# Сальвадор

Владимир А Кигель

...Чаще всего в доме жильцы искали Сальвадора.

Кому принадлежит идея назвать его Корвалолом, уже и не вспомнить.

Но прозвище прижилось и время от времени кто-то, обращаясь к нему, оговаривался.

А Корвалол был нужен очень часто.

Потому что в доме постоянно что-нибудь ломалось: то свет отключался, то дверной замок глючил, то - вообще что-то.

Сальвадор был невысоким, смуглым, сухощавым человеком с чёрными, уже начинавшими седеть волосами и внимательными, немного усталыми глазами.

Одевался он всегда одинаково: потёртые джинсы, клетчатая рубашка с закатанными рукавами и тяжёлый кожаный пояс, на котором висели отвёртка, рулетка и ещё несколько совершенно непонятных железок.

Казалось, что без инструментов Сальвадор чувствовал себя не совсем одетым.

Если его спрашивали любопытные, Сальвадор-Корвалол намекал, что когда-то был вынужден покинуть Колумбию по политическим причинам.

Что это были за причины, никто толком не знал.

Сам он рассказывал об этом неохотно.

Но всякий раз многозначительно поднимал указательный палец вверх.

После чего говорил:

- Политика.

К счастью, это слово на всех языках звучало одинаково и в переводе не нуждалось.

Что именно он сделал против колумбийского правительства, тоже оставалось неизвестным.

Одни считали, что он собирался свергнуть президента.

Другие подозревали, что президент собирался свергнуть его.

Сальвадор подробностей не уточнял.

Жил он очень скромно.

В квартире стояла кровать.

Стол.

Два стула.

И несколько ящиков с инструментами.

Инструментов у него было больше, чем мебели.

Денег с жильцов он никогда не брал.

Зато постоянно возвращался домой с борщом, такос, ким-чи и прочими благодарностями.

Особую слабость он питал к селёдке.

Когда Лидия Ивановна однажды за починенный замочек почтового ящика принесла ему селёдку из 'русского' магазина, Сальвадор несколько минут молча и растроганно смотрел на подарок.

А потом признался, что о такой рыбе мечтал всю жизнь.

И затаил, поэтому в душе, тихую благодарность.

Так и жил.

Ночью его обычно не беспокоили.

Но как-то раз, около полуночи кто-то сначала робко, а потом чуть смелее застучал в дверь.

Сальвадор проснулся мгновенно.

Первая мысль была неприятной.

'Нашли'.

Вторая ещё неприятнее.

'Seguridad. За мной!'.

Поэтому дверь он открыл с большим гаечным ключом в руке.

На пороге стояла смертельно перепуганная Лидия Ивановна Бесфамильная.

Высокая, худощавая, с аккуратно зачёсанными назад седыми волосами, собранными в тугой пучок.

В строгом синем платье, которое, казалось, она носила ещё с тех времён, когда проверяла школьные тетради.

На кончике носа - очки.

Даже испугавшись, она держалась прямо, словно принимала экзамен.

В ней сразу угадывалась учительница.

А бывших учителей, как известно, не бывает.

Увидев гаечный ключ, она испугалась ещё больше.

Сальвадор удивился и немного успокоился.

- Неужели... - подумал он, представив себя в объятиях Бесфамильной, и подкрутил усы.

В конце концов, одинокому мужчине позволительно иногда ошибаться.

- - ¡Pase! ¡Bienvenido! - Проходите! Добро пожаловать! - мягко сказал он и посторонился.

Лидия Ивановна помялась, вошла.

И невольно огляделась.

- Корвалол, то есть, Сальвадор, вы что, недавно сюда переехали? - машинально спросила она.

Сальвадор удивился.

- Нет.

- А... сколько вы здесь живёте?

- Да вот... Давненько.... И знаете, что я заметил? В Колумбии дома ночью спят.

Этот - нет.

Лидии Ивановне сейчас было не до мистики. Но она была женщиной воспитанной и прежде, чем перейти к сути своего посещения ещё раз медленно обвела взглядом комнату.

- И всё это время...

- Через месяц домой, - спокойно отвечал Сальвадор.

Он произнёс это так уверенно, словно билет уже лежал в кармане.

Только потом выяснилось, что эту фразу он повторяет уже много лет.

И каждый раз совершенно искренне верит самому себе.

Тут Лидия Ивановна, наконец, решилась.

Не зря ведь в своё время она была частично воспитана на произведениях Байрона, Милтона и Шекспира.

Она зажала нос двумя пальцами и произнесла единственное правильное английское слово, которое смогла вспомнить.

- Сальвадор!!! Shit!!!

Потому что с такой ситуацией в туалете за всё время своей преподавательской деятельности она раньше не встречалась.

Сальвадор посмотрел на неё. Понял, что к нему сказанное относится только в профессиональном смысле.

И догадался, что сегодня речь пойдёт не о любви.

Или политике.

Он понимающе кивнул, вернулся в комнату за вантузом, захлопнул за собой хорошо смазанную дверь и скомандовал ожидающей его женщине: 'Vamos!'

С вантузом наперевес он устремился к квартире Бесфамильной.

Лидия Ивановна торопливо семенила следом.

- Скорее! Скорее!

- Спокойно, - сказал Сальвадор, будто речь шла не о мировой катастрофе, а о перегоревшей лампочке.

Она подвела его к ванной, показала на дверь и в ужасе прикрыла ладошкой рот.

Сальвадор открыл дверь.

Посмотрел.

Закрыл.

Потом снова открыл.

На этот раз значительно медленнее.

Унитаз производил впечатление субмарины, которая уже всплыла, но ещё только до уровня перископа.

Коричневая масса медленно поднималась к краям, словно раздумывая, стоит ли ей выходить знакомиться с хозяйкой квартиры или того страшнее - с другими жильцами дома.

- Madre de Dios... - тихо произнёс Корвалол.

Лидия Ивановна решила, что это молитва, и уже хотела было присоединиться по-русски.

На самом деле это была профессиональная оценка ситуации.

Корвалол поставил на пол свой ящик с инструментами.

Достал разводной ключ.

Потом убрал его обратно.

Достал отвёртку.

Тоже убрал.

Подумал.

Взял вантуз.

Покрутил его в руках, как дирижёрскую палочку.

И только после этого сказал:

- Теперь можно начинать. Выйдите.

Что именно он делал следующие сорок минут, Лидия Ивановна так никогда и не поняла.

Сначала он попросил ведро.

Через дверь.

Потом полотенце.

Тоже через дверь.

Потом старую тряпку.

Потом кипяток.

Потом почему-то фонарик.

Потом снова ведро.

Вёдра кончились, и Лидия Ивановна начала носить тазики.

Она переминалась за закрытой до поры дверью, боясь даже спросить мастера о происходящем внутри.

Из ванной то и дело доносились тяжёлые вздохи и всхлипы.

Испанские слова, которых Лидия Ивановна никогда раньше не слышала.

Да и где она могла такое услыхать?

Бульканье.

Шипение.

И какие-то совершенно непонятные металлические звуки.

Несколько раз ей показалось, что Корвалол разговаривает с унитазом.

Причём довольно убедительно.

Потом...

Потом вдруг наступила тишина.

Такая тишина, какая бывает после окончания большого сражения.

Через минуту дверь распахнулась и... Корвалол, нет... теперь уже для неё Сальвадор навсегда....вышел.

Усталый.

Мокрый.

Но удивительно спокойный.

- Всё, - сказал он.

- Уже?

- Теперь он будет жить.

Лидия Ивановна осторожно заглянула в ванную.

Унитаз выглядел так, словно ничего не произошло.

Даже запах исчез.

Она повернулась к Сальвадору.

И вдруг совершенно неожиданно для самой себя заплакала.

Не от отсутствия запаха.

Не от пережитого ужаса.

А от облегчения.

Сальвадор смущённо переступил с ноги на ногу.

Женские слёзы всегда ставили его в тупик.

- Ну... - сказал он. - Всё уже... Ay, mi nina... No llores... Tranquila... Aqui estoy...

- Нет, - ответила Лидия Ивановна, вытирая глаза. - Я не знаю, что вы говорите, но теперь вы никуда не пойдёте.

- Почему?

- Потому что сначала будем пить чай.

- Мне неудобно...

- Это мне неудобно. А вы будете пить чай.

Возражать было бесполезно.

Через десять минут на столе уже стояли две чашки.

Чайник.

Чёрный хлеб.

Масло.

Вишнёвое варенье.

И селёдка из русского магазина.

Увидев селёдку, Сальвадор улыбнулся впервые за весь вечер.

- Опять праздник? - спросил он.

- Нет. Просто спасибо.

Он долго молчал.

Потом очень аккуратно положил себе маленький кусочек на хлеб.

Попробовал.

Закрыл глаза.

И сказал:

- Знаете... если бы в Колумбии была такая селёдка... я, может быть, никогда бы не уехал.

Лидия Ивановна рассмеялась.

- Не думаю, что селёдка имеет отношение к вашей политике.

Сальвадор тоже улыбнулся.

- К политике - нет. К счастью - иногда имеет.

Возражать было бесполезно.

- Сальвадор... - наконец сказала Лидия Ивановна. - А почему вы никогда не берёте денег?

Он пожал плечами.

- Деньги быстро заканчиваются.

Она вопросительно посмотрела на него.

- А добро остаётся.

Он сказал это так просто, словно объяснял, почему утром встаёт солнце.

- Сегодня вы меня накормили. Завтра кто-нибудь угостит борщом. Послезавтра Белла даст пирожок. Так и живём.

- Белла скорее возьмёт с вас пять долларов за стрижку.

Сальвадор рассмеялся.

- Значит, заслужил.

Потом он встал.

Аккуратно поставил чашку в раковину.

Поправил усы.

Взял свой потёртый ящик с инструментами.

- Ну... если ещё что-нибудь сломается...

- Не дай Бог, - быстро сказала Лидия Ивановна.

- В этом доме? - улыбнулся Сальвадор. - Обязательно сломается.

Если бы дом слышал его - он бы рассердился.

Или улыбнулся.

А через несколько дней в дверь квартиры Сальвадора снова постучали.

Сальвадор привычно посмотрел на потолок.

Потом на свой ящик с инструментами.

Вздохнул.

Взял тяжёлый разводной ключ.

Открыл дверь.

На пороге стояла Лидия Ивановна.

В руках у неё была тарелка, накрытая вышитым полотенцем.

- Что, опять сломалось? - тревожно спросил Сальвадор.

- Нет.

- Тогда?..

- Просто испекла пирожки.

Сальвадор несколько секунд молча смотрел то на Лидию Ивановну, то на тарелку.

Потом смущённо улыбнулся.

Кажется, впервые за много лет к нему зашли не потому, что что-то сломалось.

Или потому, что хотят похитить и увезти в Колумбию.

А просто потому, что он жил в этом доме.