# Иголки

Алексей Казовский

<marquee behavior=slide>Ту войну нельзя забывать, иначе она не закончится никогда...</marquee>

Казовский Алексей

Иголки

Origin: http://samlib.ru/k/kazowskij_a_g/igolki.shtml

Создан: 06/05/2008, изменен: 21/01/2012, 26k

Рассказ: Проза

Series: Вкус к жизни

Ту войну нельзя забывать, иначе она не закончится никогда...

============================================================

> Деревня прилепилась у самого горлышка ущелья, сквозь которое истекала быстрая речка Хамир на простор Бухтарминского края. Из райцентра щебеночный тракт бежал спокойно по широкой долине, незаметно отступая от берега и взбираясь пологим бугристым склоном выше березовых макушек, и неожиданно оказывался на узком козырьке, что десятиверстовой лентой опоясал отвесную каменную стену. Страшно было Мане-почтальонше ходить по этой дороге, особенно когда навстречу попадется колхозная подвода или леспромхозовский грузовик. Не знала она тогда, куда и кинуться: то ли к скале, где в любую секунду на голову норовил свалиться каменюка, то ли жаться к краешку пропасти, в которую и глядеть-то - сердце замирает. Да делать нечего - другим путем не попадешь в Путинцево, а почту всегда нужно доставлять вовремя, особенно в лихую военную пору.

> Нюра с Лёнькой только вернулись со скотного двора колхозного, еще калитку не успели отворить, а Гришка-пострел уже сиганул через забор, бросил малых погодков Женьку да Вальку реветь посреди двора и умчался вдоль улицы, вздымая босыми пятками фонтаны пыли.

> - Вот оглашенный, - мать посмотрела из-под руки ему вслед, качнула головой укоризненно и пошла прямиком к летней русской печи, что пряталась под шатровым навесом рядом с черемухой.

> - Лёнька, картошек накопай, курям корму задай потом, да за мальцами пригляди, покуда я ужин справлю. А ты пошто, доченька, причитаешь? Опять Женька у тебя отнял чего, али Гришка обидел? Вот прискачет вечор, я ему задам хворостиной-то, язви его.

> Нюра успевала на ходу и старшему поручения задать, и младших приголубить, и своим рукам покою не давала. Замесила тесто из непросеянной муки впополам с отрубями, примостила квашню на лавку близ печки. Огонь развела, картошки начистила, залила болтушкой из молока и яиц, и задвинула чугун на шесток ухватом.

> Валька с Женькой успокоились, следили глазенками за матерью, сидя на траве, сосали грязные пальцы. Рядом копошились рябые куры, и расхаживал взад-вперед казахский петух, важный, как полководец, в алом гребне набок и с переливчатым хвостом дугой-радугой.

> Лёня управился с материным заданьем, натаскал воды в баню. Напился заодно студеной ломоты, утер губы рукавом и стоял у колодца, задумавшись и оглядывая чистое небо и окрестности родной деревни. Солнце уже скатилось к близким макушкам гор, насквозь вызолотило густой березняк на том берегу Хамира, играло в бурливой воде яркими высверками на перекатах. Воздух быстро остывал от дневной жары, прижимал ветерком к земле дымы из печных труб, обещал запахами вечернего варева покой и отдых крестьянам. И не верилось, что где-то далеко, за бескрайними казахскими степями, за Уралом и дальше-дальше, идет тяжкая война. Там и отец второй год топчет сапогами растерзанную землю.

> - Мамка, мамка! Лёньке повестка пришла, - донесся вдруг из-за забора тонкий Гришкин крик. - Счас почтальоншу на свёртке к управе встренул, сказывала, - громко стукнула калитка и Гришка влетел на двор, хватая воздух открытым ртом и блестя от восторга глазами. - Лёнька, ты сколько фашистов убьешь?!

> Собачонка Астра шарахнулась от него в будку, заворчала сердито. А Нюра как стояла, так и села разом на лавку, прикрыла ладонью веки и крепко сжала губы, запирая во рту готовый сорваться крик. Лёня очнулся, подошел к матери, погладил теплое вздрагивающее плечо и пошел в избу, собираться. Младшие проводили его глазенками, посмотрели на сгорбившуюся мать и заревели враз снова, размазывая по щекам серые полосы.

> Утром все вместе провожали Лёню до крыльца правления колхоза, усадили на переднюю подводу с зерном, что в райцентр отправлялась. И старшая Зойка пришла со своими пацанами четырех и двух лет, Генкой и Сашкой. Мелюзга тут же завозилась гурьбой возле лужи на обочине. Заплечный холстяной мешок с теплой одеждой и продуктами на дорогу Нюра несла сама и положила сыну на колени в последнюю минуту.

> - Там в тряпице, в носке шерстяном, иголки завернуты. Не потеряй, вдруг починить что занадобится, - наказала хрипло.

> Потом притянула к груди Лёнькину русую голову, поцеловала в лоб сухими губами, перекрестила на прощанье.

> - Как же вы, мама, обшивать будете Гришку, Женьку да Вальку?

> - Не печалься, Лёшенька, это я у суседа Ядыша сторговала, на куру выменяла.

> - У немца?! Зачем же вы, мама?

> - Так он же тоже человек, раб божий, хоть и сосланный. Пиши, не забывай нас. Батю встренешь, поклон передавай. Да возвертайтесь поскорей, живые...

> На прямоугольном, чисто выметенном плацу построилась шеренга курсантов-выпускников, вытянувшись во фронт и следя глазами за сухощавой, подтянутой фигурой командира, приближающегося со стороны учебного корпуса. Он шагал почти не сгибая коленей, приподнимался на носке упорной ноги и выбрасывал другую далеко вперед, с отрывистым чеканным щелчком опуская ступню всей подошвой сапога на утоптанный снег. За эту парадную походку курсанты прозвали его Циркулем, но на строевых занятиях ни одному из них так и не удалось в точности повторить ее.

> Преподаватель остановился в центре площадки, четко повернулся лицом к строю и не спеша обвел глазами безусые внимательные лица. Неуловимо похожие и разные, одновременно. Взгляд его задерживался на мгновение на каждом и скользил дальше, откладывая в памяти боевого командира очередной выпуск младшего командного состава пехоты, пушечного мяса войны. Очередной и далеко не последний.

> - Здравствуйте, товарищи курсанты! - приветствие наставника ударило в уши Лёне морозным звоном, и сердце вдруг споткнулось в груди и замерло в ожидании чего-то важного и опасно-радостного.

> - Здрав-жлав, товарищ майор! - упругим многоголосым эхом откликнулся строй.

> - Вчера, приказом Военного Совета округа каждому из вас присвоено воинское звание - младший лейтенант. Поздравляю вас, товарищи!

> - Служим трудовому народу!

> - Так же сообщаю вам, что в соответствии с указом Президиума Верховного Совета от шестого января сего года для личного состава Советской Армии введены новые знаки различия - погоны. Каковые вы должны получить сейчас в хозчасти и немедленно привести свое обмундирование в соответствие. А от себя хочу добавить: завтра вы отправитесь на фронт. Воюйте с честью, сынки, бейте фашистских гадов без пощады. Родина надеется на вас. И берегите, пожалуйста, солдата, и себя берегите... На пра-а-ву! Шаго-о-ом-м арш!

> В казарме стояла веселая мальчишеская кутерьма. Новоиспеченные младшие командиры перехватывали друг у друга иголки с нитками, пришивали старательно новенькие малиновые погоны с лучистыми звездочками на плечи гимнастерок и шинелей. Вот и пригодился Лёне в первый раз материн довесок. Сам управился споро и товарищам раздал, с возвратом, конечно.

> Наутро по свежему хрустящему снежку отправились ребята на вокзал и покатили оттуда прямиком на запад, отсвечивающий ночами грозным багровым заревом.

> Село румынское крепкое было, ладное. Домики аккуратные, беленые, сады пушистые. Яблони, сливы, вишни - все в цвету. Издали кипят белыми облаками, а вблизи запах такой расточают..., бередят крестьянскую душу солдатскую, дом напоминают.

> Фронт прокатился мимо села гулким огненным валом, особо не зацепил и замер неподалеку на короткое время. Лёнин пехотный взвод шел вторым эшелоном, выпалывал недобитков по погребам и оврагам. Большинство селян встречали русских солдат приветливо, вели по хатам.

> Лёня на постой к старосте определился, в самую большую избу. Командир - положено. Да и мужик тот требовал догляда. Хоть и не зверился над соплеменниками, но жил так же богато и вольготно, как до войны. На советских смотрел из-за плетня настороженно, отводил взгляд от встречного, брови густые хмурил. К себе пустил беспрепятственно, определил комнату, стол бабам велел накрывать по первому требованию, но сам к обеду не вышел, сторонился лейтенанта. На второй день поутру Лёня проверил караульных на околице и уехал на трофейном грузовике в штаб полка, за очередным боевым заданием.

> Во дворе одного из домов трое солдат в возрасте обмундирование после вчерашней стирки чинили. Неторопливую беседу вели, курили самосад хозяйский, радовались крепкому дымку и передышке. Взвод большей частью земляческий был, алтайский, темы для разговоров не переводились и все о родных местах.

> - У нас-то, поди, тоже черемухи да яблони цветут ужо? А?

> - Ково цветут?! Ты што, Иван, белены объелся? Иш-шо рано. Ночами иней падат с белков, забыл не то? Да и сонца мало, не нагрело землицу-то.

> - Забыл, как есть забыл. Три года уж, почитай, как из дому шастаем день за днем, со щету собьёсси. Ах, язви тя в душу, не нитки - мученье одно. Иголки добрые у тебя, Марк, а нитки - срам один, гниль.

> - Конешно, иголки-то сын привез с дому, старинные немецкие, им сносу нету, а нитки со мной маются и в дожжь и в вёдро. Коли не ндравится, свои надо иметь!

> Хозяин хаты, древний седой дед вышел на солнышко, сел под окном на лавку. Слушал незнакомый говор, кивал бородой мелко, моргал слезящимися глазами на солдат. Потом сказал что-то. Те не поняли, покрутили головами. Старик кликнул в открытое окно. Вышла баба лет сорока, протянула руку - дескать, давайте сюда одёжу. Солдаты сначала отказываться принялись, потом отдали то, что в руках было, да и штаны поснимали. Уселись на корточки возле плетня, смущенные.

> - Эх-ма, в одних подштанниках посередь бела дня остались! Срам. А ну, как командир возвернется, да иттить дале скомандует?

> - Лёнька-то? Не-е, у их в штабу большой совет сёдни, долго будут рядить, - значительно проговорил Марк. - Так што, можно после и на деревню выйтить. А пока сиди, кури наперёд.

> Баба управилась быстро, вернула вещи с улыбкой. Егор, самый "молодой" из троих, ухватил ее за руку, потянул к себе играючи.

> - Што, молодуха, стосковалась по мужику-то, поди, а? Где твой-то, супротив нас воюет, али вовсе нету? Айда сюда, уж я тебя приголублю!

> - Да ты, охальник, хошь бы портки напялил, а опосля бабе докучал, - укорил его Иван.

> - Так без штанов-то сподручней, солдату недосуг рассусоливать, - осклабился Егор в усы, подмигнул румынке.

> Та, хоть слов не знала, да без слов поняла, зарделась, вырвалась и сбежала в избу. Дед на лавке заерзал, рассмеялся мелко, скрипуче.

> Оделись солдаты, подпоясались, награды пришпилили и вышли за калитку. Солнышко вовсю греет, воздух аж маслится запахами весенними - земли и цветов. Тишина, и птицы щебечут в садах, будто и войны нет. Шли, шли солдаты по улице и рядом с домом старосты оказались.

> - А што, мужики, не дерябнуть ли нам бражки? - предложил вдруг Марк, не иначе как нечистый ему в ухо шепнул. - Больно уж погодка-то важна. Айда, раскулачим старосту!

> Долго рядиться не стали, ввалились в дом. Зачинщик впереди, двое за его спиной хоронятся все же. Хозяин вышел в сени, посмотрел исподлобья с вопросом.

> - Давай-ка нам, дядька, самогону. Мой сынок у тебя живет, командир наш, а я батя евонный. Потому не боись, мечи на стол харч и выпивку. А будешь кочевряжиться, мы тя быстро определим по назначению. Понимашь, нет?

> Староста понял, чего надо. Перечить не стал, мигнул бабам своим. Они стол быстренько в горнице направили: тут тебе и сало с картошечкой, и лепешки, и капуста квашеная, и бутыль с желтоватым питьем, от которого сивухой грушевой за версту тянет. Все почти как дома. Раззадорились мужики, расселись по лавкам - усы оглаживают, слюни глотают.

> - Садись с нами, - запоздало оглянулся Иван на хозяина, а того уж и след простыл.

> Поели солдаты знатно, выпили крепко. Сверху табачку присовокупили - курнули, совсем хорошо стало. Надоело в хате сидеть, на воздух пошли и большаком по селу в обнимку. Тут и песня поспела, как без нее. Затянули пьяными счастливыми голосами:

> "Ой, мороз, моро-оз, не морозь меня-а-а,

> Не морозь меня-а-а, маево-о коня-а-а!

> Я с маи-им конё-ом врага побежда-ал,

> В тех боях лихих конь, как вихрь, скака-ал..."

> Катилась песня по селу, отзывалась напевно в людских сердцах. В это время с тыла из-за околицы въехала машина легковая, черная, пыльная, а в ней генерал. Посреди дороги они и встретились: троица солдатская разудалая и военачальник уставший, бессонный. Как увидел он эту картину, осерчал - вон из машины, аж дверца хрястнула.

> - Ах вы, вояки хреновы, так вас, раз-этак! Вы где это успели набраться, ироды?! Всех под арест! Кто командир, где?!

> Вмиг протрезвели солдаты, стоят белее полотна, не дышат. Селяне из-за плетней высыпали, столпились поодаль. Лёня как раз с другого конца в деревню возвращался, смотрит - впереди народ, подъехал и тут же попал под раздачу.

> - Ты, сопляк?! Твои разгильдяи? Плететесь в обозе и горя не знаете, еще и пьянствовать вздумали. Всех на передовую! И медалью мне своей не тычь в глаза, я таких отважных перевидал до первого боя настоящего! А ну, поехали в штаб.

> Генерал кричал сорванным голосом, будто кнутом стегал наотмашь, а лейтенант только ресницами русыми моргал, вытянувшись в струну, и не знал, что и делать. В первый раз на него подлинный гнев обрушился, и небо от этого с овчинку показалось. И маячили только перед ним, вблизи и вдалеке одновременно, виноватые отцовские глаза...

> Перед той атакой Лёня письмо домой написал, короткое:

> "Здравствуйте, мамочка и братишки с сестренками! Пишу вам из окопа, перед самым боем. Я теперь нахожусь в Белоруссии и такого навидался, что и за пятьдесят лет не узнаешь. Кругом разрушенье и людское горе. Фашисты здесь живого места не оставили на земле, деревни все сожгли дотла, жителей прямо в домах тоже жгли или расстреляли, а кого угнали в Германию. От этого, кто послабже нервами, волосы быстро седеют. А у меня совсем ничего не видно. И так русые, так выгорели совсем и серые от пыли. Я только злой сильно стал, но ничего, после войны опять в норму вернусь. Я ведь крепкий уродился, спасибо вам и бате. Мне теперь любая ямка - дом, любое дерево - крыша, шинель - одеяло, рука - подушка, все нипочем! И я теперь уже старший лейтенант, командир роты. Много в роте разных людей и наций, а я для них и командир и отец родной, хотя многие чуть не вдвое старше, как батя. Его я давно не встречал, где он и не знаю. Пишет вам, нет? Меня представили к ордену Красной Звезды. На этом все. Крепко целую вас, мама. Ваш сын Лёша".

> Написал и только спрятать успел в карман гимнастерки мятый лист и химический карандаш, как артподготовка началась. Линия обороны фашистов недалеко была, в ста метрах, из-за чего мины и снаряды летели прямо над головами наших солдат и рвались совсем рядом. Вой и гром стояли такие вокруг, что уши закладывало напрочь. Фрицы пытались огрызаться, но по-настоящему стрелять начали, лишь когда наша артиллерия замолчала, после короткого затишья. Солдаты в окопах подняли головы, отряхнулись от земляных лохмотьев и пыли, переглядывались молча, сверкая белками глаз на серых лицах. Лёня каску поправил, вздохнул глубоко и одним махом выбросил себя на бруствер, вскинул правую руку со стиснутым в кулаке пистолетом.

> - В атаку-у-у, за Ро-одину! Бей гадов! - крик его ветерком пронесся под гулким рваным небом, всколыхнул тягучий зной, и вслед за командиром людская цепь плеснула волной в ратное поле.

> Бежали дружно, слаженно, но не враз, а редкими группами - наука военная крепко ввинтилась в души. Встречный ветер уплотнился, ощетинился острыми жалами пуль и осколков. Потому, пока одни бежали, пригнувшись и глотая в крике воздух сквозь дикий оскал зубов, другие, укрывшись за малейшими бугорками, лупили по врагу из винтовок и ППШ. Когда первые падали, по своей воле или не по своей, подымались задние, и так раз за разом менялись ролями в смертельной эстафете. И многие оставались на горячей земле навсегда, кровью сливаясь с ее материнской плотью...

> В очередном броске, поймав глазами за десять шагов от себя расширенные зрачки фашиста, Лёня рванулся к нему, загребая руками, и в тот же миг поперхнулся жгучей болью. Близкий разрыв гранаты дыхнул навстречу белой вспышкой и разделил врагов, немцу скосив голову, а русского опрокинув навзничь с пробитой грудью. Мир провалился тотчас для обоих. Исчезли и свет, и звуки, и взаимная ненависть, все исчезло.

> Дивизионный медицинский пункт расположился в уцелевшем здании бывшей комендатуры, а до того районной школы. Много раненых свозили сюда с передовой, палат на всех не хватало, и легких сразу после операции и перевязки размещали в палатках, во дворе. А в актовом зале день и ночь на четырех столах работали операционные бригады: извлекали из искалеченных тел пули и осколки, ампутировали раздробленные руки и ноги, резали и зашивали внутренние органы. Стоны и кровь кругом, и запах человеческой бойни.

> Лёня лежал на перевязочном столе ни живой, ни мертвый. Открытые глаза его смотрели в потолок, но не было в них мысли. Он уж и не дышал почти. Пульс дрожал под желтой кожей у запястья еле-еле. Медсестра на ощупь отыскала вену на руке раненого, ввела сквозь тугую кожу иглу с трубкой, протянувшейся к ампуле с кровью.

> Военврач подходил к ним в недолгих передышках между операциями, удовлетворенно вглядывался в розовеющее лицо молоденького офицера и на третий раз дождался. Приподнялась выше могучая спеленатая бинтами грудь, моргнули веки, тихий стон прорвался сквозь трещину губ, и Лёня качнул наконец зрачками из стороны в сторону, пытаясь оторвать голову от стола. Хирург прижал жесткой ладонью его лоб, наклонился ближе.

> - Лежи, друг, не дергайся, - сказал негромко. - Бережет тебя кто-то от смерти, так сам не спеши к ней.

> Лёня услыхал голос, поймал во взгляд усталые глаза врача, спросил безмолвно: - "Что?"

> - Осколок тебе только легкое порвал, остальные ткани и жилы разрезал аккуратно, словно "добрый" финский нож. Миновал и ребра и позвоночник не зацепил, прошел навылет. А от сердца его, быть может, вот это и отвернуло.

> Достав из кармана халата свернутый газетный клочок, врач раскрыл его и показал Лёне два обломка стальной иглы.

> - Покопаться в ране пришлось, только их и нашел. Зашили мы тебя накрепко. Если дезинфекция хорошо прошла, быстро поправишься.

> Отпустил он из пальцев в раскрытую ладонь раненого "подарок" и вернулся к своей операционной бригаде, к следующему изувеченному бойцу.

> Долго тянулась война для живых, конца и края ей не было, казалось. А пришла желанная Победа - оглянуться не успели. Расписался Лёня на рейхстаге вместе с боевыми друзьями-товарищами и остался в Берлине, демобилизации дожидаться. Мать отписала ему, что отец вернулся, слава Богу, хворый только шибко, и оттого голодно пока существовать приходится.

> Разгулялся теплый звонкий май в полуразрушенном городе. Погромыхивал мирными грозами, искрился в осколках оконных и в лужах солнечными зайчиками. Служба теперь довольно простая пошла, почти безопасная. Расчищали пленные немцы и берлинские жители развалины домов, советские солдаты оружие брошенное собирали, боеприпасы от фашистов оставшиеся. Разыскивали продовольственные склады, часть продуктов населению отдавали, а другую - консервы и прочую "долгоиграющую" снедь - по решению командования раз в неделю посылками по домам отсылали. Если было кому отсылать.

> Аркадий, ординарец Лёнин, бывший столичный блатной лет тридцати - хитрая бестия, но хозяйственный. Руки его синие от наколок, проворные, все в дом норовили тащить, но командир пресек мародерство на корню, пару раз наподдав их хозяину мосластым кулаком. Ординарец, однако, все же устроил где-то схорон, кое-какие вещички прибирал туда втихаря. Потому, как пришел Лёне приказ на родину отправляться, Аркаша к нему тут же и подкатил с вопросом:

> - И как же ты, товарищ капитан, к матери с пустыми руками заявишься, а? Не стыдно тебе? В деревне голодуха, мальцов полный дом, а ты вот он - здрас-сьте, дайте чё-нить пожрать! Да и одеть-то на себя нечего. Ты ж вырос из шмоток, нет? Гимнастерку да галифе снимешь, а дальше чего делать, в чем ходить? Зеленый ты еще, товарищ капитан, в гражданских делах, хоть и войну прошел.

> Лёня сначала вскинулся, готов был разбить наглую харю в кровь, но сдержался, остыл. Правду ведь сказал ему деловой подручный. И, скрепя сердце, попросил его помочь в этом неловком вопросе, но по минимуму. А тот уж расстарался на всю катушку. Притащил через полчаса потертый фибровый чемоданчик. В нем: новый костюм-тройка, пара рубашек, туфли на резиновом ходу и пальто драповое, слегка ношеное. Подмышкой еще коробка картонная, тяжелая.

> - На хрена мне в деревне такая одёжа? - опять осерчал Лёня, разглядев обновки.

> - На выход сгодится к празднику, или по-крайности обменяешь где, на станции, - усмехнулся ординарец. - Эта мануфактура дорого стоит, фуфаек да валенок с калошами против нее накидают тебе - будь здоров, не унесешь. А теперь сумку дай-ка свою, командирскую, я тебе еще кой-чего отсыплю.

> Открыл Аркаша коробку, а в ней доверху иголок швейных, разномастных. Лёня аж зажмурился от стального блеска, брызнувшего в глаза под яркой лампой.

> - Вот на этот товар ты всегда прокормиться сможешь в поезде, а тем паче в деревне...

> Через сутки катил Лёня на родину в теплушке, в компании таких же счастливых бойцов и офицеров, распрощавшихся с войной и заграницей. И что греха таить, выпивали по дороге и шнапс немецкий трофейный, и вино домашнее, и самогонку, что удавалось на остановках выменять. Радовались люди и не верили до конца своей удаче. Вдыхали полной грудью летний воздух из раскрытых дверей, курили махру, закусывали чем придется, песни распевали под гармошку и так, аккомпанируя себе ложками да стаканами. А по углам и в картишки резались на интерес.

> Так что к концу пути остался Лёня на "законных" основаниях без чемодана и без его начинки. Одну сумку кожаную на ремешке устерег и довез в целости и сохранности.

> Дед Лёня закончил историю, бросил давно погасший окурок в пепельницу и обернулся к Илье:

> - Ну что, внучок, замучил я тебя, видать, своими сказками?

> Глаза его уставшие, мутноватые, глянули на Илью пытливо и с ласковой усмешкой. Потом он тяжело поднялся с табуретки, распрямился с хрустом во весь богатырский рост, положил сухую ладонь на плечо внучатому племяннику, объявившемуся внезапно в гости после тридцатилетнего отсутствия. Улыбнулся широко. И за улыбкой его Илья сердцем увидел и радость нежданной встречи, и благодарность, что выслушал со вниманием, и горечь нового близкого расставания, быть может навсегда, и легкую хмельную браваду старого человека, окунувшегося памятью в далекую боевую молодость.

> - Айда, Илюша, еще по одной опрокинем, да и ко сну. Не то не выспишься, утро скоре.

> Илья согласно кивнул, на секунду обнял старика и пропустил его вперед, в балконную дверь. Они вернулись на кухню к столу с остывшим ужином. Дед разлил по стаканам водку. Чокнулись, выпили, захрустели солеными огурцами. Дед жевал медленно, осторожно перекатывая во рту русскую закуску.

> - Ты ешь, ешь, сынок, на меня не гляди. Я пока прожую протезами-то, слюной изойду, вот и сыт. Да и нельзя мне много исть. Доктора желудок оттяпали напрочь два года тому, не влазит теперича еда.

> - А выпивка? - запоздало спохватился Илья. - Тоже ведь нельзя, наверно?

> - Докторов слушать, ети их, жить некогда станет, - дед махнул рукой беспечно. - Ты только Людмиле не обмолвись, ругаться будет. Да-а, я и забыл, ты ж завтре спозаранку и на поезд, укатишь на свои севера, не увидитесь уже с теткой. Хотя, какое завтре, - сёдни, два сейчас бить будет.

> Дед поднял голову, прищурился на часы, висевшие на стене, и вдруг всхлипнул, зажмурился, загоняя непрошенные слезы под веки, отвернулся. Илья кинулся к нему, глотая подступивший к горлу комок, прижался к хрупкой костлявой спине.

> - Что ты, дядь Лёня, что ты?!

> - Да ничего, сынок, ничего. Это я так, по дряхлости своей рассупонился немного, расквасился, - дед уже снова улыбался, утирая глаза. - Не гадал, не думал, что так жисть обернется, раскидает всех, будто взрывом. Заграница мы теперь друг другу. Не ждал уж, что встренемся. Спасибо тебе, порадовал старика. Айда, в зале тебе постелю.

> Илья разобрал старенький диван, накинул свежую хрустящую простынь, сверху подушку и одеяло, поданные дедом. Начал раздеваться, а тот все копался в комоде, искал что-то. Нашел, протянул внуку открытую ладонь. На ней блеснули серебром под люстрой тонкие стальные иглы.

> - На-ка вот, возьми. Те самые, немецкие, три штуки остались. Сбереги на счастье, они нам после войны ой как помогли, семью сохранили. Прав был Аркашка-то, денщик. А мне уж они всю память искололи, хватит.

> Илья осторожно подхватил пальцами иголки, поднес к глазам. Иголки, как иголки, от современных не отличишь, а им уж почти шестьдесят лет стукнуло.

> - Спасибо, дядь Лёня! Сберегу и дальше передам, чтоб помнили...

(C) Алексей Казовский