# Она Любила Танго 1.0

Владимир А Кигель

ОНА ЛЮБИЛА ТАНГО 1.0


Меня зовут Клара.

Клара Будиловская.

Если вы когда-нибудь жили в Одессе, то наверняка слышали это имя.

А если не слышали - значит, вам повезло.

Потому что однажды случилось так, что я вдруг стала бояться собственного имени.

Почему?

Потому что как гром среди ясного неба на двери подъезда нашей хрущёвки на Черёмушках появилась надпись синей краской:

"Клара Будиловская - сука".

Потом она появилась на трансформаторной будке..

Потом на Молдаванке.

Потом на Пересыпи.

Потом возле Соборной площади.

Потом в Аркадии.

А потом мне стало казаться, что если внимательно посмотреть на луну, то и там кто-нибудь написал:

"Клара Будиловская - сука".

Но тогда, возле нашей пятиэтажки, я ещё ничего этого не знала.

Я просто остановилась.

Прочитала.

Прошла несколько шагов.

Вернулась.

Прочитала ещё раз.

Потом ещё.

Мне всё казалось, что я ошиблась.

Что там написано не про меня.

Что это какая-то другая Клара Будиловская.

Красивая.

Интересная.

Шикарная блондинка с алыми накрашенными губами.

Такая, про которую вообще есть смысл писать на заборах.

Но я-то тут при чём?

"Клара Будиловская - сука".

Я помню тот день почти по минутам.

Помню, как купила на Привозе картошку.

Помню, как долго выбирала сметану.

Помню старика, который торговал яблоками.

А вот что было потом дома - почти не помню.

Зато надпись помню.

Как обухом по голове.

Каждую кривую букву помню.

Каждый подтёк краски.

В ту ночь я не спала.

Лежала и смотрела в потолок.

За окном иногда проезжали машины.

Где-то хлопала дверь подъезда.

Кто-то поздно возвращался домой.

А я всё лежала и думала.

За что?

Кому это понадобилось?

Кого я могла так обидеть?

Слово было не самое страшное.

В жизни мне приходилось слышать слова и похуже.

Но одно дело, когда тебя обозвали сгоряча.

И совсем другое, когда кто-то берёт краску, выходит ночью на улицу и специально пишет это на двери.

Значит, ему не всё равно.

Значит, он меня ненавидит.

Но кто?

Я перебирала людей, которых знала.

Соседей.

Коллег.

Школьных подруг.

Двоих мужчин, с которыми когда-то пыталась встречаться.

Двоих - это не образное выражение.

Их действительно было двое.

Один проводил меня домой несколько раз и потом исчез.

Другой долго не мог решить, нравлюсь я ему или нет.

Потом решил, что нет.

Больше особенно вспоминать было некого.

Я никогда не считала себя красавицей.

Но и дурнушкой не была.

Обычная женщина.

Работала.

Читала книги.

Ходила к морю.

Иногда встречалась с Нинкой.

Иногда покупала себе новое платье.

Иногда плакала по вечерам.

Как тысячи других женщин.

И чем больше я думала, тем меньше понимала.

Под утро мне наконец удалось уснуть.

А через несколько дней я увидела новую надпись.

На здании почты.

Потом ещё одну.

Потом ещё.

И тогда мне стало по-настоящему страшно.

Если первые надписи могли быть чьей-то дурацкой шуткой, то теперь было ясно: это не шутка.

Кто-то занимался этим всерьёз.

Кто-то тратил на меня своё время.

Свои вечера.

Свою краску.

И свою ненависть.

Через неделю о надписях знали все Черёмушки.

Через месяц - кажется, уже полгорода.

Первой, конечно, узнала Нинка.

Она примчалась ко мне вечером без звонка.

Влетела на кухню, даже пальто не сняла.

- Кларка, ты только не падай.

- Что ещё?

- Оно уже на Привозе.

У меня внутри всё оборвалось.

- Что именно?

- Да это твоё.

Она замолчала.

Слово произносить не стала.

Будто от этого мне станет легче.

Привоз? Ну всё.

Это весь город. Да какое там! Это все сёла, близлежащие городки, области...

Если это знает Привоз - знает вся страна!

Я подошла к окну.

Во дворе мальчишки гоняли мяч.

Какая-то женщина вытряхивала половик.

Старик из соседнего подъезда выгуливал своего толстого рыжего пса.

Мир жил своей жизнью.

Только моя почему-то вдруг остановилась.

- Нин, скажи честно.

- Что?

- Я что, правда сука?

Нинка посмотрела на меня так, будто я спросила, умею ли я летать.

- Ты?

- Ну да.

- Кларка, ты из-за лишних двадцати копеек потом неделю переживаешь. Какая же ты сука? Но вот кого ты могла так сильно обидеть?

Это меня и пугало больше всего.

Если бы я знала кого.

Если бы был хоть один человек, который мог бы сказать:

"Да, Клара, это я. И вот за что".

Было бы легче.

Но такого человека не находилось.

Я начала вспоминать всю свою жизнь.

Год за годом.

Школу.

Институт.

Работу.

Соседей.

Мужчин.

Хотя мужчин - это громко сказано.

И чем дольше вспоминала, тем сильнее понимала, что вспоминать особенно нечего.

Обычная жизнь.

Настолько обычная, что иногда самой становилось обидно.

И вдруг эта надпись.

Словно кто-то увидел во мне то, чего я сама никогда не замечала.

Через несколько дней я пошла в милицию.

Дежурный сначала улыбнулся.

Потом увидел, что я едва не плачу, и перестал улыбаться.

Он долго записывал что-то в толстую тетрадь.

Спрашивал, есть ли у меня враги.

Я ответила, что если и есть, то мне о них ничего не известно.

Он пообещал разобраться.

Я вышла из отделения почти счастливой.

Мне казалось, что теперь всё закончится.

Что найдут какого-нибудь мальчишку.

Или пьяного дурака.

И вся эта история исчезнет так же быстро, как началась.

Но через два дня надпись появилась на стене возле кинотеатра "Хроника" на Дерибасовской.

Ещё через три дня - возле Нового базара.

А потом кто-то написал её прямо на заборе напротив моего окна.

Крупными буквами.

Так, чтобы я видела всегда.

И все видели...

Единственное, что хоть немного спасало меня в те месяцы, были занятия танго.

Не потому, что я хорошо танцевала.

Танцевала я, если честно, так себе.

Всё время путала шаги.

Сбивалась со счёта.

Наступала людям на ноги.

Но когда начинала играть музыка, я хотя бы ненадолго переставала думать о надписях.

О заборах.

О стенах.

О людях, которые читали моё имя и тут же видели слово рядом с ним.

В танцевальном зале всё это оставалось за дверью.

Там нужно было думать о другом.

О музыке.

О ритме.

О том, куда поставить ногу.

И только.

И когда я танцевала мне даже казалось, что вся эта история закончилась.

Что милиция всё-таки кого-то нашла.

Что хулигану надоело.

Что завтра я проснусь и впервые за много месяцев не увижу своего имени на очередной стене.

А потом занятие заканчивалось.

Я выходила на улицу.

И почти сразу натыкалась взглядом на знакомые слова.

Словно они поджидали меня.

Однажды, когда я шла на репетицию, надпись появилась даже на бетонном заборе возле самого танцевального клуба.

Я помню, как стояла перед ней и смотрела.

Наверное, минут пять.

Потом развернулась и ушла домой.

На следующем уроке преподаватель спросил:

- Клара, у вас что-то случилось?

- Нет.

- Тогда почему вы сегодня такая грустная?

Я хотела ответить.

Правду хотела ответить.

Рассказать про надписи.

Про бессонные ночи.

Про милицию.

Про страх выйти из дома.

Но вместо этого сказала:

- Голова болит.

Он понимающе кивнул.

Голова болит - это люди понимают.

А вот когда болит жизнь, объяснить гораздо труднее.

В тот вечер мне достался новый партнёр.

Невысокий мужчина лет сорока.

Впрочем, "невысокий" - это ещё мягко сказано.

Он был мне почти по грудь.

Щуплый.

С узкими плечиками.

И с какими-то редкими усиками, словно природа долго сомневалась, нужны они ему или нет.

Зато сосредоточенный необыкновенно.

Он так серьёзно считал шаги, будто от них зависела судьба человечества.

- Раз.

- Два.

- Три.

- Раз.

- Два.

- Три.

Несколько раз я наступила ему на ногу.

Он только улыбнулся.

- Ничего страшного.

У всех получается не сразу.

Потом мы снова танцевали.

И снова.

И снова.

Кажется, его звали Валерий.

А может быть, и нет.

Тогда я ещё не знала, что через много лет начну перебирать свою жизнь, как старый фотоальбом.

Страница за страницей.

Лицо за лицом.

И искать человека, который меня ненавидел.

Потому что сама я его или её вспомнить не могла.

А ещё через неделю, во время танца, я со всей силы заехала Валерию ногой между ног.

Ну, да. В это самое его мужское место.

Совершенно случайно.

Во всяком случае, я до сих пор на это надеюсь.

Он охнул, согнулся пополам и медленно осел на пол.

Музыка оборвалась.

Все бросились к нему.

А я стояла посреди зала и думала только об одном:

"Господи, только бы не умер."

К счастью, не умер.

На следующее занятие пришёл живой.

Хотя и не очень довольный жизнью.

Я извинилась.

Он сказал, что всё в порядке.

Но некоторое время после этого разговаривал со мной заметно осторожнее.

И тут мне вдруг пришла в голову мысль:

"А может, это он?"

Мысль была совершенно дурацкая.

Но к тому времени я уже несколько месяцев искала человека, который пишет про меня на заборах.

Поэтому цеплялась за любую возможность.

Может быть, Валерий затаил обиду?

Может быть, улыбался, а сам ненавидел?

Может быть...

И тут я сама себя остановила.

Нет.

Не может быть.

Во-первых, надписи появились задолго до того, как я ему туда попала.

Во-вторых, если каждого мужчину, которому женщина случайно заехала между ног, тянуло бы исписывать заборы, в Одессе давно не осталось бы свободных стен.

Я даже улыбнулась.

В первый раз за несколько дней.

Нет.

Валерий отпадал.

Но тогда возникал другой вопрос.

Если не он, то кто?

Может быть, когда-то давно я точно так же обидела кого-то другого?

Случайно.

Не заметив.

Не запомнив.

Человек ушёл домой, а обида осталась.

И росла.

Годами.

Пока однажды не выплеснулась синей краской на дверь моего подъезда.

Потому что получалось, что где-то существует человек, который помнит меня намного лучше, чем я помню его.

Шли дни.

Недели.

Месяцы.

Надписей становилось всё больше.

Иногда мне казалось, что они расползаются по городу быстрее слухов.

Сегодня опять Черёмушки.

Завтра опять Привоз.

Послезавтра опять Молдаванка.

Я перестала смотреть по сторонам.

Поняла, что это бесполезно.

Они всё равно находили меня раньше, чем я их.

Нинка говорила:

- Плюнь.

Легко сказать - плюнь.

Попробовала бы она сама плюнуть.

Однажды я всерьёз задумалась о том, чтобы поменять фамилию.

Пойти и стать какой-нибудь Ивановой.

Или Петровой.

Или Сидоренко.

Да хоть кем.

Лишь бы не Будиловской.

Я даже узнала, какие для этого нужны документы.

Потом села дома на кухне.

Налила себе чай.

И вдруг разозлилась.

Почему я должна менять фамилию?

Это же моя фамилия.

Я с ней тридцать пять лет прожила.

Не он.

Я.

Пусть он меняет. Или она.

Кто бы они там ни были.

В тот вечер я впервые за долгое время не плакала.

Просто сидела у окна и смотрела во двор.

На детскую площадку.

На стариков возле подъезда.

На женщину с коляской.

На жизнь, которая продолжалась без всяких напдписей про меня.

И вдруг поняла одну странную вещь.

Человек, который пишет эти надписи, думает обо мне гораздо больше, чем я о нём.

Наверное, даже больше, чем я сама о себе.

Эта мысль меня испугала.

Где-то по Одессе ходит человек, для которого я значу очень много.

А я даже не могу вспомнить его лицо.


На следующее утро меня ждал сюрприз.

Надпись на заборе напротив моих окон исчезла.

Я даже не сразу поняла, что именно изменилось.

Смотрела в окно.

Пила чай.

И всё время чувствовала, что чего-то не хватает.

Потом сообразила.

Забор был чистый.

Просто чистый.

Без меня.

Без моей фамилии.

Без этого проклятого слова.

В первый момент я обрадовалась.

Даже улыбнулась.

Честное слово.

Потом решила, что ЖЭК наконец-то проснулся.

Или кто-то пожаловался.

Или просто забор покрасили.

Но через несколько дней я заметила, что исчезла надпись возле почты.

Потом возле Привоза.

Потом на Молдаванке.

Потом ещё где-то.

Словно кто-то ходил по городу и методично стирал следы своего преступления.

Я даже специально ездила смотреть.

Сама над собой смеялась и всё равно ехала.

Стояла перед свежевыкрашенной стеной и смотрела на неё.

Как будто искала могилу.

А надписи исчезали.

Одна за другой.

С каждым днём их становилось всё меньше.

И вместе с ними почему-то становилось всё тревожнее у меня на душе.

Я должна была радоваться.

Но не радовалась.

Наоборот.

Мне казалось, что происходит что-то неправильное.

Что-то важное уходит из моей жизни.

И я ничего не могу с этим сделать.

Через несколько недель в городе почти не осталось ни одной надписи.

Через месяц не осталось совсем.

Будто ничего никогда не было.

Будто никто никогда не писал моего имени на стенах.

Будто никто никогда не думал обо мне.

В тот вечер я долго сидела на кухне.

За окном шумел дождь.

Я смотрела на тёмное стекло и вдруг поняла, что мне страшно.

Страшно не от надписей.

Страшно от их отсутствия.

Потому что вместе с ними исчезал человек, который думал обо мне.

Который помнил меня.

Который зачем-то носил моё имя в своей голове день за днём, неделю за неделей, месяц за месяцем.

Пусть с ненавистью.

Пусть с обидой.

Но носил.

А теперь исчез и он.

И я снова осталась одна.

Наверное, именно тогда я впервые поняла, что такое одиночество.

Не когда тебя никто не любит.

И не когда тебя никто не ждёт.

А когда тебя никто не помнит.

Ночью я встала.

Оделась.

Достала из кладовки старую банку синей краски.

Той самой синей.

Спустилась вниз.

Во дворе не было ни души.

Я подошла к двери нашего подъезда.

Постояла немного.

Открыла банку.

И крупными буквами написала:

"Клара Будиловская - сука".

Потом отошла на несколько шагов.

Посмотрела.

И вдруг заплакала.

Первый раз за много месяцев от счастья.

Потому что только тогда поняла одну простую вещь.

Все эти месяцы я искала человека, который писал моё имя на стенах Одессы.

А найти нужно было совсем другого человека.

Себя.

Утром надпись увидели соседи.

Потом дворник.

Потом весь дом.

А ещё через несколько дней она появилась на соседнем заборе.

Потом на стене магазина.

Потом возле остановки.

И когда Нинка однажды спросила меня:

- Кларка, как ты думаешь, опять началось?

Я посмотрела в окно и сказала:

- Не знаю.

Но знала.

Себе-то я не вру.

И еще я обожаю танго.


5/29/2026