правой рукой под куртку за Вильгельминой. Предохранитель «Люгера» был снят ещё до того, как ствол покинул промасленную кожу наплечной кобуры. Уйдя в кувырок, я всадил две экспансивные девятки моей старой подружки в одиночного стрелка, не дав ему выпустить очередь в беспомощную Кемаллу. Оба свинцовых снаряда легли идеально: от жуткого удара лицо боевика буквально разлетелось на куски. Пули со свистом проносились у моих ушей; одна даже зацепила воротник рубашки, полоснув по шее. Я коснулся источника боли — пальцы мгновенно окрасились кровью.


Стреляя навзничь прямо в процессе переката, я распределил по пуле из «Люгера» на каждого из троих нагонявших меня террористов. Снова вскочив на ноги, я побежал вперед, на ходу опустошая остаток магазина Вильгельмины по возникающим целям.


Я добежал до девушки, отчаянно надеясь, что она жива. Быстрое прикосновение пальцев к её шее и слабый, нитевидный пульс подтвердили это. Я щелчком выбросил пустой восьмизарядный магазин «Люгера», вогнал новый и резко передёрнул затвор. Затем на автомате забил по свежему рожку в каждый из «Штайров» и, едва закончив, заставил их снова выплевывать смертоносный свинец. Ситуация накалялась до предела, нам нужно было прорываться к относительному укрытию лагеря, пока удача окончательно не отвернулась от нас и мы оба не словили по пуле.


Времени убирать Вильгельмину обратно в наплечную кобуру не было, поэтому я просто заткнул её за пояс брюк. Вскинув Кемаллу на плечо, точно мешок с картошкой, я закинул один пистолет-пулемёт и её М-16 вместе с подсумками себе за спину и, непрерывно огрызаясь короткими очередями из второго «Штайра», припустил во весь дух к цыганскому табору.


Оставалось двадцать ярдов, когда слева выросли трое террористов. «Штайр» снова защёлкал вхолоху. Перехватив Кемаллу левой рукой, чтобы она не сползла с плеча, я правой выхватил Вильгельмину и наполовину развернулся корпусом навстречу набегающим боевикам ООП. Две экспансивные пули из раскрытого зева Вильгельмины с ходу поцеловали в лоб первого мужчину, а третья ушла в живот второму, опрокинув его навзничь на задницу. Третий террорист стрелял прямо на бегу. Чтобы попасть в движущуюся мишень в таких условиях, нужен особый навык, которого у этого парня явно не водилось. Зато он водился у меня. Я поймал его двумя точными выстрелами в левую половину грудной клетки, и он рухнул, как гружёная фура, у которой разом лопнули все восемнадцать колёс.


Пять ярдов до цели. Вход в лагерь был заблокирован горящей телегой. Раздумывать было некогда. Собрав все оставшиеся силы, я уклонился вправо и прыгнул. Я понимал, что с дополнительным весом девушки мне не перелететь через наспех наваленные рядом с телегой ящики, но, по крайней мере, мне удалось запрыгнуть на их верхний край. В ту же секунду я почувствовал, как крепкие руки подхватили нас и перетащили на другую сторону, в безопасность.


Безопасность! Пули роились вокруг нас, как мухи на кровавом пиру, но это всё равно было стократ лучше, чем оставаться на открытом пространстве. Рядом сгрудились несколько женщин. Я крикнул сперва по-турецки, а натолкнувшись на непонимающие взгляды, продублировал на сербском:

— Позаботьтесь о ней. Она одна из вас!

Женщины тут же бросились к ней на помощь.


Старик — крупный, мощного сложения, с длинной седой бородой и явно трофейной винтовкой М1 «Гаранд» в огромных, как окорока, кулачищах — подполз ко мне:

— Я Тарбор, здешний цыганский барон. Ты дерёшься как степной лев! Отныне ты мой сын! — Он громогласно расхохотался и с такой силой хлопнул меня своей могучей ладонью по плечу, что я чуть не распластался по земле на корточках у баррикады.


— Я Ник Картер. Живее! Надо организовать контрудар!

Пригнувшись, я последовал за Тарбором к другой стороне горящей телеги, перекрывавшей проход; жар от её пламени нещадно обжигал лицо. Сорвав с себя куртку и отшвырнув её в сторону, я протянул один из подсумков и «Штайр» высокому, сухощавому молодому парню, вооружённому винтовкой «Ли-Энфилд».

— Держи, — выдохнул я по-сербски, — примерь-ка вот это.

Парень широко улыбнулся и тут же занял свою позицию на бруствере рядом с полыхающей цыганской кибиткой.


Второму «Штайру» я быстро нашёл аналогичного хозяина, оставив М-16 себе.

— Сколько у тебя людей с оружием? — спросил я у Тарбора.

— Тридцать пять, может, сорок. Только поэтому мы так долго и держимся. Проклятые сукины дети! Они явно недооценили наши силы.


Внезапно мы оба почти инстинктивно пригнули головы. Миномётная мина — причина тех самых мощных взрывов, что мы с Кемаллой слышали издалека, — со свистом перелетела через баррикаду и разорвалась возле одного из лагерных костров, скосив нескольких цыганских защитников.


— У тебя скоро вообще людей не останется, если они продолжат долбить из этого миномёта, — крикнул я.


— Дай мне шестерых парней, — прокричал я, — и мы заткнём эту жестянку раз и навсегда!


Тарбор не стал задавать лишних вопросов. Он коротко свистнул, и через минуту группа молодых, отчаянных цыган уже ползла за мной в обход вражеского фланга. Нам удалось зайти расчёту миномёта в тыл. Действовать пришлось тихо, чтобы не привлечь внимание основных сил ООП: в ход пошёл мой верный Хьюго, а парни Тарбора без лишнего шума пустили в дело свои длинные ножи. Когда с миномётчиками было покончено, мы развернули трофейный ствол в сторону позиций нападавших и выпустили по ним весь оставшийся боезапас. Это стало переломным моментом. Потеряв огневую поддержку и натолкнувшись на яростный, организованный отпор, террористы дрогнули и начали спешно отступать во тьму равнины.


Когда первые лучи солнца принялись рассеивать утренний туман, мы с Кемаллой на пару помогали перевязывать раненых, и вместе нам удалось спасти не одну жизнь. Завтрак едва ли напоминал привычные чай с тостами — варёная жирная баранина с бурым рисом и какими-то грубыми, неопознанными овощами, но после кровавой ночной работы эта пища показалась невероятно сытной. К шести утра суета улеглась. Всех, кому требовалась неотложная помощь и кого ещё можно было спасти, распределили по уцелевшим кибиткам. Другим повезло меньше.


Пока я очищал Хьюго от следов прошедшего боя, сыновья Тарбора безуспешно пытались собрать из обломков хотя бы один функционирующий автомобиль. В итоге было решено, что, как и гонец, отправленный ранее за медицинской помощью, я должен буду продолжить путь верхом.


Тарбор, как выяснилось, знатно гордился своими арабскими скакунами из личного табуна. Три самые быстрые лошади были немедленно оседланы. Первая досталась молодому цыгану, который помогал мне у миномёта, — он во весь опор помчался к ближайшему полицейскому посту, чтобы вызвать докторов и организовать эвакуацию раненых. Две другие предназначались для меня и моего проводника. Ни одного взрослого бойца Тарбор выделить не мог на случай, если террористы ООП вздумают вернуться. Поэтому сопровождать меня вызвалась Яла, младшая племянница барона — на вид ей было от силы лет восемнадцать.


Яла была живым воплощением представлений о дикой, пышущей здоровьем молодой цыганке: гибкая, со слегка лоснящейся кожей на груди, едва прикрытой вырезом блузы, с тонкой талией, которую можно было обхватить ладонями, и высокими, округлыми бёдрами.


На её крошечном, эльфийском личике выделялись огромные тёмные глаза.

— Я помочь Ник Картер найти другой табор, да? — Её английский звучал так, словно она заучила реплики из плохой театральной пьесы, но она очень старалась.


Я попытался было заговорить с ней по-сербски, но она подняла руку, перебивая:

— Пожалуйста, Ник Картер. Говори по-американски. Моя хотеть говорить лучше по-американски. Ты помогать мне во время конный прогулка?


Я кивнул, поймав себя на том, что улыбаюсь впервые с того момента, как мы с Кемаллой влипли в эту бойню прошлой ночью. Если бы я принялся исправлять её ошибки в режиме реального времени, это затянулось бы на вечность. Но глядя на её ровные белые зубы, полные винно-красные губы и то рвение, с которым она ловила каждое моё слово, я подумал, что это далеко не самое худшее времяпрепровождение.


Из двух предложенных арабских коней я выбрал серого жеребца с чёрной гривой, хвостом и «носками» на ногах. Девушке досталась белая кобыла.

— Ник Картер отдыхать, — скомандовала она, — пока Яла принести мясо и рис.


Я послушно кивнул — усталость навалилась такая, что было уже плевать, — и опустился на землю, прислонившись спиной к единственному уцелевшему столбу загона. Я занялся чисткой Вильгельмины; кровь с Хьюго я к тому времени уже смыл в протекавшем неподалёку ручье.


Если ООП ввязалась в это дело настолько серьёзно, что бросила против табора такие силы под личным руководством полковника Рафика, выбрасывать белый флаг они явно не собирались. Этот вирус мог свести с ума любого, превратив даже самого кроткого человека в безумного убийцу, пока его собственное тело буквально выгорает изнутри от бешеной лихорадки... Слово «дьявольский» слишком слабо описывало открытие доктора Рауфмана. От мысли о том, что этот вирус может вырваться на просторы Европы и половины Азии, прежде чем его удастся обуздать, даже у меня — человека, которого некоторые считали абсолютно безжалостным, — пробежал мороз по коже.


В цыганском лагере не было ничего стандартного, поэтому мне пришлось изрядно покопаться в кучах седел и сбруи, чтобы найти что-то отдалённо напоминающее американское кавалерийское седло. В итоге я откопал некий гибрид старого армейского седла Макклеллана.


Когда Яла вернулась, она закрепила на сёдлах бурдюки из козьих шкур — один с водой, другой с вином, а также привязала яркие тканевые мешки с провизией. К луке своего седла я подвесил рюкзак с оставшимися магазинами от М-16, а саму винтовку надёжно зафиксировал ремнями.


Выжившие сыновья и родственники Тарбора — практически все в лагере, кто мог держаться на ногах, — обступили нас перед отправлением. Крепкие рукопожатия и прощальные поцелуи были обязательной частью ритуала. Я хотел было попрощаться с Кемаллой, но жена Тарбора, приходившаяся девушке бабушкой, остановила меня, сказав, что та сейчас спит после укола.


Мы взлетели в сёдла. Яла сделала это так легко, словно родилась на лошади; она высоко подоткнула свои широкие юбки между ног и заправила их за пояс на талии, соорудив подобие импровизированных шаровар.


Разворачивая крупного серого жеребца, я вовремя вспомнил, что езда на арабских скакунах сильно отличается от управления европейскими или американскими верховыми породами. Многие справляются с ними только жёсткой рукой, потому что у этих животных всегда есть своё собственное мнение на любой счёт. Упрямые кони для упрямых людей. Жеребец тут же взвился подо мной на дыбы, проверяя на прочность моего внутреннего наездника. Я осадил его давлением коленей и мощным, уверенным натяжением поводьев, и спустя мгновение он успокоился, признав во мне хозяина — по крайней мере, на время.


Было уже начало девятого утра, когда мы двинулись через невысокую гряду холмов в сторону следующего цыганского лагеря. Мои мысли уже вовсю крутились вокруг того, что именно нам предстоит там обнаружить.


В полдень мы сделали лишь короткую остановку. Яла приготовила холодный обед из козлятины — мясо было волокнистым, по текстуре напоминающим тёмное мясо птицы, со специфическим, но довольно приятным вкусом, к которому быстро привыкаешь. У неё также нашёлся домашний сыр и чёрствый хлеб, что вкупе с терпким красным вином из бурдюка превратилось в отличную сытную трапезу. Толком не отдохнув и задержавшись лишь ради того, чтобы дать перевести дух лошадям, мы снова оказались в седле.


Сумерки сгущались стремительно. Я уже начал было терять бдительность, решив, что Рафик вряд ли оставил здесь засаду для прикрытия своего отхода — но подобные мысли в нашей работе обычно стоят жизни. Нас спасли последние отблески заходящего солнца. Они поймали блик на оптике винтовки, которая в противном случае осталась бы абсолютно незамеченной.


«Идиот!» — мысленно выругал я и невидимого снайпера, и самого себя, одновременно с этим резко перетягивая плетью лошадь Ялы по крупу, чтобы заставить её скакнуть вперёд, и тут же высылая шпорами своего жеребца. Первая пуля снайпера ООП прошла мимо. Услышав грохот выстрела, оба коня среагировали мгновенно — судя по всему, их натаскивали на это с самого рождения. Вся их спесь тут же испарилась: стрельба означала, что шутки кончились.


Нам нельзя было давать зажать себя на месте — вокруг не было никакого укрытия. Я крикнул Яле: «За мной и пригнись!». Вильгельмина уже сама прыгнула мне в руку из наплечной кобуры. Выбора не оставалось — нужно было атаковать.


я максимально прижался к мощной шее жеребца, пока его грива хлестала меня по лицу на встречном ветру. Снайпер находился ярдах в двадцати пяти. Теперь я чётко видел его: он поднялся во весь рост, чтобы получше прицелиться из своей австрийской винтовки Steyr-Mannlicher SSG. Снабжённая австрийским прицелом Kahles, SSG по праву считалась одним из самых точных снайперских инструментов в мире, хоть на Востоке, хоть на Западе. Если только этот парень не был круглым дураком с руками из заднего места, он просто не мог промахнуться даже по движущейся мишени. Собственно, оптический прицел его и выдал при первом выстреле — он, судя по всему, забыл накинуть антибликовую сетку на линзу объектива.


Могучий арабский скакун под моими ногами стремительно сокращал дистанцию. Десять ярдов, и я уже точно знал, что буду делать. Я послал коня коленями вперёд, и в трёх ярдах от стрелка гигантский серый жеребец взмыл в воздух. В тот момент, когда мы пролетали прямо над снайпером ООП, я выпрыгнул из седла, обрушившись на него всем телом и выбив винтовку из его рук. Как и большинство хороших стрелков, он был невысокого роста, коренастым и плотно сбитым.


Уходя перекатом в сторону, я успел заметить хищный блеск ножа в его руке. Мой «Люгер» от удара улетел куда-то в камни, среди которых мы кувыркались. Времени на Хьюго не оставалось. Когда боевик сделал выпад в мою сторону, я резко уклонился, позволив лезвию лишь скользнуть вдоль моих рёбер. Намертво прижав его вооружённую руку к своему корпусу, я основанием правой ладони нанёс хлёсткий и мощный удар снизу вверх прямо ему в подбородок, одновременно с этим с силой вбив правое колено ему в пах.


Следом моя правая рука скользнула вниз, и я точным ударом по локтевому нерву парализовал его пальцы, сжимавшие нож, после чего повторным движением колена снизу вверх попросту сломал его локоть в обратную сторону. Развернувшись к нему спиной и отшвыривая в сторону его бесполезную, сломанную конечность, я с размаху всадил правый локоть ему в солнечное сплетение, продолжил разворот и на обратном движении поймал его левое ухо левым локтем. Сделав полшага назад, я вбил левую ладонь снизу вверх, загоняя носовую кость прямо в мозг. Снайпер был мёртв ещё до того, как его тело коснулось земли — он безжизненным кулем рухнул к моим ногам.


Я отыскал Вильгельмину, сдул с неё пыль и вернул в кобуру под левой мышкой. Я огляделся: Яла стояла неподалёку, удерживая за поводья моего серого жеребца, а на её полных губах играла улыбка.


Я подошёл к ней, перехватил поводья и запрыгнул в седло, попутно протянув ей трофейную винтовку:

— Держи. Привяжи её к своему седлу.

— Тарбор быть прав насчёт тебя. Ты настоящий лев.


Сумерки стремительно сменились кромешной тьмой, и теперь дорога перед нами утопала во мраке. Благодатное дневное тепло бесследно испарилось, уступив место пронизывающему ночному холоду засушливой пустоши.


Продолжать путь вслепую, рискуя нарваться черт знает на что, было чистой воды безумием. Я принял решение сделать привал. Мы отыскали уединённую, похожую на пещеру скалистую расщелину чуть в стороне от тропы, и Яла быстро набрала сушняка для небольшого костра. Завернувшись в одеяло, мы съели жирную смесь из баранины и риса, запив её остатками красного вина.


А затем, там, в каменном гроте, где мы спасались от холода благодаря теплу наших тел, я внезапно почувствовал её ладонь у себя в паху.


Возможно, виной тому были безумные двадцать четыре часа за моей спиной — близость смерти всегда заставляет человека с удвоенной силой жаждать жизни. Или дело было в этом диком, животном взгляде, который отражался в её глазах в отсветах костра.


Яла, восемнадцатилетняя цыганка, племянница барона Тарбора, наклонилась надо мной и подбросила ещё пару веток в огонь. Когда она выпрямилась и повела плечом, простая крестьянская блуза соскользнула с него. Она запрокинула голову назад, чтобы развязать шёлковый платок, стягивавший её волосы на затылке, и блуза упала со второго плеча. Я слегка помог ей, тыльной стороной ладони лаская её обнажённую кожу и едва касаясь пальцами медных сосков её молодой, упругой груди.


Она подалась вперёд, и блуза окончательно соскользнула вниз, став бесполезной. Я резко запустил пальцы в её густые волосы и притянул к себе; её голова была откинута назад, а губы приоткрылись в полувздохе от боли, предвкушения и желания. Пламя костра отбрасывало красноватые отсветы на её лицо и кожу груди. Ложбинка между её грудями была обжигающе горячей, и я приник к ней губами.


Запустив пальцы правой руки под её широкую юбку, я нащупал тёмный треугольник волос и почувствовал её обжигающую влагу.


Я заставил её прогнуться в спине, прижимая её бёдра к себе. В этот момент мы оба напрочь забыли про ночной холод, согреваемые лишь теплом костра и палящим жаром её тела. Я почувствовал, как её руки лихорадочно расстёгивают мои брюки, помог ей, а затем ощутил ласку её пальцев. Её бёдра, влажные, сильные и крепкие от вожделения, обвили мою талию, и она всем телом потянулась навстречу.


Мои пальцы переносили это безумное желание на её мягкую кожу. Я сделал резкое движение вперёд и почувствовал, как она буквально втягивает меня в себя. Это длилось целую вечность, которая пролетела как одно мгновение. Волны её оргазма накатывали одна за другой, пока я сам уже не смог сдерживаться, и тот миг, которого мы оба так страстно желали и одновременно боялись, наступил и растаял — желали ради его экстаза, боялись потому, что, достигнув пика, он безвозвратно уйдёт.


И теперь, когда её женская страсть была полностью утолена, она, словно маленькая девочка, которой она ещё совсем недавно была, свернулась калачиком у меня под боком, укрывшись краем моей куртки, и безмятежно заснула до самого утра.


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Солнечные лучи робко скользнули по горизонту, и я проснулся. Я проспал целых десять часов. Несмотря на утреннюю прохладу, мне не было холодно, как и девушке. Кончиками пальцев я обвёл контур улыбки на её губах, и она открыла глаза.

— Я приготовить тебе завтрак, Ник Картер.


Я рассмеялся и ответил, слегка передразнивая её манеру:

— Ты приготовить мне завтрак, Яла.


Когда она поднялась и попыталась встать на ноги, я отвесил ей крепкий, но любящий шлепок по заднице. Она посмотрела на меня, и мы оба понимали, что этот день разведет нас по разным дорогам и, возможно, мы больше никогда не встретимся. Но тепло проведённого вместе вечера теперь навсегда останется между нами.


На завтрак были инжир и финики с солоноватым на вкус сыром и чёрствым чёрным хлебом. На этот раз вместо вина была вода, а также несколько кофейных зёрен, которые мы жевали, снова выдвигаясь в путь.


Позже, когда мы поднялись на вершину последнего холма перед вторым цыганским табором, нашему взору предстала жуткая картина. Солнце всё ещё стояло низко, утренний туман рассеивался, превращаясь в клочья пара, а палатки, телеги и машины цыганского лагеря лежали в руинах и пепле. В воздухе витал густой, одурманивающий запах горелой плоти, похожий на безумный женский парфюм. Слышался приглушённый плач детей — плач, на который никто не отвечал всю ночь. Несколько женщин в разорванной, нищенской одежде безжизненно бродили по лагерю: они, словно автоматы, опускались на колени, чтобы напоить раненых, а затем поднимались, делали несколько шагов и снова окунали свои черпаки в грубо вытесанные деревянные вёдра. Мужчин почти не осталось; все уцелевшие сгрудились вокруг разорванных остатков шатра в самом центре лагеря.


Полковник Рафик и его террористы из ООП уже побывали здесь и ушли. Но досталась ли им ампула?


Держа перед собой украшенный самоцветами кинжал Тарбора, точно крест крестоносца, я пустил своего горячего арабского скакуна рысью по обугленной земле. Смрад бойни здесь ощущался ещё сильнее, а дым от горящих повозок и палаток едва способствовал тому, чтобы заглушить трупный запах. Яла ехала следом за мной; цокот копыт её лошади был единственным звуком, пробивавшимся сквозь плач детей и стоны раненых.


Яла подсказала мне, что здешние люди говорят на болгарском, поэтому, когда мы приблизились к группе мужчин, я остановил коня и обратился к ним на их языке:

— Я Ник Картер, друг Тарбора. Мне нужна ваша помощь, чтобы выследить и покарать врагов, которые так жестоко обошлись с вашим народом.


Мужчины, одетые по большей части в полуобгоревшие лохмотья, расступились, пропуская нас к человеку преклонного возраста. Он не выглядел таким же крепким и цветущим, каким был Тарбор, но имел с ним сильное портретное сходство. Полулежа на подушках, брошенных прямо на голую землю, он произнёс:

— Я Йелег, брат великого Тарбора. Если у тебя его кинжал, значит, ты его друг. Какие от него вести?


— Только горькие, Йелег, особенно в такое время, — ответил я, внутренне готовясь к его следующему, неизбежному вопросу.


Однако Йелег не стал ни о чём спрашивать. Вместо этого он глухо произнёс:

— Мой брат Тарбор... Он погиб как мужчина? Забрал с собой многих из этих выродков?

— Да, и в том, и в другом ты прав, — ответил я.


— Тогда подойди ко мне, друг Тарбора, и я помогу тебе.


Он слабо махнул рукой, и один из его людей перехватил поводья моего коня. Яла поспешила уйти к остальным женщинам, а я спустился на землю и встал перед братом Тарбора.


— Они были здесь? Люди с автоматами? — задал я излишний вопрос.

— Да, — ответил он. — Они были здесь, но не такими уж большими силами. Часть из них уже были ранены, и если бы не это, мы бы точно все погибли.


Он жестом пригласил меня присесть рядом, и я без лишних уговоров пересказал ему историю нападения на табор его брата и то, как я оказался здесь. Йелег, получивший лишь лёгкое ранение, искренне горевал о кончине брата, но, кажется, ничуть не обижался на смех и одобрительные кивки, которые вызывали у окружавших нас мужчин подвиги Тарбора, когда я рассказывал, как тот спас мне жизнь перед смертью.


— Тарбор, должно быть, очень высоко ценил тебя, Ник Картер. Чем мы можем тебе помочь?


Он жестом велел остальным отойти подальше и попытался прикурить сигарету. Я поднёс ему огонь, а затем закурил сам.

— Я ищу небольшую шкатулку с драгоценностями. Содержимое шкатулки само по себе не имеет большой ценности, но... — я запнулся.


— Мы цыгане и мы воруем у гаджо, но мы также люди чести. Я не предам своего брата, я не предам друга своего брата.


Он глубоко затянулся сигаретой так, как это делают шерпы: зажал сигарету между безымянным пальцем и мизинцем и втягивал дым через зажатый кулак. Это служило своеобразным естественным фильтром и в то же время позволяло сделать чистый и полный вдох, чтобы по-настоящему прочувствовать табачный дым.


— Камни в шкатулке могут иметь какую-то мелкую ценность, но внутри неё, — продолжил я, — находится маленький стеклянный флакон, а в нём — зараза. Эта болезнь настолько ужасна, что сводит людей с ума, заставляя их убивать своих жён, друзей и детей, а затем пожирает их собственные тела лихорадкой и смертью.


— Если ты такой порядочный человек, каким тебя считал мой брат, зачем тебе нужен этот флакон, Ник Картер?


На мгновение я растерялся, не зная, что ответить, но в конце концов озвучил то, что, как я надеялся, было чистой правдой:

— Я хочу передать его хорошим докторам в моей стране, Америке, и в Англии. Врачам, которые уничтожат это зло во флаконе раз и навсегда.

— А что будет с человеком, который создал это зло?


Я глубоко затянулся сигаретой, затем посмотрел на него в упор, мимолётно коснувшись пальцами рукоятки «Люгера» Вильгельмины, которая была видна под моей расстёгнутой штормовкой.

— Этого человека я убью сам.


Он ненадолго задумался, а затем приказал:

— Где Ирания? Девчонка Ирания, воровка, приведите её ко мне!


Но Ирании нигде не было видно. Женщины табора выделили место для Ялы и меня, пока мы ждали, пока Йелег выяснит, что случилось с девушкой. Воспользовавшись паузой, я наконец-то как следует почистил Вильгельмину с использованием масла и растворителя, проверил патроны в запасных восьмизарядных магазинах, а также нанёс тонкий слой масла на лезвие Хьюго. Что-то подсказывало мне, что оба моих старых друга — а возможно, и газовая бомба Пьер — очень скоро снова пойдут в дело. Я подумал о Хоке — возможно, он всё ещё в Лондоне, а может, уже вернулся в Вашингтон. В очередной раз он отправил меня на невыполнимое задание, и вот я снова здесь, и на этот раз на моих плечах, возможно, лежит судьба всего мира.


Казалось не совсем справедливым, что пока я бьюсь над решениями, от которых зависит жизнь или смерть миллионов людей, Хок где-то там попыхивает своими вонючими сигарами и нежно поглаживает фарфоровые статуэтки орлов... Неужели я действительно завидовал ему? Завидовал его безопасности, противопоставляя её опасностям и драйву собственной жизни? Один взгляд на Ялу, на рубиновую полноту её губ, на манящую ложбинку на груди...

— Ты улыбаешься, Ник Картер? Мне? Яле?


Я наклонился и коснулся её губ своими:

— Не из-за тебя, Яла, но благодаря тебе — самую малость.


— Есть новости об Ирании-воровке! — выкрикнул плохо одетый мужчина с карабином «Спрингфилд» за спиной, шумно врываясь в палатку.


Я тут же вскочил и пошёл на выход. Я широким шагом пересёк лагерь, чувствуя, как энергия буквально переполняет меня и передаётся всем вокруг. Йелег, к которому, судя по всему, начали возвращаться силы, сидел, прислонившись спиной к стволу дерева.

— Есть известия. Ирания. Её брат мёртв, мы нашли его обгоревшее тело во-о-оон там. Её с ним нет. Одна из женщин говорит, что в ту ночь, о которой вы упоминали, Ирания и её брат рассказывали, что нашли на дороге под Стамбулом разбитую машину русского производства. Водитель пострадал в аварии, и Ирания с братом обыскали его вещи. Денег нашли немного, но, когда уже собирались уходить, наткнулись на небольшую шкатулку с жемчугом и другими драгоценностями. Тогда Ирания с братом отогнали его машину к больнице под Стамбулом и оставили его там, чтобы его нашли, а шкатулку забрали себе в качестве награды за доброе дело. Теперь, после вчерашнего налёта, Ирания сбежала. На маленьком «Фольксвагене» — единственной машине, которая осталась на ходу после боя. Она держит путь в Стамбул, к своему кузену-свинье по имени Нреха. Я попросил сына записать, где этот Нреха жил в последний раз.


Он протянул мне обрывок бумажки с едва разборчивыми каракулями.

— Спасибо, Йелег, — произнёс я. Значит, погоня возвращается в Стамбул — туда, где всё и началось. — А другой машины нет?

— Ни одной рабочей.


В этот момент молодой парень, вероятно, один из сыновей Йелега, наклонился и что-то прошептал ему на ухо. Руки Йелега вытянулись перед собой, он сжал кулаки, изображая кручение рукоятки газа, издал характерный звук «вру-у-ум» и рассмеялся:

— Ты сможешь на таком поехать? На этой штуке? — Он снова изобразил рёв мотора и расхохотался.


Молодой человек пояснил:

— Мотоцикл. Старый армейский, списанный. «Сын Чарли Дэви»?

— Мотоцикл? — удивлённо воскликнул я. — «Харлей-Дэвидсон»?

— Да, именно он.

— Да, конечно смогу, — ответил я с улыбкой.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


И это действительно был он, старый армейский «Харлей». Мотоцикл времён Второй мировой войны, в комплекте с коляской. Но, если не брать в расчёт его почтенный возраст и грубо перетянутое сиденье, выглядел он относительно ухоженным и находился в хорошем рабочем состоянии. Яла позаботилась о том, чтобы у меня был запас провизии на день, а я упаковал в багажник остатки запасных патронов к М-16, саму штурмовую винтовку и баранью ногу, взять которую настоял Йелег.


Пришло время прощаться с цыганами и, в особенности, с Ялой. Она изо всех сил пыталась использовать свой лучший «американский», чтобы сказать мне «до свидания»:

— Яла быть очень приятно делать знакомство для Ник Картер.


Я с улыбкой посмотрел на девушку, забавную в своей напускной официальности, а затем тихо поправил её:

— ...с Ником Картером, а не для. — А затем добавил: — Нику Картеру было очень приятно познакомиться с Ялой... А ну-ка иди сюда!


Я крепко поцеловал её в тёплые, влажные губы и отвесил любящий шлепок по её округлой, упругой заднице.


Пожав руку Йелегу — он уже мог ходить, хоть и с посторонней помощью, — и помахав на прощание остальным цыганам, я оседлал «Харлей», повернул ключ зажигания и с весёлым тарахтением выкатил со двора лагеря.


Сверкнув на повороте в сторону Стамбула, я поймал себя на мысли: какая она, эта девчонка Ирания? Если сам Йелег без обиняков назвал её воровкой, значит, клеймо она заслужила честно. И теперь, когда она добралась до мегаполиса, всё могло стать в разы хуже. Подобно мифической Пандоре, если она из любопытства вскроет флакон на дне шкатулки, то выпустит наружу самых жутких демонов, о существовании которых даже не догадывается.


В черте города шансы на то, что она попытается сбыть содержимое шкатулки перекупщикам и лишь затем наткнётся на ампулу, возрастали. Или она вовсе выбросит ларец за ненадобностью. Что, если она без тени сомнения швырнёт его в воды Босфора, где он со временем разгерметизируется и выпустит чуму будущего? Или шкатулку у неё просто украдут, либо перепродадут из третьих рук? Произойди любое из этого — и вероятность отыскать ампулу упадёт ниже нуля. А затем неизбежно придёт мор, сметая Европу и половину Азии волной смертоносного безумия.


А что насчёт полковника Рафика? Если вирус попадёт к нему и он пустит его вход против Израиля, Третья мировая война станет реальностью, и это отнюдь не праздные домыслы. Пожалуй, воровка Ирания действительно была Пандорой наших дней, которую будущие поколения проклянут с тем же неистовством, что и её античный прототип.


Рафик со своими головорезами дышал мне в пуп где-то впереди, возможно, преследуя ту же самую девчонку. И, конечно, нельзя было сбрасывать со счетов русских, которые до сих пор — по крайней мере, в поле моего зрения — не сделали ни единого дебютного хода в этой смертельной партии. А ведь были ещё неофашисты во главе с доктором Рауфманом — тем самым зловещим гением, который и выделил содержимое этого злосчастного флакона.


Я как раз спускался по пологому склону широкой гряды холмов, когда позади раздался надрывный рев автомобильных моторов. Как любой нормальный байкер, я бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Два чёрных седана марки «Москвич» явно выжимали из себя всё не ради загородной прогулки. Мои худшие опасения подтвердились секундой позже, когда из переднего пассажирского окна головной машины высунулся уродливый раструб советского ППШ, и в мою сторону полетел свистящий град цельнооболочечных девятимиллиметровых вестников смерти.


Максимально прижавшись к рулю, я крутанул до упора рукоятку газа, заставляя тяжёлый «Харлей» резко ускориться. На прямой я мог бы постепенно оторваться от них, но дистанция сокращалась слишком медленно, и пистолеты-пулемёты успели бы сделать свою работу до того, как я вышел бы из зоны поражения. Я лихорадочно искал глазами хоть какой-то склон или насыпь, куда мог бы направить тяжёлый байк, чтобы уйти с открытой дороги и скинуть хвост. Но тщетно. Оперативники КГБ грамотно выбрали место для засады. На протяжении следующих нескольких миль дорогу зажимала отвесная скала с одной стороны и внезапно разверзшиеся пропасти с другой. Едва мы заложили крутой вираж — а ППШ всё ещё щедро крошил гравий у моих задних колес, — как дорожное полотно и весь ландшафт резко оборвались в глубокое ущелье шириной примерно в четверть мили.


Чуть дальше впереди каньон заметно сужался, и в моей голове начал созревать безумный план побега.


Но до сужения оставалось больше мили, а «Москвичи», забитые комитетчиками до отказа, буквально висели на колесе. Осторожно, задействовав левую руку, я выудил Вильгельмину из её гнезда под мышкой. Уперев большой палец в левую часть рамки, я привычным щелчком снял «Люгер» с предохранителя. На следующем изгибе дороги, когда ведущий «Москвич» притормозил перед маневром, я обернулся и выдал двойку — одна из девятимиллиметровых экспансивных пуль с оглушительным треском пустила метровую паутину трещин по лобовому стеклу преследователей. Седан резко вильнул: водитель явно на секунду потерял контроль над машиной. Шедший следом автомобиль резко ударил по тормозам, уходя в занос, чтобы избежать столкновения с напарником.


Быстро заткнув Вильгельмину за пояс брюк, я выжал из «Харлея» всё, на что он был способен, и пулей устремился вперёд. За очередным поворотом ущелье действительно резко сузилось, точь-в-точь как я и рассчитывал. Времени на то, чтобы прикидывать расстояние в уме или делать пробные заезды для набора скорости, не было. Шанс был всего один — пан или пропал, идём ва-банк. Впрочем, удача была на моей стороне, хотя бы частично. Когда «Москвичи» снова начали сокращать дистанцию, а автоматы яростно затрещали из передних и задних окон, гравийная дорога пошла под уклон. С увеличением угла спуска росла и моя инерция. Конец дороги приближался на бешеной скорости, и пасть ущелья уже разевалась, готовая поглотить меня.


И вот я взмыл в воздух. Колёса бешено вращались в пустоте, а встречный поток ветра нещадно хлестал меня по лицу и волосам. Противоположный край ущелья был в двадцати, пятнадцати, десяти футах. Траектория полёта мотоцикла начала стремительно падать, а до твёрдой земли оставалось ещё добрых пять футов. Слишком поздно я сообразил, что следовало отцепить чертову коляску. Ещё мгновение — и заднее колесо пошло вниз; махина казалась настолько тяжёлой, что байк рисковал замереть прямо в воздухе, и тогда камни на дне каньона стали бы моей могилой.


Раздался страшный скрежет, и я почувствовал, как переднее колесо с силой ударилось о скальную породу, а следом за ним, юзом, заскочило и заднее. Сцепка с коляской от такого удара не выдержала, лопнула, и люлька на бешеной скорости улетела по безумной касательной куда-то в сторону. Из-за резкого перепада массы «Харлей» завалился набок, и я рыбкой выскочил из седла, спасая собственную шкуру.


Тяжело дыша, я обернулся. Передние колёса одного из «Москвичей» замерли у самого обрыва на той стороне ущелья. Находившиеся в машинах чекисты уже вовсю поливали землю вокруг меня из своих ППШ и АК-47.


Резко поднявшись с земли, пока Вильгельмина в моей правой руке уже огрызалась встречным свинцом, я метнулся к «Харлею» и повернул ключ в замке, чтобы не угробить аккумулятор. Оглядевшись, я заметил коляску в двадцати ярдах — она перевернулась возле скального выступа, и её колесо всё ещё бешено вращалось в воздухе.


Отстреливаясь на бегу и закладывая безумные зигзаги, чтобы сбить им прицел, я почувствовал, как затвор «Люгера» встал на задержку — пуст. Пока трескотня их автоматов усиливалась, злобно взрывая фонтанчики грязи у моих ног и в клочья разрывая одежду, я преодолел последние футы и рыбкой нырнул за перевёрнутую люльку. Рванув М-16 из багажного отсека и переведя флажок переводчика огня на автоматический режим, я от души веером резанул по моим врагам на той стороне расщелины.


Мой первый же шквал срезал троих; одному из кагэбэшников пуля почти полностью снесла голову.


Ритм их стрельбы сбился, пока я опустошал остатки тридцатизарядного магазина, после чего привычным движением вогнал новый рожок из рюкзака. У меня оставалось ещё три магазина — вполне достаточно, чтобы сдерживать их какое-то время, но явно недостаточно, чтобы сидеть здесь вечно. Дав короткую отсечку, я выкроил секунду, загнал свежий магазин в рукоятку «Люгера», резко передёрнул затвор, досылая патрон, и поставил её на предохранитель, возвращая на место в наплечную кобуру.


На той стороне оставалось ещё пятеро советских оперативников, и мы застряли в глухом пате. Похоже, пришло время для Пьера — моей карманной газовой бомбы. Ветра практически не было, а всего неделю назад мне как раз вкатили комплексную инъекцию атропина и тетратиазида, так что запас прочности и иммунитета у меня ещё оставался приличный. Я запустил руку в брюки, где в специальном потайном мешочке позади мошонки был надёжно закреплен Пьер. Для этой бомбы использовался сжиженный гидрохлорсарсомазин — один из самых смертоносных нервно-паралитических газов в мире. Я резко потянул за маленький красный хлястик — всё равно что выдернул чеку из гранаты. Теперь малейшее сотрясение спровоцирует выброс ядовитого облака. Дав короткую очередь из М-16, чтобы заставить их прижать головы к земле, я выпрямился во весь рост и, точно питчер в финальном иннинге Мировой серии, отвёл руку назад для своего лучшего броска. Прямо сейчас счёт был равным, а КГБ занял все базы, готовый помножить мою жизнь на ноль. Но едва Пьер приземлился на той стороне, я выбил их главного бьющего: один за другим бойцы противника — их автоматы напоследок беспорядочно строчили в землю у ног или по собственным товарищам — забились в жутких судорогах и повалились замертво. Мы оба были гостями на турецкой земле, но я мысленно ухмыльнулся: в конце концов, бейсбол придумали американцы. И Пьер оказался чертовски классным игроком.


Один из русских всё ещё сжимал в руке тангенту от приборной радиостанции, и даже через ущелье сквозь треск статики я слышал хриплый голос с тяжёлым украинским акцентом, который требовал ответа.


Наличие рации означало лишь одно: впереди меня ждёт ещё один комитет по встрече. И мне очень не хотелось заставлять их ждать. Я вогнал свежий рожок в М-16, поставил её на предохранитель и закинул лёгкую штурмовую винтовку калибра .22 за спину на тактическом ремне. Следующий пункт программы — «Харлей».


Оседлав его и зажав махину между ног, я заставил мотор ожить с пол-оборота. Бросив прощальный взгляд на Пьера и его филигранную работу, я рванул с места.


Никакой дороги здесь не было и в помине, но, если не брать в расчёт необходимость лавировать между крупными валунами и гранитными плитами, неспешная поездка давалась относительно легко. Миль через двадцать я должен был перехватить какое-нибудь шоссе, ведущее прямиком в Стамбул, и вот тогда можно будет по-настоящему прибавить ходу.


Утро выдалось ясным и свежим, а прохладный воздух приятно покалывал ноздри от встречного ветра.


Но внезапно сквозь надрывный рев мотора и свист ветра я услышал то, чего боялся больше всего. Запрокинув голову вверх, я увидел его. Это был вертолёт далеко не советского производства — надо мной завис классический Huey UH-1D, из тех, что активно использовались на ранних этапах войны во Вьетнаме. Американские опознавательные знаки были тщательно закрашены, да и турельные 7.62-миллиметровые пулемёты М-60 вместе с ракетными пилонами, судя по всему, отсутствовали. Однако я прекрасно понимал, что Дядя Сэм не прислал бы за мной службу спасения — особенно когда знакомый и зловещий треск АК-47, работающих на полном автоматоне, принялся яростно кромсать землю прямо за моим задним колесом.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


«Ник Картер — Покойся с миром». Честно говоря, эпитафия так себе, мне решительно не нравился такой расклад. Вертолёт «Хьюи», забитый оперативниками КГБ, чьи АК-47 строчили в безостановочном темпе, закладывал широкие виражи у меня за спиной и по флангам. Шквал из мелких камней и пыли, поднимаемый мощными лопастями несущего винта, закручивался вокруг меня плотным вихрем. Это был лишь вопрос времени — когда одна из сотен пуль, вылетающих из стволов Калашниковых, настигнет меня или повредит какую-нибудь жизненно важную деталь мотоцикла. Единственным выходом было выиграть немного времени — если, конечно, это вообще представлялось возможным.


Краем глаза на самом горизонте справа я заприметил густую полосу, похожую на старую оливковую рощу. Я резко заложил руль тяжёлого мотоцикла в ту сторону: деревья могли стать отличным естественным укрытием. Если мне удастся добраться до них, я смогу спешиться, открыть ответный огонь и, если повезёт, срезать вертушку или хотя бы повредить её настолько, чтобы заставить повернуть назад. Роща стремительно приближалась, вырастая перед глазами. И тут, почти в самый последний момент, я увидел...


...что-то еще. Прямо по курсу землю рассекала гигантская трещина — глубокий каньон, словно вырванный из плоти равнины древним землетрясением или смещением тектонических плит. Но этот обрыв, в отличие от предыдущего, был слишком широк для прыжка. Пропасть намертво отрезала мне путь к спасительной оливковой роще.


Поворачивать назад было нельзя — пулемётные очереди с вертолёта КГБ ясно давали это понять. Расщелина зияла впереди, как открытая могила. Я резко осадил мотоцикл у самого края и рванул вдоль обрыва. Чуть дальше я заметил некое подобие грубой тропы, уходящей круто вниз. Времени проверять, ведёт ли она до самого дна, где среди острых валунов бурлил ледяной поток, не оставалось. Пришлось ставить на карту всё. Я заложил крутой вираж, разворачивая тяжёлый «Харлей» почти на девяносто градусов и волоча ноги по земле, чтобы удержать равновесие.


Если это и была тропа, то проложили её горные козы. Мотоцикл швыряло и водило из стороны в сторону, гравий летел из-под колёс веером, мелкие камни больно секли кожу рук и лица.


«Хьюи», к счастью, отвалил чуть назад и завис повыше: преследователи, видимо, решили поберечь патроны и предоставить грязную работу коварному ущелью. Тропа состояла из бесконечной вереницы крутых, почти прямоугольных изломов. Маневрировать на такой скорости, когда «Харлей» надрывно кашлял и вибрировал между ног, было задачей за гранью возможного. Гравитация с бешеной силой тащила многокилограммовую машину по прямой линии вниз, и каждый поворот превращался в яростную борьбу за выживание. Одно падение означало конец. Навсегда.


Внезапно прямо посреди тропы вырос огромный валун. Я попытался пустить байк юзом в обход препятствия, но потерял контроль над управлением. Тяжёлая махина завалилась, с грохотом увлекая меня за собой. Я мгновенно сгруппировался и пошёл перекатом, не смея даже пытаться затормозить, иначе многокилограммовый мотоцикл просто раздавил бы меня своим весом. Острые, смертоносные камни на дне каньона стремительно неслись навстречу. Я вжал локти и ладони в голову, стараясь максимально защитить её от гранитных осколков, которыми был усыпан склон. До дна оставалось меньше десяти ярдов — от силы восемь, — и мне нужно было срочно гасить инерцию падения. Если бы я на такой скорости влетел в скальное основание, то остался бы трупом или калекой. Я резко довернул бёдра под прямым углом к траектории движения и раскинул руки в стороны, силясь зацепиться за склон.


Бросив взгляд вверх, я увидел, что огромный «Харлей» всё ещё летит следом, буквально в паре футов за мной. Собрав последние силы, я выгнул корпус влево, меняя направление своего скольжения. Я по-прежнему не мог остановиться, но теперь вместо неуправляемого кувыркания я хотя бы сползал вниз, и гораздо медленнее. Рыхлая земля и мелкая галька у подножия каньона не давали никакой опоры для рук и ног. «Харлей», к счастью, с оглушительным скрежетом пролетел мимо.


Мне удалось снова перевернуться — на этот раз с груди на спину, гася скорость за счёт упёртых в землю локтей. Я чувствовал, как острый гравий пробивает плотную ткань штормовки и рубашки, безжалостно сдирая кожу. Но внезапно движение прекратилось.


Оглядевшись, всего в нескольких футах от усыпанного валунами дна ущелья я увидел то, что осталось от моего транспортного средства. Сказать, что «Харлей» разлетелся на тысячу осколков, было бы преувеличением, но пара десятков крупных деталей — это очень близко к истине. Осторожно, пока над головой с нарастающей силой рокотали лопасти вертолёта, я пошевелил руками и ногами. Тело отозвалось тупой болью в ушибах, но, по-видимому, чудом ничего не было сломано. Перейдя в полуприсед, я перебрался через груду камней и укрылся за крупным скальным выступом. В паре футов за моей спиной ревел горный поток, и его ледяные брызги приятно холодили избитое тело. Штурмовая винтовка М-16 потерялась где-то в процессе падения. Я скользнул рукой под левую мышку — обнадеживающая тяжесть Вильгельмины была на месте. Я крепко обхватил рукоять «Люгера», рванул его из кобуры и привычным движением большого пальца снял с предохранителя.


Вертолёт заходил на цель. Логика подсказывала, что они меня достанут, но я собирался дорого продать свою жизнь и забрать с собой как можно больше комитетчиков. «Хьюи» медленно снижался. Я сам не раз сидел за штурвалом вертушек и прекрасно знал, насколько они чувствительны к восходящим потокам воздуха в замкнутых пространствах. Пока машина осторожно протискивалась между стенами каньона, я мысленно отдал должное пилоту — дело он своё знал туго.


Ещё мгновение — и они откроют огонь. Я огляделся по сторонам, оценивая позицию. Дальше по течению ущелье заметно сужалось, поскольку русло реки глубже врезалось в скальную породу. Поднявшись на ноги, я бросил быстрый взгляд на приближающийся вертолёт. Решение было принято. Сейчас мы проверим, насколько этот пилот действительно хорош.


Я двинулся вперёд, пробираясь по самому руслу реки. Камни под ногами были скользкими от водорослей, а ледяная, бурлящая вода мгновенно сковала щиколотки холодом. Я упрямо шёл вперёд и через несколько секунд, приноровившись к силе течения, перешёл на осторожный бег. Вертолёт был уже совсем близко — надрывный рев двигателя и свист лопастей полностью заглушали грохот горной реки.


Я задрал голову. Ветвями выше, примерно в четверти мили над моей головой, каньон оставался прежней ширины, но здесь, у самой воды, стены стремительно сближались, образуя узкую каменную воронку не более тридцати футов в поперечнике. Если вертолёту вздумается преследовать меня и дальше, пилоту придётся держать машину высоко и идти на минимальной скорости, ловя опасные воздушные ямы и внезапные порывы ветра там, где сталкивались потоки воздуха разной температуры.


Но сидевшие на борту КГБшники, похоже, тоже просчитали этот расклад. Их АК-47 затрещали с новой силой. Шальные пули с противным рикошетом принялись крошить смыкающиеся скальные стены по обе стороны от меня. Впереди русло реки делало крутой изгиб вокруг острого каменного мыса, чьи гладкие, словно зеркало, стены оканчивались угрожающими навесами. Я добежал до этого выступа и рыбкой нырнул за него. Тыльной стороной правой руки я быстро вытер воду с глаз, вскинул Вильгельмину и поймал мушкой цель, используя гранитный валун в качестве упора. Для выстрела на сотню ярдов по движущейся мишени — пусть даже и медленно летящей — мне требовалась максимальная точность.


Я выпустил одну девятимиллиметровую экспансивную пулю, затем вторую, третью. Вертолёт резко дернулся в сторону, пытаясь уйти с линии огня. Внезапно из открытого проёма десантного отсека «Хьюи» наружу вывалился человек в тёмной одежде с характерным силуэтотом автомата Калашникова в руках. Его тело падало словно в замедленной съёмке. Он рухнул лицом прямо в бурлящий поток, и глухой, страшный хруст его черепа о камни отчетливо долетел до моего слуха. Вертолёт спешно заложил вираж назад. Опустив левую руку в воду, чтобы удержать равновесие на скользком дне, я мазнул взглядом по течению и тут же отдёрнул ладонь — вода вокруг меня окрасилась в розовый цвет от крови мертвеца.


Я рванул со своей огневой позиции и снова побежал вниз по течению. Теперь русло сузилось настолько, что я мог удерживать равновесие, просто раскинув руки в стороны и касаясь кончиками пальцев противоположных скальных стен. Но и глубина резко увеличилась — ледяной поток доходил уже до пояса, а вода казалась ещё холоднее. Я осторожно обернулся: вертолёт снова садился мне на хвост.


Удерживать равновесие становилось всё труднее. Гладкие, отполированные веками камни под толщей бурлящей воды были невероятно скользкими, а поднимающийся уровень реки превращал каждый шаг в смертельную лотерею. Вода поднялась уже выше пояса, перекатываясь через грудь, бурля и разбиваясь о каменные тиски, которые сузились до ширины моих плеч. Я развернулся лицом к преследователям, вплотную прижавшись спиной к гранитной стене, и вскинул Вильгельмину закоченевшей от холода рукой, готовясь принять свой последний бой. В магазине оставалось всего пять патронов, а пытаться нащупать в насквозь промокших карманах запасные рожки под бушующим белым потоком было абсолютно бесполезно.


Когда вертушка пошла на сближение, а оставшиеся оперативники КГБ открыли шквальный огонь из своих автоматов, я нажал на спусковой крючок. Я чётко видел, как мои пули с сухим стуком рикошетят от бронированных элементов фюзеляжа. Один выстрел, два, три — осталось всего два патрона. Вертолёт завис практически прямо надо мной, на высоте не более длины городского квартала. Пилот осторожно вёл машину вниз, явно наперекор здравому смыслу и инстинкту самосохранения. Трескотня Калашниковых усилилась, а каменные стены вокруг меня буквально завыли от сотен рикошетящих пуль. Поймав момент, я выпустил последние два патрона прямо в брюхо оливково-зелёного фюзеляжа «Хьюи». Первая пуля ушла в молоко. Вторая — снайперски перебила топливную магистраль.


Грохот взрыва за зажатых каменных тисках каньона многократно усилился и отразился от стен оглушительным эхом. Огненный шар уничтожил кусок неба над моей головой, а обжигающая волна жара опалила лицо.


У меня оставался один-единственный шанс. Намертво зажав в кулаке пустую Вильгельмину, я нырнул под пенящуюся поверхность воды. Пробиваясь вперёд и вниз сквозь сужающийся подводный туннель, я кожей чувствовал, как звуковые волны от падающих обломков вертолёта бьют по воде, усиливаясь под поверхностью в тысячи раз. В какой-то момент я сжался на самом дне, плотно прижав ладони к ушам — судя по всему, прямо над моей головой сдетонировал масляный картер двигателя.


Когда воздух в лёгких почти закончился, я упрямо поплыл вперёд. Теперь главной угрозой стал сам подводный коридор, который стремительно сужался. Вынырнув, чтобы сделать глоток воздуха, я с ужасом понял, что больше не контролирую своё тело — течение было слишком сильным. Поток с бешеной скоростью нёсся в узкий каменный туннель впереди, уходящий куда-то вниз, в кромешную тьму. Я отчаянно забился в воде. На долю секунды мне удалось зацепиться за скалу, и пустой «Люгер», который я всё ещё сжимал в руке, со скрежетом скользнул по гладкой поверхности гранита. Но зацепиться было решительно не за что, и поток с силой увлёк меня под воду. Я успел сделать глубокий вдох перед тем, как окончательно потерял контроль. Плыть в такой ситуации было бессмысленно и энергозатратно. Обхватив голову руками, чтобы защитить лицо, я мог лишь довериться течению, которое с силой тащило меня вглубь туннеля. Узкие, гладкие каменные стены намертво зажали моё тело. На долю секунды я застрял — плечи намертво вклинились между скальными выступами.


Я изо всех сил извернулся против бешеного напора воды, пока лёгкие уже горели от нехватки кислорода, и резко подал плечи вниз. Меня внезапно освободило, и я полетел дальше, со всего маху бьясь о стены туннеля, пока вокруг царила абсолютная, глухая тьма. Я чувствовал, как сознание постепенно ускользает. Мысль о неминуемой смерти — из-за её внезапности и моего полного бессилия перед ней — на секунду ужаснула меня, но затем показалась даже забавной. «Кислородное голодание», — услужливо подсказал профессиональный клинический голос где-то на задворках моего угасающего разума. Мне отчаянно захотелось рассмеяться и велеть этому голосу заткнуться. Всё, что для этого требовалось — просто открыть рот и попытаться произнести эти слова, и тогда всё было бы кончено: и эта жгучая боль в лёгких, и невыносимый стук в висках, и бесконечные ушибы, которые моё тело собирало со всех сторон, пока я мчался сквозь подводные кручи...


Внезапный яркий свет заставил меня зажмуриться. Свет! Я изо всех сил заставил свои рефлексы работать, твердя себе, что нужно бороться до конца. Внезапно я оказался на открытом пространстве, на мгновение вынырнув на поверхность. Вокруг всё бурлило и неслось с бешеной скоростью. Сделав глубокий вдох, я сощурился от яркого солнца. И тут я понял, что снова падаю. «Неужели это и есть смерть?» — мелькнула мысль. Я со всего маху врезался в воду, болезненно ударившись спиной о каменистое дно реки. Кое-как высунув гудящую голову на поверхность, я с ужасом увидел, что бешеное течение несёт меня прямо к обрыву гигантского водопада. И через секунду я улечу вниз. Впереди, в том месте, где русло реки резко сужалось перед падением, из воды торчал острый каменный зубец. Я лихорадочно вытянул руку и чудом сумел ухватиться за эту шаткую опору. Моя

левая рука отозвалась дикой, острой болью. Я кое-как вытянул её из воды и попытался обхватить камень обеими руками. Почти на одной лишь силе воли мне каким-то чудом удавалось подтягивать своё тело вверх. Буквально в нескольких дюймах от меня свисала низкая толстая ветка дерева. На вид листва и текстура коры казались крепкими, живыми. Наступил момент истины: рискну ли я отпустить камень? Долго удерживаться на зубце я бы не смог — пальцы уже начали предательски соскальзывать. Но что, если ветка гнилая или вот-вот треснет? Я бросил быстрый взгляд через плечо. До края водопада оставались считанные ярды, а далеко-далеко внизу ревела белая пена и топорщились острые камни. Падение туда не оставляло ни единого шанса на выживание.


Вильгельмина по-прежнему была зажата в моём правом кулаке — невероятно, но я так и не выпустил пистолет на протяжении всего этого кошмара. Недолго думая, я открыл рот и намертво зажал зубами верхнюю часть затвора «Люгера». Освободив правую руку, я резко выкинул её вперёд. До дерева оставались считанные сантиметры. Течение влекло меня вниз всё быстрее, ледяной поток жадно хватал за ноги, затягивая обратно в свои смертельные объятия. Собрав в кулак все оставшиеся силы, я отвёл правую руку назад и мощным рывком швырнул всё своё тело вперёд. Пальцы правой руки намертво сомкнулись вокруг ветки.


Это был пан или пропал. Я с силой потянул ветку на себя — она подалась! В голове промелькнул миллион страхов: а вдруг она надломлена? Я продолжал тянуть, и в какой-то момент движение ветки прекратилось. Перехватившись за неё еще и левой рукой, я рывком вытащил своё изнурённое тело на каменистую поверхность.


Судорожно цепляясь за дерево, я осознал, что до спасительного берега остаётся ещё несколько ярдов. Смертельная усталость стремительно перерастала в полное физическое истощение. Откладывать этот последний бросок было нельзя. Я позволил ногам снова погрузиться в поток. Сила воды тут же попыталась оторвать меня от ветки, за которую мои руки боролись из последних сил. Внезапно ко мне вернулось ощущение реальности. Сантиметр за сантиметром продвигаясь по ветке к берегу, я поймал себя на мысли, что кисти и предплечья мне больше не подчиняются — они налились свинцом, а чувствительность в них полностью пропала. Оставалось меньше двух ярдов. Подчинятся ли онемевшие конечности приказу мозга?


Остался ярд. Ноги окоченели от холода и пронзительной боли. Под левой подошвой я внезапно почувствовал что-то вязкое, но явно более надёжное, чем бурный поток. Я вынеси вперёд правую ногу. Стоило попытаться перенести вес тела на ноги, как они тут же поехали. Грязь — глубокая, в несколько дюймов. Мои руки всё ещё продолжали двигаться, на автомате подтягивая меня вдоль ветки и толкая тело вперёд, словно уже без участия моего сознания.


Наконец я посмотрел вниз, шумно выдохнул от дикой усталости и колоссального облегчения и разжал пальцы. Ноги окончательно отказали, и я повалился на колени прямо в жижу, а пистолет выпал из рук рядом со мной. Пытаясь размазать воду и грязь, заливавшие глаза, я заметил, что мои ладони изодраны в кровь. В попытке подползти ещё ближе к сухой тверди где-то глубоко внутри меня что-то тихо и устало выругалось: «Да к чёрту всё это!» Руки скользнули по жиже, я уткнулся лицом в грязь и закрыл глаза.


Когда я снова открыл их, лицо уже успело покрыться сухой грязной коркой. Взглянул на левое запястье — часы каким-то чудом уцелели и исправно шли. Я понятия не имел, сколько пролежал в отключке, но с того момента, как вертолёт впервые сел мне на хвост, прошло три с половиной часа. День уже клонился к вечеру.


Что ж, либо я праведно жил, либо на мне всё заживало как на собаке. Кожа была покрыта сплошными синяками и ссадинами, в паре мест всё ещё сочилась кровь, но — о чудо! — за сегодняшний день я снова не сломал ни единой кости. Левая рука и плечо ныли немилосердно. Я попытался было стянуть остатки одежды, чтобы осмотреть повреждения, но в этом не было нужды. Вся левая сторона штормовки и рубашки была разорвана в клочья, а левое плечо превратилось в один сплошной багрово-пурпурный кровоподтёк, хотя, к счастью, не опухло. Я попытался встать, но тут же растянулся в скользкой грязи. Кое-как преодолев на коленях последние несколько ярдов до твёрдой почвы, сжимая в правом кулаке пустую Вильгельмину, я едва снова не потерял сознание. Наконец мне удалось подняться на ноги. Спину ломило, плечо пульсировало от боли — чёрт, где носит мануального терапевта, когда он так нужен?


Брюки превратились в грязные лохмотья, ноги были покрыты коркой засохшей грязи и запекшейся крови. Я тяжело опустился на землю прямо у ствола того самого дерева, чья ветка спасла мне жизнь. С дурацкой миной на лице я уставился на его узловатый, искривленный ствол и хрипло буркнул ему «спасибо». Пора было трезво оценить обстановку. Где запасные магазины? Остались в куртке? Нет — я похлопал по карманам брюк — запасные обоймы для Вильгельмины были на месте, хотя все, кроме одной, оказались пустыми. А Хьюго, мой тонкий, как карандаш, стилет? Он по-прежнему был надёжно закреплён на правом предплечье; обрывки манжета штормовки всё ещё прикрывали его, хотя остальная часть рукава отсутствовала. Наплечная кобура Вильгельмины пришла в полную негодность — насквозь промокшая и разорванная. Я сорвал её с себя и без сожаления швырнул в кусты.


В голове вяло заворочалась мысль о том, что нужно срочно вычистить грязь из «Люгера» и на скорую руку переснарядить его... Внезапно резкий, характерный звук вырвал меня из оцепенения.


Взглянув вверх, на ту самую скалистую стену, сквозь которую проходил подводный туннель, я обомлел: прямо ко мне спускался вертолёт — на этот раз небольшой, с округлым стеклянным фонарём Bell. Чистить и заряжать Вильгельмину следовало на космической скорости. Из переднего пассажирского окна вертушки недвусмысленно высовывалось уродливое дуло АК-47.


Времени на полную разборку пистолета не было. Я быстро заглянул в ствол, проверил ход затвора — оставалось лишь уповать на удачу. Я вогнал последний заряженный магазин в рукоятку, резко передёрнул затвор и снял «Люгер» с предохранителя. Вертолёт должен был сесть у подножия водопада с секунды на секунду. Помимо пилота, на борту вряд ли могло находиться больше двух кагэбэшников. А эта вертушка была нужна мне самому — в качестве транспорта.


Стараясь не выдавать себя, я максимально быстро двинулся вдоль берега потока — вернее, теперь уже реки, учитывая, насколько шире стало русло в этом месте. У самого края водопада обнаружилась узкая скалистая тропинка, и я поспешил сойти на неё. Маскироваться времени не оставалось. Если меня засекут — что ж, придётся принимать бой как есть. Вертолёт Bell завис в нескольких ярдах над землёй над широкой, примерно в четверть мили, мелководной полосой ниже водопада, медленно курсируя над песчаными заводями в поисках наиболее безопасной площадки для посадки. Когда я преодолел половину спуска по каменной тропе, машина наконец коснулась земли.


Я наблюдал за ними. С точки зрения тактики безопасности оперативники КГБ действовали безупречно: оба стрелка синхронно выпрыгнули из кабины и заняли фланговые позиции в нескольких ярдах за пределами радиуса вращения лопастей. Быстро преодолев последние метры тропы, я залёг за густым кустарником, чтобы оценить обстановку.


Здесь, у подножия водопада, царил поразительный покой; вода была тихой, а многочисленные песчаные косы успешно гасили всю ярость падающего с кручи потока. На самом крупном из таких песчаных «островков», примерно в сотне ярдов от меня, замер вертолёт и охранявшие его бойцы. Ввязываться в открытую перестрелку было чистым безумием по нескольким причинам, и главная из них — всего восемь патронов в магазине Вильгельмины против новеньких, заряженных АК-47 в руках кагэбэшников. К тому же при первых же звуках стрельбы вертолёт, скорее всего, тут же взлетит. Пилот наверняка заприметил обломки сбитого выше по течению «Хьюи», и это послужило для него отличным предупреждением — а Bell, ко всему прочему, не был боевой машиной.


Скорее всего, комитетчики и пилот считали меня покойником. То, что кто-то мог выжить в узком подводном туннеле и преодолеть яростный водопад, казалось им невероятным — впрочем, как и мне самому до сих пор. Словно в подтверждение моих мыслей, лопасти несущего винта вертолёта начали замедлять ход. Один из стрелков КГБ — тот, что находился ближе всего к моей позиции — отошёл на несколько ярдов в сторону, подальше от свистящего воздуха над винтом, явно намереваясь прикурить. Я машинально похлопал себя по карманам в поисках своих сигарет. Увы, они уплыли вместе с остатками куртки. Что ж, курение сейчас действительно нанесёт непоправимый вред его здоровью. Парень делал именно то, что мне было нужно.


Когда кагэбэшник наклонил голову, удерживая автомат Калашникова на изгибе левого локтя и лениво нащупывая зажигалку, я вскинул Вильгельмину, привычным движением скинул предохранитель и нажал на спуск. Первая пуля вошла точно в макушку наклонившегося бойца, а вторая — настигла его в живот. Тактика ведения боя требовала сначала ликвидировать дальнюю цель, но этот ближний парень подставился настолько филигранно, что упустить такой подарок судьбы было бы верхом глупости.


Я вскочил и во весь опор припустил к вертолёту, пока тело первого чекиста ещё только валилось на песок. Второй боец, судя по всему, из-за шума замедляющегося винта выстрелов не услышал. Мне чертовски везло. Сквозь остекление кабины я чётко видел лицо пилота — не во всех деталях, но вполне достаточно, чтобы прочесть на нём дикий ужас. Он широко разевал рот и отчаянно махал руками, пытаясь привлечь внимание второго охранника. Пока я сокращал дистанцию, второй номер лениво повернулся, всё ещё не чуя беды. Но едва его боковое зрение засекло моё стремительное приближение, он тут же вскинул свой автомат. В следующую секунду парень резко шагнул в сторону, сообразив, что вертолёт находится прямо между нами и он рискует зацепить своего же пилота. Я стремительно сокращал огневую дистанцию. Разорвав первые двадцать пять ярдов, я заставил его смещаться вокруг машины, что тоже сыграло мне на руку. Теперь между нами оставалось не более шестидесяти ярдов.


Как только оперативник КГБ сместился с линии обстрела машины, лопасти которой за его спиной уже начали резко набирать обороты, поднимая с песчаной отмели тучи брызг и мелких камней прямо ему в лицо, он вскинул автомат на уровень бедра, готовясь дать очередь.


Я мгновенно упал на живот. Вода здесь была совсем мелкой — от силы пара дюймов. Мои избитые, ноющие локти упёрлись в мокрый песок и мелкую гальку, обеспечивая надёжный упор для прицеливания. Кагэбэшник открыл огонь, но его шансы срезать навскидку такую низкопрофильную мишень с подобного расстояния стремились к нулю. Я хладнокровно выждал долю секунды и плавно потянул спусковой крючок Вильгельмины. Пальцы чекиста тут же выпустили оружие, руки нелепо раскинулись в стороны, и его с силой отбросило назад. Я мог бы не тратить второй патрон, но палец уже на автомате дожимал спуск в момент первого попадания. Будучи уже мёртвым, он как-то механически перебирал ногами, пока не завалился на противоположный склон насыпи, безжизненно уткнувшись в песок.


Я поднялся на ноги и, слегка пошатываясь, рванул к вертолёту. Пилот уже вовсю пытался поднять машину в воздух. Времени на дипломатию не оставалось, да и к вертолётчикам, работающим на КГБ, я сегодня тёплых чувств как-то не питал. Я понимал, что единственный способ сорвать взлёт — это стрелять на поражение. На бегу я упал на колени, вскинул руки вперёд в классической двуручной боевой стойке и сделал два быстрых выстрела. «Люгер» привычно дернулся в ладонях от дуплета. Пилот как раз оборачивался в мою сторону, когда я открыл огонь. Моя первая пуля начисто выбила ему левый глаз, а вторая — вошла прямо в разинутый рот.


Я вскочил, в один прыжок преодолел расстояние до кабины, перевалился через тело мёртвого пилота и резко сбросил шаг-газ, возвращая управление машиной под свой контроль.


Глава девятая


Я вытолкнул безжизненное тело пилота из-за штурвала прямо в реку, проверил, не повредили ли мои пули приборную панель, бросил взгляд на датчики давления и прочие индикаторы, после чего снова выменялся наружу. Какое-то время я просто сидел на краю фюзеляжа, свесив ноги над водой. Мне до смерти хотелось курить.


Спрыгнув на песок, я подошёл к трупу первого из ликвидированных мной кагэбэшников. Его зажигалка валялась в воде возле правой руки. Пошарив во внутреннем кармане его куртки, я выудил пачку сигарет. Марка была советской, и я её недолюбливал, но, как говорится, на безрыбье и рак рыба. Несколько сигарет слегка подмокли, а в одной из них вместо табака и вовсе оказалась спрятана ампула с цианидом. Целыми и «чистыми» оставались шесть штук.


Поскольку в Советском Союзе погода часто не балует теплом и курильщикам на улице приходится дымить, не снимая плотных перчаток, советские сигареты с фильтром нередко выпускают с неестественно длинным бумажным мундштуком. Эти были как раз из таких. Я оторвал фильтр у одной, прикурил и глубоко затянулся. С первой же затяжкой я во всех красках вспомнил, почему изначально терпеть не мог это курево.


Сидя на корточках прямо в воде — терять мне всё равно было нечего, я и так промок до нитки, — я отыскал пистолет покойника. Фортуна снова повернулась ко мне лицом: это оказался Вальтер П-38, судя по всему, ещё времён Второй мировой войны, с чёткими нацистскими клеймами в виде орлов. Главное, что он, как и мой «Люгер», был калибра 9 мм Парабеллум. Я полностью разрядил «Вальтер», выбросив в том числе патрон из патронника, а затем обыскал труп тщательнее, обнаружив несколько запасных восьмизарядных магазинов, из которых тоже выщелкал все патроны. Документов при парне не нашлось, зато в карманах обнаружилась приличная пачка наличных и швейцарский армейский нож. Я рассовал эти трофеи по карманам, а пустой П-38 заткнул за пояс брюк.


Я закурил вторую сигарету мертвеца, параллельно устраивая Вильгельмине беглый осмотр и загоняя экспроприированные девятки в её пустые магазины. Клеймо на патронах было мне знакомо — к счастью, в них использовались неоржавляющие капсюли, — но стрелять ими из своего «Люгера» мне ещё не приходилось. Чтобы проверить надёжность, я выпустил целую обойму по стволу дерева на противоположном берегу. Пули оказались с более лёгкой экспансивной пулей, чем мои привычные, но точка попадания почти не сместилась, а капризный к давлению газов рычажный затвор «Люгера» отработал мягко и без утыканий.


Пора было переходить ко второму. Прихватив автомат АК-47, который сжимал первый боец, я закинул его вместе с пустым «Вальтером» в вертолёт, но сперва решил обыскать пилота. Лётчик оказался безоружен и без каких-либо документов. Я проверил лежавшую в кабине кожаную куртку — по всей видимости, его — но нашёл там лишь пачку сигарет Players и зажигалку Zippo. Их я тоже прибрал к визиту.


Второй кагэбэшник на другой стороне вертолёта оказался таким же безликим «анонимом» — у него не было даже наличных, да и, судя по всему, он не курил. При нём обнаружился дешёвый выкидной нож, а также знававший лучшие времена револьвер Смит-Вессон «Комбат Мастерпис», ствол которого был топорно укорочен с четырёх дюймов до трёх, а мушка припаяна кое-как. Я проверил механизм — работал исправно. Забрав его АК-47 и запасные патроны к револьверу, я направился обратно к вертушке, свалил всё барахло, кроме «Смита», в грузовой отсек позади кокпита и забрался внутрь.


Несколько минут я внимательно изучал органы управления, лениво потягивая сигарету Players — эти были куда приятнее на вкус. Убедившись, что смогу поднять эту посудину в воздух (в своё время часть моей лётной подготовки проходила как раз на похожей модели), я запустил двигатель и спустя мгновение уже висел в воздухе, слегка покачиваясь. Незнакомый вертолёт — как чужая лошадь: вести его нужно плавно и осторожно, пока не поймёшь, как он отзывается на команды. Этот экземпляр оказался послушнее, чем я надеялся, а баки были полны почти на три четверти.


Я шёл на бреющем полете над холмами, прикидывая курс на Стамбул, и слушал встревоженную болтовню, несущуюся из радиоприёмника. Из динамика доносился всё тот же знакомый голос с характерным украинским акцентом, который я слышал из рации первой группы КГБ много миль назад. Собеседник на том конце, похоже, ещё не сообразил, что лишился своих людей. Я переключил тумблер на передачу и произнёс в микрофон:

— Говорит Ник Картер. Вызываю КГБ. Картер вызывает КГБ. Приём.

Рация ответила тишиной. Спустя секунду я снова нажал тангенту:

— КГБ, надеюсь, вы меня слышите. Я только что помножил на ноль вашу первую группу на машинах, ребят на вертолёте «Хьюи» — кстати, спишите его в утиль, там полный тотал, — а также команду со второго вертолёта. Если хотите забрать остатки, я буду в аэропорту Стамбула, лечу прямо туда. Вы говорите по-французски? Приём.


Рация секунду молчала, затем сквозь помехи прорвалось хриплое английское:

— Да.

— Вот и чудно, — отрезал я в микрофон. — В таком случае, merde à vous, приятель. Ник Картер, конец связи.


Вскоре я отыскал главную шпаргалку любого пилота малой авиации — асфальтированное шоссе. Снизившись до минимума, я прочёл дорожный указатель, подтверждающий, что я держу верный курс на Стамбул, после чего снова набрал высоту.


Я опять взялся за рацию, переключив частоту на ту, которую использовала турецкая контрразведка — я запомнил её благодаря радиостанции в «Ленд Ровере» Кемаллы.

— Вызываю Центр, говорит агент AXE Н-3. Как слышно? Приём.

Мне даже не пришлось повторять вызов. Из динамика тут же отозвались:

— Центр на связи, Н-3. Готовы принять сообщение. Приём.

— Вас понял, Центр. Направляюсь в аэропорт Стамбула на одолженном вертолёте. Конфисковал его у группы любителей водки. Как поняли? Приём.

— Вас поняли, Н-3. Подтверждаем, — голос на том конце принадлежал американцу. — Ожидается ли прибытие других любителей водки на встречу? Приём.

— Полное утвердительно, Центр. Не могли бы вы присоединиться к вечеринке и прихватить с собой побольше друзей? Приём.

— Подтверждаем, Н-3. Как наша девочка? Приём.

— Наша девочка немного приболела, но сейчас должна быть в порядке — оставил её под присмотром друзей на нашей первой точке. Приём.

— Роджер, Н-3. Оставайтесь на связи для координации с вертолётной площадкой Стамбула на этой частоте. Приём.

— Вас понял, Центр, жду указаний. Конец связи.


Я переключил рацию в режим приёма. Пока я дожидался диспетчера аэропорта, я закурил ещё одну сигарету и заставил себя расслабиться. В воздухе я, по крайней мере, был в относительной безопасности.


Через несколько минут мы сверили мои координаты, и я начал выходить на глиссаду вертодрома, запросив к трапу медика для себя и оружейника для Вильгельмины. На полную разборку и чистку «Люгера», в которых он так нуждался, у меня просто не было времени — нужно было кровь из носу как можно скорее добраться до двоюродного брата воровки Ирании в Стамбуле. В воздушных милях по прямой расстояние от места моего чудесного спасения у водопада до космополитичного Стамбула оказалось смехотворно малым.


Когда на горизонте показались очертания вертолётной площадки, я снова вышел на связь. Пока что меня встречал только комитет турецкой спецслужбы — никаких следов КГБ поблизости не наблюдалось. Однако я готов был поставить годовое жалованье на то, что Комитет государственной безопасности тоже приготовил для меня приветственный сюрприз. С учётом уничтоженных мной людей и техники, я изрядно проредил ряды их боевиков. Ещё одно плотное столкновение — на этот раз при поддержке турок — могло, по моим прикидкам, парализовать активность КГБ часов на двенадцать, что дало бы мне фору для завершения миссии. Всё должно было пройти именно так, если только я грубо не недооценил масштабы советской агентурной сети в Турции.


И раз уж ликвидация меня ради обладания вирусом Рауфмана имела для них настолько первостепенное значение, что они развернули против меня целую войсковую операцию, то после моего дерзкого вызова резиденту по рации у них просто не оставалось выбора, кроме как пойти на открытый финал.


Хотя прямых улик у меня не было, я всегда питал глубокое уважение к эффективности работы КГБ — а это значило, что они, так или иначе, уже пронюхали про Иранию и висели у неё на хвосте. Мои покушения не были списаны ими со счетов как провальные: они задержали меня добрую дюжину часов, а это выиграло время для их собственных оперативников.


Где-то там, внизу — город уже раскрывался передо мной, словно диковинный цветок, расцветая изящными шпилями минаретов и петляющими улочками у широкой ленты Босфора — затаился и полковник Рафик. Потери, которые он понёс в цыганском таборе, могли лишить его возможности организовать новое масштабное нападение, но имея в распоряжении даже полдюжины верных людей, он оставался дьявольски опасным противником, умей он грамотно выбрать время и место. И внутреннее чутьё подсказывало мне, что этот момент настанет. В отличие от скованных инструкциями кагэбэшников, Рафик действовал куда более жестоко и непредсказуемо.


Пока я летел к Стамбулу, я старался как можно лучше прочувствовать машину, проверяя её повадки и особенности управления — посадка на вертодром обещала стать весьма захватывающей. Логика подсказывала, что люди из КГБ выждут, пока я посажу вертолёт и заглушу двигатель, прежде чем пойти в атаку, но стопроцентной гарантии никто не давал.


Заходя на посадку, я снова проверил радиоэфир. Если мои турецкие коллеги и видели подозрительную активность КГБ, они помалкивали — возможно, опасаясь, что их частота прослушивается. Но стоило мне довернуть, уходя от слепящего солнца, как я тут же понял, почему турки ничего не заметили на земле.


Этот ход КГБ решили разыграть в воздухе. Прямо на меня наперерез уверенно шёл одиночный вертолёт. Это был «Хьюи» HU-1D — точь-в-точь такой же, как тот, что преследовал меня в каньоне. Более крупный, скоростной и почти такой же маневренный, как моя машина, он — в отличие от своего предшественника — был тяжело вооружён. И это была далеко не штатная комплектация: по обеим сторонам фюзеляжа топорщились турели с 7,62-мм пулемётами М-60, а чуть ниже отчетливо угадывались подвесы с ракетными блоками.


«Хьюи» шёл примерно на пятьсот футов ниже меня, заняв идеальную позицию, чтобы намертво отрезать меня от посадочной площадки. На частоте турецкой спецслужбы раздался уже знакомый мне голос одного из командиров наземной группы поддержки:

— Картер, этот вертолёт вооружён? Отсюда кажется, что да. Приём.

— Н-3 — Центру, — отозвался я, и мой собственный голос показался мне глухим и бесконечно усталым. — Подтверждаю.

— Н-3, ваша машина имеет спецвооружение или защиту? Приём.

— Центр, говорит Н-3. Отрицательно. Повторяю — отрицательно. Поговорим позже. Н-3, конец связи.


Я переключил тумблер в режим приёма. Туркам, судя по всему, добавить было нечего. Тем временем «Хьюи» медленно и неотвратимо приближался, удерживая прежнюю высоту.


Поскольку «Хьюи» шел ниже и обладал более высокой скоростью, он в любом случае успевал отрезать мне путь. Сдаваться я не собирался.


Крутанув диск настройки рации, я поймал частоту, на которой ранее выходили на связь советские агенты, и переключился на передачу:

— Перехватчик, говорит Ник Картер. Как слышно? Приём.

Из динамика донесся резкий голос. С сильным акцентом, но не тот украинский, что я слышал раньше:

— Слышу тебя, Картер. Приём.

— Картер — перехватчику. Не просветишь, каков наш дальнейший план? Приём, — я внимательно следил за тем, как наши машины выписывали круги над летным полем. Координаты менялись, но дистанция и высота оставались пугающе неизменными.

— Всё просто, Картер. Мы можем размазать тебя прямо здесь, над аэродромом, но от взрыва и падения обломков могут пострадать невинные люди на земле. Возможно, десятки, кто знает? Или же ты можешь словить люлей чуть дальше, над Мраморным морем. Как говорят у вас, американцев, для нас это монопенисуально.


Я бесцеремонно перебил его:

— У нас говорят «это две большие разницы», приятель. Картер, конец связи, — я полностью вырубил рацию, лихорадочно соображая, а затем снова щелкнул тумблером: — Говорит Картер. Идите за мной к воде. Конец связи.


Не дожидаясь ответа, я выключил передатчик и начал уводить вертолёт в сторону от летного поля, направляя его через город к Мраморному морю вдоль Босфора. Я предпочитал лететь над самой рекой, а не над жилыми кварталами, проносясь над мостами, которые связывали две части Стамбула, а заодно Азию и Европу. Слева от меня проплыла мечеть Султанахмет, знаменитая «Голубая мечеть», получившая свое название из-за изящных голубых изразцов. В наш просвещенный век её вполне могли бы назвать иначе — мечетью Шести Минаретов: четыре возвышались у самого здания и еще два — по углам внутреннего двора.


Внезапно в голове созрел план спасения. Затея была так себе, но ничего лучшего я придумать не мог. Я резко заложил ручку управления назад, сбрасывая скорость почти до критической точки сваливания. Пилот «Хьюи», шедший на пятьсот футов ниже и чуть позади, никак не ожидал такого экстремального торможения. Он со свистом проскочил прямо под моим брюхом и заложил вираж параллельно дворцу Топкапы. Я выжал газ до упора и резко довернул влево, целясь на огромный купол собора Святой Софии. Машина выполнила почти прямоугольный разворот, проскочив впритирку к трем из четырех минаретов Айя-Софии, после чего я заложил левый вираж над широким проспектом, который вел обратно к Голубой мечети. Идя буквально на уровне верхушек деревьев, обрамлявших эту оживленную магистраль со стороны реки, я бросил быстрый взгляд через плечо — вражеский «Хьюи» висел на хвосте чуть выше меня.


Справа по курсу показались два одинаковых обелиска, между которыми с воздуха угадывался фонтан, расположенный аккурат по центру. Я направил свой юркий Bell прямо туда, и забитый кагэбэшниками «Хьюи» послушно последовал за мной. Я буквально продел «нитку в игольное ушко», проскочив между обелисками, и сразу же заложил крутой правый вираж — я прекрасно знал, что «Хьюи» слишком массивен и быстр для таких мертвых петель. Резко потянув рычаг на себя, я начал набирать высоту над прямоугольным зеленым сквером, едва не протаранив ближайший минарет Святой Софии, и взял курс обратно к реке и морю.


За спиной грохнул оглушительный взрыв. Я обернулся. Мой расчет оказался верным — «Хьюи» не хватило маневренности, либо его пилот попросту запаниковал и потерял управление. Мне удалось протиснуться между обелисками и заложить вираж, чтобы обогнуть стоящие за ними здания. А вот советский летчик выполнить столь крутой маневр не сумел. Я отчетливо помнил коробчатое здание за деревьями на той стороне узкой улочки, укутанное в строительные леса — видимо, там шла реставрация. Но лесов больше не было, да и само здание скрылось из виду — его поглотил гигантский огненный шар, разверзшийся прямо посреди улицы. Огненный шар, который еще секунду назад был тяжело вооруженным вертолетом КГБ.


Я снова заложил вираж, описывая широкую дугу над устьем Босфора. Дворец Топкапы, Святая София, шесть минаретов Голубой мечети — теперь всё это оставалось по правую руку, пока я возвращался вдоль реки к аэродрому. А за минаретами, грациозно пронзавшими небо своими узорчатыми балконами-шерефе, высились те самые два обелиска. Там, на узкой улочке, бушующие обломки вертолета уже вовсю окружали пожарные машины и кареты скорой помощи. Я отвернулся. Вода внизу была пронзительно-синей и казалась безмятежной, несмотря на сильное течение, уходящее к тающему на горизонте морю. А мерный гул лопастей моего вертолета надежно заглушал завывание сирен экстренных служб.


Когда я снова заходил на посадку, в радиоэфире шла непрерывная трехсторонняя связь между мной, турецким командиром на земле и одним из его оперативников, координировавшим действия на месте крушения. Выяснилось, что здание, к счастью, на момент катастрофы пустовало, так что никто, кроме сидевших в «Хьюи» кагэбэшников, не погиб и не пострадал. Везение продолжало идти со мной рука об руку. Группа сотрудников турецкой контрразведки ждала меня у самого края летного поля, стягиваясь к центру по мере моего снижения. Едва маленький Bell коснулся асфальта, я заглушил двигатель, выбрался из кабины и на секунду прислонился спиной к фюзеляжу, переведя дух.


Встречающие пока держались на безопасном расстоянии от медленно затихающего винта. Но затем вперед уверенно шагнул невысокий, сильно загорелый мужчина с густыми черными усами и в непроницаемых темных очках. Левую руку он небрежно держал в кармане брюк дорогого летнего костюма, а в правой почти лениво сжимал пистолет-пулемет «Узи». Я сразу узнал его по фотографии — это был майор Туфик, непосредственный начальник Кемаллы. Когда он произнес: «Добро пожаловать, мистер Картер», я мгновенно узнал тот самый «американский» выговор, что слышал по рации.

— Я несказанно рад, что никто из моих соотечественников там не погиб, — продолжил он. — Мне и так придется из кожи вон лезть, чтобы заткнуть рот прессе и успокоить городскую полицию после этого фейерверка. Вы хоть понимаете, какой урон могли нанести бесценной архитектуре Святой Софии или обелискам? Это всё равно как если бы я прилетел в Вашингтон, угнал вертолёт, принялся кружить над Смитсоновским институтом и отрабатывать крутые виражи вокруг монумента Вашингтону. Ради всего святого, человек! Это вам не чертов шпионский боевик — там, на улице, были люди из плоти и крови, люди, которые платят мне зарплату за то, чтобы я их защищал.


Я промолчал — он был прав на все сто процентов. Но, черт возьми, эта ставка сыграла.


Затем Туфик переложил пистолет-пулемет в левую руку и протянул мне правую для рукопожатия. Я ответил на жест, и он добавил уже мягче:

— Я имею в виду... я прекрасно понимаю, что вы просто спасали свою шкуру, а люди из КГБ выступали агрессорами, но... Мы осознаем всю важность вашей миссии и то, через какой ад вам пришлось пройти сегодня. Но, пожалуйста, давайте обойдемся без вертолетов.


И его загорелое лицо наконец расплылось в улыбке.

— Поверьте мне на слово, майор, — отозвался я. У него слегка округлились глаза от того, что я так легко опознал его личность. — После всего, что со мной сегодня приключилось, последнее, чего мне хочется — это вообще приближаться к вертолетам.

Я дружески хлопнул его по плечу, и мы зашагали прочь с летного поля.


Глава десятая


Когда мы подошли к машине Туфика, майор залез в карман и протянул мне пачку моих собственных сигарет:

— После нашего первого разговора по рации я позволил себе отправить человека к вам в номер. Подумал, что они вам пригодятся.

Я удивленно пробормотал слова благодарности и поддел ногтем упаковочную пленку. Стоило мне устроиться рядом с ним на заднем сиденье светло-голубого «Мерседеса», как в руке Туфика уже щелкнула зажигалка.


Я с наслаждением затянул ароматный табачный дым глубоко в легкие, медленно выдохнул и кивнул майору.

— Странная мысль преследует нашего брата, — задумчиво протянул Туфик. — Сразу после смертельной опасности или, скажем, хорошего секса нам обязательно нужно закурить. Пожалуй, какому-нибудь аспиранту в университете стоило бы накатать на эту тему диссертацию. Думаю, после того, через что вы прошли за последние несколько часов, вы имеете полное право поджечь всю пачку разом, — добавил он со смехом.


Я искренне рассялся вместе с ним — в тот момент любая шутка показалась бы мне верхом остроумия.

— Медик, которого вы просили, уже ждет, — продолжил он. — Как и оружейник.


Врач занялся мной прямо в салоне «Мерседеса» прямо на ходу. И прежде чем мы успели отъехать от аэродрома, оставив позади толпу турецких агентов, тщательно прочесывавших вертолет на предмет улик, один из людей Туфика забрал у меня «Люгер» с приказом как можно скорее доставить его Хабибу Гупте.


К тому времени как машина притормозила у черного хода моей гостиницы, медик вынес вердикт, что жить я буду, но настоятельно рекомендовал постельный режим на пару дней, пока не сойдут гематомы и ссадины. Кроме того, он настаивал на покое для левого плеча — возможно, имел место сильный надрыв мышц, так что требовался рентген. Я отрезал, что времени у меня в обрез, и Туфик, несмотря на бурные протесты эскулапа, велел ему выйти, поблагодарив за ценные советы.


Мы поднялись на мой этаж по служебной лестнице, где я быстро принял душ и переоделся. Когда я как раз подгонял ремни запасной наплечной кобуры, которую предусмотрительно прихватил с собой, в дверь постучали, и Туфик пошел открывать.


Я как раз прикуривал последнюю сигарету из той свежей пачки, что презентовал мне майор, когда он вернулся в комнату в сопровождении невысокого, очень смуглого мужчины.

— Это наш лучший оружейный мастер — Хабиб Гупта. Мой «Люгер» был у него в руках.

— Огромная честь познакомиться с человеком, который владеет столь великолепным оружием, — уважительно произнес смуглый мастер. — Обычно я недолюбливаю «Люгеры», они слишком капризны и склонны к утыканиям. Но качество подгонки деталей этого экземпляра, идеальная шлифовка трущихся поверхностей... Неудивительно, что этот пистолет так дорог вам. И он по-прежнему в безупречном состоянии. Мне удалось полностью разобрать его, до последнего винтика, тщательно просушить все детали, чтобы удалить малейшие следы влаги, а затем обработать специальным составом формулу, которого я разработал за долгие годы. Я слегка смазал оружие, а затем собрал его обратно. Один из ваших магазинов был исковеркан почти до неузнаваемости — нижняя крышка полностью уничтожена, — я сразу понял, о каком именно он говорит: о том, который разбился о скалы в каньоне. — Но у меня нашлось несколько запасных магазинов для «Люгера». Я подогнал губки подавателя под параметры ваших патронов и проверил в действии как новые, так и уцелевшие оригинальные обоймы. На рамке и тыльной части рукоятки обнаружилось лишь несколько мелких царапин, и я закрасил их составом для горячего воронения. Навряд ли вы сможете заметить, где они были. Словом, думаю, ваш «Люгер» теперь полностью соответствует вашим высоким стандартам, сэр.


Гупта аккуратно извлек пистолет из бархатной ткани и протянул его мне. С открытым затвором и вынутым магазином я повертел оружие в руках. Он был прав. Если там и оставались царапины, мне их ни за что не найти. Состав для воронения, который он использовал, идеально совпадал с оригинальным цветом — пожалуй, потребовался бы хроматограф, чтобы уловить хоть малейшую разницу в оттенках. Я несколько раз резко передернул затвор, затем осмотрел снаряженные магазины, которые мастер выложил предо мной на стол. Вставил один из них в рукоятку — отличить новые от моих старых было решительно невозможно. Затвор со звучным щелчком дослал патрон. Проверив предохранитель, я привычным движением убрал Вильгельмину в кобуру под левой мышкой.

— Вы настоящий маэстро, сэр, — искренне произнес я. — Я ваш должник.


Оружейник смущенно кивнул, крепко пожал мою протянутую руку и удалился. Как только я накинул пиджак, Туфик тут же взял быка за рога:

— Мы установили, где находится дом Нрехи, двоюродного брата той цыганки Ирании. У обочины нас уже ждет машина, едем туда.


Я последовал за Туфиком по коридору к лифтам, затем мы пересекли вестибюль и вышли на улицу, где дышало настоящим пеклом предзакатное солнце. Несмотря на плотный трафик, водитель виртуозно лавировал между машинами, быстро свернув с главных артерий в лабиринт узких переулков, и уже через несколько минут затормозил у тротуара. Выйдя вслед за майором, я проследил за его рукой: Туфик оперся о крышу голубого «Мерседеса» и указал пальцем на здание на противоположной стороне улицы:

— Там, на четвертом этаже. Нреха, кузен девчонки. Идем, навестим его.


Я преодолевал стертые, разбитые за долгие десятилетия ступени через одну, Туфик не отставал ни на шаг. Мы синхронно заняли позиции по обе стороны от исцарапанной, щербатой двери квартиры. В моей правой руке была зажата верная Вильгельмина, Туфик держал наготове 9-миллиметровый Браунинг «Хай Пауэр». Мы не были копами, пришедшими с ордером на обыск, так что церемониться и объявлять о своем визите не имело никакого смысла. По моему сигналу Туфик замер в боевой готовности, а я резко шагнул к двери и с силой вбил подошву прямо в замок. Дверь с треском распахнулась внутрь, и я влетел в комнату кувырком, мгновенно вскочив на колено в самом центре помещения.

— Да, сэр, чем могу помочь? — эти слова заставили меня опешить.


Нреха — а это, без сомнения, был именно он — невозмутимо сидел на подушке буквально в трех футах от дула моего пистолета. Судя по его тону, он вообще не обратил внимания ни на мое эффектное появление, ни на Туфика, застывшего в дверном проеме в боевой стойке с «Браунингом», который так и ходил из стороны в сторону, словно волшебная палочка. Наполовину смущенно я поднялся во весь рост:

— Меня зовут Ник Картер. Это майор Туфик. Мы работаем вместе в вашей стране. Майор... — я запнулся, лихорадочно подыскивая подходящий мирный эвфемизм.

— Я возглавляю специальный отдел нашей контрразведки, — пришел мне на выручку Туфик, избавляя от неловкости. — А вы, стало быть, Нреха?

— Да, — спокойно ответил мужчина.

— Вы ведь доводитесь двоюродным братом цыганке по имени Ирания из табора Елега? — продолжил допрос Туфик.

— Да, — подтвердил Нреха.


Я убрал «Люгер» в кобуру и наконец внимательно разглядел этого «свиного кузена», как нелестно окрестил его Елег. Пожалуй, это был один из самых чистоплотных и педантичных людей, которых я когда-либо встречал в жизни. Его рост было трудно определить — он так и не поднялся из позы лотоса на большой рубиново-красной подушке прямо посреди комнаты. Облаченный в нечто напоминающее костюм для дзюдо, он, очевидно, был прерван на середине медитации. Черты его лица казались утонченными, черные волосы были аккуратно зачесаны, а лицо — на удивление гладко выбрито.

— Что именно вы ищете? — спросил он абсолютно бесстрастным голосом.


Я предоставил право говорить Туфику:

— Мы, разумеется, полностью оплатим ремонт вашей двери, и, пожалуйста, простите за столь бесцеремонное вторжение. Мы не можем раскрывать всех деталей, но мистер Картер — сотрудник американского ведомства, работающий со мной — и я выполняем миссию, от которой напрямую зависит безопасность нашей страны. Уверен, вы захотите пойти нам навстречу.

— Чем я могу быть полезен вам обоим?


Слушая его, я вдруг поймал себя на мысли, что Нреха, скорее всего, был каким-то йогом или восточным практиком — это безмятежное выражение лица, ровный голос, полное отсутствие реакции, когда в его жилище врываются двое вооруженных мужчин... И это клеймо «свиньи» от Елега — типичные слова человека действия, пытающегося описать адепта абсолютного недеяния.


Туфик медлил с ответом, поэтому я решил взять инициативу на себя:

— Ваша кузина Ирания сама того не ведая владеет смертоносным ядом, который может погубить множество ваших соотечественников. Мы обязаны найти её прежде, чем этот токсин причинит вред ей самой или кому-то ещё. Глава табора Елег сообщил нам, что она направилась в Стамбул и планировала навестить вас. Вы виделись с ней за последние сутки?

— Да, Ирания была здесь примерно восемь часов назад. Да, думаю, именно так, — это замечание меня слегка покоробило: на его запястье не было часов, и он даже не взглянул на мои. Насколько я успел заметить, в этой скудно обставленной однокомнатной квартире вообще не было никаких часов. — Я как раз только начал медитировать, когда она пришла. Мы немного поговорили, и она ушла. Боюсь, ни о каком яде она мне не распространялась.

— Она оставила вам что-нибудь? — спросил Туфик.

— Она намекнула, куда направляется или собирается ли вернуться? — добавил я.

— Да.

— Что «да»? — не выдержал я.

— Она обмолвилась, — начал он, — что собирается устроиться на работу в...


Оконное стекло разлетелось вдребезги в то же мгновение, когда тело Нрехи содрогнулось от страшного удара — пуля угодила ему прямо в шею. Туфик мгновенно бросился к окну, а я совершил прыжок в сторону, пытаясь закрыть собой раненого.

— На крыше, Картер! — яростно крикнул Туфик.

— Стой! — хрипло отозвался я, припав ухом к губам Нрехи: тот что-то лихорадочно шептал. Я едва успел разобрать едва уловимые звуки, прежде чем из глубины его горла вырвался предсмертный хрип. Я отстранился и осторожно опустил ему веки. Нреха был мертв.


Туфик уже наполовину высунулся из окна, когда я подлетел к нему. Он резко обернулся ко мне:

— Что он сказал? Хоть что-то?

— Перед самой смертью, — ответил я, — он произнес на английском слова, которые означают «Медовая река».

— Значит, у нас есть зацепка! — торжествующе, почти выкрикнул Туфик. Он ловко перемахнул через подоконник на водосточный желоб, расположенный чуть ниже уровня окна, и, заткнув «Браунинг» за пояс, лихо прыгнул на крышу соседнего здания.


Я последовал его примеру: выбрался наружу, поймал ногами желоб и сиганул следом. Туфик уже вовсю мчался по плоской поверхности, и я бросился вдогонку. Доставая на бегу «Люгер», я краем глаза заметил груду деревянных ящиков, сложенных как раз напротив окна покойного Нрехи. Я резко притормозил и нагнулся: мое внимание привлекла блестящая вещица — стреляная гильза бокового огня калибра .22. Абсолютная бесшумность выстрела и этот скромный калибр недвусмысленно указывали на руку профессионала — пистолет калибра .22 с глушителем. Подобное оружие пользовалось бешеной популярностью в спецслужбах и среди организованной преступности по всему миру. Я сунул гильзу в карман: характерный след от бойка на ободке мог послужить отличной зацепкой для идентификации ствола.


Туфик ушел далеко вперед, аккуратно балансируя на покатой черепичной крыше на противоположной стороне того же здания. Судя по скорости, с которой летел майор, он четко видел киллера. Я прибавил ходу. Осторожно взобравшись на скользкую черепицу, я тоже различил вдали фигуру на крыше следующего дома — незнакомец уже приближался к середине квартала, продолжая стремительно уходить по верхам.


Прямо по курсу майора убийца внезапно развернулся и вскинул длинноствольный пистолет. Я что есть мочи крикнул Туфику, чтобы тот ложился. Снова не донеслось ни звука — глушитель работал безупречно, — но черепица прямо под левой ногой Туфика разлетелась в крошево. Следом раздался второй выстрел, такой же беззвучный, но его последствия оказались куда более страшными: пуля прошила левое предплечье майора. От мощного удара тело Туфика резко качнуло влево, он потерял равновесие, и тяжелый «Браунинг» выскочил из его руки, с сухим стуком покатился по наклонной крыше и ухнул вниз, прямо на мостовую. Сам Туфик тоже начал неудержимо сползать к краю; его правая рука отчаянно скребла по гладкой черепице в попытке зацепиться, но инерция падения лишь нарастала.


Мой «Люгер» уже вовсю огрызался свинцом, пока я несся на помощь майору. Убийца находился уже практически вне зоны эффективного огня моего пистолета — стрелком он был отменным, и его молниеносная атака на Туфика доказала это с пугающей очевидностью.


Моя далекая мишень даже не снизошла до ответного огня: киллер просто развернулся и скрылся за карнизом крыши соседнего здания. Я загнал Вильгельмину обратно в кобуру, когда уже почти поравнялся с майором. Я видел, как его правая рука судорожно цепляется за водосточный желоб. Из-за слишком высокой скорости я сам едва не потерял равновесие на покатом склоне, упал на колени, но сумел удержаться. Действуя теперь предельно осторожно, я преодолел последние несколько футов скользкой черепицы, распластался по скату, перегнулся через край крыши и намертво перехватил левой рукой запястье Туфика.


Я заглянул за край, и наши взгляды встретились. Я кожей чувствовал: Туфик понимает, что я пока не сделал ничего, чтобы спасти его от падения с высоты третьего этажа — лишь поставил собственную жизнь под удар вместе с его.


Яркий диск заходящего солнца немилосердно резал глаза. Я на секунду зажмурился, а затем крикнул:

— Майор! Вы сможете снять свой ремень?

— Думаю, да, — долетел до меня его глухой ответ.


Я снова перегнулся через край, жмурясь от бьющих в лицо лучей. Лицо Туфика исказилось от нечеловеческой муки, стоило ему пошевелить пробитой левой рукой — рукав его модного костюма быстро темнел, пропитываясь кровью.


Спустя несколько мучительных секунд Туфику все же удалось высвободить ремень из шлевок.

— А теперь бросайте его мне, вверх! — скомандовал я.


Понадобилось три попытки, но в конце концов он сумел подбросить ремень достаточно высоко, чтобы тот пролетел рядом с моей правой рукой. Я намертво вцепился в кожу, при этом изо всех сил удерживая баланс на самой кромке крыши, чтобы самому не соскользнуть следом за ним. Я снова гаркнул майору:

— Теперь проденьте ремень через пряжку, сделайте петлю, накиньте её на левое запястье и затяните как можно туже!


Прошло всего несколько секунд, пока он неуклюже пытался зафиксировать ремень на раненой руке. Каждое движение причиняло ему адскую боль, которую я отчетливо читал в его глазах, но из-за колоссального напряжения в моих собственных мышцах — ведь мне приходилось удерживать его вес над бездной — эти секунды показались бесконечно долгими.


Как только ремень был надежно затянут на его запястье, я прохрипел, уже тяжело и прерывисто дыша:

— Сейчас я отпущу твое запястье, упрусь ногами в водосточный желоб и вытащу тебя за ремень. Когда я отпущу руку — я предупрежу, — хватайся правой рукой за этот ремень, если больше не сможешь держаться за желоб. Главное — не отключись от боли в руке. Понял?


Он мрачно кивнул и выдавил: «Да, давай». Я начал аккуратно менять положение тела, всё еще крепко удерживая его за правое запястье. Обе его руки теперь были вытянуты к желобу, но требовать от него жесткого хвата левой рукой было чистым безумием. Я натянул ремень на всю длину, одновременно разворачиваясь в сидячее положение: упёрся одной ногой в кромку водостока, а вторую для верности поставил выше, на последний ряд черепицы. Свободной рукой я кое-как, наперекосяк обмотал свой конец ремня вокруг пальцев левой руки.

— Туфик, я отпускаю! — крикнул я. — Сейчас!


Внезапный рывок едва не утянул меня следом. Правая рука майора, похоже, окончательно соскользнула с желоба, и резко возросший вес едва не сбросил меня с крыши. Я моментально перехватил ремень второй рукой и всем телом откинулся назад, противодействуя силе тяжести. Если он от этой адской боли потеряет сознание, вытащить его наверх в безопасное место будет практически нереально.


Но секунду спустя я понял, что Туфик всё ещё в сознании: его пальцы отчаянно скребли по металлу желоба, пока он пытался удержаться за ремень. Последним отчаянным усилием я подтянул его вверх, так что его локти наконец легли в водосток. Он закинул одно колено на край, затем плашмя повалился на крышу. Я выпустил ремень из онемевших пальцев, отполз чуть назад и без сил растянулся рядом с ним.


Майор повернул голову и слабо кивнул:

— Спасибо.

Мои ладони нещадно ныли, а мышцы травмированного левого плеча горели огнем. Мы оба тяжело дышали, лежа в тишине, пока солнце окончательно не скрылось за ложным горизонтом городских крыш.

— Убийца ушел, — хрипло произнес Туфик, немного придя в себя. — А что касается «Медовой реки»...

— Что это?

— Кабаре, — ответил майор, всё ещё переводя дыхание. — С танцами живота, или, как у вас говорят, с пип-шоу. А ещё это бордель. И, поговаривают, на верхнем этаже там обустроен опиумный притон. Мой брат служит в полиции. Но каждый раз, когда они устраивают облаву, там идеальная чистота — и всё же слухи не утихают.

— Полно таких заведений по всему миру, — заметил я, прикуривая сигарету и глубоко затягиваясь. Я помог Туфику сесть. — Места, у которых явно есть свои информаторы в полиции или где повыше, поэтому они успевают замести следы до появления копов.

— Это очень опасное место, — добавил он. — Я знаю, что даже полиция суется туда как минимум вдвоем.

— Значит, мне придется пойти туда одному сегодня вечером, — отрезал я. — Ты с такой раной мне не помощник.

Я нащупал в кармане стреляную гильзу, достал её и стал разглядывать в полумраке, который едва разгоняли зажигающиеся внизу уличные фонари.

— Чем больше я думаю об этом стрелке и его пушке, тем сильнее укрепляюсь в мысли, что это был кагэбэшник по фамилии Гольц. Я видел его досье.

— Ты можешь быть прав, друг мой. Мы тоже знаем, кто он такой, и поговаривают, что сейчас он как раз в Стамбуле.

— Тогда это точно его почерк, — я повертел латунную гильзу в пальцах. — Он выследил девчонку и прошел по её следам до квартиры Нрехи, чтобы тот не успел сдать её координаты. И если Гольц ещё не добрался до неё, — рассуждал я вслух, — то он железно явится туда сегодня вечером. Если бы она уже была у него, убивать Нреху не имело бы никакого смысла. Сможешь организовать группу прикрытия снаружи на случай, если начнется стрельба?

— Пусть с этой рукой я сейчас не особо подвижен, — Туфик покосился на свое окровавленное левое плечо, — но я буду караулить в машине неподалеку, если запахнет жареным.


Я тяжело вздохнул, заранее чувствуя наваливающуюся усталость. Нам ещё предстоял опасный путь назад по скользкой черепице в квартиру Нрехи — ну или вниз по какой-нибудь пожарной лестнице, если повезет её найти. Потом придется решать вопрос с телом этого бедолаги, готовиться к вылазке... И можно было не сомневаться: настоящие неприятности только начинались.


Глава одиннадцатая


Опиум — это всего лишь высушенный млечный сок, получаемый из надрезов на недозрелых коробочках опийного мака. И хотя Турция не обладает монополией на его выращивание, считается, что именно здесь — по крайней мере для медицинских целей — производят самые высшие его сорта. Этот многолетний мак цветет самыми разными оттенками, от белого до пурпурного. Сам по себе подсохший опиум имеет желтовато-бурый цвет и испокон веков использовался во многих полезных целях, однако его также курят через округлые узорчатые кальяны, которые так невинно смотрятся на фотографиях и в фильмах о Ближнем и Дальнем Востоке. Я знал людей, которые пробовали его, и абсолютно все они до единого становились рабами этого цветка — их здоровье, разум и дух безвозвратно скатывались в бездну зависимости. Шагая по слабо освещенным узким улочкам мимо закрывающихся лавок с коврами и керамикой и вдыхая прохладный вечерний воздух, всё ещё пропитанный гнилостным запахом отбросов, я шел к «Медовой реке» без особого воодушевления. Если погоня за Иранией заставит меня спуститься из основного зала в сам притон, этот характерный слабый запах усилится в десятки раз — пропорционально числу завсегдатаев, затягивающихся горьким, едким дымом и впитывающих губами и легкими этот жуткий суррогат реальности через изогнутые чубуки.


Было уже около девяти вечера. Все часы, прошедшие с момента гибели Нрехи, я потратил на подготовку. Я снова принял душ, подобрал белый костюм европейского кроя, черный шелковый вязаный галстук, белую рубашку и черные туфли. Туфик снабдил меня необходимым театральным гримом. Кожа стала заметно темнее, волосы гладко зачесаны назад на прямой пробор, а под носом прочно сидели приклеенные густые усы. В сочетании с неизменными темными очками, которые, кажется, жаловал каждый второй турок, маскировка оказалась такой, что Туфик признал: даже он не узнал бы меня. К тому же турецким языком я владел в совершенстве, вплоть до местных идиом.


При некотором везении — и с помощью Вильгельмины, если прижмет, — я надеялся провернуть это дельце без лишнего шума, если не считать ликвидации Гольца. Я никогда не сталкивался с ним лично, если не считать того мимолетного взгляда несколько часов назад во время сорвавшейся погони на крышах, но его репутацию знал отлично. Это был советский аналог меня самого — агент, специализирующийся на жестоком насилии, когда того требовали обстоятельства, прекрасный стрелок с таким количеством успешных операций за плечами, что сосчитать их без ошибок было невозможно. Но он был куда более кровожаден. Я всегда подсознательно чувствовал, что Гольц получает искреннее удовольствие от убийств, а его визитной карточкой всегда оставалась противоестественная и ненужная жестокость.


Когда я перешел улицу и приблизился к «Медовой реке», заведение показалось мне довольно невзрачным. Раскрашенная деревянная вывеска с давно выцветшей краской извещала о входе на турецком, английском и французском языках, а ниже красовалось взятое в кавычки слово «Развлечения». Кабаре, танцовщицы, бордель и опиумный притон — развлечения, ничего не скажешь.


Двойные двери были распахнуты настежь и прижаты к оштукатуренной внутренней стене, так что лестницу, ведущую вниз, в шумный зал кабаре, отделяла от улицы лишь тяжелая штора из бусин.


Я медленно спустился по ступеням. У основания лестницы дежурил швейцар, он же вышибала, чьи мускулы отчетливо перекатывались под дешевым костюмом из синтетики, а под правой подмышкой явно угадывались контуры солидного ствола. Всё сходилось: судя по его жестикуляции, он был левшой. Когда он преградил мне путь, я произнес:

— Я не был здесь несколько лет. Слышал, ваше заведение славится множеством удовольствий. Найдется свободный столик?


Он пристально оглядел меня. Я ждал, чувствуя, как слегка взмокли ладони, но спокойно выдерживал его настороженный взгляд. Мой пистолет, в отличие от его оружия, наружу не выпирал.

— Любой из тех столиков у танцпола, — ответил он наконец. — Пока ещё рано. Но когда народу прибавится, к вам, несомненно, кого-нибудь подсадят.

Я кивнул в знак согласия и направился в сторону, куда он указал своей массивной, как магнум, пятерней.


Воздух был сизым от сигаретного дыма, кое-где примешивался едва уловимый сладковатый душок марихуаны. Подошедшей официантке я заказал умеренно сладкий кофе. Группа музыкантов в поношенных национальных костюмах лениво пересекла зал и устроилась в дальнем углу сцены, настраивая инструменты. Стараясь не привлекать внимания, я осмотрел зал. Я знал Гольца по фотографиям, которые время от времени попадались мне на глаза за долгие годы службы. И если он прямо сейчас находился среди посетителей «Медовой реки», то он был непревзойденным мастером маскировки. «Впрочем, — подумал я, слегка поправив накладные усы, — глупо предполагать обратное». Ирания вряд ли была главной звездой программы — скорее, танцевала в кордебалете, работала хостес или торчала на кухне. Но раз уж Гольц явился сюда, она тоже обязана быть здесь. Возможно, она уже нашла работу в борделе, который, как я предполагал, располагался на верхнем этаже, куда вела шаткая лестница в глубине зала, прямо возле постоянно хлопающей двери в кухню. Бросая взгляды по сторонам, я заметил, что вышибала — тот самый леворукий амбал у входа — продолжает недоверчиво коситься в мою сторону. Когда мне принесли кофе, я салютовал ему чашкой, и он наконец отвернулся.


Внезапно и без всякого предупреждения грянула музыка — должно быть, я слишком привык к западным мотивам, потому что от этих звуков я невольно вздрогнул. Мелодия, сотканная из струнных и духовых инструментов под резкий аккомпанемент тамбуринов, быстро взлетела к кульминации и резко оборвалась. Вышибала, сумятицу вносивший, оказался по совместительству ещё и конферансье. Сначала на турецком, затем на вполне сносном французском и, наконец, на английском он провозгласил:

— А теперь, для вашего удовольствия, на этой сцене — гибкое тело Маланы и её танец!

Коротко и ясно. И Малана, выпорхнувшая на сцену, полностью соответствовала этому описанию.


Её оливковая кожа была натерта маслом до зеркального блеска, и всё её тело уже извивалось в каком-то внутреннем ритме, прежде чем я осознал, что музыка возобновилась. Копна черных кудрей, вишнево-красные губы, браслеты на запястьях и щиколотках, золотая монета, вставленная в пупок, — прозрачные шелковые покрывала в её руках кружились и вились, словно песчаные вихри. Ещё несколько золотых монет украшали пояс на её мерно покачивающихся бедрах и звенели на лбу, как-то хитро закрепленные в волосах. Под этот перезвон монет и колокольчиков скромный музыкальный аккомпанемент казался почти лишним. И хотя ей приходилось исполнять этот номер вечер за вечером, в её движениях сквозили абсолютная искренность и бешеная энергетика. Ей явно льстило это внимание — десятки пар глаз, мысленно раздевавших её в этот момент.


По мере того как танец набирал обороты, музыка стала агрессивнее, и к ней на сцене присоединились ещё шесть девушек, которые более или менее небрежно пытались повторять её движения. Прямо скажем, до синхронности бродвейских Rockettes им было далеко. Однако, несмотря на полное отсутствие профессионализма, мой взгляд мгновенно приковала к себе вторая слева девушка — Ирания. Описание подходило идеально.


В отличие от примы и большинства других женщин на сцене, Ирания была высокой, скорее западного типа. Её темные волосы были завиты, а молодое, гибкое тело облачено в такой же наряд, как и у остальных, но в ней было и кое-что уникальное. Как танцовщице ей явно не хватало изящества. Тем не менее, когда её бедра начинали неистово ходить взад-вперед и вверх-вниз в такт музыке, заставляя лоно двигаться навстречу возбужденным выкрикам зрителей, любому мужчине в зале становилось очевидно: по крайней мере одним выдающимся талантом природа её точно не обделила.


В зале не было ни одной женщины, и большинство мужчин буквально подались вперед на своих стульях. Пожалуй, именно по этой причине мне потребовалось гораздо больше времени, чем следовало, чтобы заметить Гольца. Форма лица была изменена гримом, но едва скудный свет со сцены отразился в его глазах, я понял — это он. Ликвидатор всегда узнает другого ликвидатора.


Он повернул голову в мою сторону и скользнул взглядом мимо, явно не признав меня, но я мог и ошибаться. Гольц, судя по его досье, обычно работал в одиночку. Однако выхватить ствол и пристрелить его прямо здесь, в переполненном зале, было делом чересчур рискованным. Если у него на подстраховке сидел напарник — а учитывая важность текущего задания, это было вполне вероятно, — я понятия не имел, кто этот человек и откуда он откроет огонь. В любом случае, прояви я инициативу первым, я тут же упущу девчонку — она испарится в считанные секунды. «Нет, — решил я. — Выбора нет, придется сидеть, смотреть на танцовщиц и ждать, пока Гольц сделает первый ход».


Заведение тем временем стремительно заполнялось — по всей видимости, многие посетители были завсегдатаями и четко знали время начала первого номера. Я бегло осмотрел помещение, прикидывая на крайний случай пути отхода через главный вход. Этот вариант отпадал. На лестнице уже в три ряда теснились клиенты, ожидающие свободных мест.


Амбал-вышибала подвел к моему столику двух истекающих потом бизнесменов и усадил их напротив. Я мельком оглядел их лица — у одного, судя по всему, были явные проблемы с щитовидкой. Когда я снова перевел взгляд на Гольца, тот уже начал действовать.


Прежде чем я успел что-либо предпринять, он пересек зал, мертвой хваткой вцепился левой рукой в предплечье Ирании и поволок её к выходу в задней части кабаре. Пистолет в его руке снял последние сомнения. Гольц неизменно носил с собой довоенный Colt Woodsman калибра .22 с глубоко модернизированным глушителем типа Максима. Именно из этого оружия был ранен майор Туфик и застрелен Нреха. Едва я начал подниматься со стула, нащупывая пальцами рукоятку своего «Люгера», как понял: Гольц в этот самый миг тоже наконец расшифровал мою маскировку. Вскинутый «Кольт» в его руке .ослепший от ярости, и у меня просто рука не поднялась пристрелить его. Тем временем Гольц уже скрылся на лестнице, ведущей в бордель и опиумный притон: путь отхода через кухню ему отрезала обезумевшая толпа посетителей, которая ломанулась в единственную качающуюся дверь, спасаясь от перестрелки.


Когда амбал ринулся на меня, я уклонился в сторону, подставив ему подножку, и с силой обрушил рукоятку Вильгельмины ему на шею. Он рухнул и перекатился на спину, но удар тяжелого пистолета, похоже, вообще не впечатлил мощный валик мышц, подпиравший его голову. Я пошел на последний шаг. Если и это не сработает, придется стрелять — времени на затяжную драку не было, да и шансов выйти из неё победителем тоже. Едва он начал подниматься, я нанес резкий удар правым коленом снизу вверх — от тарана в его каменную челюсть я сам едва не лишился ноги. Этот выпад отбросил его назад, и я тут же довершил дело ударом левой ноги прямо в шею. Огромный детина кулем рухнул к моим ногам, судорожно схватившись руками за горло. Если бы мой пинок оказался смертельным, он бы уже задыхался в конвульсиях, но, судя по всему, я просто вышиб из него дух. Как бы то ни было, этого хватило, чтобы выиграть время и броситься за Гольцем.


Пока я с боем прорывался сквозь перевернутые столы, паникующих музыкантов и танцовщиц к подножию лестницы, Гольц и Ирания уже скрылись из виду. Я взлетел по ступеням через две за раз и замер на верхней площадке. Оглядев помещение, я поначалу вообще ничего не увидел. Зал тонул в густом, едком дыму опиума, к которому примешивался отчетливый запах гашиша. Скудный свет едва пробивался сквозь эту сизую пелену, и рассмотреть что-либо дальше чем на три фута перед собой было задачей не из легких.


В магазине Вильгельмины оставалось еще шесть патронов, так что перезаряжаться я не стал. Пригнувшись, я двинулся вперед по деревянному настилу. По обе стороны от меня, как и положено в классическом опиуме, вповалку лежали курильщики в разной степени полузабытья; сквозь завесу дыма до моих ушей то и дело доносились их обрывки смеха или плача. Здесь были и совсем молодые парни, и глубокие старики, лица гладкие и изрезанные глубокими морщинами отчаяния — но стоило мне приблизиться, как я видел, что глаза у всех были абсолютно одинаковыми. Половицы предательски скрипели под моими шагами, но я упорно пробирался дальше.


На мгновение в самом дальнем конце этого длинного узкого зала мне почудилось какое-то движение — возможно, зашевелился кто-то из наркоманов, а возможно, это были Гольц и цыганка. Наверняка сказать было нельзя. Весь имеющийся свет, похоже, концентрировался именно в дальнем конце комнаты, из-за чего в туманном воздухе возникал сильный отблеск, который еще больше мешал обзору. Гольцу этот свет бил в спину, а значит, меня ему было видно куда лучше. Я лихорадочно прокрутил в голове всё, что помнил из его досье. Разве там упоминалось, что он использует яд в крошечных 40-грановых пулях, которыми стреляет его «Вудсман»? Придется рискнуть и пойти под пули. Возможно, из-за плотного дыма и вырывающейся из рук девчонки его меткость пострадает, и ранение — если я его поймаю — не окажется мгновенно смертельным.


Я выпрямился во весь рост, намертво зажав Вильгельмину у бедра и положив палец на спусковой крючок.

— Гольц!


На мгновение воцарилась тишина, а затем прямо у моего уха про свистела беззвучная пуля, и левую сторону шеи обожгло резкой, невыносимой болью. Я рухнул на пол. Симуляция смерти была моим единственным шансом выманить Гольца из укрытия.


До меня донесся тихий перезвон монет и колокольчиков на костюме Ирании. Не рискуя поднять головы, краем глаза я отчетливо увидел движение. Сначала показались маленькие босые ступни девушки, а затем — пара темных мужских туфель. Моя правая рука была вытянута вперед, пальцы по-прежнему сжимали пистолет. Второго шанса у меня не будет, если я промахнусь. Одним молниеносным движением я вскинул глаза и поймал на мушку смуглое славянское лицо, застывшее над направленным мне в голову стволом. Дистанция — ярдов семь, не больше. Палец плавно нажал на спуск Вильгельмины — в моем сознании все эти события разворачивались словно в замедленной съемке. Грохот мощного 9-миллиметрового патрона Вильгельмины без глушителя в тесном пространстве оказался оглушительным. Лицо Гольца превратилось в кровавое месиво, и его тело отлетело назад.


Я поднялся на ноги. Цыганка Ирания стояла всего в шести футах от меня, её лицо было искажено от ужаса. Стоило мне сделать шаг в её сторону, как она истошно закричала:

— Нет! Оставь меня в покое! Помогите, кто-нибудь!

Она бросилась на меня, пытаясь полоснуть ногтями по глазам.


Левым кулаком я сделал единственное, что оставалось в этой ситуации — аккуратно приложился к кончику её подбородка, а затем подхватил обмякшее тело на руки, не дав ей рухнуть на пол. Перекинув её безжизненную тушку через плечо пожарным захватом, я направился к выходу. Наркоманы по-прежнему оставались безучастны, похоже, они даже не зафиксировали грохот из этого мира — их сознание блуждало где-то далеко, в куда более приятных чертогах.


За тяжелой занавесью из бусин в конце зала начинался бордель. Мужчины и женщины разной степени обнаженности буквально вжимались в стены, пока я шел мимо. Эта комната была освещена так же тускло, как и обитель наркоманов, однако присутствующие здесь пялились скорее на «Люгер» в моей правой руке, чем на девчонку у меня за плечом. Одна из девиц в дальнем углу судорожно сжимала в руках плетеную плетку-девятихвостку. Я даже не стал задумываться, зачем она ей. Стоило мне на секунду перевести на неё взгляд, как она выронила плеть и испуганно вжалась в штукатурку. В конце коридора виднелась дверь. Я выбил её ногой, а затем бесцеремонно вытолкнул на лестницу попавшегося под руку мужика в одной рубашке. Выстрелов не последовало — похоже, Гольц не догадался оставить на выходе подстраховку. Я затолкнул полуголого, лысеющего толстяка обратно за дверь, скользнул в спасительные тени и начал быстро спускаться по деревянным ступеням в переулок. Под ногами с писком разбегались крысы.


На противоположной стороне узкого прохода я заметил знакомый силуэт. Туфик засек меня, я в знак приветствия взмахнул пистолетом и тут же убрал его с глаз долой. Перейдя переулок, я рассудил, что вырубленная девица в звенящих нарядах привлечет куда меньше ненужного внимания, чем пушка. Я бесцеремонно забросил её через пассажирскую дверь на пол заднего сиденья и накрыл сверху плащом, после чего сам скользнул на переднее кресло. Несмотря на то, что его левая рука покоилась на перевязи, за рулем «Мерседеса» сидел сам майор.

— Она мертва, Ник? — быстро спросил он.

— Нет, но скажу тебе одно — подбородок у этой девчонки хрустальный, — отозвался я.


Глава двенадцатая


Свет голой лампочки на настольном светильнике безжалостно бил ей прямо в черные глаза.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, — упорствовала Ирания. В своих прозрачных шароварах и звенящих браслетах, которые издавали характерный металлический звук при каждом её движении, она смотрелась довольно нелепо. Между её пальцев дымилась сигарета, а на столе стоял бумажный стаканчик с кока-колой. Ирания заладила эту фразу с того самого момента, как пришла в себя на заднем сиденье машины — кричать она перестала только после того, как я пообещал врезать ей ещё раз.


Пока она была в отключке, я успел вкратце обрисовать Туфику детали перестрелки с Гольцем и его последующую ликвидацию. И теперь в этой новой комнате нас было четверо. Майор вполне резонно настоял на том, чтобы мои вещи перевезли в другой отель под вымышленным именем — во избежание дальнейших пересечений с КГБ. Было уже два часа ночи; Туфику потребовалось немало времени, чтобы раздобыть военного хирурга для обработки огнестрельного ранения, которое пропахало мне шею. Пока ведомственный врач заканчивал прижигать рану мертиолатом и накладывал повязку, я разглядывал Иранию сквозь стекло с виски. Накладные усы я уже снял, пиджак небрежно висел на спинке стула, а свежеперезаряженная Вильгельмина покоилась в кобуре под мышкой. Я закурил сигарету и стал слушать, как Туфик заходит на очередной круг вопросов.


— Говорю вам, я ничего не знаю ни про какие драгоценности! — отрезала она и на последнем слове демонстративно и с вызовом плюнула на пол.


Туфик резко поднялся со своего места у края стола и замахнулся, собираясь влепить ей затрещину. Не то чтобы я его осуждал, но я негромко произнес:

— Погоди, майор.


Он обернулся ко мне через плечо, в сердцах всплеснул руками и, демонстрируя крайнее отвращение, отошел в противоположный угол гостиничного номера.


Когда доктор закончил возиться с моей шеей и я кивком выразил ему благодарность, я сам подошел к цыганке.

— Мне плевать на драгоценности, шкатулку или что-либо еще, Ирания, — прохрипел я, и мой голос так и звенел от подступившего напряжения. — Внутри ларца, как я тебе уже говорил, находится крошечный флакон. И раз уж ты отказываешься говорить по-хорошему, я сам расскажу тебе, что в нем.


Я бросил быстрый взгляд на Туфика. Тот лишь пожал плечами, и я продолжил:

— Послушай меня, Ирания, — заговорил я тише, изо всех сил стараясь казаться терпеливым. — И, черт тебя дери, сотри этот скучающий вид со своего лица и слушай меня внимательно, девка! — не выдержав, рявкнул я. — Внутри этого флакона находится штамм. Зараза, которую немецкий ученый — человек, который раньше работал на нацистов и до сих пор верен их идеалам — вывел в советской лаборатории. Этот микроб способен превратить сотни тысяч, а возможно, и миллионы людей в безумцев, убийц и мясников. И пока они будут бесноваться и крушить всё вокруг, их кровь начнет буквально закипать в мозгу, тела будут гореть заживо, и они будут убивать до тех пор, пока их не прикончит лихорадка, вызванная этой самой заразой. И этот вирус расползется по всему Стамбулу, по всей Турции, уйдет на Восток, вернется в Европу, доберется до самой Англии. И какой-нибудь сошедший с ума фанатик, которого скрутит эта болезнь, вполне может нажать на красную кнопку ракетного пульта и развязать ядерную войну. И тогда всему миру настанет крышка — и тебе вместе с ним, черт тебя дери! Мы даже заплатим тебе, если ты скажешь правду! Отвечай — где ларец?


Я внутренне приготовился услышать один из двух стандартных сценариев: либо она снова заявит, что вообще не понимает, о чем речь (а ведь всегда оставался шанс, что она действительно говорит правду), либо выдаст более предсказуемое: «Сколько вы платите?». Но её ответ застал меня врасплох. Настолько, что я внезапно осознал: под этим нелепым нарядом гаремной наложницы, тонной боевого раскраса и дешевыми кричащими побрякушками у неё внутри вполне может скрываться подобие человеческой души.


Она просто тихо произнесла:

— Пресвятая Матерь Божья... — а затем, словно извиняясь перед Туфиком, который, как мы уже выяснили, был правоверным мусульманином, добавила: — Я христианка.

И она просто развела руками.


Я повернулся к ней, прикурил новую сигарету и на автомате протянул пачку ей.

— Так где он?


Она взяла сигарету — её собственная уже давно догорела между пальцев, оставив лишь пепел.

— В мечети, совсем недалеко от железнодорожного вокзала. Я могу показать.


Я тяжело опустился на стул и поймал себя на мысли, что уже целую вечность нормально не спал, а левое плечо продолжало немилосердно ныть — то, что я тащил Иранию на себе через весь бордель, явно не пошло ему на пользу. И тут я поймал себя на мимолетной мысли: интересно, а как она выглядит без всей этой грошовой мишуры, которая наполовину скрывает её лицо и тело?


Я повернулся к майору:

— Когда мы сможем забрать его, Туфик?


Хотите узнать, что ждет Ника Картера и майора Туфика в мечети у вокзала, и успеют ли они перехватить смертоносный ларец до того, как его вскроет кто-то другой?


— Только ближе к полудню, — отрезал Туфик. — Когда завершится утренняя молитва и верующие разойдутся. И тебе туда нельзя.

— Я обязан там быть, майор. Но я совершенно не против, если ты пойдешь со мной.

— Идёт. А девчонку я возьму на себя.

— Пожалуйста, можно мне остаться здесь? — я обернулся и снова посмотрел на Иранию. Она подалась вперед в глубоком кресле, её взгляд был усталым и слегка умоляющим.

— Решай сам, Картер, — обронил Туфик.


Я снова повернулся к ней:

— Если хочешь, Ирания. Сходи в ванную, освежись под душем... А я поищу для тебя халат или что-нибудь в этом роде.

Затем я вновь перевел взгляд на майора:

— Сможешь привезти ей завтра какую-нибудь одежду?

— Разумеется, — отчеканил он, и его лицо вдруг расплылось в ухмылке. Уже взявшись за ручку двери, он добавил: — И можете оба расслабиться этой ночью. У меня выставлена охрана на каждом этаже, входы в отель перекрыты по моему приказу, караулы стоят на крыше и у пожарных лестниц. Ну а прямо у твоей двери дежурят двое моих лучших людей.


Похоже, это было еще и тонкое напоминание о том, что, невзирая на нашу дружбу, он не позволит никакому неверному заявиться в мечеть в одиночку — исключительно ради приличия и порядка.

— Увидимся в районе полдесятого? — спросил я.

Он кивнул и вышел в коридор. Я услышал, как за ним щелкнул замок.


Я обернулся и обнаружил, что Ирания уже ушла. Секунду спустя донесся шум бегущей воды. Достав из чемодана халат, я заглянул в ванную комнату.

— Это ты, Ник? — спросил её голос. Под струями воды, смывающими воспоминания об этой жуткой ночи, она, казалось, зазвучала как-то моложе.

— Да. Принес тебе халат. Что-нибудь еще нужно? — добавил я.

— А ты... — она запнулась, но продолжила: — Ты не хочешь, чтобы я помыла тебя?


Я замер на мгновение, оглядел в зеркале свою небритую физиономию, испачканную в грязи одежду, а затем повернулся и встретил её взгляд, ловящий меня из-за края душевой шторки, откуда уже вовсю валил пар.

— Почему бы и нет? — тихо ответил я.


Она скрылась за шторкой, пока я сбрасывал вещи прямо на кафельный пол. Опустив крышку унитаза, я положил сверху пистолет — буквально в шаге от душевой кабины, на всякий пожарный. Я никогда не доверял охрану своей жизни посторонним, даже парням Туфика — возможно, именно поэтому я до сих пор оставался в живых.


Я шагнул под горячие струи, которые тысячами крошечных иголок ударили мне в лицо и грудь. Смахнув воду с глаз, я внимательно посмотрел на неё. Моя догадка подтвердилась — под дешевым сценическим тряпьем и аляповатым гримом скрывалась изысканная, редкая красота. Её глаза — черные, как раскаленные угольки — были самыми большими из всех, что я видел, а разрезы век плавно приподнимались к вискам, выдавая какой-то древний, давно забытый восточный след. Высокие, четко очерченные скулы лишь подчеркивали общую нежность лица. Большинство мужчин сказали бы, что у неё слишком крупный рот. Я проверил это лично: пока вода хлестала по нашим телам, а мыльная пена с её живота скользила по моим бедрам, я убедился — нет, её рот был безупречен.


Когда она отступила назад, взяла в руки мыло и принялась тереть мне грудь, я наблюдал, как капли воды касаются её необычайно полной груди и тут же стекают вниз. Её медного оттенка соски мгновенно затвердели, особенно когда я невзначай провел по ним тыльной стороной ладони. Она опустилась передо мной на колени и с невероятной, почти немыслимой нежностью принялась намыливать мне живот, а затем пах. Я попытался помочь ей подняться, но она осталась внизу, продолжая растирать мыло по моим ступням и голеням. Когда её руки скользнули мне за спину, я сам опустился на одно колено прямо под бьющие струи душа. Крошечные капли воды повисли на кончиках её ресниц, точь-в-точь как жемчуг.


Я обнял её и приподнял её лицо к своему, а моя правая рука скользнула ласкать её левую грудь. Я снова поцеловал её; её руки переплелись на моей шее, а сама она затылком улеглась на изгиб моей левой руки. Я опустился губами к её шее. Её счастливый, молодой женский смех нежно прозвучал прямо у моего уха.


Мы оба поднялись во весь рост, и мои ладони прижали изгиб её спины к скользкому кафелю душевой стены. Я почувствовал её руку у себя в паху и понял, что между нами обоими происходит нечто абсолютно неудержимое. Она выгнула спину, прижимаясь ко мне животом, пока мои руки крепко обхватили половинки её ягодиц. Я уже целую вечность не занимался любовью стоя, и если бы не её рост — она была почти вровень со мной, — это оказалось бы невыполнимо. Но в данном случае на невозможное у нас ушло совсем немного времени...


Не знаю, сколько мы там пробыли, но после этого мы насухо вытерли друг друга полотенцами и перебрались в спальню. Мы сидели на краю кровати и разговаривали, держа в руках по стакану виски. Каким-то чудесным образом алкоголь показался мне удивительно согревающим.


Спустя какое-то время, когда её стакан опустел почти до самого дна, она тихо спросила:

— Этот флакон с микробами?..

— Вообще-то это вирус. Возможно, в кристаллической форме, но скорее всего — жидкость, очень плотная, так как в жидком виде он более стабилен.

— Этот вирус, значит... — слово давалось ей с трудом. — Что с ним будет после того, как ты найдешь его завтра?

— Ученые изучат его, а затем уничтожат. Это слишком ужасная штука, чтобы использовать её в качестве оружия, — ответил я, искренне надеясь, что не ошибаюсь.

— Но тот русский ведь использовал бы его?


В её рассуждениях сквозила определенная простота, которая с каждой минутой казалась мне всё более притягательной.

— Да, он бы его применил. Но не волнуйся, Ирания, теперь у него уже не будет такого шанса.


Она откинулась на подушки, и я улегся рядом, предварительно погасив свет и на ощупь проверив, чтобы «Люгер» лежал под рукой. В темноте до меня доносился её голос. Я чувствовал, как сильно она устала.

— И эта штука действительно способна превратить хороших людей в безумных убийц? — спросила она.

— Да, Ирания, — отозвался я, — именно это она бы и сделала.


Я услышал, как она повернулась на бок. Её голова устроилась у меня на груди, и я ласково обнял её за плечи.


Мы проспали меньше часа, когда я почувствовал, как она заворочалась рядом. Она что-то несвязно и неразборчиво бормотала на турецком. Я притянул её к себе и ощутил, что она мелко дрожит. Я снова крепче обнял её. К этому моменту мои глаза уже привыкли к темноте после короткого сна, и я отчетливо видел, как дергаются её веки — фаза быстрого сна, как называют её специалисты. БПС-сон. И это был кошмар. Вместо того чтобы будить её, я повернул её тело к себе и крепко прижал, пытаясь развеять это сновидение и успокоить её.


Уснуть сразу у меня не получилось, а через несколько минут она сама заговорила со мной. Я услышал, как она тихо плачет, и почувствовал влагу её слез на своем правом плече.

— Можно я расскажу тебе, что мне приснилось? — спросила она нежным, почти детским голосом.

— Да, — ответил я, не глядя на неё в темноте и уставившись глазами в серый потолок. В комнате было тихо, если не считать редких уличных звуков, доносившихся снаружи.

— Мне снилось, что вместо тебя, — прошептала она, — этот вирус нашел какой-то очень плохой человек. И он стоял на мосту Ататюрка и выливал его прямо в воды Босфора. И от этого мужчины, женщины и дети прямо там, на мосту, вдруг принимались избивать и душить друг друга. А тот человек, который вылил микробы в воду, просто стоял и смеялся. Наверное, он сам уже был сумасшедшим, и на него эти микробы просто не действовали.


Я не знал, что ей ответить, поэтому просто повернулся, легко поцеловал её в губы, и через несколько минут она снова мирно уснула на моем плече. А я после этого еще очень долго не мог сомкнуть глаз — должно быть, подсознательно боялся, как бы её кошмар не воплотился в реальность.


Глава тринадцатая


Ирания всё ещё крепко спала, и на этот раз я отправился в душ один. Вытираясь полотенцем и принимаясь одеваться, я невольно залюбовался ей. Шум, который я поднял, заставил её пошевелиться. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь жалюзи, выхватывали и подсвечивали её лицо. Белизна простыни, наброшенной на её грудь, создавала резкий, эффектный контраст с медовым оттенком её кожи, а чернота волос казалась роскошным бархатом на фоне белой наволочки. Обуваясь, я присел на край кровати, затем потянулся к её лицу и слегка провел прядкой её собственных волос по её губам. Она забавно повела указательным пальцем по лицу, словно отмахиваясь от назойливой помехи её отдыху, а затем открыла глаза. Встретившись со мной взглядом, она тепло улыбнулась.

— Который час? — пробормотала она.


Я сверился со своими часами и ответил:

— Девять-пятнадцать. Я уже заказал завтрак через обслуживание номеров, его должны принести с минуты на минуту. Правда, боюсь, он до мозга костей американский. Если хочешь, можешь снова накинуть мой халат. Майор Туфик должен подъехать минут через пятнадцать и привезти тебе какую-нибудь одежду.

— Мы увидимся снова, после того как вы заберете ларец из мечети? — спросила она, прокашлявшись и садясь в постели, придерживая простыню у груди.

— А тебе бы этого хотелось?


Она улыбнулась моему встречному вопросу, и я, не дожидаясь долгих рассуждений, добавил:

— Я не могу просто так бросить тебя здесь без крыши над головой. Да и КГБ после вчерашнего вечера вряд ли воспылает к тебе нежными чувствами. Так что да, — рассуждал я вслух, — думаю, мне удастся как-нибудь протащить тебя с собой в Англию. Тебе бы там понравилось?

— Думаю, да, — ответила она.

— Я тоже так думаю, — улыбнулся я. — А теперь давай-ка накидывай халат.


В дверь негромко постучали. Хотя я резонно предположил, что это принесли завтрак, рисковать я не собирался — даже с учетом того, что Туфик выставил охрану на входе.


Я привычным движением нацепил плечевую кобуру, громко крикнул: «Минутку, пожалуйста!» — и быстро накинул сверху пиджак. Свою верную Вильгельмину я проверил еще с утра, как делал это каждый божий день.


Когда я открыл дверь, всё выглядело вполне буднично — те самые гвардейцы, которых Туфик приставил стеречь вход от врагов (и, без сомнения, присматривать за мной), по-прежнему оставались на своих постах. Один из охранников перехватил поднос с завтраком из рук официанта, я кивком поблагодарил его, забрал ношу и подбросил официанту пару монет на чай. Мы с Иранией принялись торопливо есть. Время визита майора Туфика приближалось неумолимо, а мы оба были чертовски голодны. Только сейчас до меня дошло, что я маковой росинки во рту не держал с самого вчерашнего завтрака.


Успеют ли Ник и Ирания доесть завтрак до появления Туфика, и какие сюрпризы приготовил для них грядущий день в стамбульской мечети?


Пока мы планомерно уничтожали бекон, яйца и тосты, Ирания вкратце пересказала мне историю своей жизни.

— Мы с братом сироты, — говорила она между укусами, которые были лишь самую малость крупнее, чем приличествует леди.


Как выяснилось, Йелег, брат Тарбора, взял двух осиротевших детей под свое крыло, когда они были еще совсем младенцами — и, судя по всему, с тех пор не раз об этом пожалел. Ирания объяснила, что хотя воровство и не являлось для нее чем-то зазорным с точки зрения морали (она начисто забыла о заповедях христианства, в верности которому клялась нам с Туфиком всего пару часов назад), главным идеологом их грандиозных планов по обогащению через кражи был её покойный брат, «упокой, Господь, его бессмертную душу».


Ирания самостоятельно выучилась читать по-английски, в основном по религиозным книгам, которые ей оставили монахини, обучавшие ее христианской вере. В детстве она провела под их присмотром около года, когда заболела менингитом. Она искренне считала, что обязана сестрам жизнью. В десять лет она вернулась в цыганский табор и последние десять лет кочевала вместе с ними. Её брат, который был на два года младше, всегда питал слабость к автомобилям. И та машина, которую он угнал в вечер аварии с доктором Рауффманном, оказалась куда резвее, чем парень ожидал. После крушения они, что вполне естественно, прибрали к рукам немногочисленные ценные вещи, которые удалось найти, однако воспитание, полученное у монахинь, не позволило им бросить раненого водителя без помощи.

— Это был наш христианский долг, — добавила она, совершенно не замечая иронии в собственных словах.


Я уже собирался расспросить подробнее о её прошлом, когда в дверь раздался ожидаемый стук. На этот раз это точно был майор Туфик из секретной службы.


Когда я открыл дверь, майор коротко кивнул. Его руки были заняты несколькими внушительными свертками. Бросив их на диван, он буркнул в сторону Ирании:

— Держи. Моя жена очень похожа на тебя сложением. Поскольку твоих точных размеров мы не знали, она выбирала на свой глаз. Думаю, должно подойти.

Затем, мгновенно выкинув девушку из головы, он повернулся ко мне и произнес:

— Ник, планы со вчерашнего вечера немного изменились.


Пока Ирания уходила в соседнюю комнату, прижимая к себе свертки, Туфик закурил сигарету. Я указал на кофейник, но он качнул головой, отказываясь. Налив себе еще одну чашку из серебряного кофейника и тоже прикурив, я спросил:

— И в чем же изменения?

— Похоже, всё сложится так, как ты и хотел: за ларцом ты пойдешь в одиночку. Если ты, будучи немусульманином, устроишь какой-нибудь переполох в мечети, мы всегда сможем списать это на дикость чужестранца-язычника. Но с другой стороны, если в это окажусь втянут я — мусульманин, служащий в мусульманском правительстве, — последствия могут быть катастрофическими. Ты точно знаешь, где она спрятала ларец?


Я на секунду заглянул в свою чашку с кофе, после чего ответил:

— Да, она только что рассказала. Ей как-то удалось весьма успешно замаскироваться под мальчишку, переодевшись в вещи покойного брата. С её-то фигурой... её явно окружали исключительно слепцы. Но как бы то ни было, она спрятала ларец под небольшим кустом у фонтана в саду. Это с дальней стороны, за пределами самой мечети. Так что можешь выдохнуть — и твое начальство тоже, — поскольку мне даже не придется заходить внутрь святыни.

— Хвала Аллаху, — с облегчением вздохнул майор.


Он протянул мне детальный план территории мечети, который я принялся изучать прямо по ходу разговора. Мы с Туфиком условились, что выдвигаемся порознь: я отправлюсь к мечети на такси, а он отвезет Иранию к месту нашей итоговой встречи — в уличное кафе у вокзала, откуда отправляется «Восточный экспресс».


Я зашел в комнату, чтобы поцеловать Иранию на прощание. На мне снова был белый костюм, темные очки лежали в кармане, а кожа была искусственно затемнена для маскировки. От усов на этот раз я отказался. Когда я вошел, она как раз поправляла прическу, вскинув руки над головой; на ней не было ничего, кроме белой шелковой комбинации.

— Мне пора идти, — сказал я. — Ты уедешь вместе с майором, но до полудня я к вам присединюсь — как раз к отправлению нашего поезда.

— Ох, Ник... — выдохнула она, бросаясь в мои объятия.

— Не переживай. Я буду предельно осторожен, дорогая.


Я крепко поцеловал её в ждущие, слегка подрагивающие губы, развернулся и вышел. Небрежно салютовав майору Туфику, я прошел мимо охраны и спустился в вестибюль. Чтобы не нарваться на подставного водителя в поджидающих у отеля машинах, я прошел пару кварталов пешком, сознательно пропуская первые попавшиеся свободные такси. Когда я посчитал, что это безопасно, я поймал пустую машину и назвал водителю адрес в двух кварталах от мечети.


Поездка прошла без приключений, если не считать непрекращающегося рева клаксонов и звона велосипедных звонков, пока мы пробивались через забитые улицы. Стамбул — потрясающее место; он напоминал мне еще добрую сотню городов такого же размера по всему миру, где водители сознательно и с видимым удовольствием плюют на любые правила дорожного движения и умудряются выживать в таких ситуациях, от которых у профессионального каскадера побежали бы мурашки по коже.


Я расплатился с водителем, прошел крюк в один квартал, чтобы убедиться в отсутствии хвоста, и только после этого повернул в сторону мечети. Её было видно за много кварталов отсюда. Огромный купол доминировал над горизонтом, минареты дерзко вонзались в небо, а несколько десятков ступеней, ведущих к главному входу с уровня улицы, служили своего рода тупиком для дороги, по которой я шел.


Я затушил сигарету каблуком туфли и огляделся по сторонам, проверяя, не зацепил ли слежку. Всё шло даже слишком гладко. Я медленно, ступенька за ступенькой, поднялся по невысокой каменной лестнице через арку, ведущую к первому пролету, затем снова вышел на залитое солнцем пространство и одолел последний марш.


Внутри мечети царил поразительный контраст с душной улицей. Благодаря высокому куполу и прохладным каменным стенам температура здесь была как минимум на десять градусов ниже. Как велит обычай, я разулся на входе, однако в моем атташе-кейсе лежала запасная пара обуви — на тот случай, если придется спешно делать ноги и я не захочу остаться босиком.


Я миновал ступени, ведущие вниз в молельный зал, и пошел по высокой галерее. С одной стороны через узкие окна открывался вид на улицу внизу, а с другой — за каменным парапетом высотой по пояс — просматривалось внутреннее пространство мечети.


Высоко над головой высился главный купол, украшенный сложнейшими мозаичными узорами; в лучах солнца, пробивавшихся сквозь прямоугольные окна, изредка вспыхивали грани полудрагоценных камней. Со всех сторон доносилось пение священнослужителей и приглушенный ропот молящихся; эти звуки, отражаясь от гладких каменных поверхностей, создавали эффект шепчущей галереи или эхо-камеры.


На галерее мне почти никто не встретился. Я поворачивался назад так часто, как только смел, не привлекая к себе лишнего внимания, чтобы убедиться, что за мной никто не наблюдает. Когда я обошел примерно половину периметра, передо мной открылся небольшой проем с винтовой лестницей. Перешагнув через заградительный бархатный канат, я максимально быстро и бесшумно спустился вниз. Путь в сад у основания лестницы мне преграждала массивная латунная дверь с современным врезным цилиндровым замком. Поглядывая через肩 вверх на ступени, я полез в кейс и достал маленький кожаный чехол — набор отмычек. С помощью инструмента с крючком на конце я расправился с замком меньше чем за полторы минуты. Понимая, что это может замедлить мой потенциальный отход, я всё же решил запереть за собой дверь — оставь я её открытой, это сразу привлекло бы внимание.


Выйдя в сад и оглядевшись уже более внимательно, я не мог не восхититься его красотой. Аккуратно подстриженные лужайки пересекал настоящий лабиринт дорожек. Небольшие кустарники, подстриженные в форме декоративных фигур, обрамляли тропинки рядом с мраморными скамейками, расставленными через короткие промежутки. Ближе к центру сада высился изящный фонтан, и тихое журчание его струй едва нарушало абсолютную тишину этого места. С трех сторон, не примыкающих к мечети, сад окружали высокие стены. Я не заметил на них следов колючей проволоки или элементов под напряжением, а густо разросшиеся вьющиеся кустарники и лозы могли послужить отличной опорой, если бы мне понадобилось перемахнуть через стену для побега.


Ирания как-то упустила из виду, что со стороны мечети фонтан окружало сразу несколько кустов. Предполагая, что лопатой для захоронения ларца она не пользовалась, это означало, что копать ей пришлось либо руками, либо каким-то ножом — в любом случае, слишком глубоко зарыть его она не могла. Ларец оказался в земле только вчера, так что почва над местом тайника всё еще должна выглядеть взрыхленной.


Я прошел около двадцати ярдов до фонтана, снова оглянулся через плечо — чисто — и присел, чтобы внимательнее изучить землю вокруг ровно высаженных кустов, кольцом окружавших основание фонтана. Там было два подходящих места. Я мысленно бросил монетку и выбрал то, что находилось слева от меня. Из атташе-кейса я извлек миниатюрную складную саперную лопатку и тут же принялся аккуратно переворачивать землю. Если бы там был дерн, мне пришлось бы подрезать его ножом, чтобы потом уложить обратно, но почва вокруг кустов состояла в основном из песка и мелкого гравия. Я пересыпал выкопанную землю в пластиковый вкладыш на дне кейса, чтобы потом быстро вернуть её на место и не оставлять явных следов раскопок.


Действуя не торопясь, дабы полностью исключить риск повредить ампулу, я уже подумывал бросить эту первую точку и перейти ко второй, как вдруг лезвие лопатки негромко звякнуло обо что-то твердое. Расчищая землю уже ногтями, я увидел металлический блеск крошечной латунной петли. Меньше чем через минуту ларец был полностью откопан.


С помощью небольшой отмычки из моего набора я за пару секунд вскрыл крышку — Ирания, судя по всему, защелкнула замок обратно или у неё просто не было времени заглянуть внутрь. Внутри лежали две нитки черного жемчуга. Кромкой лопатки я аккуратно теранул одну из жемчужин — настоящие. Судя по всему, это была «заначка на черный день» доктора Рауффманна. И это было всё, что просматривалось в коробке. Никаких потайных защелок или двойного дна не видны. Тем не менее, даже по приблизительным прикидкам на глаз было очевидно, что отделение с жемчугом занимало лишь две трети от общей глубины ларца снаружи. Я скользнул рукой вверх по правому рукаву, вытащил из ножен Хьюго — мой тонкий, как карандаш, стилет — и поддел кончиком лезвия стык между внутренним дном и стенкой шкатулки. Дно подалось вверх, а затем легко выскочило.


Внутри, в аккуратном отсеке, обернутый в защитную пластиковую пупырчатую пленку, лежал стеклянный флакон. Его горлышко было залито воском, а сверху запечатано свинцом. И внутри этого заполненного наполовину флакона колыхалась густая бледно-зеленая жидкость. Тот самый вирус, как я и предполагал.


Отложив на секунду ларец и ампулу, я высыпал землю из кейса обратно в ямку, примял её плоскостью лопатки, после чего убрал инструмент обратно в чемоданчик, оставив снаружи только набор отмычек. Не закрывая кейс, я достал из верхнего отделения, где также лежала запасная обувь, водонепроницаемый пластиковый пакет на молнии. Я аккуратно опустил ампулу внутрь пакета, обложив её пупырчатой пленкой Рауффманна и еще парой кусков такой же пленки, которую прихватил с собой как раз для этой цели. Пустой ларец я с хлопком закрыл, предварительно пересыпав жемчуг в карман пиджака. Стоимость этих жемчужин — как только я смогу их выгодно сбыть — поможет Йелегу отстроить заново собственный цыганский табор и табор его погибшего брата Тарбора.


Я уже собирался закрыть атташе-кейс, готовясь вернуться в здание мечети, когда за спиной раздался крик, который, как мне всегда казалось, используют только в кино:

— Убейте неверного! Он оскверняет святую землю!


Я резко обернулся на звук. Голос доносился со стороны дальней стены, прямо напротив задней части мечети. И там было кое-что похуже, около двух десятков молодых людей, судя по одежде — студентов. Они на ходу спрыгивали в сад, размахивая ножами и дубинками, а на их лицах читалась явная жажда убийства.


Я резко обернулся к боковым стенам. Оттуда, тоже перемахивая через ограду, ко мне с улюлюканьем неслась еще одна группа вооруженной молодежи. Это была засада. Ловушка, которую подстроил Рафик — о котором я на свою голову на время позабыл, — или, чем черт не шутит, само КГБ. Механика наводки была проста как день: радикально настроенным студентам-мусульманам слили информацию, что американский шпион и неверный собирается осквернить их сад и выкопать там тайник. Нет, это точно работа Рафика. КГБ не стало бы разыгрывать религиозную карту — для них это слишком топорно и рискованно, ведь ампула могла разбиться в потасовке. А Рафику и ООП нужен был этот козырь любой ценой.


Я мгновенно прыгнул в запасные туфли, с грохотом захлопнул атташе-кейс и набрал максимальный разгон в единственном доступном мне направлении — обратно к запертой латунной двери. На бегу я сквозь зубы материл себя за то, что запер её за собой. С другой стороны, не сделай я этого, толпа фанатиков уже ломанулась бы оттуда, намертво отрезав мне единственный путь к спасению. Но они вполне могли поджидать меня на той стороне. От этой мысли по спине пробежал короткий холодок. Всё это явно лепилось на коленке: за мной следили от самого отеля, несмотря на все предосторожности. И когда я свернул к саду, Рафик или его люди молниеносно сориентировались и согнали сюда эту импровизированную армию.


Если я прямо сейчас не вскрою этот чертов замок, план Рафика сработает. Мои пальцы лихорадочно орудовали крючкообразной отмычкой в скважине. Даже с верной Вильгельминой в руках я бы чисто физически не успел перестрелять три с лишним десятка вооруженных до зубов парней — кто-нибудь обязательно прорвался бы ко мне. И тогда вирус Рауффманна окажется у палестинцев, а они пустят это абсолютное оружие террора в ход без малейших колебаний.


Замок наконец щелкнул. Я резко рванул дверь на себя и отпрянул назад, уже сжимая в правой руке девятимиллиметровый «Люгер». За дверью оказались всего трое — постарше тех студентов, что остались в саду. И у всех троих в руках были пистолеты. Времени на размышления или прыжок в укрытие не было. Я жал на спуск Вильгельмины так быстро, как только позволяла механика. Первых двух я снял до того, как они успели вскинуть оружие. Пистолет третьего грохнул одновременно с моим. Я отчетливо услышал и почувствовал, как его пуля с глухим стуком врезалась в мой атташе-кейс.


Разбился ли флакон? Останавливаться и проверять не было времени. Если стекло лопнуло, я стану нулевым пациентом этого кошмара, и чума начнется прямо здесь, в Турции. Но если ампула уже разбита, то дергаться всё равно поздно. Я ураганом пролетел мимо трупов, не снимая пальца со спускового крючка, и понесся вверх по ступеням, преодолевая по три за раз. Сзади, уже пугающе близко, доносился яростный рев, крики и проклятия преследовавших меня студентов.


Я выскочил на высокую галерею, опоясывающую молельный зал. Рисковать и бежать наобум в слепой тупик я не мог, поэтому рванул обратно по тому же маршруту, которым пришел. Грохот моих каблуков по каменному полу гулким эхом разносился под сводами мечети. И в ту же секунду я снова услышал впереди крики ненависти. Благодаря эффекту шепчущей галереи, который создавал высокий купол, звуки сливались в оглушительную, бьющую по ушам какофонию. Сердце бешено колотилось в груди, в горле пересохло от бега и адреналина, но страшнее всего была мысль о том, что та шальная пуля могла разбить флакон, и прямо сейчас я и все эти люди вокруг уже обречены.


Внезапно характер криков изменился. И хотя эхо безбожно искажало звуки, я понял: навстречу мне со стороны главного входа несется еще одна свора, отрезая последний путь к выходу.


Я затормозил так резко, что едва не проехал по полу. Узкие окна, выходящие на внешнее основание купола, были слишком малы, чтобы я мог в них протиснуться. Да и выберись я наружу — зацепиться там не за что, и я просто рухнул бы вниз с тридцатифутовой высоты. На улице под стенами росла трава, и был шанс отделаться парой ушибов, но из-за размеров окон этот вариант отпадал. Оставался один безумный шанс. Галерея снизу поддерживалась массивными колоннами в романском стиле, расположенными примерно в двенадцати футах друг от друга, которые образовывали пологие арки. Сами арки были покрыты глубокими декоративными выступами, но колонны — слишком гладкими, чтобы удержаться на них хотя бы на секунду. Высота до мраморного пола внизу составляла честных пятнадцать футов. Придется прыгать на колонну и уповать на то, что за счет трения мне удастся хоть немного замедлить падение.


Толпы разъяренных студентов зажимали меня в тиски с двух сторон. Каждая группа притормозила в нескольких ярдах от меня, медленно беря в кольцо: они прекрасно видели, что я вооружен.


Я повел стволом Вильгельмины из стороны в сторону. На мгновение толпа, словно повинуясь единому импульсу, замерла и даже подалась назад, но затем снова двинулась вперед, уже медленнее. В их горящих карих глазах читался однозначный приговор — меня разорвут на куски. Они были уже совсем близко, и я отчетливо слышал их перешептывания: «Если навалимся разом, он не сможет перестрелять всех!» и «Осквернитель должен умереть!». Объяснять им, что я ничего не осквернял, а причина, по которой трое их подельников у входа уже мертвы, кроется лишь в том, что я не люблю стрелять в безоружных, было бесполезно. Эти парни были просто слепыми пешками в руках Рафика, который цинично использовал их религиозный пыл, выставляя дураками.


В глубине мозга за секунду созрел план — бесконечно удерживать две толпы на мушке я всё равно не смогу. Я прикинул, стоит ли открыть огонь на поражение, но это могло лишь спровоцировать массовый бросок, а осквернять их святыню без крайней на то необходимости мне не хотелось. Осторожно, шаг за шагом, я пятился спиной к каменному парапету.

— Он хочет прыгнуть! — выкрикнул кто-то в толпе.


Моей естественной реакцией было рявкнуть:

— Назад, или я стреляю!


И когда я выкрикнул это на их родном языке, причем на безупречном турецком, эффект превзошел любой оружейный залп. Большинство парней буквально остолбенели от шока: этот чужак, осквернитель и неверный, говорит на их языке чисто и без малейшего акцента — пожалуй, даже лучше, чем некоторые из молодых студентов, только вчера приехавших из глухих деревень. Эту секунду замешательства я использовал на полную мощность.


Прежде чем перемахнуть через парапет, я сунул «Люгер» в боковой карман пиджака, чтобы освободить руки, и на ходу рванул ремень из брюк. Обхватив ногами гладкий ствол колонны чуть ниже, свободной рукой я уцепился за выступы орнамента на арке. Оставалось только сбросить атташе-кейс вниз — если ампула разобьется, то те, кто пытался меня убить, погибнут первыми. Левой рукой я мгновенно захлестнул ремень вокруг колонны и затянул его. Расставив руки как можно шире по окружности столба, пока мои ноги образовывали вершину этого перевернутого треугольника, я заскользил вниз. Ремень и вес моего тела, навалившегося на него, сработали как тормоз, погасив скорость ровно настолько, чтобы смягчить падение. Последние пять или шесть футов я просто пролетел.


Сверху через парапет уже пытались прыгать самые ретивые преследователи; один из них с глухим стуком рухнул кулем прямо рядом со мной у подножия колонны. Другие пытались повторить мой трюк с ремнем, а остальная толпа бросилась в разные стороны к выходам, чтобы перехватить меня на выходе из здания. Я перехватил кейс левой рукой, а правой наотмашь нанес сокрушительный удар сверху вниз в челюсть тому единственному парню, который успел съехать по колонне вслед за мной, вырубив его до того, как он успел подняться на ноги. И припустил во все лопатки.


Я вылетел к выходу из мечети. Примерно полдюжины фанатиков висели у меня прямо на пятках. Поравнявшись с площадкой, где верующие оставляли обувь — и где до сих пор сиротливо стояли мои собственные туфли, в которых я пришел, — я резко развернулся лицом к преследователям. Хватая чужие туфли и ботинки охапками, я принялся прицельно швырять их в нападающих. Двое парней тут же отпрянули. Когда третий отделился от группы и бросился на меня, я молниеносным движением выхватил Вильгельмину из кармана и на обратном движении руки с силой впечатал ствол ему в физиономию. Раздался сухой, неприятный хруст ломающейся кости.


И я снова побежал. Теперь ситуация становилась критической — мне позарез нужно было свободное такси, ведь разъяренная толпа отставала от меня меньше чем на половину городского квартала. Мы выскочили из тупика на главную улицу. Мой хвост стремительно разрастался: преследователи на бегу истошно вопили, что я осквернил их мечеть и устроил бойню на святой земле, и к погоне начали активно подключаться случайные прохожие.


Я рванул к обочине, заметив приближающееся по улице такси. На заднем сиденье сидел пассажир, может, даже двое. Когда машина поравнялась со мной, я в один прыжок взлетел прямо на капот, уткнув ствол Вильгельмины в лобовое стекло — буквально в паре дюймов от лица ошалевшего водителя. Его боковое окно было приоткрыто, и я заорал, чтобы он тормозил, если не хочет получить пулю в лоб. Не сводя пистолета с его разинутого рта, я соскользнул с капота и рванул заднюю дверь. Будь на заднем сиденье американцы или европейцы, я бы ни за что не бросил их на растерзание этой толпе, которая могла переключиться на них. Но это были местные — судя по покрою костюмов и атташе-кейсам в руках, обычные турецкие бизнесмены-мусульмане.


Я выразительно повел дулом «Люгера»:

— На выход! Живо!


Оба мужчины кубарем выскочили через противоположную дверь.

— Хлопни дверью! — гаркнул я, и один из них на автомате выполнил приказ.


Я пересел вперед и приставил дуло пистолета прямо к уху водителя:

— А теперь я хочу видеть, на что способна эта колымага. Вывези меня отсюда, и останешься цел. Зажмешь в тупике или застрянешь в пробке — я отстрелю тебе ухо. Усек?

— Д-да, господин... — заикаясь, выдохнул он и резко бросил сцепление.


Машина рванула с места с такой бешеной силой, что мне пришлось намертво вцепиться в спинку кресла, чтобы меня не размазало по заднему сиденью. Толпа, которая еще секунду назад была готова облепить такси живым щитом, стремительно уменьшалась в размерах по мере того, как набиравший скорость автомобиль увеличивал дистанцию между нами.


Не убирая ствола от уха водителя, я негромко добавил:

— Если тебе от этого станет легче, приятель, я не осквернял мечеть. Более того, я чуть не сломал шею, пытаясь этого не допустить.


Через несколько кварталов я велел водителю сбавить скорость до относительно нормальной. Турецкая полиция меня не слишком беспокоила: майор Туфик обладал поразительной способностью «смазывать» нужные шестеренки, но привлекать лишнее внимание закона без особой необходимости не стоило.


Следя краем глаза за шофером, я наконец набрался духу и открыл пробитый пулей атташе-кейс. Защитный пакет зиял рваной дырой. Если флакон разнесло выстрелом или ударом при падении, паниковать было уже поздно. С замиранием сердца я расстегнул молнию и наощупь проверил содержимое. Таксист даже обернулся, когда я шумно и облегченно выдохнул — объяснить ему причину своей бурной радости я бы всё равно не смог. Флакон оказался абсолютно цел. Шальная пуля прошла всего в одной восьмой дюйма от стекла, пробив только пластиковую упаковку. Я аккуратно перераспределил пупырчатую пленку, чтобы обеспечить ампуле максимальную защиту, уложил её обратно и застегнул чемоданчик.


Я повернулся к водителю — мы уже были в пределах пешей досягаемости от вокзала, где мне предстояло сесть на «Восточный экспресс».

— Друг мой, — улыбнулся я, убирая «Люгер» в подмышечную кобуру, — ты даже не представляешь, какие мы с тобой везунчики. Тормози здесь.


Я заметил, как у него задрожали руки на руле, когда он причаливал к обочине — бедняга, наверное, решил, что я всё равно его пристрелю. Счетчик таксометра продолжал крутиться еще с того момента, как в машине сидели двое турецких коммерсантов. Я выгреб из кармана брюк пригоршню денег и отсчитал ему сумму, примерно в пять раз превышающую показания прибора.

— Премного благодарен, — изрек я, ступая на тротуар.


Он пару секунд ошалело смотрел на меня, а затем рванул с места так лихо, что чуть не протаранил проезжавший мимо грузовичок службы доставки. Из окна грузовика высунулась возмущенная физиономия, но, что совершенно нетипично для европейских водителей, шофер не стал останавливаться ради словесной перепалки или драки, а просто прибавил газу и скрылся за углом. Я тут же выбросил этот инцидент из головы.


Вместо того чтобы идти к вокзалу напрямую, я несколько раз петлял и проверял тылы, прежде чем окончательно повернуть к перронам. Сверился с часами. Туфик и цыганка Ирания, по идее, уже должны были ждать меня. До полудня по стамбульскому времени оставалось еще десять минут — вполне достаточно, чтобы спокойно подняться в вагон до отправления поезда.


В каком-то смысле я даже радовался тому переполоху, что устроил в мечети. Я сознательно превращал себя в живую мишень. Рауффманн и его нацистские прихвостни до сих пор отсиживались в тени, предпочитая со стороны наблюдать, как американцы, русские и палестинцы грызутся за обладание ампулой. Вместо того чтобы терять своих людей в этой мясорубке, они явно решили выждать и забрать трофей у финального победителя. И этим победителем, без сомнения, стал я. Теперь Рауффманну придется сделать свой ход. Если он хоть что-то знает обо мне — а сомневаться в том, что у нацистов есть мое полное досье, не приходилось, — он понимает, что я сам жажду нашей встречи. Он знает, что мне нужны его научные записи и его голова. И у меня было стойкое ощущение, что немцы с радостью предоставят мне возможность встретиться — по крайней мере, на их условиях. Поезд подходил для этого идеально. Они наверняка караулили вокзал. Им ничто не мешало ликвидировать меня прямо в купе, забрать вирус и соскочить где-нибудь на территории Югославии, чтобы оттуда вылететь в любую точку мира — скорее всего, в Южную Америку.


За углом показалось здание вокзала. На террасе открытого кафе я сразу разглядел Туфика и Иранию. Когда я подошел ближе, мне показалось, что цыганка стала еще краше, чем утром. Она выглядела как настоящая европейская женщина: облегающее черное платье без рукавов, туфли на нелепо высоких каблуках с ремешками, обхватывающими лодыжки (словно символ какого-то изящного плена), а её буйные кудри были высоко уложены на макушке. И если её круглые темные очки и были попыткой не привлекать к себе внимания, то любой, даже самый мимолетный взгляд на её фигуру мгновенно сводил эту маскировку на нет. Завершали картину крошечные золотые серьги — те самые, которые она не снимала даже в душе, — а также тонкая золотая цепочка на шее и аккуратный браслет в тон.


Я улыбнулся, кивнул и присел на свободный стул между Туфиком и Иранией. Подумалось, что если жена Туфика действительно так похожа на Ираню, то майору чертовски повезло.


Туфик выразительно посмотрел на чемоданчик у меня на коленях — и, без сомнения, заметил пулевое отверстие.

— Достал?

— Да, — ответил я. — Были небольшие трудности, но груз цел.

— «Небольшие трудности», надо же, — хмыкнул он. — Я буквально пару минут назад слышал сводки по полицейской рации. Как только передали про массовые беспорядки в мечети и вызов подкрепления, я сразу догадался, чьих рук это дело.


Он закурил и протянул мне зажигалку, пока я доставал сигарету из кармана пиджака.

— Это был Рафик — по крайней мере, это самый логичный вариант, — продолжил я, наклоняясь к огоньку. — Его люди выследили меня, несмотря на все меры предосторожности. А это значит, что как бы аккуратно я ни шел сюда, за мной могли прийти и на вокзал. Впрочем, они могли держать этот чертов перрон под наблюдением с самого начала.


Ирания, несмотря на скрывавшие глаза темные очки, не сумела утаить вспышку страха, которая легкой судорогой пробежала по уголкам её губ. Я протянул руку, перехватил её вялую ладонь, лежавшую на краю стола, и слегка поцеловал — отметил про себя, что она даже успела накрасить ногти.

— Не переживай, дорогая, — тихо шепнул я ей и снова повернулся к майору.

— Думаешь, сумеешь раскидать обе конторы, если они заявятся одновременно? И Рафика, и нацистов? — спросил Туфик.

— То есть ты понимаешь, что я сознательно напрашиваюсь на неприятности, и в чем заключается остаток моего задания?


Он глубоко затянулся, и над его усами на верхней губе проступили мелкие капли пота.

— Да, разумеется. Я понял это еще тогда, когда Кемалла встретила тебя в аэропорту. Искренне надеюсь, что развязка произойдет уже за пределами Турции.

— Кемалла? Кто такая Кемалла? — тут же подала голос Ирания. Мне показалось, или её черные глаза под очками едва заметно позеленели от ревности?

— Очень близкий боевой товарищ, Ирания. А теперь не мешай нам с майором разговаривать.


Я снова перевел взгляд на Туфика и попутно глянул на привокзальные часы у него за спиной. Издалека донесся нарастающий гул — поезд подходил к платформе, судя по всему, с опозданием на пару минут.

— А что будет, если они доберутся до тебя и перехватят флакон? — спросил майор.


Я снял солнцезащитные очки: от Рафика они меня всё равно не спасут, а если у Рауффманна здесь выставлены наблюдатели, я не хотел бы, чтобы они потеряли меня из виду.

— Что будет? — повторил я. — Сам по себе флакон, майор, имеет не такое уж большое значение. Рауффманн при желании сможет воссоздать этот вирус за несколько часов или дней. Флакон нужен нам лишь для того, чтобы потенциальные жертвы могли разработать сыворотку для борьбы с заразой — но на её создание и анализ могут уйти годы. Мы с моим директором поняли это с самого начала. Главная ценность всей этой суеты с поисками, того, что я действую под своим настоящим именем и почти не меняю внешность — в том, чтобы выманить Рауффманна из норы. Ампула нам нужна, но только в комплекте с ликвидацией самого Рауффманна и изъятием его формул. Несмотря на всю его многолетнюю преданность нацистам, я сильно сомневаюсь, что он настолько доверяет верхушке своей партии, чтобы оставлять им дубликаты записей. И у русских копии тоже нет.

— Я знаю, что за эти годы ты заслужил определенное... звание, Ник, — негромко произнес Туфик. — Ликвидатор, верно? Я так понимаю, с Рауффманном церемониться ты не станешь...


Я избавил его от необходимости заканчивать эту неловкую фразу:

— Ты всё правильно понимаешь. — Посмотрев в сторону путей, я добавил: — Ну а теперь нам пора делать ноги, как говорят у нас на родине.


Вдалеке послышался зычный голос проводника, дублирующего команду «Просьба занять свои места!» на нескольких языках. Майор Туфик молча протянул нам билеты в отдельное купе и добавил:

— Я позаботился о том, чтобы мои люди погрузили ваш багаж и кое-какие вещи для девушки еще во время первой технической остановки состава. Отличный способ заявить о твоем присутствии еще громче, не находишь?


Мы все поднялись со своих мест. Мы с майором крепко, по-мужски пожали друг другу руки. Я чувствовал, что мои методы работы не вызывали у него особого восторга, но он искренне сопереживал нашему общему делу — а это, в конце концов, самое главное.

— Не могу сказать, что буду скучать по тебе, Картер, — с улыбкой произнес Туфик.

— Готов поспорить, ты говоришь это всем проблемным агентам союзников...


Мы оба рассмеялись. Перехватив руку Ирании и зажав атташе-кейс под мышкой, мы быстрым шагом направились к поезду.


Найти нужное купе не составило труда; пока мы шли по вагонам, фоном непрерывно раздавался характерный пневматический скрежет воздушных тормозов. Как и обещал Туфик, наши чемоданы уже были внутри. Вообще-то, это была излишняя роскошь, ведь нам всё равно придется всё бросить, когда мы будем прыгать с поезда на ходу в Югославии, чтобы добраться до секретного аэродрома, а оттуда — вылететь в Лондон.


Я запер деревянную дверь купе изнутри, плотно задернул шторки, а затем тщательно проверил уборную и само помещение, чтобы убедиться, что никто не оставил нам никаких взрывоопасных сюрпризов. У плинтусов на полу виднелись вентиляционные решетки — судя по всему, элемент системы принудительного отопления. Если кто-то решит пустить нам пустить газ, им придется отравить весь поезд целиком, да и вряд ли эта система вообще работала при такой жаре. Кондиционеров тут не было. Окна открывались как положено, хотя перспектива выпрыгивать на полной скорости меня, признаться, не радовала.


Самым логичным моментом для атаки со стороны Рауффманна — или Рафика, или того же КГБ — был бы паспортный контроль или проверка билетов. За КГБ на территории Югославии я особо не переживал: «Восточный экспресс» обладал статусом своего рода неприкосновенного убежища, которое спецслужбы досматривали крайне редко, да и югославы, хоть и были коммунистами, всегда жестко пресекали любые попытки русских вмешиваться в их внутренние дела.


В дверь негромко постучали. Я сделал Ирании знак молчать, а сам приготовился в случае чего пустить в ход Хьюго.

— Проверка билетов, — донесся голос из коридора.


Осторожно приоткрыв дверь левой рукой, я убедился, что это действительно обычный проводник. Он изучил наши билеты, надорвал их, вернул нам корешки, вежливо приподнял форменное кепи и пошел дальше по проходу.


Я снова запер дверь на замок.

— Думаю, теперь мы можем расслабиться, Ирания. По крайней мере, на какое-то время.


Повернувшись к девушке, я заметил, что она именно это и планировала сделать. Шторки были наглухо задернуты, и она уже вовсю сражалась с молнией на спине своего черного платья. Через секунду Ирания уже стояла у затененного окна купе в одной комбинации жемчужно-белого шелка, чулках и на высоких каблуках — классическая поза красотки с плаката: одна ножка чуть вперед, а правая рука небрежно играет с краем белья, её рассыпавшиеся локоны на затылке; глаза девушки были слегка опущены. Её грудь налилась и тяжело вздымалась под сдерживающей её тканью, а шелк комбинации подчеркивал каждый изгиб и линию её тела.

— Ты пытаешься мне что-то сказать? — с усмешкой спросил я.


Мы одновременно сделали шаг навстречу друг другу, и наши руки переплелись в объятиях. Поезд уже тронулся с места, но шел пока мягко, и его движение ощущалось лишь как приятное, мерное покачивание. Когда в наши дни смотришь на любовные сцены в кино, это порой наводит тоску. Поцелуй там — всего лишь соприкосновение губ, какими бы страстными ни были выражения лиц или движения любовников. Но настоящий поцелуй — это нечто гораздо большее: ласкают и соприкасаются не только губы, но и тела. И наш поцелуй был именно таким. Её живот плотно прижался к моему, и очертания её тела словно слились с моими. Когда я наклонился, чтобы поцеловать её шею, то, несмотря на её высокий рост, заметил, что она приподнялась на цыпочки.


Я услышал её горячий шепот у самого уха:

— Я люблю тебя, Ник Картер.


Я обхватил её лицо правой рукой и накрыл её губы своими, пока моя ладонь скользнула ниже, неистово лаская её левую грудь. Я увлек её за собой, заставляя выгнуться навстречу моим рукам. Мы сделали всего несколько шагов от того места, где стояли, и я опустил её на длинное сиденье купе, сам припав на одно колено рядом. Она снова обвила руками мою шею, и я притянул её к себе. Её дыхание было обжигающим и прерывистым; когда я целовал её, наши языки нежно соприкасались, словно на их кончиках горел огонь. Думаю, мы оба отчетливо понимали, что наше время стремительно уходит, а возможно, уже на исходе. В грядущей схватке с Рауффманном не было никаких гарантий, и даже если мы выберемся из неё живыми, впереди всё равно будут подстерегать опасности. Любой букмекер счел бы наши шансы на успех ничтожными.


Стук колес по стальным рельсам становился всё громче, и вибрация уже отчетливо передавалась через пол купе. Ирания помогала мне, приподнимаясь на локте, пока я стягивал шелковую комбинацию выше её бедер, а затем с трудом спускал колготки и тонкие, отороченные кружевом трусики ниже её колен. Сбросив одежду, я лег рядом с ней. В тесном пространстве узкой полки наши тела были прижаты друг к другу так же плотно, как и во время поцелуя мгновением ранее. Я чувствовал, как кончики её пальцев — и легкая, возбуждающая боль от её ногтей — ласкают меня, направляя внутрь своего тела. Я приподнялся над ней на локтях. Раненое накануне плечо всё еще отзывалось тупой болью, но сейчас это не имело абсолютно никакого значения. Я завел руку ей под спину и выгнул её навстречу себе...


Глава пятнадцатая


Я завязывал галстук, глядя на свое смутное отражение в темном стекле окна.

— Застегнешь мне платье? — услышал я её голос сзади.


Я повернулся:

— Честно говоря, я бы с большим удовольствием проделал обратную операцию.

Но я всё же подошел, она повернулась ко мне спиной и слегка повела плечами, пока молния сводила края ткани на её лопатках. Развернувшись, она легко поцеловала меня в губы и потянулась пальцами к моему галстуку:

— Давай я поправлю, Ник.


Мы только что миновали территорию коммунистической Болгарии — к счастью, без каких-либо происшествий, — и за окном уже окончательно стемнело. Вымышленные имена, на которые Туфик забронировал наше купе, помогли нам не привлечь внимание КГБ. Я был на ногах уже около часа: пока Ирания спала, я уладил все вопросы с пограничниками на паспортном контроле. В Болгарии в поезд сели несколько человек. Трое из них держались вместе — солидные, дорого одетые мужчины предпенсионного возраста коммерческого типа. В лице одного из них я без труда узнал доктора Рауффманна. Нацисты сделали свой ход, и меня уже начинало слегка потряхивать от того, что они до сих пор не предприняли активных действий.


Стоило мне отвернуться от Ирании, чтобы прикурить очередную сигарету, как её рука коснулась моего плеча, и в этот же момент в дверь купе отчетливо и требовательно постучали. Я привычным движением выхватил Вильгельмину из кобуры, сунул «Люгер» за пояс брюк и накинул темно-синий пиджак, чтобы скрыть оружие. Левой рукой я приоткрыл дверь и отступил на шаг назад; моя правая ладонь замерла в дюйме от рукояти пистолета.


За дверью стоял вовсе не проводник в форменном кепи и не официальное лицо с очередной проверкой паспортов — это был не подвох. Передо мной стоял один из тех пожилых мужчин, что сопровождали Рауффманна при посадке. Он замер в дверном проеме, и его английская речь была сильно искажена тяжелым немецким акцентом:

— Вы ведь знаете, кто я такой, мистер Картер?

— Не по имени, прошу прощения, но по вашей идеологии — безусловно.


Его иссеченное морщинами лицо прорезала еще более глубокая ухмылка:

— Вижу, вы не любите ходить вокруг да около, сэр. Разрешите войти?


Я отступил глубже в купе ближе к окну, повернулся к Ирании и негромко скомандовал:

— Сядь как можно ближе к окну, дорогая.

Затем я снова перевел взгляд на нациста:

— Извините, что не придерживаю дверь, но я знаю, что вы, нацисты, ребята самостоятельные. Можете закрыть её за собой. Садитесь поближе к выходу и держите руки так, чтобы я их видел. Вы ведь наверняка знакомы с понятием предвзятости? Так вот, у меня сильное предубеждение против нацистов — я получу искреннее удовольствие, если пристрелю вас при малейшем поводе.


Мужчина прошел внутрь, плавно притворил за собой дверь и сел на край сиденья.

— Разрешите мне закурить? — спросил он.

— Правила прежние: если в ваших руках окажется что-то, кроме курева, я стреляю без предупреждения.


Он предельно осторожно вставил сигарету в тонкий, пожелтевший от времени мундштук из слоновой кости, чиркнул потертой бензиновой зажигалкой и всё это время демонстративно держал руки на виду; его движения были подчеркнуто медленными и размеренными. Я бросил свою пачку Ирании:

— Прикури мне одну.

Через секунду она осторожно подошла со стороны и вложила сигарету мне в губы; её пальцы при этом слегка подрагивали.

— Я доктор Кляйснер, мистер Картер.

— Не могу сказать, что безумно рад знакомству.


Он проигнорировал мою шпильку и невозмутимо продолжил:

— Вы прекрасно знаете, зачем здесь мы с доктором Рауффманном. Нам известно, что флакон у вас. Для вас он, разумеется, бесполезен — если только вы не рассчитываете, что противоядие можно состряпать за пару дней и вакцинировать всё население планеты. Это при условии, что его вообще возможно создать.

— Я сильно сомневаюсь, — мягко обронил я, пуская в его сторону струю сигаретного дыма, — что ваша контора рискнула бы пустить в ход содержимое флакона, не имея на руках готовой вакцины. Я прав?

— Очень хорошо, сэр. Действительно, очень недурно. Вы правы. Но скажу вам абсолютно честно: разработать защиту против нашей формулы невозможно быстрее, чем за шесть месяцев интенсивной работы лучших специалистов. И это при том, что у одинокого гения доктора Рауффманна на это ушло в два раза больше времени — и это с учетом его абсолютного понимания структуры и свойств вируса. То, что флакон сейчас у вас, лишь вынудит нас применить формулу до того, как вы успеете создать хоть какое-то подобие антитоксина.

— Ближе к делу. В чем ваш интерес?

— Что ж, мой интерес, сэр, заключается в следующем...

— Дайте угадаю, — резко перебил я его. — На самом деле вы не хотите пускать вирус в ход. Он нужен вам исключительно как инструмент шантажа и угрозы.

— Именно так. Мы бы предпочел владеть и управлять функционирующим миром, а не планетой, населенной исключительно мертвецами.

— А как же евреи, чернокожие, католики и прочие?

— Разумеется, у нас есть планы по выборочному сокращению населения — планета и без того перенаселена. Как вы понимаете, — добавил он как бы невзначай, — цыгане, к примеру, вроде этой юной леди, что сидит с вами, тоже входят в этот список. Какую пользу они приносят? Разве что ту, которая очевидна для вас прямо сейчас, но арийская женщина справилась бы с этим ничуть не...


Этот нацистский ублюдок задел те струны моей души, которые трогать не следовало. Я сделал быстрый шаг вперед и с левой наотмашь врезал ему по роже, разбив губу. Затем отступил на исходную. Из левого уголка его рта потянулась тонкая струйка крови.


Он посмотрел на меня и хрипло рассмеялся:

— Вам придется постараться получше, мистер Картер. Не знал, что вы еще и борец за справедливость. Что ж, перейду сразу к сути. От лица доктора Рауффманна и Партии я предлагаю вам сделку — и это ваш единственный шанс выжить. Поскольку флакон у вас, у нас нет иного выхода, кроме как ликвидировать вас и забрать его. Если всё пойдет по этому сценарию, вы будете мертвы — и эта женщина тоже. Даже если вы как-то сбежите, а мы вернем вирус, вы всё равно со временем погибнете, когда мы пустим токсин в ход. К слову, в этом поезде вы в абсолютном меньшинстве. Но у вас есть один крошечный шанс — выбор в пользу жизни, а не смерти, если вы окажетесь достаточно умны и решительны, чтобы им воспользоваться.


Я промолчал, и он продолжил:

— Я уполномочен гарантировать вам жизнь. И хотя это идет вразрез с нашими принципами, я готов сделать то же предложение в отношении этой цыганки, к которой вы, судя по всему, так привязаны. Антитоксин — как вы уже догадались — действительно существует. В обмен на флакон мы введем вам и этой женщине вакцину, которая защитит вас от последующего применения вируса. Вы можете выставить любые условия, чтобы убедиться, что мы честно выполняем свою часть сделки. Я даже готов остаться у вас в качестве заложника на случай ваших сомнений. И если вас мотивируют деньги — у нас есть кейс, в котором лежит один миллион долларов США наличными. Они станут вашими. Я не требую ответа сию секунду. Понимаю, что вы, возможно, захотите лично переговорить с доктором Рауффманном и как-то удостовериться в нашей искренности. Если вы позволите мне уйти, я вернусь через двадцать минут, скажем...


Почувствовав себя увереннее, он демонстративно сверился со своими часами на запястье:

— ...чтобы уладить все формальности.


Я слегка качнул стволом «Люгера»:

— Хорошо. Двадцать минут.


Он поднялся со своего места и направился к выходу, но у самой двери обернулся и заметил:

— Этот ваш пистолет... Мы, немцы, всё-таки создаем удивительные вещи, не находите?


Я опустил взгляд на Вильгельмину, а затем снова посмотрел нацисту прямо в глаза:

— Напомните, я на секунду позабыл ваше имя.

— Кляйснер. Доктор Иоганн Кляйснер.


— Всё верно, — отрезал я. — И прошу прощения, доктор, но этот пистолет был разработан и запущен в производство задолго до того, как на свет появились первые нацисты, решившие приписать эту заслугу себе. Пожалуй, броская форма, кинжалы и хороший вкус к оружию — это единственное, что в принципе можно отметить у нацистов с положительной стороны. Вот только за этой формой скрывалось такое абсолютное зло, от которого разум до сих пор содрогается, пытаясь осознать его масштабы. А ваши кинжалы и пушки использовались как обычные мясницкие тесаки, где плахой служила вся Европа. Великого ума не надо, чтобы выкашивать безоружных, умирающих от голода женщин и детей. А теперь проваливайте. Живо.

— Что ж, до встречи, — ответил он с ледяной, непоколебимой ухмылкой и вышел.


Дверь с кликом захлопнулась. Я шагнул к ней и до упора загнал засов. Стоило мне повернуться обратно в купе, как Ирания с плачем бросилась мне на шею; по её щекам градом катились слезы:

— Ты ведь не станешь заключать с ними сделку? Ник, скажи, что нет!

— Нет, конечно, — прошептал я, крепко прижимая её к себе. — В критической ситуации я готов принять помощь от очень многих, и наберется совсем мало людей, о которых я могу с уверенностью сказать: «Я их ненавижу». Взять тех же кагэбэшников — они просто выполняют свою работу, как и я свою. Ничего личного. Но Рафик, который вырезал твой табор — это личное. И Рауффманн с этим доктором Кляйснером — тоже. В нашем ремесле постоянно встречаешь людей, переживших Холокост. Встречаешь тех, чьи семьи пустили на мыло или чьи золотые коронки пошли в переплавку. Нет, — добавил я, и мой голос слегка задрожал от нетипичной для меня ярости. — Рауффманн и Кляйснер этого еще не поняли, но они уже покойники. Мужики из Вермахта или Люфтваффе во время войны — они были солдатами и выполняли приказы. А Рауффманн и ему подобные никакой долг не выполняли — они просто тешили свои извращения.


Её рыдания на моей груди стали тише. Я скользнул взглядом по циферблату часов. Чуть больше чем через пятнадцать минут затянувшаяся игра с Рауффманном должна была подойти к концу. Время решающего раунда, игра на вылет.


Мы ждали в тишине. Ситуация не требовала от меня каких-то гениальных тактических озарений — всё было предельно просто. Ирания должна оставаться при мне. Я уже отдал ей короткоствольный револьвер «Смит и Вессон», который вчера экспроприировал у агента КГБ, и показал, как с ним обращаться в случае нужды. Пока она у меня на виду, они не смогут использовать её как заложницу. Мы выйдем к Рауффманну, чтобы детальнее обсудить его предложение. Моя задача — прощупать его настолько, чтобы он выдал точное местонахождение антитоксина. А дальше всё решит старое доброе оружие: их пушки против моих, и иного выхода здесь нет. Единственная проблема — эта очная ставка происходила примерно на семь часов раньше, чем я рассчитывал. А значит, если мы выберемся из заварухи, прыгать с поезда придется досрочно, и до секретного аэродрома будет гораздо дальше, чем мне бы хотелось.


Стук в дверь раздался с немецкой пунктуальностью — секунда в секунду. Часы показывали почти полночь. Я открыл дверь; на пороге стоял Кляйснер.

— Где встретимся? На нейтральной территории? — спросил я.

— Я так и планировал, мистер Картер. Предлагаю пройти в вагон-ресторан, если вы готовы следовать за мной. Юной леди идти вовсе не обязательно.


Он снова дымил сигаретой в своем тонком мундштуке из слоновой кости, настороженно сканируя меня взглядом. Он ни на грош не верил в мою готовность к сотрудничеству, но, словно актеры в дешевой драме, мы были вынуждены отыгрывать свои роли до конца.

— Ирания идет со мной. Иначе я никуда не двинусь.


Он равнодушно кивнул, ничего не ответив. Зажав под мышкой кейс с вирусом и держа Иранию строго за своей спиной, я пошел вслед за Кляйснером по узкому проходу вагона в сторону ресторана — это было примерно в сотне ярдов от нас. Когда мы открыли тяжелую дверь, мощный поток встречного воздуха с шумом захлопнул её за нами.


Рауффманн резко обернулся, явно застигнутый врасплох. Выглядел он почти так же молодо, как на той старой фотографии, которую я видел — очевидно, тщательно следил за собой. Он поднялся с места и сделал шаг навстречу, протягивая руку для приветствия. Кляйснер попытался отойти в сторону. Но «Люгер» уже был у меня в руке.

— Не двигаться, — скомандовал я.


Кляйснер замер на месте, превратившись в живой щит между нами с Иранией и группой мужчин в строгих костюмах, рассредоточенных в противоположном конце вагона.


Рауффманн медленно опустил руку:

— Полноте, герр Картер. Вы ведь наверняка понимаете, что я готов соблюдать это неформальное перемирие, чтобы, как выражаются у вас в Америке, утрясти все детали.


Рауффманн стоял прямо под моим прицелом — создатель чудовищной формулы, превращающей невинных людей в безумных убийц, пока их тела заживо сгорают от лихорадки. Человек, который во время Второй мировой проводил бесчеловечные медицинские эксперименты на тысячах женщин, детей и стариков, военный преступник, находящийся в международном розыске. Но Рауффманн прекрасно понимал, что прямо сейчас я не нажму на спуск, и знал почему.


Он самодовольно улыбнулся, заметив, что я кошусь на чемоданчик под его мышкой, пристегнутый наручниками к запястью.

— Да, единственная копия моих научных записей и антитоксин находятся именно здесь, — произнес Рауффманн. — К тому же, у меня численное преимущество. Даже если ваша спутница вооружена и способна оказать эффективное сопротивление, против каждого вашего ствола здесь выставлено по пять наших. Продемонстрируй им, Германн.


Стоявший за его плечом мужчина сделал знак, и из-под полов пиджаков, из-за столов, а в одном случае — прямо из раскрытого портфеля, на свет появились пистолеты-пулеметы.

— Вы улыбаетесь, герр Картер? — удивился Рауффманн. — Что здесь смешного?


Я покосился на Кляйснера:

— Просто вспомнил наш недавний разговор с доктором Кляйснером о нацистском гении. Израильские пистолеты-пулеметы «Узи» в руках столь убежденных антисемитов — это, согласитесь, потрясающая ирония.

— Вы редкий человек, мистер Картер, — хмыкнул Рауффманн, равнодушно пожав плечами. — В наши дни приходится использовать то, что есть под рукой.

— Вы говорили о сделке. Могу я взглянуть на антитоксин?

— Вы это серьезно, мистер Картер? Вы — лучший агент своей страны — действительно примете наше предложение? — подал голос Кляйснер.


Рауффманн лишь снисходительно улыбнулся:

— Мы ведь просто играем по правилам, не так ли, герр Картер? Что ж, я согласен — у вас всё равно нет выбора. Если вы действительно хотите совершить обмен, мы возражать не станем.


Рауффманн запустил свою почти женственную правую ладонь в пристегнутый к левому запястью кейс и извлек оттуда стеклянный флакон, один в один похожий на тот, что лежал в моем чемоданчике.

— Мне пришлось рискнуть им на таможне. Но в конце концов, я доктор, а это вещество — сугубо медицинского назначения. Обычная комбинация нужных антител и сопутствующих ингредиентов. Ему даже не требуется охлаждение. И как бы вы ни относились к моим целям, герр Картер, вы вынуждены признать: я чертовски талантлив.


Рауффманн коротко, издевательски поклонился — невыносимый ублюдок до мельчайших деталей.


В кейсе также виднелась толстая пачка исписанных от руки листов — я искренне надеялся, что это и есть его формулы. Пока мы с Иранией шли по коридору вслед за Кляйснером, я незаметно переложил в ладонь оружие, которое оставалось моим единственным козырем против превосходящих сил противника. Туфик незаметно сунул его мне во время прощального рукопожатия на вокзале Стамбула. Это был «старший брат» газовой гранаты «Пьер», которую я вчера применил против КГБ, с той лишь разницей, что этот газ был нелетальным. Его химический состав во многом напоминал «Пьера», так что сделанная мне ранее инъекция-антидот должна была сработать идеально. Что касается Ирании — она отключится минимум на полчаса, но переносить её без сознания мне было не привыкать.


Я большим пальцем щелкнул подпружиненный предохранитель ударного взрывателя и швырнул устройство размером с мяч для гольфа точно в центр вагона. Охранники уже начали открывать огонь, когда граната с хрустом, похожим на звук разбившейся елочной игрушки, ударилась о пол. Я мгновенно повалил Иранию на пол за один из столов и в падении совершил бросок в сторону Рауффманна. На меня тут же навалился Кляйснер — он уже кашлял и задыхался от быстро распространяющегося газа, но дрался с яростью мужчины вдвое моложе своего возраста. Времени на сантименты не было. Я с силой вжал ствол Вильгельмины в висок Рауффманна.

— Это тебе за жертв твоих гребаных экспериментов. Гори в аду, — прохрипел я. Палец дернул спуск, и голова Рауффманна буквально разлетелась на куски.


Кляйснер, заметно слабеющий под воздействием газа, всё еще пытался вцепиться мне в горло. Стрельба из «Узи» на другом конце вагона уже начала стихать — фанатики отключались один за другим. В этот момент что-то тяжелое — скорее всего, рукоятка пистолета — с размаху обрушилось на мое левое ухо. Я полубоком скатился с трупа Рауффманна. Кляйснер оказался прямо надо мной; словно в замедленной съемке, он разворачивал свой автоматический пистолет для выстрела, а его лицо багровело от отчаянных попыток бороться с парализующим газом.

— А это твои старые должки, Кляйснер, — прошептал я и дважды выстрелил из Вильгельмины в упор ему в грудь. Девятимиллиметровые пули в оболочке из томпака сработали как отбойный молоток, отбросив его тело на пол вагона-ресторана.


Кое-как поднявшись на ноги, я первым делом отыскал глазами Иранию. Видимых повреждений у неё не было, но она уже была без сознания. Пальба полностью прекратилась; лишь один из обмякших нацистских стрелков на дальнем конце вагона продолжал в беспамятстве судорожно зажимать спуск, вхолостую дырявя пол.


Я медленно выпрямился. Я не рассчитывал, что эта перестрелка окажется настолько локальной. Рауффманн и Кляйснер были мертвы — при этом Рауффманн являлся моей единственной официальной целью по контракту. Остальные восемь нацистов должны были прийти в себя довольно быстро, возможно, как раз вовремя, чтобы пуститься за мной в погоню и попытаться воплотить свои безумные планы в мире, который и без них достаточно настрадался. Я не любил брать на себя роль судьи, присяжных и палача — или изображать из себя Господа Бога, — но именно высокомерие этих ублюдков укрепило меня в мысли, что оставшиеся восемь нацистов не должны выйти из этого вагона живыми. Я методично подобрал с пола один из выпавших «Узи», проверил патронник, после чего хладнокровно обошел каждого из лежащих без чувств мужчин, ставя жирную точку короткой очередью за ухо. Закончив, я с отвращением отбросил пустой пистолет-пулемет в сторону.


Я вернулся к входной двери вагона-ресторана и запер её на засов, после чего с помощью набора отмычек быстро вскрыл замок наручников на остывающем запястье Рауффманна. Проверил его кейс: флакон с антитоксином был цел и невредим. Заглянул в свой чемоданчик — вирус тоже не пострадал, ни одна шальная пуля его не задела. Научные записи доктора Рауффманна, насколько я мог судить по сложнейшим техническим терминам на высоком немецком, были на месте и в полном объеме. Я быстро обыскал карманы Рауффманна на предмет других важных документов, после чего собрал разбросанное по вагону оружие и принялся методично выкидывать его в открытое окно мчащегося поезда. Себе я оставил только один «Узи» и шесть запасных магазинов — они вполне могли еще пригодиться.


Напоследок я осмотрел Иранию. Она всё еще была в глубоком отключке, но в остальном в полном порядке — газ обеспечит ей сон еще минут на двадцать. Я подхватил её обмякшее тело, перекинул через плечо, зажал под мышкой кейс, в котором теперь лежали оба флакона, формулы и магазины, а сам «Узи» повесил на спину.


Я замер в дверном проеме вагона, удерживая равновесие и приоткрыв наружную дверь. Судя по карте, которую я изучал перед заданием, местность снаружи была равнинной и должна оставаться такой еще несколько миль. Я аккуратно снял Иранию с плеча, придерживая её за талию, и выбрав наиболее ровный участок земли, отчетливо видимый в ярком свете полной луны, плавно вытолкнул её из поезда прямо в густые придорожные тени. Следом, крепко сжимая «Узи» в руке, прыгнул и я сам.


Я жестко приземлился на землю и покатился кубарем; мелкий гравий больно полоснул по лицу. Поезд с нарастающим стуком умчался вперед, стремительно растворяясь в ночной дали. Иранию я обнаружил в десяти ярдах позади: она была измазана в пыли и покрыта парой ссадин, но серьезно не пострадала — расслабленные мышцы в состоянии беспамятства сработали как идеальная защита при ударе о землю.


Я снова закинул её на плечо и пошагал прочь от путей в сторону густого лесного массива, черневшего неподалеку. Уложив её под прикрытие деревьев, я присел рядом и сверился с часами. Самолет на секретном аэродроме будет ждать нас уже совсем скоро, но к назначенному времени мы точно не успеем. Впрочем, пилот вернется на точку и на следующее утро, и к этому моменту мы должны успеть, подумал я.


Я закурил сигарету и посмотрел на луну; облака лениво проплывали мимо её желтого диска. Миссия была практически завершена. Рафик, возможно, ждал где-то впереди, а может, и нет. Рауффманн мертв, его формулы и токсин захвачены, а в качестве приятного бонуса на руках оказался еще и антитоксин. Ну и прекрасная Ирания — главный трофей этого безумного забега.


Мысль о том, что я сделал с теми восемью нацистами в вагоне-ресторане, всё еще жгла где-то на задворках сознания, но я мысленно отмахнулся от неё, решив разобраться со своими моральными дилеммами позже, на свежую голову. Нам предстоял долгий пеший марш по пересеченной местности, затем перелет в Лондон, бесконечные допросы в штаб-квартире и, если повезет, немного драгоценного времени наедине с цыганкой, прежде чем меня снова забросят на очередное задание в какую-нибудь очередную глушь. В нашей работе всегда так.


Ирания уже начинала шевелиться — видимо, прохладный ночной воздух ускорял выветривание газа. Я снял пиджак и накрыл её. То, что моя подмышечная кобура оказалась у всех на виду, сейчас мало волновало: на фоне «Узи», лежащего у меня на коленях, это было каплей в море. Делать всё равно было нечего, оставалось только курить и смотреть, как бледнеют звезды.


Глава шестнадцатая


Схватка с Рауффманном определенно произошла слишком рано, но избежать её было невозможно. По самым грубым прикидкам, мы находились как минимум в сутках ходьбы от секретного аэродрома в Югославии. Ирания всё еще спала, но её веки уже начали слегка подрагивать — первый верный признак того, что она приходит в себя. Было холодно, мой пиджак ушел на то, чтобы согреть её. До утра нам позарез нужно было найти какое-то укрытие и немного поспать. Если повезет — очень сильно повезет, — я смогу раздобыть какой-нибудь транспорт, чтобы добраться до самолета. Местность вокруг казалась абсолютно безлюдной, но где-то поблизости обязаны были быть фермы или небольшие деревни.


Я сверился с часами — технически утро уже наступило. Я слегка потряс Иранию за плечи.

— Что... где я?.. — пробормотала она.

— Тихо, — успокоил я её. — Посиди спокойно минуту, пока окончательно не придешь в себя. Всё в порядке, мы в безопасности и целы.


Ей потребовалось еще несколько минут, чтобы просто сесть без посторонней помощи, а затем на меня обрушился целый водопад вопросов. Я ответил на них настолько уклончиво, насколько возможно. Когда я дошел до момента с ликвидацией подручных Рауффманна, она промолчала — очевидно, почувствовав, что мне эта тема тоже не доставляет удовольствия.


В конце концов я спросил:

— Идти сможешь? Надо найти крышу над головой на остаток ночи, да и оставаться возле путей дольше необходимого мне не хочется.

— Да, — кивнула она, всё еще выглядя немного сонной. — Думаю, смогу. Помоги подняться.


Я встал, протянул ей руку и рывком увлек на ноги. Она тут же покачнулась и прижалась ко мне:

— Сейчас, минутку... голова кружится.


Первые несколько шагов она делала с крайней осторожностью — точь-в-точь как пьяный, который изо всех сил пытается казаться трезвым перед лицом инспектора дорожной полиции, но вскоре она полностью пришла в норму, и мы прибавили шагу. Я знал общее направление к аэродрому и наши примерные координаты, но что именно лежало между нами и точкой эвакуации, оставалось для меня полной загадкой. Впрочем, делиться этими сомнениями с Иранией и лишний раз пугать её я не собирался — моих собственных тревог вполне хватало на двоих. Идти было относительно легко: луна светила ярко, на небе вовсю горели звезды, а ночь хоть и была бодрящей, но совсем не ледяной.


По моим ощущениям, мы отмахали около двух миль, когда я скомандовал привал прямо перед пологим холмом.

— Жди здесь, — прошептал я, помогая ей опуститься на землю. — Отдохни немного, а я поднимусь на вершину холма и осмотрюсь. Ты будешь у меня на виду, так что не переживай.


Ирания лишь молча кивнула, слишком измотанная для разговоров. Она этого не осознавала, но я прекрасно видел, что её лимит на эту ночь — от силы еще миля. Последствия отравления газом и стресс от перестрелки, где смерть ходила рядом, подкосили бы даже бывалого оперативника. Стоит признать, для обычной цыганской девушки она держалась на удивление стойко.


Я прошел половину пути до гребня холма, после чего пригнулся и двинулся ползком. В паре футов от вершины я окончательно вжался в землю и пополз по-пластунски. У меня не было ни малейшего желания маячить силуэтом на возвышенности, имея за спиной полную луну в такую ясную ночь. Я осторожно заглянул за гребень. Передо мной простиралась длинная узкая долина миль на десять в длину. Примерно в сотне ярдов слева от меня вниз по склону уходила наезженная грунтовая дорога, теряясь где-то в дымке. Примерно в полумиле впереди я разглядел фермерский дом и большой амбар. Я внимательно наблюдал за ними около пяти минут. Внезапно услышав шорох позади себя, я резко обернулся.

— Ложись! — хрипло прикрикнул я. Это была Ирания.

— Ты сказал, что вернешься через минуту, — прошептала она, и в её голосе скользнул страх. Она послушно распласталась по земле рядом со мной.

— Ладно, подползай ближе и смотри, только голову не поднимай.


Мы вместе разглядывали ферму еще несколько минут. Сказать наверняка было трудно — в такое время все нормальные люди и так спят, — но дом и амбар выглядели заброшенными. Скотины нигде не было видно. Мне показалось, что в крыше амбара зияет огромная дыра, хотя при таком освещении и расстоянии это вполне могло оказаться просто причудливой тенью. Но если постройка действительно была полуразрушена, это становилось дополнительным аргументом в пользу того, что здесь никто не живет.


Я покосился на Иранию. Даже при лунном свете было видно, что она на грани истощения. Решение созрело само собой: спускаемся и проверяем ферму. Как минимум это выведет нас в долину — направление, куда нам в любом случае нужно было держать путь. Я еще раз оценил рельеф: этот небольшой склон казался вполне удобным для спуска.

— Держись строго за мной. Пошли, — скомандовал я.


Я перевалил через гребень и начал спускаться, периодически оглядываясь, чтобы проверить спутницу.

— Пригнись, — бросил я сквозь зубы, когда она двинулась за мной.


Кусты на нашем пути росли густо, но, к счастью, почти без колючек. На дне долины воздух показался на пару градусов теплее. Тут я вспомнил про свой пиджак. На случай если нас кто-то заметит, мне совсем не хотелось афишировать наличие оружия. Я спрятал «Узи» на краю подлеска, но вытащил из него магазин и заткнул его себе за пояс брюк: если автомат кто-то найдет, без патронов он будет бесполезен. После этого я снова накинул пиджак.


— Погоди секунду, — прошептала Ирания.


Она полезла в свою наплечную сумку, которую таскала с собой с самого поезда, и достала носовой платок. Начала было вытирать лицо, но затем посмотрела на меня и спросила:

— Наверное, не стоит и пытаться?

— Личико у тебя прекрасное, но, боюсь, чтобы оттереть эту грязь, одного платка тебе не хватит.


Я перехватил атташе-кейс с вирусом, противоядием и формулами Рауффманна под мышку и взял её за руку.

— Если нас кто-нибудь встретит и начнет расспрашивать, легенда такая: мы попали в жуткую автомобильную аварию где-то неподалеку, и ты вообще ничего не помнишь из-за шока. Все разговоры я беру на себя.

— Если кто-то спросит, — лукаво улыбнулась она, — мы женаты?

— Нет, — улыбнулся я в ответ. — Но мы встречаемся. Пошли.

Я зашагал вперед по лугу.


Она шла на полшага позади меня:

— Что это значит — «встречаемся»? Монахини в приюте нас такому не учили.

Я обернулся:

— Я так и думал, что не учили.


Идти по колено в траве было до смешного легко. Вскоре мы миновали пастбище и остановились у края той самой грунтовой дороги, которую я приметил сверху. Фермерский дом стоял в сотне ярдов правее, чуть в глубине, и к нему вела короткая разбитая подъездная дорожка. Мне ужасно не хотелось пересекать открытую дорогу при полной луне на территории, которую с определенной натяжкой можно было считать вражеской, но выбора не было. Любой, кто мог за нами наблюдать, засек бы нас еще десять минут назад на лугу. Мы быстро перебежали дорогу и двинулись по обочине к постройкам.


Амбар стоял ближе всего к нам. Когда до него оставалось ярдов двадцать, я решил рискнуть, увлек Иранию за собой, и мы быстрым рывком преодолели открытое пространство. Дверь амбара оказалась приоткрыта, и мы скользнули внутрь. Сам дом вызывал у меня смутную тревогу — жил там кто-то или нет? А вот амбар совершенно точно пустовал.


— Я не хочу здесь спать, — испуганно прошептала Ирания мне прямо в ухо.


Я огляделся, пока глаза привыкали к густой темноте, и мысленно признал, что винить её сложно. По полу вовсю сновали крысы — отчетливо слышался их писк, шуршание, а в углах то и дело вспыхивали крошечные бусины светящихся глаз.

— Ладно, согласен, — шепнул я ей в ответ. — Давай я проверю дом. Если что, переночуем прямо в поле. Но сначала осмотрим амбар — вдруг тут есть машина, велосипед или хотя бы лошадь.


Я осторожно попятился к открытым дверям.

— А теперь действительно посиди здесь и подержи это.


Я передал ей атташе-кейс и бесшумной тенью выскочил наружу, прижимаясь к стене амбара со стороны, противоположной дому. И в этот самый момент мне показалось, что в одном из окон дома на секунду мелькнул слабый отблеск света.


Я как раз лихорадочно соображал, стоит ли нам немедленно делать отсюда ноги или всё же рискнуть и проверить дом, как вдруг моё внимание переключилось на куда более осязаемую и непосредственную угрозу. По главной дороге позади меня шла какая-то черная машина. Она начала заметно сбавлять ход, явно намереваясь свернуть на ухабистую подъездную дорожку, ведущую к фермерскому двору. Так оно и вышло: автомобиль лихо повернул, одновременно полностью загасив фары. Я услышал, как заглох двигатель, и машина по инерции бесшумно докатилась по гравию до площадки буквально в десяти ярдах от места, где я залег у стены амбара. Разглядев её поближе, я понял, что это был старый, грязный и изрядно побитый жизнью черный седан.


В голове мелькнула мысль: возможно, это вернулся хозяин дома? А тот свет, что я заметил в окне, зажгла его жена, и он просто не хотел её будить, потому и подкатил так тихо?


Мысль о возвращении хозяина мгновенно испарилась, стоило трем фигурам выбраться из салона. Они были совсем молоды — от силы под двадцать или чуть за двадцать, — и все как один щеголяли в дешевых куртках из искусственной кожи и рабочих штанах. Двое натянули на головы вязаные спортивные шапки.


Мое любопытство разыгралось: неужели я стал свидетелем банальной провинциальной наркосделки? Один из парней — тот, что был без шапки, — обошел машину сзади, грохнул крышкой багажника и залез внутрь. Он выудил оттуда колесный ключ и две тяжелые буксировочные цепи. Ключ он небрежно бросил приятелю, а второй парень подошел и перехватил у главаря одну из цепей.


Вся их былая тяга к конспирации и тишине улетучилась в один миг.

— Слышь, карга! Открывай! — зычно крикнул безшапочный, встав посреди двора. Из дома не донеслось ни звука. Я мысленно взмолился, чтобы Ирания в амбаре сидела тише воды, ниже травы.

— Старуха, впускай нас, не то мы подпалим твою конуру! — Снова безответно.


Наконец вожак повернулся к парню с колесным ключом:

— Иди разнеси замок.


Тот послушно двинулся к крыльцу, но в этот момент дверь медленно приоткрылась. На пороге показалась хрупкая, крошечная женщина лет шестидесяти с лишним; её седые волосы были уложены в замысловатую прическу из тугих кос.

— Гони бабки, карга, — осклабился отморозок с ключом.

— Если бы мой муж был дома... — тихо начала она, но шагнувший к ней безшапочный грубо перебил её:

— «Если бы», старуха! Твой дед в больнице. И если не хочешь, чтобы мы отделали тебя так же, как его, шевели поршнями и отдавай деньги. Живо! И только попробуй вякнуть полиции — мы вернемся и сожжем это чертово гнездо вместе с вами обоими.


Женщина в отчаянии всплеснула руками:

— Пожалуйста! — вскрикнула она. — Этот дом — всё, что у нас осталось! У нас нет денег, пощадите! Я же говорила вам это в прошлый раз!


Я на секунду отвернулся, потер глаза ладонью и посмотрел на расстилающееся вдали поле. Ну надо же. Из всех заброшенных хуторов в югославской глуши меня занесло именно туда, где банда малолетних подонков решила устроить налет. Как и все, я читал в газетах о подобных налетах на дома, где жертвами чаще всего становились беззащитные старики. Но здесь? Посреди Югославии? Было предельно ясно, что эти твари наведывались сюда и раньше, а мужа старушки упекли на больничную койку, лишив её последней защиты.


Я снова перевел взгляд во двор — сцена не изменилась.

Я мог бы переждать, пока всё закончится, а потом тихо свалить вместе с Иранией. Или дождаться, пока они зайдут в дом, и угнать их колымагу. Или... Я увидел, как безшапочный начал лениво покручивать цепь, медленно надвигаясь на женщину; услышал глумливое улюлюканье второго подонка, который стал водить монтировкой у самого её лица. В моей голове отчетливо прозвучал строгий голос Хоука: «Не смей ввязываться, Картер!»


Но, делая шаг из тени амбара, я мысленно ответил шефу: «К черту всё это. У каждого из нас когда-то была мать». Если бы я верил в судьбу, я бы решил, что само провидение привело меня сюда этой ночью, чтобы защитить эту седовласую женщину.


Я крикнул на самом утробном и жестком сербохорватском, какой только сумел из себя выдавить:

— Обернулись, мрази!


В ликвидации этих троих на месте были свои неоспоримые плюсы: старушку больше никто и никогда не побеспокоит. Если я их просто побью, они обязательно вернутся позже и отыграются на ней. Скорее всего, они точно так же кошмарили и других стариков в округе. И, скорее всего, югославские суды выписывали таким шутам такие же символические шлепки по загривку, какими сейчас балуются некоторые американские судьи вместо нормального правосудия. Ну и кроме того... мой взгляд переместился на их потрепанное авто. Четыре колеса — это куда лучше, чем топать пешком еще сутки.


Малолетние бандиты развернулись одновременно, словно связанные одной ниточкой, и тупо уставились на меня. Спустя затянувшуюся паузу безшапочный выдавил:

— Ты еще кто такой?

— Это вы упекли в больницу мужа этой женщины, недоноски? — Я намеренно употребил хлесткое словечко, которое благодаря кинематографу и книгам понимали уже во всем мире.

— Ну мы, — заржал он. — И тебя туда же оформим, мужик. Ты вообще кто?


Я молча двинулся прямо на него. Оружие я пускать в ход не собирался: у старушки потом возникло бы слишком много проблем с полицией, если бы кто-то в округе услышал выстрелы. Я мазнул по ней взглядом — лицо женщины застыло, она стояла неподвижно, как изваяние. Когда до безшапочного оставалось расстояние вытянутой руки, я наконец ответил:

— Я даже не стану тратить время и называть тебе свое имя, кусок дерьма. Потому что ты всё равно не доживешь до момента, чтобы его запомнить.


Они были молоды и, по идее, должны быть быстрее меня. Они были вооружены, а я — поскольку решил не стрелять и не трогать пока Хьюго, стилет в моем рукаве, — шел с голыми руками. Но на моей стороне был колоссальный опыт, а он решает многое.


Моя правая рука молниеносным выпадом метнулась к горлу вожака. Против профессионала такой трюк не прошел бы — слишком очевидно. Но здесь я намертво обхватил пальцами его кадык и одним жестким движением раздробил трахею, после чего разжал кулак и позволил ему рухнуть на колени — задыхаться в собственной крови. Здесь парня не спас бы даже лучший хирург. Двое оставшихся дернулись было ко мне, но, увидев, что случилось с их приятелем, мгновенно застыли на месте.


Я заметил, как один из них воровато покосился на машину.

— Думаете, мне стоит вас отпустить? — спросил я. — Вы сами хоть каплю жалости к ней проявили? — Я кивнул в сторону бледной хозяйки дома. — Что-то я сильно сомневаюсь.


Подонок с цепью бросился на меня, раскручивая свое оружие. Я мгновенно ушел вниз, подсек его ноги «ножницами» и с грохотом обрушил на гравий. Вскакивая на ноги — а ко мне уже летел третий с монтировкой, — я на упреждение впечатал ботинок в висок лежащего и перехватил его цепь. Увидев в моих руках стальные звенья, последний нападавший притормозил и начал нарезать вокруг меня круги, стараясь держаться вне радиуса поражения.


— Держи, девочка, — сказал я, швыряя цепь на землю и делая шаг в сторону. — Так тебе спокойнее?


Это его раззадорило. Он пошел на таран, но я уклонился с линии атаки, развернулся на пятке, и каблук моей левой ноги с хрустом вогнал его правые ребра внутрь грудной клетки. Я разорвал дистанцию. Ублюдок пошатнулся, но, превозмогая боль, снова кинулся на меня, опустив колесный ключ чуть ниже, чтобы защитить корпус от повторного удара. Я позволил ему подойти вплотную, разорвал его замах, заблокировал правую руку с ключом под своей правой подмышкой и резко довернул корпус. Мой левый локоть — всё еще содранный до крови после вчерашней стычки у ручья с первым вертолетом — с силой вошел ему сначала в солнечное сплетение, а затем, на обратном движении, снизу вверх сокрушил кадык. Я отпустил его руку — колесный ключ уже выпал из безжизненных пальцев. Тело мешком рухнуло на землю.


Я повернулся, чтобы добить второго, если в этом была необходимость, — я не был уверен, что мой удар в голову оказался смертельным. Но картина, которую я увидел, заставила меня замереть. Над парнем стояла старая женщина, сжимая в иссохших, дрожащих пальцах деревянный черенок. Мой взгляд скользнул ниже: стальные зубья навозных вил наполовину ушли в спину корчащегося на земле малолетнего бандита.


Чистая, первородная ненависть, рожденная из долгого, удушающего страха. Рано или поздно наступает предел, когда ты больше не можешь терпеть, разворачиваешься и бьешь в ответ. Я бы поаплодировал ей, если бы не боялся напугать бедную женщину до полусмерти. Я медленно подошел к ней. Из амбара к нам уже бежала Ирания. Я аккуратно обнял старушку за плечи, и она уткнулась своей серебряной головой мне в грудь. Через секунду её плечи затряслись от беззвучных, тяжелых рыданий...


Прошло довольно много времени. Думаю, она использовала нас с Иранией как предлог, чтобы занять руки и не сойти с ума от пережитого. В половине третьего ночи она умудрилась буквально из ничего приготовить нам полноценный горячий ужин. Пока мы ели, она во всех красках рассказала о муже и о том, как эти подонки заявлялись к ним уже трижды, выгребая те жалкие гроши и ценности, что у них оставались. Когда-то ферма процветала, но это было до того, как её супруг практически полностью лишился зрения — до такой степени, что едва мог ходить без посторонней помощи. Теперь они жили здесь одни. Их взрослые дети изредка наведывались, привозили продукты, да и государство немного помогало. Но сейчас, когда муж оказался в больнице, она чувствовала себя абсолютно беззащитной.

— Они не имели права, — раз за разом повторяла она эту фразу, пока мы сидели за столом, словно искала для самой себя оправдание тому, что произошло у амбара. — Не имели права в прошлый раз избивать его этой цепью. Он ведь чуть не умер.


Ни я, ни Ирания спать не могли. Мы сидели со старушкой, разговаривали и глушили её крепкий кофе до половины шестого утра. Наконец Ирания увела в доску измотанную женщину в спальню и уложила в постель. Перед этим я твердо пообещал хозяйке, что сам разберусь с телами и чтобы она помалкивала — полиция на неё в жизни не подумает. Она поначалу порывалась во всем сознаться и рассказать, как заколола того ублюдка вилами, но я соврал, сказав, что к тому моменту он уже был мертв от моего удара в голову.


Ирания ждала во дворе, пока я грузил трупы в их же побитый седан. Я отъехал на пару миль вверх по дороге и скинул весь этот человеческий мусор в глубокую дренажную канаву. Вернувшись на ферму, я забрал припрятанный в кустах «Узи», выгреб из кошелька всю югославскую валюту, оставив себе лишь эквивалент сотни американских долларов, и положил стопку купюр на стол рядом со своей кофейной чашкой.


Я отвел Иранию к машине, усадил на пассажирское сиденье и, заведя мотор, проверил датчик топлива. Бак был полон наполовину — этого должно было хватить как минимум на пару сотен миль. До секретного аэродрома было значительно меньше — от силы пятьдесят. Рассудив, что троица приехала из ближайшего городка, я направил машину в ту сторону. Поворачивая на шоссе, я поймал себя на мысли, что так и не спросил имя этой старой женщины.


Ирания сидела рядом, плотно прижавшись ко мне, и долго молчала. Наконец она тихо произнесла:

— Я знаю, почему ты это сделал, Ник. Если бы ты не вмешался, я бы сама попыталась что-нибудь сделать... Как люди вообще могут творить подобное?

— Они ничем не отличаются от доктора Рауффманна и его нацистов, — перебил я её. — Или от полковника Рафика и его террористов из ООП. Дрянные мальчишки, которые в детстве ради забавы отрывали мухам крылья, и которых никто вовремя не вздрючил и не вправил мозги. Нет никакой разницы между Рауффманном, Рафиком и теми ублюдками, что напали на старуху. Просто игроки из разных лиг, но игра — одна и та же, насквозь больная.


Больше я ничего не говорил, и мы долго ехали в тишине. Но теперь то, что произошло на борту «Восточного экспресса» с людьми Рауффманна, обрело для меня куда более глубокий смысл. Интересно, сколько таких же беззащитных старушек эти нацисты забили до смерти или заставили жить в вечном кошмаре за свою жизнь?


Когда впереди показались окраины городка, я наконец точно сориентировался на местности. И это чертовски радовало. Это задание потребовало от всех нас куда больше, чем планировалось изначально. Я повернулся к Ирании и крепко сжал её ладонь в своих пальцах:

— Ну всё, погнали домой.


Я крутанул руль, минуя городские кварталы, и направил машину по прямой дороге — прямиком к секретному аэродрому.


Глава семнадцатая


Теперь, когда у нас были колеса, рандеву на аэродроме стало не просто возможным, а легким делом. Пилот должен был приземлиться только в 8:30, а к 6:30 утра мы уже преодолели больше двух третей пути. Если не возникнет никаких форс-мажоров, он пробудет на земле до 10:00. Если бы мы пропустили это окно, ему пришлось бы вернуться на следующий день. После этого нас бы сочли окончательно пропавшими, и единственной надеждой на наше возвращение из Югославии на некомандный Запад остался бы сухопутный маршрут. Больше попыток забрать нас по воздуху не предпринималось бы — аэродром был бы навсегда скомпрометирован на случай, если бы нас поймали и заставили говорить.


Ирания находилась в том состоянии похмельного бодрствования, которое всегда наступает после длительного периода без сна: сознание ясное, но голова раскалывается. Аспирина у нас не было, а прими она сейчас любое другое сильное обезболивающее, её бы попросту сморил сон. Я не мог так рисковать — останавливать машину и спать на обочине было нельзя даже без учета соображений безопасности. С тем мизерным запасом отдыха, что у нас был, мы гарантированно проспали бы время встречи.


Я крутил баранку до тех пор, пока, по моим расчетам, до аэродрома не осталось меньше пяти миль. Заметив съезд, который не грозил оставить машину без колес, я свернул с шоссе. Проехав еще полмили в глубь лесного массива, тянувшегося вдоль дороги, я заглушил мотор. Делать было абсолютно нечего, оставалось только коротать время за разговорами примерно до четверти девятого, а затем рвануть на взлетную полосу и надеяться, что всё пройдет без сучка и задоринки.


Мы вылезли из машины, отошли на несколько ярдов и устроились под раскидистым дубом, прячась от солнца, которое еще только лениво поднималось на востоке. Я распечатал свою последнюю целую пачку сигарет, протянул одну Ирании и прикурил обе. Я видел, что её что-то гложет.

— Что случилось, Ирания? — спросил я, разворачиваясь так, чтобы лучи не слепили глаза. Трава под нами местами еще блестела от утренней росы.

— Я просто думаю, что со мной будет в Англии... Стану гадалкой? Кажется, именно этим цыгане и занимаются в больших городах.


Я невольно рассмеялся и ладонью коснулся её щеки:

— Ты умная девушка, Ирания, и потрясающе говоришь по-английски. Я имею в виду, если ты действительно хочешь стать гадалкой — Бога ради. Но у меня достаточно связей, чтобы устроить тебя куда угодно, за исключением разве что ядерной физики или нейрохирургии. Чего бы тебе самой хотелось?

— Когда я была совсем маленькой и целый год пролежала в больнице, сестры-монахини, которые ухаживали за нами, казались такими... не знаю, как объяснить. Может быть, я бы хотела стать медсестрой. Но я не уверена...


Она глубоко затянулась сигаретой, разглядывая травинку, которую судорожно крутила в пальцах. Лак на её ногтях был безнадежно облуплен.

— Думаю, я смогу это устроить, — ответил я. — А дальше всё будет зависеть только от тебя. Ты должна понимать одну вещь: и мое правительство, и британцы по гроб жизни обязаны тебе за помощь. Хотя бы за то, что ты изначально выкрала этот флакон у Рауффманна. Не сделай ты этого, мир сейчас стоял бы на пороге самой жуткой чумы в своей истории. И если бы ты из жалости не оставила Рауффманна там, где ему могли оказать медицинскую помощь, ты бы до сих пор скиталась с этим флаконом и рано или поздно случайно разбила бы его, запустив эпидемию. Нет, у тебя правильные инстинкты для того, чтобы делать в этом мире что-то действительно стоящее. Например, лечить людей. Как ты сама убедилась за последние дни, на свете более чем достаточно таких тварей, как Рауффманн и Рафик, чтобы множить зло. Миру не помешает немного добра.


Мы поговорили еще какое-то время, словно старые фронтовые товарищи, вспоминающие былые сражения, и вскоре, когда стрелки приблизились к нужному часу, снова сели в машину и направились к аэродрому. Миновав развилку грунтовой дороги, ярдов через пятьсот мы увидели внешнее ограждение летного поля. Вокруг царило полное запустение — как и должно было быть, но на пороге успешного завершения миссии мне меньше всего хотелось рисковать. Мы бросили машину на обочине и углубились в подлесок, обходя аэродром по широкой дуге.


Единственный уцелевший ангар не просматривался изнутри, но само поле казалось абсолютно вымершим, если не считать двухмоторного транспортного самолета, который стоял на подветренной стороне разбитой, заросшей сорняками полосы. Его двигатели работали на холостых оборотах. За лобовым стеклом кабины я смутно различал силуэт человека — его голова периодически поворачивалась из стороны в сторону, словно он высматривал кого-то. Нас. Часы показывали 8:45.


Всё выглядело именно так, как планировалось. Если не считать затянутого колючей проволокой забора из рабицы, на аэродром вел только один путь — через покосившиеся, сорванные с петель въездные ворота. Когда мы двинулись к ним, пилот набрал обороты двигателей, и в окне кабины мелькнула приветственно машущая рука. Судя по всему, это место было заброшено еще со времен войны. Сквозь глубокие трещины на полуразрушенном перроне пробивали себе дорогу гигантские сорняки, да и сама взлетная полоса при ближайшем рассмотрении выглядела не лучше. Но раз уж пилот сумел посадить здесь эту птичку, значит, сумеет и поднять её в воздух.


Я шел рядом с Иранией, держа её правую руку в своей левой. Под мышкой у меня был зажат атташе-кейс, а правая ладонь намертво вцепилась в рукоять готового к бою «Узи». Вокруг не было слышно ни единого звука, кроме мерного гула авиационных моторов. Но именно в такие моменты начинает кричать то самое шестое чувство, которое намертво вживляется в тебя за годы оперативной работы. Я чувствовал это всем телом, кожей, вставшими дыбом волосками на затылке — что-то было не так. Западня?


Назад дороги не было, и я продолжил движение к самолету, прикрывая Иранию своим телом. Пилот снова помахал рукой, но рассмотреть его лицо на таком расстоянии было невозможно. Внезапно я замер как вкопанный. Сигналы тревоги в голове взревели в полную силу. Мышцы лица напряглись, сухожилия на шее окаменели. Я резко обернулся — сзади никого. Но опасность была осязаемой, я буквально чуял её запах в воздухе.

— Бегом, Ирания! — рявкнул я. — Уходим отсюда!


Я рванул с места, увлекая девушку за собой. По-прежнему тишина, нарушаемая лишь рокотом моторов и нашим тяжелым, прерывистым дыханием. Мы бежали под углом к самолету, пересекая летное поле по широкой дуге, огибая здание ангара. Придется штурмовать забор. Если я ошибся, то после буду чувствовать себя полным идиотом, но в моем бизнесе нужно жить инстинктами — или сдыхать за то, что ты их проигнорировал.


Внезапно тишина разлетелась вдребезги. Крики, рев автомобильных двигателей, перекрывающий гул самолета, треск выстрелов — словно кто-то невидимый нажал на кнопку «Старт». Я на секунду обернулся: до забора оставалось еще около сотни ярдов. Это был Рафик. Его банда террористов в развевающихся бурнусах неслась в погоню: кто-то на мотоциклах, большинство — на своих двоих, поливая нас шквальным огнем из автоматов. Рафик что-то яростно орал на английском: «Не дайте им уйти!», пока его люди нескончаемым потоком изрыгались из дверей ангара. Я бросил быстрый взгляд на самолет. Пилот всё еще махал нам рукой. Рев его двигателей резко усилился, и тяжелая машина начала разворачиваться на разбитой полосе, двигаясь прямо на нас.


Я решил рискнуть и поверить, что за штурвалом наш человек, потому что самолет оставался нашей единственной надеждой. Оказавшись на открытом пространстве, когда мотоциклисты уже дышали нам в спину под градом свинца, выбирать не приходилось. Я дернул Иранию за руку, увлекая за собой, и на ходу сменил траекторию, забирая круто в сторону идущего на сближение самолета. «Узи» в моей руке словно ожил. Вести прицельный огонь на бегу было невозможно, но веерные очереди наотмашь по преследователям принесли свои плоды. Сначала с мотоцикла кубарем полетел один боевик, следом за ним — второй. Затем пули срезали двоих пехотинцев, вырвавшихся вперед.


В этот момент затвор «Узи» со щелчком замер в заднем положении — патроны кончились, а запасные магазины лежали в кейсе, где от них сейчас было мало толку. Я со злостью швырнул пустой автомат под ноги нападавшим, рванул из-за пояса «Люгер» и снова открыл огонь. Самолет начал притормаживать, расстояние стремительно сокращалось — двадцать ярдов, пятнадцать, десять... Двухмоторный грузовик со скрежетом замер, и я увидел, как пилот спешно выбирается из своего кресла. Когда мы практически вплотную подлетели к фюзеляжу, люк распахнулся. Я наклонился, одним мощным движением сгреб Иранию в охапку и буквально зашвырнул её тело внутрь салона. Следом полетел кейс. Я уже приготовился запрыгнуть сам, и только в последний момент успел вскинуть голову — прямо на меня сверху вниз, целясь в лицо, летел тяжелый армейский ботинок.


Удар пришелся по касательной вскользь по черепу, а не в челюсть, но этого хватило, чтобы я сорвался с порожка и плашмя рухнул спиной на бетон полосы. Переворачиваясь, я вскинул «Люгер» и нажал на спуск. Внутри самолета стоял вовсе не наш пилот, а палестинский террорист. Пуля угодила ему точно по центру лба, и он мешком завалился назад.


Я попытался подняться на ноги, стрельба вокруг внезапно стихла, но в этот же миг чьи-то руки мертвой хваткой вцепились в мои лодыжки и буквально выдернули ноги из-под меня. Я снова жестко приложился о полосу. Сверху на меня лавиной хлынули палестинцы. На мое тело и лицо обрушился град тяжелых ударов рук и ног. Кое-как извернувшись, я ушел от калечащего удара в пах. «Люгер» всё еще оставался в моей правой руке, и я начал в упор разряжать его в эту беснующуюся, давящую меня массу тел. Наконец пистолет сухо щелкнул — пуст.


Превозмогая боль, я поднялся на одно колено. В моей левой руке уже был зажат Хьюго — тонкий, как спица, стилет. Времени на перезарядку пистолета не было, поэтому я использовал пустой «Люгер» как кастет, дробя им черепа и ключицы нападавших, одновременно совершая молниеносные, вспарывающие выпады стилетом. Эта бойня казалась бесконечной, хотя где-то глубоко внутри себя я понимал, что всё происходящее укладывается в считаные секунды.


Очередной жесткий удар ноги в стиле сават чуть не сломал мне правое запястье, и пистолет вылетел из пальцев. Эффективно использовать стилет в такой бешеной давке тоже стало невозможно — дистанция сократилась вплотную. Я просто вслепую кромсал сталью пространство перед собой, и каждый раз, когда лезвие находило цель, рвал рукоять на себя изо всех оставшихся сил. Лицо заливала горячая кровь — я уже не понимал, моя она или чужая.


Один из нападавших замахнулся на меня длинным штыком. Я дернулся в сторону насколько мог, почувствовал, как холодное лезвие с противным скрежетом скользнуло по моим ребрам, и ответил встречным выпадом, вогнав Хьюго врагу прямо в горло. В ту же секунду я начал разворачиваться, но боковым зрением успел заметить, как в мое лицо на огромной скорости летит тяжелый приклад автомата. Я попытался вскинуть руку, чтобы прикрыться или хотя бы смягчить траекторию удара. Не успел.


Голову взорвала невыносимая, ослепляющая вспышка боли. И прежде чем сознание окончательно поглотила глухая черная тьма, я успел почувствовать лишь глухие, тяжелые удары, продолжавшие безостановочно сыпаться на мое лицо и тело...


Глава восемнадцатая


Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я сумел открыть левый глаз. Когда до меня наконец дошло, что сделать это не получится — веко превратилось в сплошной отек и, судя по всему, намертво склеилось запекшейся кровью, — я решил, что придется обходиться одним правым. Стоило мне его приоткрыть, как в голове запульсировала дикая боль. На вдохе легкие обожгло огнем — «отличный» признак сломанных ребер, причем, похоже, с обеих сторон. Руки были вывернуты и заведены за спину — по ощущениям, скованы наручниками. Правое запястье ныло так, словно было серьезно вывихнуто или сломано.


Я опустил взгляд. Рубашка превратилась в кровавые лохмотья, вся левая сторона пропиталась багровым — я вспомнил тот скользящий удар штыком прямо перед тем, как в глазах померк свет. Лодыжки были плотно стянуты чем-то вроде толстого резинового жгута — скорее всего, старым автомобильным приводным ремнем. Обуви на мне не было, туфли сидели сиротливой парой на полу фюзеляжа чуть поодаль.


В поле зрения появились чьи-то армейские ботинки. Один из них резко взметнулся вверх; я попытался уклониться, но носок ботинка с тяжелым глухим стуком впечатался в левую сторону моей головы, отбросив меня виском на стальной шпангоут фюзеляжа.

— Повернись и смотри на меня, — скомандовал голос сверху.


Я подчинился. Облаченный в свой неизменный бурнус, с маузером К96 в правой руке, Рафик выглядел довольным как никогда. Он лениво затянулся сигаретой, и я невольно поморщился, когда он демонстративно стряхнул горячий пепел мне прямо на лицо.

— Ты уложил четверых моих людей еще на подступах, Картер, и еще шестерых, пока мы тебя крутили. Дрался красиво. И спасибо тебе за флакон... а также за этот неожиданный бонус в виде антитоксина. Я ведь правильно понял, что это он? Разберусь подробнее, когда изучу записи доктора Рауффманна, которые ты так любезно мне доставил. Я прямо-таки обязан тебе приплатить за помощь.


Голова раскалывалась, ребра выли, внутри всё горело. Слушать победные излияния Рафика дольше необходимого я не собирался. Имитируя очередной приступ острой боли, я уронил голову набок, коснувшись щекой пола. Это позволило мне незаметно оценить обстановку в хвостовой части самолета. Там, прижавшись к переборке, сидела Ирания. Её глаза были расширены от ужаса, а рот намертво заклеен широким армейским скотчем. Руки были заведены назад — судя по всему, тоже связаны, — но ноги оставались свободными, хоть она и судорожно прижимала колени друг к другу. По её разорванному в клочья платью было понятно, что она отчаянно отбивалась. Её лодыжки оставили свободными с вполне конкретной целью. И Рафик явно собирался этой целью насладиться.


Я снова перевел взгляд на командира террористов.

— Буквально через несколько минут самолет взлетит, и ты отправишься в Лондон вместе с флаконом вируса — в общем и целом, как раз так, как ты и планировал.


Зная, что последует дальше, я снова закорчился, якобы от боли, и бросил быстрый взгляд на носовую часть отсека. Там дежурил всего один охранник с пистолетом-пулеметом. Дальше шел промежуточный отсек — наверняка забитый боевиками ООП, — а за ним кабина пилотов, где, скорее всего, и расположится сам Рафик. Расклад был паршивым до абсурда, мне даже на секунду захотелось дико расхохотаться от абсурдности собственного положения. Я связан по рукам и ногам, переломан, безоружен, под конвоем... Да, шансы были так себе.


Я снова посмотрел на Рафика.

— ...только в Лондон ты прибудешь несколько иным способом, — продолжал он смаковать детали. — Я вскрою флакон прямо над городом — просто выброшу его из окна кабины, чтобы он разбился о первую же крышу, мостовую или тротуар. Через считаные часы Англия, а за ней и большая часть Европы превратятся в королевство безумных, охваченных яростью маньяков, а их города станут прибежищем призраков. Но ты сможешь увидеть первые фазы этого триумфа лично: тебя мы тоже выбросим из самолета. Я бы дорого дал, чтобы увидеть тот ужас, который ты испытаешь, когда понесешься навстречу земле. Видишь ли, мы не будем подниматься слишком высоко, так что перепад давления не повредит твои легкие и не лишит чувств раньше времени. Мы полетим на хорошей высоте, но для твоего сброса снизимся вдвое. Я бы очень не хотел, чтобы высотная гипоксия украла у тебя хоть секунду этого упоительного ощущения скорой смерти.


Я ничего не ответил. Я ждал следующей неизбежной темы, которую обычно развивают маньяки в своих монологах — плавали, знаем.

— Но вот женщину мы убивать не планируем... — Рафик указал сигаретой в сторону Ирании и снова намеренно стряхнул горящий пепел мне на грудь. — Остальные мои люди встретят меня уже после удара по Лондону. Они устали, они долго и тяжело работали ради этого триумфа — тридцать четыре человека, не считая тех двенадцати, что летят с нами на борту. — Он повернулся к цыганке. — Как думаешь, дорогая, сможешь порадовать всех этих мужчин? Или умрешь в процессе?


Он присел на деревянную скамью напротив меня, подавшись вперед. Сигарета в его пальцах угрожающе тлела. Я заметил мой «Люгер», небрежно заткнутый за пояс его штанов. Наверняка и мой стилет был где-то при нем.

— Лично для меня, — произнес он с интонацией отличника, который наконец-то без запинки оттарабанил Геттисбергскую речь, — всё сложилось просто идеально. Ты труп — кстати, пилот этого самолета был убит сразу после посадки, — девка с нами, и теперь некому рассказать ни AXE, ни британской МИ-6, у кого на самом деле находятся формулы Рауффманна и кто устроил этот чумной ад в Лондоне. Просто потрясающе.


Я поднял на него тяжелый взгляд:

— Не возражаешь, если я буду предельно откровенен?

— О, валяй, — осклабился он. — Я в таком чудесном расположении духа, что меня сейчас ничто не способно разозлить.

— Замечательно, — монотонно произнес я. — Скажи, ты окончательно и бесповоротно сошел с ума? Я имею в виду... — Я увидел, как его глаза вспыхнули бешеной яростью, но он не шелохнулся. — Ты всегда был жестоким, зацикленным на убийствах психопатом, возможно, слегка не в себе, но эта история, похоже, окончательно сорвала тебе резьбу, и я...


Договорить я не успел. На секунду я увидел, как блеснуло лезвие ножа в его руке, а затем шею обожгло острой, режущей болью.

— Я мог бы выпустить тебе кишки прямо сейчас, Картер, — прошипел он, тяжело и зловонно дыша мне прямо в лицо. — Но я хочу, чтобы ты помучился. Перед тем как вытолкнуть тебя наружу, я могу срезать куски мяса с твоего тела, содрать кожу с твоих ног, выколоть твои... — Он скользнул острием по моей шее. — Я могу пытать тебя сотней способов, которые тебе и в кошмарах не снились. Еще хоть одно слово из твоего поганого рта, — прохрипел он, — и я вырежу твой язык и заставлю тебя сожрать его по кусочкам.


Либо я изначально недооценил степень его безумия, либо внезапное осознание того, что в его руках оказалась страшная формула Рауффманна, окончательно лишило Рафика рассудка. Он продолжал бесноваться, перечисляя ужасы, которые собирался со мной сотворить, но поскольку на данный момент я был абсолютно беспомощен, мне оставалось только молчать и слушать.

— ...Формулы Рауффманна. С ними я воссоздам его вирус, привью свой народ, а затем уничтожу Израиль и тех египтян, которые так низко кланяются израильтянам. Я стану единоличным хозяином...


Мне искренне хотелось спросить, не мнит ли он себя после этого Господом Богом, но ответ был очевиден, а перспектива лишиться языка из-за риторического вопроса меня не привлекала.


Рафик повернулся к охраннику, который до этого сидел на полу в передней части отсека, скрестив ноги, и лениво наблюдал за нами.

— Можешь развлечься с девкой, если хочешь. Я хочу, чтобы Картер на это посмотрел.


Слева от меня, изголодавшаяся по воздуху Ирания издала глухой, приглушенный скотчем всхлип. Рафик сделал шаг назад. Я был вынужден — абсолютно беспомощный — наблюдать, как конвоир небрежно отложил свой автомат в сторону, навалился на Иранию, грубо раздвинул её колени и принялся расстегивать штаны. Рафик посмотрел на меня, издевательски расхохотался и пошел к выходу. Перед тем как открыть дверь в центральный отсек, он обернулся:

— Только поторапливайся, Мули. Мы уже летим над Ла-Маншем, скоро начнется настоящая работа.


Всё это напоминало сцену из второсортного хоррора: зловещий психопат, беспомощная женщина и связанный герой — то есть я, — не способный предотвратить это чудовищное торжество зла. Вот только это кино было реальностью, и через несколько чертовых минут меня выкинут за борт навстречу страшной смерти, Лондон и половина Европы утонут в невиданной доселе чуме, а Ирания превратится в живую игрушку для банды Рафика, пока не испустит дух. Я уже буквально слышал, как Хоук, узнав о моей гибели, сухо роняет: «Картер сделал всё, что мог».


Я закрыл глаза. Не для того, чтобы развидеть тот ад, через который прямо сейчас проходила девушка в хвосте самолета, а для того, чтобы заставить мозг работать. Мои ноги почти полностью затекли. Я попытался пошевелить ими, и в этот момент меня осенило.


Перед прохождением таможни я намертво примотал драгоценный кинжал, подаренный мне старым Тарбором, к своей левой голени прямо под медицинскую повязку.


В памяти мгновенно всплыло лицо этого гордого, похожего на льва старика, безмолвно призывавшего меня использовать его подарок, спасти цыганку и отомстить за его подлое убийство. И клянусь Богом, я сделаю это!


Глава девятнадцатая


Я открыл правый глаз. Что делать — я понимал четко, оставалось решить единственный вопрос: как. Я заставил себя смотреть на то, как этот ублюдок, которого Рафик назвал Мули, навалился на Иранию. Скованная по рукам и с заклеенным ртом, она была абсолютно беззащитна. До меня доносилось её тяжелое, хриплое дыхание и вонь немытого тела Мули. Сейчас или никогда.


Я изо всех сил уперся спиной в металлическую стену фюзеляжа, опустив скованные руки как можно ниже, хотя травмированное правое запястье тут же взорвалось дикой, протестующей болью. Рафик посчитал себя слишком умным... Оказалось, между кольцами моих наручников было около полутора дюймов цепи. И это было именно то пространство, которое давало мне призрачный шанс. Свяжи они меня обычной веревкой, я был бы обречен.


Я до предела натянул цепь наручников, разводя запястья в стороны, и попытался протиснуть свои ягодицы между вывернутыми руками. Связанные ремнем лодыжки превращали это движение в адскую акробатику: я скрючил тело в неестественном, ломающем суставы изгибе, силой проталкивая скованные руки вниз, под бедра, а затем вперед. Я всем сердцем надеялся, что Ирания видит, что я пытаюсь сделать чтобы как-то отвлечь его внимание. Наручники сползли уже ниже моих лодыжек. Я вскинул голову — Мули обернулся и уставился на меня.


Он начал подниматься на ноги, на ходу возившись со штанами. Мои руки, всё еще скованные вместе, уже были спереди. Я рванул штанину левой ноги, нащупал нож Тарбора и с мясом содрал удерживавший его пластырь, расцарапав кожу и наполовину срезав бинт лезвием кинжала прямо в процессе.


Я рванулся вверх на связанных ногах и всем телом бросился на Мули, вытянув вперед скованные руки с зажатым в них клинком. Мули попытался увернуться. Я уже не мог изменить траекторию своего падения, но краем глаза заметил, как Ирания сделала резкое движение, подсекая его сзади своими ногами. В следующее мгновение я подмял его под себя, и кинжал Тарбора по самую рукоять вошел в его правое плечо. Он повалился набок, и я скатился с него.


Лихорадочно, задыхаясь от боли, я принялся полосовать резиновый ремень на своих лодыжках, пока Мули из последних сил полз к автомату, лежавшему в считаных дюймах от его пальцев. Как только путы свалились с моих ног — я еще даже не знал, смогу ли идти, — я навалился на его спину и принялся втыкать нож снова и снова, пока тело подо мной наконец не обмякло и не затихло.


Я попытался подняться, но тут же упал — ноги всё еще были онемевшими. Собрав остатки воли, я снова встал и перехватил трофейный «Узи» Мули. Держась за шпангоуты фюзеляжа, чтобы не потерять равновесие, я шаг за шагом двинулся к Ирании. От боли и потери крови голова шла кругом — я понятия не имел, сколько еще продержусь на ногах, прежде чем окончательно отключусь.


Добравшись до девушки, я без сил рухнул рядом с ней. Грубо, но быстро развернув её спиной, я осмотрел путы на запястьях. Там была обычная веревка. Одним точным движением кинжала Тарбора я перерезал её. Я заметил, как Ирания уставилась на сталь.

— Это Тарбора, — прошептал я. — Он отдал его мне перед смертью. Упокой Господь его душу.


Я перевел взгляд на скотч, намертво заклеивавший её рот, и перехватил её руку, когда она попыталась сорвать его:

— Нет, стой. Если содрать его сейчас, у тебя могут остаться шрамы на всю жизнь. Как минимум сойдет несколько слоев кожи и выскочат жуткие волдыри. Если выберемся отсюда, врач сделает это аккуратнее и без такой боли. Дышать нормально можешь?


Она кивнула, и страх в её глазах наконец сменился решимостью.

— Мы еще не выбрались, — добавил я. И это было мягко сказано.


Я быстро обыскал Мули и нашел его пистолет — изрядно потрепанный армейский кольт .45 калибра, классическую модель 1911 года с плоской крышкой боевой пружины. Проверив механизм и магазин, я повернулся к Ирании. Я протянул ей оружие с уже взведенным курком и поднятым флажком предохранителя:

— Если придется стрелять, опусти этот рычажок вниз, вот так, — я показал пальцем, — и держи руку так, чтобы затвор при откате не поранил кожу между большим и указательным пальцами. В магазине семь патронов, плюс один уже в патроннике. Обычные оболочечные пули, так что автоматика не подведет. Для защиты используй только семь. Если через пару минут всё пойдет к черту и нас прижмут, используй восьмой, чтобы выстрелить себе в голову.


Я наклонился и на секунду обнял её грязное, покрытое синяками лицо своими скованными руками. Она пыталась что-то промычать сквозь плотный скотч. Мне показалось, я разобрал: «Я люблю тебя, Ник».


Я поцеловал её в лоб и шепнул:

— Я люблю тебя.

И в эту минуту я действительно не лгал.


Я обшарил карманы Мули в поисках ключа от наручников — пусто. Если этот «Узи» заклинит, сцепить руки обратно и устранить задержку со скованными запястьями будет практически невозможно, но выбора у меня не оставалось. Я бросил быстрый взгляд в круглый иллюминатор — далеко внизу уже виднелись очертания пригородов Лондона.


В ушах звенело, земля уходила из-под ног, я едва не рухнул на пол. Сжав зубы, я заставил себя выпрямиться и обернулся на Иранию. Через считаные минуты Рафик сбросит вирус. Я собрал в кулак все резервы сил и воли, что еще оставались в моем изломанном теле. Бесшумно встав у двери отсека, я осмотрел замок. Сказать наверняка, заперт ли он на засов с той стороны, было нельзя. Но скорее всего — нет.


Я всадил короткую очередь из «Узи» прямо в замочную скважину, ударом ноги вышиб дверь и ворвался в центральный отсек. Там находились девять боевиков ООП. Мало у кого оружие было под рукой. Я открыл огонь без тени жалости, срезая террористов до того, как они успевали потянуться к своим автоматам. Но тут по мне открыли ответный огонь.


Мои руки действовали на автомате, «Узи» изрыгал свинец, но сам я был как в тумане: в голове набатом била боль, колени подкашивались. Вокруг свистели пули, а я просто продолжал давить на спуск. Насколько я мог разобрать, на ногах оставались еще трое стрелков. Внезапно крупнокалиберная пуля прошила мое левое плечо. Меня резко развернуло, длинная очередь из моего «Узи» ушла в молоко и вдребезги разнесла один из иллюминаторов.


Дальше сработал чистый подсознательный рефлекс. Окно разбито, самолет на секунду потеряет давление, и всё, что не закреплено намертво, сейчас вышвырнет наружу. Я разжал пальцы, позволяя «Узи» вылететь в разбитый иллюминатор. Рев ворвавшегося воздуха был подобен торнадо в замкнутом пространстве. Когда мое собственное израненное тело поволокло к оконному проему вслед за уходящим давлением, я успел зацепить стальную цепочку наручников за металлический каркас кресла. Мощный поток воздуха яростно дергал меня за ноги, но стальные браслеты на запястьях спасли мне жизнь.


Внезапно бешеная свистопляска ветра прекратилась — либо давление внутри и снаружи полностью выровнялось, либо пилот пошел на резкое снижение. Желудок сжался в тугой узел, я почувствовал, как из носа и ушей струится теплая кровь. Я сполз на пол, вытер лицо предплечьем — вся рука оказалась багровой. С боевиками ООП было покончено. Точнее, все они вылетели наружу, кроме одного, чье мертвое тело неестественным образом намертво заклинило между двумя пассажирскими креслами.


Я заставил себя подняться. Кинжал Тарбора всё еще был со мной, заткнутый за ремень. Мой «Узи» исчез — вместе со всеми остальными автоматами террористов и подушками сидений его высосало за борт. Я быстро обыскал застрявшего мертвеца, но удача окончательно отвернулась от меня: ни ножа, ни пистолета при нем не оказалось.


Я привалился к остову кресла, протирая глаза ладонями в тщетной попытке прояснить сознание. Через секунду-другую Рафик выйдет из кабины пилотов прямо сюда, в центральный отсек. Или он уже догадался, что его план трещит по швам, и попытается сбросить флакон прямо сейчас? Я снова глянул в иллюминатор — под нами расстилались лондонские пригороды. Я сделал ставку на то, что он подождет еще пару минут: его монументальное эго требовало удара точно по центру мегаполиса, ради красивого эффекта, а вовсе не из-за радиуса действия вируса.


Стоя посреди голого алюминиевого каркаса салона, я лихорадочно осматривал кабину в поисках хоть какого-то оружия. Будь у меня время, я мог бы выломать одну из стальных трубок сиденья и соорудить дубинку. Но времени не было.

Ничего не было.


Я почувствовал, как самолет резко пошел на снижение. Очередной взгляд в зияющую дыру разбитого иллюминатора это подтвердил. Если Рафик не выйдет ко мне сам прямо сейчас, мне придется идти за ним.


И тут я услышал щелчок. Дверь кабины начала медленно открываться. Выбора не было. Перехватив кинжал Тарбора в правую руку, я единственным мощным рывком бросился вперед. Это был мой единственный и последний шанс.


Глава двадцатая


Стоило Рафику переступить порог, как я навалился на него. Он попытался резко вскинуть приклад своего автомата мне в пах, но я успел уклониться и, падая, со всей силы обрушил скованные наручниками запястья на его голову. Рафик пошатнулся от сильного удара, и его автомат с грохотом полетел на пол. Кинжал Тарбора был в моей правой руке. Перехватив рукоять обеими ладонями, чтобы усилить выпад, я всем телом подался вперед, и стальное лезвие глубоко вошло в его бедро.


Мощным ударом наотмашь Рафик съездил мне по лицу. Отлетев в сторону, я выпустил рукоять — нож так и остался торчать в его ноге. Террорист потянулся к автоматическому «Маузеру», висевшему в кобуре под курткой. Я снова вскочил на ноги и рухнул на него сверху, осыпая его голову и лицо градом ударов своих закованных в сталь кулаков. В бешенстве бросив попытки достать пистолет, Рафик вцепился пальцами в мое горло. Почувствовав, как его хватка железным кольцом сжимается на шее, я нанес два резких боковых удара кулаками ему по печени, а затем резко вскинул колено, целясь в пах.


Мы покатились по полу. Его пальцы по-прежнему держали мое горло в смертельном замке. Несмотря на мою слабость от потери крови, из-за скованных наручниками рук Рафик не мог прижать мои локтя к полу. Оказавшись надо мной, он продолжал душить меня, а я методично, раз за разом вбивал сложенные вместе кулаки ему между ног. Наконец его хватка ослабла — он попытался убрать одну руку, чтобы защититься от моих ударов.


Воспользовавшись моментом, я вывернулся из-под него, но он тут же запрыгнул мне на спину. Вцепившись пальцами в мои волосы, он принялся с силой вбивать мое лицо в металлический пол фюзеляжа. Я почувствовал, как из носа и разбитого рта хлынула кровь. Заведя руки назад, я отчаянно пытался нащупать хоть какую-то опору на его теле. Его лицо — есть! Пальцы наткнулись на его голову. Я с силой вогнал правый большой палец ему в рот. Я почувствовал, как его зубы с хрустом вонзились в мою плоть, но в тот момент мне было уже плевать. Я собирался прикончить эту тварь. Довернув кисть, я уперся кулаком в его щеку изнутри и с силой рванул на себя.


Рафик издал такой дикий, истошный вопль, словно его кастрировали заживо. Я резко выбросил правую ногу назад, попав ему по гениталиям, и Рафик со стоном согнулся пополам. Внутри меня вспыхнула дикая, первобытная волна ярости — я хотел, чтобы он сдох! Прямо здесь и сейчас! Поднявшись на ноги, я принялся опускать свои скованные руки на его голову и лицо подобно тяжелому молоту. Каждый удар отзывался адской болью в моем сломанном запястье, но я продолжал вбивать его в пол.


Рафик рухнул на колени, и я встречным движением впечатал правое колено ему в челюсть. А затем, резким скользящим апперкотом снизу вверх, я нанес смертельный удар ребром стальных наручников точно по его кадыку. Рафик захрипел, повалился навзничь и затих, перевернувшись на бок.


Я лихорадочно обшарил его карманы. Есть! Крошечный, неудобный ключ от наручников. Пальцы плохо слушались, но спустя несколько секунд один из стальных браслетов со щелчком раскрылся.

Освободив правую руку, я быстро расправился со вторым браслетом. Запястья превратились в сплошное кровавое месиво, а правая кисть успела почернеть от отека и нарушенного кровообращения.


Я перевернул Рафика на спину, бесцеремонно вырвал Вильгельмину — мой «Люгер» — из-за пояса его штанов и проверил магазин с патронником. Похоже, этот ублюдок успел перезарядить пистолет одним из моих запасных магазинов. Пошарив по его карманам глубже, я вернул и Хьюго — мой стилет. Там же нашлись мой бумажник, зажигалка и — о да! — сигареты. Полупустая пачка была безжалостно смята и деформирована, но я умудрился выудить одну сигарету, кое-как расправил её пальцами и прикурил. Стоило глубоко затянуться, как перед глазами снова поплыли круги. Пришлось сесть обратно на пол рядом с трупом, чтобы перевести дух и вернуть мыслям хоть какую-то четкость.


Оставался последний — пилот. Черт его знает, понял он уже, что Рафик спекся, или нет. А что, если он решит выполнить последний приказ своего босса и сбросит флакон? Или уже сбросил? Нет, самолет, судя по ощущениям, курса не менял. Превозмогая боль, я поднялся на ноги. Следовало бы предупредить Иранию, чтобы она приготовилась к жесткой посадке или возможной катастрофе, но времени катастрофически не хватало.


Крепко сжав Вильгельмину в кулаке, я повернул защелку на двери кабины пилотов и шагнул внутрь. Картина, представшая предо мной, словно застыла во времени. Рука пилота уже торчала в открытом треугольном окошке, намертво зажав флакон, готовый сорваться вниз. Сигарета сама собой выпала из моих потрескавшихся губ.


Я наотмашь опустил тяжелый затвор «Люгера» на шею пилота-террориста и всем телом рухнул на него сверху, перевалившись через приборную панель. Моя левая рука отчаянно рванулась наружу через форточку, пытаясь перехватить его пальцы, удерживающие вирус.


Самолет резко клюнул носом, уходя в крутое пике, и меня размазало по лобовому стеклу. Я мертвой хваткой вцепился левой рукой в его кисть по ту сторону окна. Заблокировать его руку полностью не получалось, и пока мы отчаянно боролись за флакон, стеклянная бутылочка с глухим стуком несколько раз сильно ударилась о внешнюю обшивку фюзеляжа. Девятимиллиметровая Вильгельмина всё еще была зажата в моем правом кулаке. Извернувшись, я с силой вдавил дуло пистолета в живот пилота и жал на спуск до тех пор, пока оружие не заклинило от уткнувшейся в его одежду ткани. Жесткая отдача от выстрелов в упор окончательно добила мое и без того поврежденное правое запястье.


Даже умирая, пилот не разжал пальцы, но теперь я хотя бы смог силой затащить его обмякшую руку обратно в кабину. Кое-как разжав мертвую хватку, я наконец перехватил флакон.


Повернув голову к лобовому стеклу, к которому меня прижало, я увидел, как земля со страшной скоростью несется нам навстречу. Борясь с перегрузкой, я оттолкнулся от остекления и, упершись в него спиной, попытался вышвырнуть тело пилота из кресла. Оно не поддавалось.


Кое-как нащупав левой рукой Хьюго, я вслепую полоснул по ремню безопасности, удерживающему труп. Как только стропа лопнула, я спихнул мертвеца на пол и сам перевалился за штурвал.


Рычаг газа был выжат до упора вперед. Вернуть его в исходное положение одной левой рукой не хватало сил, а правая из-за вывиха превратилась в бесполезный кусок мяса. Тогда я навалился на штурвал всем телом, продел под него предплечье левой руки и со всей дури потянул на себя.


Нос самолета медленно пополз вверх. Я услышал, как правый двигатель начал со скрежетом чихать, но паниковать по этому поводу было некогда. Я выжал из обоих моторов максимум, давая машине всё, на что она была способна. И произошло чудо: мы выровнялись буквально в паре сотен футов над землей, едва не зацепив линии электропередач, верхушки деревьев и крыши домов. Работая рулями высоты, я начал медленно набирать высоту, чтобы обеспечить безопасный коридор. Установив самолет на шести тысячах футов, я наконец вспомнил, что мне нужно дышать.


Рисковать и включать автопилот над густонаселенным Лондоном было нельзя. Проверить, как там Ирания, я тоже не мог — оставалось лишь надеяться, что она пережила и разгерметизацию, и это бешеное пике.


Я принялся крутить ручку радиостанции, пока не поймал активную частоту с четким английским выговором, и тут же вклинился в эфир:

— Говорит Ник Картер. Агент американской разведки. Вызываю аэропорт Хитроу. Прием.


Спустя секунду из динамика донесся ответ:

— Послушай, парень, потише на поворотах. Ты хоть понимаешь, что за подобные шуточки в радиоэфире можно огрести серьезные неприятности? Прием.


Я невольно рассмеялся. Истекающий кровью, покрытый синяками, с горящими от переломанных ребер легкими (которые, возможно, вообще были пробиты), едва видящий левым глазом... В этот день я убил столько людей, что сбился со счета.

А этот парень на радио был чертовски прав. У меня действительно могли быть неприятности.


Глава двадцать первая


Знаете, иногда созерцание белого потолка внутри машины скорой помощи может принести невероятное, почти блаженное чувство облегчения. Учитывая, как до этого складывались мои дела, я уже наполовину ожидал, что аэропорт Хитроу захватил КГБ, или что хрипящий правый двигатель нашего транспортника окончательно сдохнет в воздухе, или что у нас заклинит шасси. Но, к счастью, пронесло. Диспетчерская служба Хитроу придержала все регулярные рейсы, пока я заходил на аварийную посадку. В итоге я притер машину к полосе — посадка вышла далеко не идеальной, но мы уцелели — и вырулил к дальнему торцу взлетно-посадочной полосы. Туда уже на полной скорости неслась целая кавалькада: скорые, пожарные машины, штабной автомобиль американского посольства и несколько полицейских фургонов.


Заглушив моторы, я бросил еще один взгляд в окно кабины. Я увидел, как из полицейского фургона выскочил мой британский коллега Хадсон в сопровождении двух подтянутых, явно нервничающих мужчин. Вместе они тащили массивный черный ящик, до боли напоминавший контейнер для перевозки взрывоопасных предметов. Превозмогая дикую боль, я поднялся, вышел из кабины и направился к главному люку центрального отсека. Повозившись пару секунд с защелками, я разобрался с механизмом, разблокировал замок и сдвинул массивную дверь в сторону.


Хадсон стоял всего в трех футах от открытого проема. Контейнер для бомб уже лежал на бетоне рядом с ним, а техники рядом выглядели так, словно их вот-вот кондрашка хватит.

— Слава Богу, ты жив, Ник, — выдохнул Хадсон.


Я коротко кивнул. Еще во время рулежки я успел прикурить сигарету, и теперь она сиротливо свисала из левого угла моего рта. Правую руку я бережно прижимал к боку. Рубашка превратилась в кровавые лохмотья, лицо заплыло и окаменело, превратившись в сплошной отек, а левый глаз по-прежнему был полузакрыт. Я перевел взгляд на «Люгер», который совершенно нетипично для себя держал в левой руке, а затем снова посмотрел на Хадсона.

— Думаешь, я жив, да? Иллюзия, приятель.


Я заткнул Вильгельмину за пояс, запустил левую ладонь в карман брюк и достал флакон с вирусом Рауффманна. Наклонившись, я опустил его прямо в руку Хадсону.

— Господи, мужчина... ты тащил это прямо в кармане? — Хадсон был заметно потрясен. — Это то, о чем я думаю?

— Да, именно то, о чем ты думаешь, — глухо ответил я. На улице поднялся сильный ветер, и его прохлада подействовала на меня странно: я отчетливо понял, что прямо сейчас отключусь. — И да, я нес его в кармане. Не самое умное решение, согласен, но соображаю я сейчас, мягко говоря, туго.


Я на секунду отошел от люка, вернулся в кабину пилотов и забрал атташе-кейс с записями доктора и флаконом сыворотки-антидота. Вернувшись, я передал кейс Хадсону.

— Здесь флакон антигена — или как там его правильно назвать — и все заметки Рауффманна. Считай это моим подарком.


Я услышал, как Хадсон крикнул мне вдогонку: «Ты куда?», но останавливаться и объяснять не стал. Было куда важнее заняться Иранией, пока мое сознание окончательно не покинуло меня. Я шагнул в хвостовой отсек.


Цыганка не двигалась. На долю секунды меня прошил леденящий ужас — я испугался, что она воспользовалась моим Кольтом .45 калибра против самой себя. Но присмотревшись, я понял, что она просто без сознания. Я опустился перед ней на колени и нащупал пульс — он был пугающе слабым. Багрово-черная гематома на её правом виске красноречиво объясняла ситуацию: её сильно швырнуло во время разгерметизации салона или в момент нашего безумного пике.


Я заставил себя подняться и поплелся обратно к главному люку. Хадсона уже не было видно, двое техников как раз защелкивали замки своего контейнера, внутри которого теперь лежал вирус Рауффманна. У меня просто не нашлось сил сказать им, что этот ящик для бомб защитит от биологической угрозы примерно никак. Боковым зрением я заметил, как к самолету подкатил еще один автомобиль, пока я отчаянно махал рукой медикам у одной из скорых.

— Там внутри раненая девушка! Живо туда, шевелитесь! — прохрипел я.


Когда я уже развернулся, чтобы пойти следом за санитарами в белых халатах, я краем глаза увидел, как из только что подъехавшей машины выходит Хоук. Один из медиков попытался придержать меня за плечо:

— Сэр, судя по вашему виду, вам самому срочно нужна помощь...


Я резко оборвал его, рявкнув совершенно неоправданно:

— Сначала займитесь девушкой!


Игнорируя Хоука, который уже стоял у подножия фюзеляжа, я пошел за медиками в хвост самолета. Ноги ходили ходуном, лоб заливал холодный пот. Я тупо смотрел, как они аккуратно фиксируют Иранию на металлических носилках и бережно выносят наружу.


Я проводил взглядом машину скорой помощи, которая сдала задом прямо к люку, чтобы принять раненую. Понимая, что больше ничем не могу ей помочь, я наконец повернулся к своему боссу.

— Ну и где он? — сухо спросил Хоук.


Я посмотрел на него, с огромным трудом пытаясь прикурить новую сигарету на шквальном ветру. В углу его рта привычно дымила сигара, и я был искренне благодарен ветру за то, что он уносил этот запах в сторону, иначе меня бы точно стошнило.

— Я отдал вирус Рауффманна, его чертовы заметки и антитоксин, — произнес я, тяжело затягиваясь и изо всех сил стараясь не рухнуть, опираясь спиной о фюзеляж, — Хадсону и его парням из саперной службы.


Я ожидал, что Хоук скажет что-то вроде «отлично», «хорошая работа» или что-то в этом роде. Перед глазами уже вовсю разливался тот самый золотистый туман, который напрочь размывает зрение прямо перед тем, как ты рухнешь в глубокий обморок. Но вместо дежурной похвалы до моих ушей долетел его леденящий душу голос:

— Ник... Значит, ты не получил мою последнюю радиограмму, которую я отправил майору Туфику в штаб турецкой разведки? Господи, Картер... Хадсон — советский агент!


Больше я не мог контролировать ни эту бьющую меня крупную дрожь, ни холодный пот, ни плывущую перед глазами картинку. Единственное, что я, кажется, запомнил — это как Хоук успел подхватить мое падающее тело, когда я кубарем полетел из люка на бетон полосы. И в моем гаснущем сознании бушевало только одно чувство — чистая, испепеляющая жажда убийства можно было пересчитать все квадраты на потолке в этой скорой. По крайней мере, до тех пор, пока симпатичная рыжеволосая женщина не вогнала мне в руку иглу шприца. Она улыбнулась, я попытался подмигнуть ей в ответ, но глаза мои больше так и не открылись.


Первые сутки или около того в госпитале я почти никого не видел. Много спал под завязку накачанный обезболивающими. К моему удивлению, рыжеволосая женщина (мой лечащий врач) заявила, что самой серьезной моей травмой является сильный вывих правого запястья и, возможно, растяжение сухожилия. Ни одна кость не была сломана. Ребра знатно отбили, но на них не нашли даже трещин. Был риск легкого сотрясения мозга, и доктор лечила меня соответственно. Но уже к утру третьего дня, если не считать непреодолимого желания временами почесать зудящую под бинтами кожу, я чувствовал себя огурцом. Со вчерашнего полудня я усердно тренировал левую руку пружинным кистевым эспандером, резонно рассудив, что какое-то время стрелять мне придется именно с левой.


Идея оказалась чертовски своевременной — я понял это сразу после того, как мы с Хоуком опустили дежурные приветствия и он перешел непосредственно к делу. Медсестра предупредила меня, что шеф явится ровно в девять, и я уговорил её повесить у моей койки табличку: «Внимание, кислород! Курение строго запрещено». Сам я курить не мог, но зато мне не пришлось беспокоиться из-за Хоука и его ядовитых сигар.


— После того как ты отдал вирус Рауффманна и кейс Хадсону, мы заблокировали этот чертов остров так плотно, как термос, — но всё впустую, — рассказывал Хоук. — А затем нам улыбнулась удача. Хадсон вышел на связь с ИРА, предложив им полмиллиона долларов из фондов КГБ за то, чтобы они вывезли его из страны. Британская МИ-6 полностью перекрыла советское посольство, все прибывающие авиарейсы и корабли, и, судя по всему, они сработали чисто — КГБ не смог забросить сюда своего человека, чтобы забрать Хадсона или материалы Рауффманна. Поэтому Хадсон, то ли по собственной инициативе, то ли по указке из Москвы, связался с ирландцами здесь, в Лондоне.


— И что же такого удачного в том, что Хадсон вышил на ИРА? — спросил я, отчаянно мечтая о сигарете.

— А то, что Айрис Флэннери к тому моменту еще не успела тайно покинуть Англию. Она всё еще крутилась среди них, когда Хадсон вышел на Томми Флинна — лидера здешней ячейки ИРА. — Хоук с тоской посмотрел на табличку «Не курить» и неуютно заерзал на стуле у кровати.


— Иными словами, — подхватил я, — Айрис Флэннери на самом деле никакой не контрабандист оружия для ИРА и даже не сборщик средств. Она — подсадная утка. Наш человек?

— Нет, из ФБР. Но работала с нами, так как у Бюро нет полномочий за рубежом. — Хоук продолжил: — Когда ей представилась реальная возможность внедриться одновременно и в палестинскую группировку Рафика, и в лондонский сектор ИРА, никто не захотел упускать такой шанс.


— Но как вы вообще узнали, что Хадсон работает на КГБ? — полюбопытствовал я.

Хоук усмехнулся:

— Ну, мы заподозрили неладное еще после той ловушки, которую он устроил для тебя на заброшенной киностудии в Лондоне с палестинцами Рафика. Отправить тебя в туман на разведку в одиночку — это выглядело со стороны Хадсона больше чем просто глупостью. — Здесь Хоук был прав. Я сам тогда не хотел критиковать коллегу за паршивое тактическое решение, но мысль о том, что он целенаправленно пытался меня угробить, мне и в голову не пришла.


— Зачем Хадсону нужно было убирать меня еще тогда?

— Всё просто, — ответил Хоук. — Как мы выяснили позже, он уже тогда знал о разработках Рауффманна. У британской МИ-6 в районе Черного моря сеть осведомителей шире нашей — фактически у них есть свой человек прямо в советском центре бактериологического оружия. К счастью, Хадсон об этом хотя бы не знает, иначе тот агент был бы уже мертвецом. Пару месяцев назад британцы обнаружили утечку. Хадсона, судя по всему, поймали на крючок после того, как он скомпрометировал себя нарушением Закона о государственной тайне из-за связи с советской женщиной, а затем КГБ затягивал петлю всё туже и туже. Но Хадсон, очевидно, рассчитывал использовать официальный рейд против Рафика и ИРА как прикрытие для твоего устранения. Поскольку США и Британия работали вместе, после твоей гибели он сам бы заменил тебя, отправился за вирусом, а затем либо «случайно» упустил бы его обратно в руки русских, либо сам сбежал за железный занавес — тут мы до конца не уверены. Если бы он убрал тебя, он оставался единственным логичным кандидатом: говорит по-русски и по-турецки, великолепный стрелок, безупречный послужной список. Топовый агент.


— Но как вы это окончательно доказали? — спросил я.

— Что он двойной агент? Проще простого, — ответил Хоук. — Мы передавали наши коммюнике для тебя в Турцию через МИ-6, и Хадсон выступал связным. Наш человек в КГБ прямо в Кремле — очень хороший агент, кстати, — доложил, что Лубянка получала тексты сообщений раньше, чем они доходили до тебя. Более того, я намеренно составлял депеши так, чтобы при шифровании британцами для турецкой контрразведки текст неизбежно перефразировался. Но в Кремль сообщения уходили слово в слово — именно в том виде, в каком я отдавал их Хадсону, а не в виде перехваченных и расшифрованных копий. Мы начали зажимать Хадсону хвост за двенадцать часов до твоего прилета и отправили тебе предупреждение через турецкую разведку, чтобы ты знал, кто такой Хадсон. Но ты его так и не получил, потому что уже расстался с майором Туфиком.


— И у Хадсона всё равно остались связи, чтобы незамеченным прорваться ко мне в аэропорт?

— КГБ перехватил твою радиопередачу на аэродром, — пояснил Хоук. — На самом деле они вели ваш полет с самой Югославии. Люди КГБ сами перехватили бы Рафика и забрали вирус, если бы добрались до полосы вовремя, но Рафик успел взлететь. Похоже, чекисты шли буквально по вашим пятам. Сбивать самолет в воздухе они не смели — побоялись устроить эпидемию, ведь единственная копия записей Рауффманна и единственный флакон антитоксина тоже были на борту. В КГБ скорее рискнули бы уничтожением Англии и Западной Европы, делая ставку на то, что вирус не доберется до Советского Союза. Поэтому, когда материалы Рауффманна оказались на земле, они решили сделать ставку на Хадсона. Полагаю, в КГБ очень высоко оценивали твои способности.


— И мою глупость, раз я сам отдал всё Хадсону, — горько вставил я. — Будучи первоклассным агентом, он просто взял меня на понт, но затем сообразил, что рисковать и пытаться немедленно улететь из страны обычным коммерческим рейсом — чистое самоубийство.


— Что и подводит нас к причине, по которой я тебе всё это рассказываю, — произнес Хоук. — Я понимаю, как паршиво ты себя чувствуешь из-за того, что Хадсон просто ушел с вирусом после всего, через что тебе пришлось пройти. И, — добавил он, понизив голос с оттенком явной неохоты, — ты по-прежнему лучший агент, который у меня есть. Даже с искалеченной рабочей рукой, — он кивнул на мое замотанное бинтами правое запястье.

— Ты ведь уже расставил ловушку на Хадсона, используя девчонку Флэннери?


— Точно, — улыбнулся он. — И я хочу, чтобы ты спустил курок. Ты будешь один, пока всё не начнется, а уж потом мы стянем все силы, какие сможем собрать — и британцы, и мы сходимся во мнении, что больше не можем рисковать ни единой утечкой. Сегодня вечером Хадсон должен встретиться с Флинном и полудюжиной его боевиков из ИРА. Девчонка Флэннери будет с ними, потому что её планируют отправить по тому же маршруту побега, которым воспользуется Хадсон. Возможно, с Хадсоном будут те двое, что прикидывались саперами, возможно, нет — этот момент, как мы понимаем, еще не согласован. Сможешь убрать Хадсона, вернуть материалы Рауффманна обратно и попытаться спасти Айрис Флэннери — по сути, в одиночку?


Выбора у меня не было — эту кашу я в значительной степени заварил сам. Если Хадсон уйдет за Железный занавес с вирусом Рауффманна, всё, что я сделал до сих пор, окажется напрасным. Я протянул руку, сорвал табличку «Внимание, кислород! Курение запрещено» и наконец-то чиркнул зажигалкой.


Глава двадцать вторая


Это должно было положить всему конец. Так или иначе. Сегодня, здесь, прямо сейчас. Я сидел в укрытии; лицо было густо измазано маскировочным гримом, на руках — черные тканевые перчатки без пальцев, а тело с головы до ног облегала глухая темная штурмовая одежда.


Перед тем как покинуть госпиталь в первой половине дня, я наведался в отделение и узнал, что Иранию тоже выписывают. Если всё пройдет гладко, я увижусь с ней сегодня вечером или завтра утром, когда всё закончится. А на случай, если дела пойдут прахом, я уже обо всем договорился с Хоуком: он запустит процесс получения ею британского вида на жительство с последующим гражданством и устроит её в ту самую медицинскую школу, о которой она мечтала. «Потрясающая девушка», — подумал я, и мысли о ней согревали меня до тех пор, пока резкий приступ озноба не вернул меня к суровой реальности текущей минуты.


Я находился далеко на побережье. Холодные воды Ла-Манша с тихим плеском облизывали береговую линию буквально в пятидесяти ярдах от моей позиции. Я сверился с часами. Примерно через пять минут группа ИРА с Айрис Флэннери во главе с Томми Флинном должна была прибыть на место. И Хадсон вместе с ними.


Флинн со своими людьми шел на катере; они собирались доставить Хадсона и девчонку к ирландскому побережью. Оттуда Хадсона уже в одиночку переправили бы на стоящий в нейтральных водах советский траулер, где и должен был состояться обмен материалов на причитающиеся деньги. Айрис же осталась бы отсиживаться в Ирландии, пока не уляжется шумиха. Очень удобная и простая схема для Флинна, о котором ходила слава человека, способного находиться в двух местах одновременно — в Лондоне и в глухих ирландских лесах. Некоторые и вовсе называли Флинна призраком из-за его поразительной способности проскальзывать в Англию и покидать её абсолютно незамеченным властями.


И эта легенда подкреплялась железными фактами: по профессии Флинн был картографом и географом. Несколько лет назад он руководил масштабным картографическим исследованием береговой линии, которое в свое время окрестили чистым проявлением гениальности. Судя по всему, так оно и было, поскольку Флинн определенно знал английское побережье лучше любого другого человека на планете. Каждая бухточка, каждый, даже самый крошечный и неприметный залив были частью его личной, интимной карты. Учитывая, с каким треском британские спецслужбы раз за разом проваливали его поиски, Флинн научился использовать эти знания с максимальной для себя выгодой в качестве террориста.


Вильгельмина надежно покоилась в кобуре под левой мышкой — всё еще доступная, пусть и с некоторым неудобством, для моей левой руки в случае крайней необходимости. Хьюго, мой стилет, вместо привычного места в рукаве правой руки, на этот раз был намертво примотан к ремню с левой стороны, чтобы я мог дотянуться до него здоровой рукой — правая всё еще оставалась практически бесполезной.


В руках я держал снабженный глушителем пистолет-пулемет СТЭН времен Корейской войны — один из лучших образцов бесшумного девятимиллиметрового оружия, когда-либо созданных человеком. СТЭН должен был стать моим основным аргументом. Если бы мы могли рискнуть и допустить огласку, было бы проще простого накрыть Флинна, Хадсона и всю эту теплую компанию силами спецназа. Но и ИРА, и КГБ запросто могли иметь своих информаторов в высших эшелонах британской власти. Стоило бы кому-то пустить мимолетный слух о появлении вооруженного отряда в районе назначенной встречи, как операцию тут же отменили бы или перенесли в другое место, а Айрис Флэннери, скорее всего, пустили бы в расход. Будь Флинн настолько хитер, как о нем шептались, он бы сразу догадался, что девчонка — стукач. И малейшего непрямого подозрения ему хватило бы с головой, чтобы ликвидировать её. Он убивал и за меньшие провинности — толпы сирот по всей Ирландии могли бы это подтвердить.


Наш план был запредельно рискованным и завязанным на сложной технике. Короче говоря, сломаться могло всё что угодно, и тогда я остался бы один против целой дюжины до зубов вооруженных профессионалов без малейшей надежды на подкрепление.


И тут на носу небольшого катера, плавно огибавшего скалистые выступы и державшего курс прямо к пляжу под моей скалой, я увидел Флинна. Яркий лунный свет заливал побережье так сильно, что я мог бы без труда разглядеть серийный номер на пистолете-пулемете СТЭН, зажатом в моей левой руке.


Справа от меня, тяжело пробираясь по каменистой тропе к самой кромке воды, показались трое мужчин. Все в темных брюках и ветровках, в руках — хищные силуэты наготове. Сомнений не было: это Хадсон и те двое фальшивых «саперов».


С моей позиции у входа в голую каменную пещеру на возвышенности открывался идеальный обзор на то, как обе группы встретились. Флинн и почти все его люди, шлепая по воде через прибой, вышли на берег, где их уже ждали Хадсон со своими боевиками, чьи туфли то и дело омывала пена волн. Я отчетливо видел, как Хадсон неловко перехватил левой рукой атташе-кейс, умудряясь одновременно удерживать автомат, и протянул правую руку Флинну. Флинн даже не шелохнулся. Похоже, ничто в мире не заставило бы его пожать руку бывшему сотруднику британских спецслужб, пускай даже сейчас Хадсон и выступал их временным союзником.


Я скользнул взглядом по часам — Флинн и Хадсон явились секунда в секунду. Я поднялся во весь рост, едва удерживая ствол СТЭНа искалеченным правым запястьем, готовый в любой момент открыть огонь с левой руки. Сделав шаг к самому краю обрыва, чтобы меня было хорошо видно, я нащупал правой ногой небольшую черную коробочку и занес носок армейского ботинка прямо над её нажимным переключателем.


— Ни с места! — рявкнул я. Люди на пляже разом вскинули головы и замерли на мгновение. Наконец-то я разглядел Айрис Флэннери — её оставили в катере вместе с мотористом. — Говорит Ник Картер, американская разведка! Вы окружены! Сдавайтесь без боя!


Я искренне надеялся, что мой голос не прозвучал для них так же неубедительно, как для меня самого. Но эта заминка была необходима. Мне нужно было выиграть хотя бы несколько секунд для Айрис, иначе она труп.


— Надо же, — донесся до меня крик Флинна, — неужто сам знаменитый Ник Картер пожаловал? Боже правый, и что же нам теперь, поднять лапки кверху и молить о пощаде? — Я прекрасно понимал, что сейчас будет, но позволял ему говорить — каждая секунда играла на руку Айрис Флэннери. — Но с другой стороны, старина Ник, ты ведь и сам понимаешь, что мы никак не можем пойти на это...


Автомат Флинна огрызнулся бешеной очередью в мою сторону, а сам он развернулся и побежал по воде обратно к катеру. Хадсон бросился следом, пока остальные ублюдки на пляже открыли по мне шквальный огонь.


Я начал отстреливаться из СТЭНа, но целился намеренно выше, чтобы ненароком не зацепить девушку в лодке. Одновременно с этим я со всей силы впечатал носок правого ботинка в поршень черной коробки. В то же мгновение мир вокруг взорвался. Я успел заметить, как Айрис Флэннери с силой вонзила какой-то маленький предмет в свое правое бедро. Я знал, что это был шприц-тюбик с автоматической инъекцией смеси атропина и тетратиазида. Сам я получил свежую дозу этого антидота всего несколько часов назад в госпитале.


Нажатие поршня на коробке замкнуло двойную электрическую цепь, мгновенно подорвав десятки газовых бомб — точно таких же, как мой верный «Пьер», которого я обычно носил на теле, но гораздо большего размера. И каждая из этих бомб принялась лавиной выбрасывать смертоносную смесь сжатого гидрахлорсарзомазина — нервно-паралитического газа, убивающего практически мгновенно.


На Айрис Флэннери, как и на меня, он не подействует. Именно ради этого я и тянул время — чтобы дать девушке возможность подготовить шприц, который тайно передали ей сегодня днем. Никакой уверенности в том, что посылка дошла вовремя и она успеет сделать укол, у нас не было, но, черт возьми, вся эта операция с самого начала была одной гигантской игрой ва-банк.


Я видел, как Томми Флинн, борясь с набегавшими волнами, рвался к катеру. Но стоило ему добежать — а Айрис уже ждала его с автоматом в руках, — как Флинн рухнул на колени, и набежавшая волна накрыла его с головой. Выстрелы со стороны пляжа начали стремительно стихать. Я перевел взгляд назад. Боевики ИРА и люди Хадсона один за другим падали на песок. Спустя мгновение на побережье воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь грохотом прибоя о прибрежные скалы.


Я начал быстро спускаться по скалистому склону к пляжу, лихорадочно высматривая глазами Хадсона и атташе-кейс. Ни того, ни другого нигде не было видно. На долю секунды меня прошил леденящий ужас. Я посмотрел на катер — но девушка была там одна. Хадсон до лодки не добрался. «Даже если он успел отползти куда-то в сторону до того, как газ отключил его, — попытался успокоить я подкатывающую к горлу панику, — он в любом случае должен быть мертв». Где-то вдалеке послышались завывания сирен — возможно, реакция на стрельбу, но скорее всего это были силы подкрепления, которые Хоук держал в нескольких милях отсюда по побережью. Официально это был британский отряд по борьбе с наркотиками, сидевший в засаде в ожидании крупной партии кокаина. Только Хоук и глава МИ-6 знали истинную причину их присутствия здесь — они должны были подстраховать меня на случай, если газ по какой-то причине не подействует на ирландцев и людей Хадсона.


Ступив на песок, я махнул рукой девушке на катере — она настороженно помахала мне в ответ. Почти теряя самообладание, я продолжал сканировать пляж взглядом, но Хадсона по-прежнему не было. И тут я услышал его голос:

— Не дергайся, Ник, иначе ты труп. Учти, мне терять нечего. А теперь брось свой СТЭН в песок.


— Нет, Пол, этого я сделать не могу, — крикнул я в ответ. — Я поворачиваюсь. Медленно. Стрелять пока резона нет.


Ветер усиливался с каждой секундой. Тот легкий туман, что оставался от нервно-паралитического газа, полностью сдуло в море. Будь ветер таким же мощным несколько минут назад, весь мой план с треском провалился бы.


Я делал ставку на то, что Хадсону нужен живой заложник, хотя бы на какое-то время. Иначе, следуя элементарной логике, он бы уже всадил мне пулю в спину.


— Чего ты хочешь, Пол? Флакон у тебя, заметки Рауффманна тоже, всё при тебе. В Кремле ты станешь большой шишкой.


В ответ донесся его издевательский смех:

— О да. И шишка эта будет куда больше, если я прикончу тебя, Ник. Прикажи девке на катере бросить автомат, иначе ей конец. Мне без разницы, пристрелить её прямо сейчас или чуть позже.


— Черта с два я его брошу! — донесся её яростный крик с воды.

— Ты работаешь по приказу AXE, а не ФБР, так что бросай чертов автомат! — крикнул я через плечо. Она со злостью швырнула оружие в набегавшую волну. — А теперь сиди тихо, пока не придет время искупаться! — приказал я ей. После чего, позабыв о девушке, снова повернулся к Хадсону.


Он уже спустился со скал и стоял менее чем в двенадцати футах от меня.

— Как ты пережил газ?


— Тебя это гложет, Ник? — выкрикнул он. Ветер вокруг нас взвыл с какой-то потусторонней, призрачной силой, словно этот пляж внезапно стал частью гигантской аэродинамической трубы в самом аду.

— Если честно? Да, гложет.


— Я знаю твое личное дело от корки до корки. Раз уж ты остался жив, я понимал, что шанс столкнуться с тобой до моего отплытия вполне реален, пусть и невелик. Я просто всадил себе дозу атропина и тетратиазида перед выходом. Это ведь прописано в секретных протоколах твоего ведомства, знаешь ли. И моя ставка, похоже, сыграла.


— Что теперь? — спросил я.

— Всё зависит от тебя, Ник. Пусть мы теперь и по разные стороны баррикад, я всё еще считаю тебя в каком-то смысле другом. Бросай пушку, и будешь жить.


— А как же девчонка? — потребовал я ответа.

— Она должна умереть. Она знает маршрут эвакуации.


По глазам Хадсона я понял: он готов стрелять. Дуло его пистолета-пулемета «Узи» намертво целилось мне в грудь.

— Ну тогда тебе придется грохнуть и меня, Пол, — угрюмо обронил я. — Потому что этот маршрут я и сам прекрасно знаю.


Звуки сирен были уже совсем близко — по крайней мере, они выли громче, но из-за шквального ветра определить точное расстояние было невозможно.

— Они не посмеют стрелять в меня! — крикнул Хадсон, тоже услышав полицию. — Они побоятся зацепить вирус Рауффманна!


— А вот я посмею, Пол, — отрезал я.


Резким движением левой руки я вскинул ствол СТЭНа вперед, и мой указательный палец нажал на спуск еще до того, как оружие выровнялось по линии прицеливания. Одновременно с этим мое тело сработало на чистом рефлексе, прыжком уходя влево и вниз, прочь от линии огня его автомата. Я покатился по пляжу; песок вокруг взрывался миниатюрными фонтанчиками от бьющих в упор пуль Хадсона. Но и мой СТЭН продолжал яростно изрыгать свинец. Внезапно в ушах остался грохот только одного ствола — моего.


Поднявшись на колени, я рванулся по мокрому песку к Хадсону. Я сделал единственное, что было физически возможно в той ситуации — сконцентрировал весь свой огонь исключительно на правой стороне его тела, чтобы не дай бог не задеть вирус в кейсе, который он намертво прижимал левым локтем.


Встав на ноги, я преодолел разделявшие нас десять футов и опустился на колени рядом с ним. Я поднял атташе-кейс — он был абсолютно цел, а значит, и его содержимое не пострадало. Левая сторона тела Хадсона тоже осталась невредимой — ни единой царапины. А вот правая сторона... скажем так, ей повезло гораздо меньше.


Вой сирен внезапно прекратился, и на вершинах скал надо мной замелькали силуэты полицейских в форме и оперативников в штатском. Когда они начали быстро спускаться на пляж, на краю каменного уступа появились еще две фигуры. Одним из них был Хоук, а второе лицо наверняка принадлежало тому самому человеку, который предпочитает оставаться инкогнито — действующему главе британской Секретной разведывательной службы МИ-6.


Я обернулся и крикнул в сторону катера:

— Всё в порядке, мисс Флэннери! Кавалерия прибыла!


И уж на этот раз я ни за что на свете не выпустил бы вирус Рауффманна или что-либо еще из своих рук. Никому, кроме самого Хоука...


После того как полиция занялась зачисткой пляжа и сбором тел, я поплелся вслед за Хоуком к его автомобилю. Айрис Флэннери к тому моменту уже увез какой-то тип в строгом костюме-тройке из британского Министерства иностранных дел. Когда я открыл дверцу машины шефа, меня ждал сюрприз — и надо сказать, чертовски приятный в лице Кемаллы Бокры.


— Мисс Бокра прилетела буквально сегодня вечером, чтобы помочь нам утрясти кое-какие оперативные детали, — пояснил Хоук, усаживаясь на заднее сиденье по другую сторону от неё.


Кемалла выглядела как классическая роза между двумя шипами.

— Подумал, почему бы не захватить её с собой, — добавил Хоук.


Чувствовать себя уютно и нормально разговаривать с Кемаллой, когда рядом сидел Хоук, было практически невозможно — тем более что шеф сам забирал себе всю инициативу в разговоре.

— У меня уже готов твой следующий контракт, Ник, но это дело пары недель. Как думаешь, заслужил небольшой отдых? Хочу, чтобы ты взял две недели отпуска, а затем вышел на связь. К тому времени я, само собой, уже вернусь в Вашингтон, но ты можешь связаться со мной и через ребят из МИ-6, если решишь остаться здесь. В общем, разберемся.


— А что будет с вирусом Рауффманна теперь? — спросил я.


Он на секунду замялся — возможно, из-за присутствия турецкого агента, сидевшего между нами, — но затем лишь пожал плечами:

— Мы пришли к соглашению, что, невзирая на весь его колоссальный военный потенциал, вирус будет уничтожен. Как только мы придумаем, как именно это сделать. В этом-то и кроется главная загвоздка. Помнишь того парня, о котором я упоминал, ну, того англичанина, про которого мы говорили сегодня в госпитале...


На мгновение в моей голове воцарилась полная пустота, но затем память услужливо вернула нужные детали.

— Тот самый парень, который сидел на коротком поводке и сливал информацию МИ-6? — вспомнил я. Это был британский агент, работавший под прикрытием в советской бактериологической лаборатории на Черном море.


— Именно он, Ник. Выяснилось, что если бы вирус Рауффманна когда-нибудь вырвался на свободу, остановить его было бы уже невозможно. Похоже, Рауффманн оказался далеко не так умен, как сам о себе думал. Эта дрянь в конечном итоге уничтожила бы каждого живого млекопитающего на планете — как на суше, так и под водой.


Больше Хоук не произнес ни слова.


До отеля, куда шеф распорядился перевезти мои вещи, оставалось меньше часа езды. Пассажиры и персонал «Восточного экспресса» оказались удивительно честными людьми: наш с Иранией багаж благополучно оставался в поезде до тех пор, пока Хоук не организовал его доставку.


Мы с Кемаллой вместе вышли из машины. Я чувствовал себя немного неловко, прекрасно зная, что наверху меня уже ждет Ирания. Чтобы потянуть время, я намеренно долго прощался с Хоуком, а когда его автомобиль скрылся из виду, еще какое-то время топтался у входа в отель, переминаясь с ноги на ногу и не зная, с чего начать разговор с Кемаллой.


В конце концов она не выдержала и рассмеялась:

— Я уже пообщалась с твоей подругой Иранией, когда только прилетела сюда. Вообще-то, это одна из причин, почему я прибыла в Англию — мне нужно было допросить турецкую подданную... Ну, она ведь в каком-то смысле турецкая подданная, раз уж оказалась замешана во всем этом.

Кемалла улыбнулась, глядя на меня, и я прикурил по сигарете для нас обоих.


— И как, мило побеседовали? — поинтересовался я.

— О да, — отозвалась Кемалла. — Видишь ли, я как-то не задумывалась, что тот факт, что мы обе знаем тебя, даст нам столько общего. Столько... похожих воспоминаний. Ладно, пойдем наверх.


Мы обе замолчали, поднимаясь по ступеням. Миновав вращающиеся двери в латунной раме, мы пересекли почти безлюдный вестибюль. Я забрал ключ на стойке регистрации, и мы поднялись на лифте на восьмой этаж. Пока мы шли по коридору к номеру в самом конце, цифры на котором совпадали с номером на моем ключе, Кемалла наконец нарушила тишину:

— Мы с Иранией хотели найти способ... ну, как бы это сказать, немного отыграться на тебе, но так, чтобы ты при этом остался доволен. И мы нашли идеальное решение.


В этот момент я всерьез засомневался, стоит ли мне вообще переступать порог собственной комнаты. Но я открыл дверь и вошел. Кемалла шла след в след за мной.


Ирания сидела на диване в противоположном конце комнаты. Из одежды на ней был только желтый махровый халат. Единственным источником света в номере была лампа на прикроватном столике рядом с ней; дым от её сигареты лениво поднимался вверх, попадая в полосу света, и растворялся в полумраке.


— Привет, дорогой Ник, — прошептала Ирания.


Я улыбнулся в ответ и кивнул. Кажется, общая картина наконец-то начала проясняться. И моя улыбка стала еще шире, когда я подумал: «Да уж, а парень на радио был чертовски прав. Похоже, я и впрямь могу огрести кучу неприятностей...»