# Пленник Таис Афинской

Владимир Альбертович Кочуров

Кочуров Владимир Альбертович

Пленник Таис Афинской

Origin: http://samlib.ru/k/kochurow_w_a/01abbacaa.shtml

Создан: 21/08/2026, изменен: 21/08/2026, 80k

Рассказ: Фэнтези

____________________________________________________________

Погружённый в свои думы, я даже не заметил, как ехавшие с нами сопровождающие повернули обратно. Это было сделано по прямому указанию Евклида - ребёнка, который, по нелепой иронии судьбы, считался здесь главнее меня. Я лишь механически следовал за ним, пока знакомые очертания ландшафта не вырвали меня из оцепенения.

Мы добрались до храма. Место, где когда-то началась моя духовная жизнь, теперь казалось декорацией к забытому спектаклю. На меня нахлынули воспоминания: отец с его бесконечными торговыми караванами, игры с сестрой, первая встреча с Платоном. Я вспомнил маму - образ, который я старательно вытеснял из памяти годами. Но здесь, под влиянием рассказов маленького Евклида о его собственной матери, ледяная корка на сердце треснула. Я вдруг осознал, что моё детство было наполнено покоем, которого я тогда, в своей юности, просто не умел ценить.

Амину мы нашли сразу. Она встретила нас так, словно видела в своих снах каждый наш шаг. Меня она узнала мгновенно, а Евклида пригласила на разговор с глазу на глаз. Мне не дали времени на раздумья: служанки окружили меня, предлагая вино, закуски и мягкое кресло. Я сидел, глядя на закрытые двери, за которыми Жрица беседовала с мальчиком, чья судьба была сплетена с моей до самой смерти.

Когда пришло моё время, мы с Евклидом поменялись местами. Он вышел, спокойный и не по годам серьёзный, а я вошёл в полумрак святилища.

- Что ты думаешь про Евклида? - спросила Амина без предисловий.

Под её пронзительным взглядом я почувствовал, как рушатся все мои защитные барьеры. Мне хотелось выговориться, рассказать о странностях этого ребёнка, о его пугающей истории, но в памяти всплыла Одина и моя жена, оставшаяся у неё в заложницах. Я замолчал, подбирая слова, чтобы не выдать правду о возрасте мальчика.

Амина, видя мою заминку, продолжила сама:

- Он много хорошего говорил о тебе. О твоих рисунках на папирусе, об общей миссии. Ты ведь догадался, кто он? Тот самый ребёнок, которого отряд Таины искал годами. Зачатый от Духа. Вы охотились за ним, чтобы убить, а он вырос... Таина хотела вернуть установку, хотела отомстить Одине. Но скажи мне, - её голос внезапно стал холодным, как сталь, - за что ты убил сестру?

Вопрос ударил под дых. Я замер, пытаясь восстановить в памяти тот день, те события, которые превратили мою жизнь в пепел. Ничего не придумав, я сорвался на крик:

- Я не убивал! Так получилось! Я не хотел убивать ни Таину, ни мальчика! Жизнь меня уже наказала за всё! А сейчас у меня отняли всё, даже мечту. Этот мальчишка втоптал меня в грязь. Я - инструмент! Мною пользуются все, а что хочу я - никому не интересно! Только и знают, что вешать на меня свои грехи.

Вино, выпитое ранее, развязало язык, и я уже не мог остановиться.

- Одина взяла в заложницы мою беременную жену и алмазы. Наши алмазы! Она думает, что я буду на неё работать? Не буду! Мне и жена эта не нужна, откуда она вообще взялась? И этот тоже... "Мы инструменты, мы грязь под ногами".

Я вскочил, сжимая кулаки.

- Да я что, ваших богов боюсь? Ты видела, как твоё собственное тело, с твоим лицом, убивает свою сестру? А я видел! Я на помойке жил годами. Меня огонь Ада жёг. Ты знаешь, что такое Ад? Ты там была? А я был!... Я Платона обманул, наследство отца пустил на ветер и мать предал...

Проснулся утром, голова раскалывается, как после большой пьянки, а я выпил вина с напёрсток. Помню, что говорил с Аминой о чём-то. Я помню её взгляд. Надо узнать, о чём мы говорили. Вошла служанка. Показалась мне сегодня неприветливой, но я спросил, где Евклид и Амина. Служанка ответила, что все обедают. То есть, я проспал до обеда. Это точно не из-за вина!

Я умылся прохладной водой и вошёл в комнату, где уже обедали Амина и Евклид. За столом, кроме них, сидели две молодые женщины.

Амина указала мне на свободный стул. Её взгляд был холодным, деловым и лишён мягкости, которая была вчера.

"Видимо, ты сильно устал от дороги", - сухо начала она, не дожидаясь, пока я присяду. - "Вчера мы даже ни о чём не успели поговорить. Ты как-то странно заснул, я даже испугалась, что ты болен. Но осмотрели - вроде ничего. Как сегодня самочувствие?" "Лучше", - ответил я, чувствуя растущее внутри напряжение.

"Ну, ладно. Перейдем сразу к делу".

Она обвела рукой сидящих за столом женщин.

"Это сёстры. Старшая замужем, младшей всего шестнадцать. Они приехали в Египет из Дамаска. Брат мужа был нашим агентом, но его раскрыли и казнили . Они здесь недавно, в городе их никто не знает. Вам нужно объединиться. Старшая будет играть роль твоей жены и матери Евклида, что соответствует её возрасту. Её муж станет её братом и будет иногда у вас гостить. Младшая будет сестрой. Получается, что ты - отец Евклида. Вы познакомились, как только отряд Таины начал поиск каравана. Потом расстались, а через какое-то время она сообщила тебе, что у неё родился сын. Ты за полгода до смерти сестры отпросился у неё проведать сына. Уехал в Дамаск, где и остался. И, вот сейчас вы всей семьёй здесь. Даже если тебя схватит Птолемей и начнёт допрос, все должны придерживаться этой легенды. И запомни: к смерти сестры ты не причастен. Вы разбогатели на торговле. Здесь купите хороший дом, наймёте слуг, которых я вам пришлю. Только их - чужих людей с улицы брать нельзя. Евклиду сразу наймёте дорогих преподавателей, устроите в греческую школу. Ты ведь грек? Значит, он тоже грек".

Я взглянул на Евклида. Мальчик сидел тихо и смотрел в свою тарелку, словно понимал, что его жизнь теперь - как сценарий для театральной пьесы.

- В моём храме больше не появляйтесь, - закончила Амина, поднимаясь из-за стола. - За нами следят. Она развернулась и вышла, оставив нас в тишине, нарушаемой лишь далёким шумом александрийского рынка. Я посмотрел на "жену". Она подняла на меня глаза - в них читался страх, смешанный с решимостью выжить.

Теперь мы были семьей, связанной не кровью, а ложью, от которой зависели наши головы. - Ну что ж, - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. - Начнём новую жизнь. Старшая из сестер, чьё имя, как я узнал позже, было Эйсена, едва заметно кивнула. Её пальцы, сжимавшие край кубка, побелели от напряжения. Младшая испуганно вздрогнула, когда послышались тяжелые шаги стражи, патрулирующей улицу.

- Нам нужно уходить отсюда до полудня, - негромко произнесла Эйсена. Её голос был низким, с лёгким гортанным акцентом, выдававшим дамасское происхождение.- Амина оставила кошель с золотом в соседней комнате. Этого хватит на первое время, чтобы снять дом.

Я перевёл взгляд на Евклида. Мальчик поднял на меня глаза, в которых застыло недетское понимание ситуации. Он не задавал вопросов, не плакал - он просто ждал команды. В этот момент я осознал, что Амина не просто дала нам легенду, она навязала нам роль, из которой не будет выхода. Если мы ошибёмся хоть в одной детали, если я запнусь, рассказывая о "нашем" знакомстве, или если Евклид проговорится о своем истинном происхождении - нас ждёт не просто изгнание, а эшафот.

- Как тебя зовут? - спросил я у Эйсены, стараясь придать голосу мягкость, подобающую мужу.

- Эйсена, - ответила она, чуть помедлив. - А мою сестру - Ливия.

- Хорошо, Эйсена. Ливия. С этого момента мы - семья. Забудьте о Дамаске, забудьте о том, что было до этого утра. Мы торговцы оливковым маслом и вином, приехавшие из Сирии в поисках лучшей доли. Евклид, - я положил руку на плечо мальчика, - ты теперь мой сын. Ты будешь учиться у лучших греческих риторов, как и подобает свободному гражданину.

Нас ждала Александрия - город, где ложь была единственной ценностью, способной купить жизнь. Я обернулся к своим новым "родственникам".

- Собирайтесь. У нас нет времени на прощания. Если Амина сказала, что за нами следят, значит, каждый наш шаг уже под прицелом. Я подошёл к столу, взял оставленный Аминой кошель и взвесил его в руке. Золото было тяжелым, холодным и пахло кровью тех, кто пытался играть в эти игры до нас. Мы вышли из храма через чёрный ход, растворяясь в шумной толпе, навстречу новой жизни, в которой каждый встречный мог оказаться палачом.

Неделя прошла в бытовых хлопотах. Как-то вечером в гости или с проверкой пришла Амина. Её сопровождали две служанки, а на улице остался телохранитель. Моя "семья" в полном составе и прислуга собрались в зале. Амина провела обычное собрание, распустила всех, кроме нас с Эйсеной. Когда все ушли, она сказала Эйсене, что её настоящий муж уехал выполнять задание на юге Египта. Должен вернуться в течение недели. Эйсена расстроилась, но не сильно - ведь всего неделя. Амина попрощалась с ней, и мы остались вдвоём.

Оказалось, что жрица бывала в этом доме и прекрасно знала расположение комнат. Она повела в комнатку, которая находилась в задней части дома и была свободна. Мы зашли и закрылись.

- "Здесь нам не помешают и не подслушают. Муж Эйсены вчера ходил за покупками и увидел знакомого человека. Его он видел в караване у Одины. Тогда он ездил со своим братом - агентом, которого казнили. Брат встречался с Одиной, и другого она не видела. Так вот, этот знакомый человек выходил из дворца Птолемея. Тут я думаю два варианта; или этот человек доносит на Одину, или Одина работает на Птолемея. Я послала мужа Эйсены в стан Одины для разведки. С ним послала помощницей гетеру".

Я, подумав, возразил. - "Одина послала меня с заданием против Птолемея. Она не может быть его агентом".

"Твоё задание - найти сеть спящих агентов, которых Одина и сама не знает. Может быть, когда ты их найдёшь, она сдаст их властям... Но в любом случае будем ждать возвращения нашего разведчика. Сейчас отвлечёмся и поговорим на более приятную тему, про Евклида и его знания. По Платону, если восприятие человека делить на чувственное и осознанное, то в мире осознанном геометрия - это как огонь, подаренный Прометеем в мире чувственном. На Евклида свалилась гора знаний. Эта гора может раздавить его, и он не сможет из-под неё вылезти. Нужно всё разложить по полочкам. Самое трудное для него - соорудить эти полочки, эту систему, как в библиотеке. Для этого к его знаниям нужна внутренняя дисциплина, его нужно постоянно подталкивать. Начните изучать то, что уже есть. Платоновы тела, теорему Пифагора. В Египте известно о прямоугольном треугольнике со сторонами три, четыре, пять - его используют "натягиватели верёвок". Легко строится прямой угол при закладке здания."

"Что касается Евклида. Амина, скажи, ты таких людей, как он, знаешь ещё? Ведь, может быть, его необычный дар используют во зло? Может, моя сестра в чём-то была права и их надо убивать в младенчестве?"

Амина расхохоталась. Я не ожидал такой реакции. "Всё сказал? Почему ты меня о таком спрашиваешь?"

" Как-то рассказывали, что в вашем храме рождаются дети, зачатые от Духа. Их судьба какая?" - допытывался я.

Амина сидела, сжав губы. Потом, как будто решилась на что-то, сказала: "А ты знаешь, у тебя с Евклидом много общего. Вы оба зачаты от Духов. Может, по-разному, но суть такая".

"Ты что, Амина! (чуть не сказал: "С ума сошла"). У меня есть отец, я его с детства помню. И мать - они жили вместе! Мы с сестрой вместе родились!

"Помнишь, я говорила, что у египетской жены твоего отца сестра родила двойню. Это были ты и твоя сестра".

"Нет. Ты выдумываешь, испугалась, что я сказал про убийство младенцев. Конечно, я так не думаю. Это полностью идея Таины. Амина, скажи, что ты всё выдумала! Я никогда не чувствовал, чтобы за мной кто-то наблюдал, опекал".

"Всё, я ухожу, а ты переваривай."

Эту ночь я не спал.

Я начал внимательнее присматриваться к Евклиду. Да, у меня с ним была мыслимая связь. Чувствовал родственную душу, но списывал это на необычность Евклида. Оказывается, и я необычен. Была бы сестра - она бы во всём разобралась.

Но размышлять не получилось. Опять пришла Амина и вызвала меня в потайную комнату.

"У меня плохие новости - вернулась гетера, нашего разведчика она после первой ночёвки в караване Одины нашла мёртвым".

Мы вышли в зал.

- Аристотель ушёл к богам десять лет назад, - прошептала она. - Но его разум остался в словах. Мне нужна "Афинская полития". Это не просто история, это ключ к управлению миром. Он описал устройство ста пятидесяти восьми государств, греческих и варварских. Привези мне подлинник или хотя бы точную копию.

В тени колонн стояла женщина. Её глаза, подведённые сурьмой, лучились лукавством, которое она старательно прятала за маской покорности.

- Это Эла, - сказала Амина. - Она знает того, у кого сейчас хранится рукопись.

Путь из Александрии был долгим. Чтобы избежать лишних вопросов, я объявил Элу своей дочерью.

- Веди себя скромно, - приказал я ей. Она лишь опустила глаза, но в уголках её губ играла едва заметная улыбка.

На судне Эла не отходила от меня ни на шаг. Болтала без умолку, рассказывая про своих знакомых философов. Оказывается, у неё была не показная тяга к знаниям: она знала труды Аристотеля и Платона, особенно мифы Платона. К концу пути мы с ней нашли общий язык.

Мы купили крепкую лошадь и двинулись вглубь материка. Жара стояла невыносимая. Эла сидела впереди, её тело, облачённое в лёгкий хитон, казалось невесомым. К вечеру, когда мы углубились в густой лес, её голова начала клониться к груди. Она уснула, и в полудрёме её тело подалось назад, плотно прижавшись ко мне. Я чувствовал тепло её бёдер, её дыхание, сбившееся от тряски лошади.

Моё терпение лопнуло. Я резко натянул поводья, и мы съехали с тропы в чащу. Не говоря ни слова, я подхватил её на руки и опустил на мягкий мох. Эла не сопротивлялась - в её глазах, когда она проснулась, не было испуга, лишь ожидание. В тот час я забыл об Амине и о великом философе, отдавшись во власть молодой красавицы.

На следующее утро мы были уже у цели. Владелец рукописи, старый философ-затворник, не ожидал визита. Эла, используя свои чары и знание тайных ходов в доме, отвлекла стражу, пока я пробирался в библиотеку. Папирус был тяжёлым, пахнущим пылью и мудростью веков.

Когда мы выскочили на улицу, поднялся шум. Погоня была яростной - всадники преследовали нас до самого леса, но Эла знала тропы лучше. Мы затаились, и воины проскакали мимо нас.

- Откуда ты знаешь такие прятки? - спросил я Элу.

- Здесь прошло моё детство и шальная юность, - ответила она.

Всё же, опасаясь погони, я решил замести следы. Прикинув, что порт и выезды из города возьмут под контроль в первую очередь, мы стали пробираться через лес.

На утро въехали на территорию соседнего полиса. Здесь мы сняли жильё, пробыли неделю и двинулись дальше. Денег, выданных Аминой, с лихвой хватало.

Рассчитывали на долгую и дорогостоящую операцию, но благодаря Эле всё прошло быстро и дёшево. В одном из городков сняли небольшой дом. Эла занялась бытом, а я решил ознакомиться с рукописью.

Я, уроженец Греции, проживший в Афинах детство и юность и доживший до зрелости, оказывается, толком не знал историю страны...

Полгода в тихом городке пролетели как один долгий, тягучий сон. За это время я успел прочесть "Афинскую политию" от корки до корки. С каждым разом слова Аристотеля переставали быть просто текстом - они превращались в чертежи, по которым строились судьбы империй. Я видел, как ошибки прошлого, описанные великим философом, зеркально отражались в политике нынешних правителей. Эла изменилась. В быту она была тихой, почти незаметной, но стоило мне открыть свиток, как её глаза загорались тем самым лукавым огнём, который я заметил ещё в Александрии. Она не просто слушала - она спорила с Аристотелем, поправляла его, указывая на те нюансы, которые он, возможно, упустил из-за своей приверженности логике.

- Он был гением, - говорила она, помешивая угли в очаге, - но он смотрел на мир как на механизм. А мир - это живое существо, которое кусает себя за хвост.

Я смотрел на неё и понимал: Амина не просто так выбрала её. Эла была не "дочерью", она была ключом. И, возможно, самой опасной женщиной, которую я когда-либо встречал. Когда пришло время возвращаться, мы сменили облик. Я отрастил бороду, Эла сменила изящные хитоны на грубую одежду странствующих торговцев. Мы двигались медленно, избегая главных дорог. Папирус был спрятан в двойном дне дорожного сундука, пропитанного воском, чтобы защитить его от морской соли и влаги. Путь до Александрии занял два месяца.

Мы пересекли пустыню и наконец увидели шпили города. Амина ждала нас в том же месте, в тени колонн, где всё началось. Она не изменилась - та же холодная уверенность, тот же взгляд, оценивающий не нас, а то, что мы принесли.

- Вы привезли его? - голос её прозвучал как шелест сухого пергамента.

Я молча передал сундук. Амина открыла его, её пальцы дрогнули, когда она коснулась папируса.

- Вы свободны, - сказала она, не глядя на нас. - Идите. И забудьте, что вы когда-либо держали в руках этот свиток.

Мы вышли на улицу. Вечерний воздух Александрии был пропитан запахом моря и пряностей. Эла остановилась, глубоко вдохнула и посмотрела на меня. В её глазах больше не было маски покорности. Только холодный, расчётливый блеск.

- Ты думаешь, она отдаст его в библиотеку? - спросила она, едва заметно улыбнувшись.

- Нет, - ответил я, чувствуя, как тяжесть ответственности, которую я носил полгода, наконец спадает с моих плеч. - Она использует его, чтобы переписать историю.

- Пусть переписывает, - Эла взяла меня под руку, и мы затерялись в шумной толпе портового квартала. - Главное, что мы оставили себе копию.

Я вздрогнул. Она знала. Она знала всё с самого начала: пока я читал свиток, она успела переписать его слово в слово, пока я спал.

- Зачем тебе это, Эла? - спросил я, глядя на неё с опаской.

Она лишь рассмеялась - звонко, по-девичьи - и потянула меня в сторону гавани, где нас ждал корабль, идущий к далеким, ещё не описанным Аристотелем землям.

- Аристотель учил нас управлять миром, - прошептала она мне на ухо. - Но он забыл сказать, что тот, кто владеет знанием, не должен управлять.

- А кто же тогда должен? - спросил я, чувствуя, как холодный пот проступает на спине, несмотря на душный вечерний зной.

Эла остановилась у края причала, где вода лениво билась о гнилые доски, отражая огни ночных фонарей. Она обернулась, и в этот момент в её взгляде я увидел не просто женщину, а бездну, в которой тонули все мои представления о власти и долге.

- Тот, кто умеет направлять тех, кто управляет, - ответила она, поправляя на плече тяжелую сумку, в которой, я теперь был уверен, покоилась вторая рукопись. - Амина думает, что держит в руках рычаг, способный повернуть колесо истории. Она хочет стать советницей царей, серым кардиналом, который шепчет на ухо правителям, как им строить свои империи. Но она совершила ошибку. Она поверила, что знание - это инструмент. А знание - это яд.

- Пойми, нет Аристотеля, нет его "Политий" и нет тех, кто считает, что мир можно загнать в рамки логических умозаключений, - её голос звучал почти нежно. - Мы создадим нечто иное. Не империю, основанную на страхе и законах, а сеть. Мы будем теми, кто владеет информацией, пока остальные будут заняты дележом власти. Мы будем тенью, которая знает, когда наступит рассвет и когда придет время сменить правителя.

Я посмотрел на свои руки - руки человека, который полгода держал в руках судьбы государств, не осознавая этого. Теперь они были пусты, но в этой пустоте я чувствовал пугающую свободу. Эла достала из сумки свиток, переписанный её рукой. При свете луны я увидел, что она не просто скопировала текст. На полях, между строк, её почерком были сделаны пометки - короткие, язвительные замечания, которые превращали трактат великого философа в руководство по разрушению всего, что он так старательно описывал.

- Ты не просто переписала его, - прошептал я. - Ты его опровергла.

- Я его освободила, - поправила она, пряча свиток обратно. - А теперь, мой дорогой спутник, забудь о прошлом. Нам предстоит долгий путь, и в этом новом мире, который мы построим, Аристотель будет лишь одним из многих, кто пытался описать океан, стоя по колено в луже.

Я попал в плен к той, чьи амбиции были куда опаснее, чем жажда власти любой царицы. Но, странное дело, мне больше не хотелось бежать.

"Ну, что ты задумался? Думаешь, я и тебя когда-нибудь обману? Чтобы ты так не думал, возьми мою копию... А то меня Амина может убить. Тебе я доверяю полностью, ведь я беременна!"

Эла оставила меня ошарашенным. Я смотрел ей вслед. Это уходила мать моего будущего ребёнка. Ещё одного. Вдруг к Эле подбежали люди и надели ей мешок на голову. Я бросился на помощь, но в глазах стало темно. Сознание покинуло меня.

Первое, что я увидел, открыв глаза, было лицо младшей сестры моей фиктивной жены. Она склонилась надо мной так низко, что я чувствовал её тёплое дыхание. В памяти всплыло имя - Ливия. В голове гудело, а затылок пульсировал тупой, ноющей болью.

- Где я? Как я здесь оказался? - мой голос прозвучал хрипло, как скрежет камня о камень.

Ливия вздрогнула, её глаза расширились, и она тут же подалась вперёд, поправляя влажную повязку на моём лбу.

- Тише, тише, - затараторила она. - Наши соседи увидели тебя на улице без сознания и принесли к нам домой. Видимо, кто-то сильно ударил тебя по голове. Мы сразу обработали рану. Вызывали лекаря, он сказал, что нужно долго лежать и не вставать. Две ночи ты уже спишь, я поила тебя с блюдца, меняла повязку. Я спала эти ночи с тобой!

- Помолчи, - перебил я её, пытаясь сфокусировать взгляд. - Скажи, там, где меня нашли, была девушка?

Ливия надула губы, явно обиженная тем, что я проигнорировал её заботу.

- Соседи видели только тебя. И вот, у тебя был папирус. Я хотела почитать, но язык мне не знаком. А о чём здесь написано?

Она протянула мне свёрнутый свиток.

- Ливия, помоги мне встать, - я стиснул зубы и начал приподниматься, опираясь на локти. - Мне надо найти девушку.

Не успел я оторвать спину от кровати, как Ливия с неожиданной для её хрупкого телосложения силой набросилась на меня. Она придавила меня к постели, навалившись всем весом.

- Не пущу! - воскликнула она, глядя мне прямо в глаза. - Лекарь сказал: надо лежать! Я буду с тобой, я никуда тебя не отпущу!

Её упрямство, смешанное с искренней тревогой, на секунду заставило меня забыть о боли. Меня рассмешило её поведение: эта девчонка вела себя так, будто я был её личной собственностью, которую она отвоевала у смерти. Но, придавленный её телом, я понял, что сопротивляться бесполезно - каждое движение отдавалось в голове новой вспышкой боли.

Я тяжело вздохнул и сдался, расслабившись на подушках.

- Хорошо, - сказал я, глядя в потолок. - Позови мне срочно Амину и свою сестру. Нам нужно поговорить, и это не терпит отлагательств. Ливия, позови ещё Евклида.

Пришла Эйсена, она подтвердила рассказ сестры и сказала, что Амине сообщили. Ей надо срочно передать, что Элу похитили. Их было несколько человек, которых я не знаю. Эйсена ушла. Пришёл Евклид. Я сказал ему, чтобы он спрятал мои чертежи, никому не говорил о них и не показывал. А если со мной что-то случится, постарайся оформить их в работу и опубликовать. Взял с Евклида слово, что тот всё сделает так, как я сказал.

Вечером пришла Амина, принесла какое-то зелье от головы. Про Элу сказала, что ничего не знает, а последние полгода у неё с Одиной необъявленная война: пропадают люди, некоторые убиты. Может, и Элу она похитила. Тебя и Евклида ищет, но не знает, что ты был в Греции. Не знает про Эйсен и Ливию. Тебе надо ехать к ней. Доложи, что агентов нашёл и сдал их мне. А я напишу письмо, что беру на себя твои обязательства, освобождаю тебя от них, а также твою жену и ребёнка. Если будет не согласна, то я начну с ней серьёзную войну.

Караван Одины стоял в том же городе, на том же месте, словно застыл во времени. Я переоделся в нищего и несколько дней бродил по улицам, тщательно наблюдая за происходящим. Сама Одина переселилась в большой двухэтажный дом, который выделялся среди соседних построек своей массивностью. У входа постоянно стоял охранник, но самой хозяйки не было видно. Пройдя по крышам соседних домов, я осмотрел здание со двора. С высоты мне открылся лучший обзор.

В небольшом окне второго этажа я заметил Лию. Она часто подходила к нему и смотрела на улицу. Окно было маленьким и, видимо, не открывалось. Как-то мне повезло: охранник отлучился, видимо, по нужде. Я пробрался в дом и, таясь, поднялся на второй этаж. Зная, где находится окно, нашёл небольшую дверь. Она была припёрта снаружи. Тихо, чтобы не издать ни единого скрипа, я аккуратно открыл дверь и вошёл. Лия лежала на кровати, прижав к себе ребёнка, и была повёрнута к стене.

Увидев меня, она хотела закричать, но я успел вовремя зажать ей рот и прошептал:

- Это я.

Лия успокоилась, недоверчиво и брезгливо осмотрела мои лохмотья и показала на сына.

- Вот, знакомься.

Потом, узнав, как я зашёл, она испугалась, что дверь не припёрта снаружи, и сказала, что выйдет по делам и припрёт её.

- Не было ли у вас новых пленниц? - спросил я.

- Нет, - ответила Лия.

- Сколько ребёнку лет?

- Год с половиной, - сказала она и, не дожидаясь ответа, ушла, оставив меня одного в комнате.

Я остался. Ребёнок смотрел на меня, вот-вот готовый заплакать. Мне стало тяжело на душе. Всё вокруг казалось чужим и враждебным. Сидеть взаперти - это чувство несвободы давило так сильно, что я едва мог сдержаться. Неосознанно я начал связывать простыни и покрывала, превращая их в верёвку. Когда она была готова, я привязал один конец к ножке кровати, а другой осторожно сбросил в окно. Не посмотрев на ребёнка, я вылез в окно и убежал.

Дорога обратно в Александрию казалась бесконечной. Я думал только об Элле и о том, что должен вернуться к ней как можно скорее. Проехав половину пути, я заметил вдалеке скопление людей. Сначала не придал этому значения, но когда приблизился, понял, что происходит что-то ужасное.

Вооружённые люди сжимали в руках мечи и копья, их лица были искажены гневом. В центре толпы лежала Одина: её одежда была разорвана, а тело покрыто кровавыми пятнами. Она была без сознания или мертва - я не мог понять сразу.

Вокруг неё валялись тела её охранников и слуг. Внезапно ко мне подскочил всадник в тяжёлых доспехах; лицо его было закрыто шлемом, но голос звучал грозно:

- Хватайте его! - прокричал он, указывая прямо на меня.

Несколько человек окружили меня, схватили за руки и ноги, сбросили с лошади и связали. В голове роились мысли: кто эти люди? Почему они напали? И что теперь будет с Лией и ребёнком?

Из рассказов, позже, я узнал, что происходило в стане Амины. Оказывается, это её люди похитили Элу. Казалось бы, она сама её отпустила, даже наградила, но это был хитрый ход, чтобы Эла расслабилась и не ждала ничего плохого от Амины. На самом деле Элу приволокли в храм, связали и подвесили на верёвках. Амина начала допрос. Её интересовало, как я себя вёл во время поездки в Грецию, почему у нас всё удачно получилось и почему мы вернулись почти через год.

Эла тянула время, притворялась наивной девчонкой и внимательно наблюдала за происходящим в стане Амины. Амина не считала Элу врагом или серьёзным объектом и вела подготовку к войне с Одиной прямо там, где допрашивала Элу. Сам захват Элы совершила бригада вольных каменщиков, но на второй день всё изменилось: главаря бригады перевербовали, и они стали работать на власть. Каменщики освободили Элу, а Амина оказалась подвешенной на её месте.

Отряд воинов, расправившийся с Одиной и взявший меня в плен, въезжал в Александрию. Я ехал с мешком на голове, который снимали только тогда, когда меня кормили или когда нужно было сходить по нужде. Окончательно мешок сняли перед храмом, где Амина была жрицей. И опять я увидел сцену казни, только убитых было гораздо больше. Воины, прислуга и служители храма лежали друг на друге. Амина, единственная ещё не казнённая, но уже раненая, вся в крови ползала у ног Элы.

Эла приказала убить жрицу, и приказ был немедленно исполнен. Она отдавала распоряжения, и все её слушались и подчинялись. Я лихорадочно искал глазами среди убитых Евклида, но, слава богам, не увидел его. Начал соображать, что вообще происходит и кто такая эта загадочная Эла, которая так быстро обрела власть и влияние. В голове роились вопросы, но ответов не было. Меня снова накрыли мешком и куда-то повезли. Когда его сняли, я оказался в камере с каменными стенами и узким отверстием для света.

Из кучи брошенных одеял я соорудил себе подобие постели и рухнул на неё. Долгий переход и шок от увиденного отняли последние силы.

Я лежал на своей постели из одеял. Мои мысли возвращались к той сцене в храме - Эла. Та самая девушка, которую я считал лишь спутницей, чьи глаза светились наивностью, теперь предстала передо мной как карающая богиня. Я провалился в тяжёлый сон.

Солнце Александрии, беспощадное и белое, как раскалённый известняк, пробивалось сквозь щели в стене моей темницы. Я снова здесь. На помойке, которую в этом городе называли тюрьмой. Вонь гниющей рыбы, нечистот и застоявшейся крови пропитала мои поры, стала моей второй кожей. Обида, тяжёлая, как свинец, давила на грудь: неужели это финал? Неужели вся моя жизнь, все мои поиски истины, все мои мысли об Эвклиде - лишь бред, сгоревший в этом пекле?

Крысы, жирные и наглые, шныряли у моих ног, приветствуя старого знакомого. Я был пуст. Рукописи нет. Знаний нет. Только адская жара и безумие, подступающее к горлу.

- Пошёл отсюда! Ступай прочь! Это не твоё место! - резкий, каркающий голос вырвал меня из оцепенения.

На меня замахнулась палкой старуха, закутанная в лохмотья, которые когда-то, возможно, были дорогими накидками. Я всмотрелся в её лицо, изрытое морщинами, как пески пустыни, и вздрогнул. Глаза. Эти глаза я знал. Сестра Амины.

Та же искра безумия, та же обречённость.

- Кто меня отпустит отсюда? - прошептал я, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

- Ты спроси у госпожи, - проскрипела она, не опуская палки. - Она власть, сила и воля. Она завтра будет с утра.

Утро принесло не свободу, а грохот копыт. Всадник влетел на помойку, словно вихрь, подняв облако пыли. На коне, прижимаясь к его холке, сидела женщина. Полуголая, с распущенными волосами, она даже не заметила моего присутствия, продолжая предаваться страсти прямо на лошади. Всадник, не прерывая ритма, лениво вытянул копьё и начал тыкать меня в голову, словно проверяя, жив ли я.

Я заплакал. Не от боли - от унижения. К тому же я узнал обидчика - это опять был часовой.

Госпожа, заметив мои слёзы, на секунду отвлеклась и швырнула мне яблоко. Оно было неестественно ярким, красно-жёлтым. Я потянулся, чтобы поймать его, но в воздухе плод начал стремительно расти. Он стал тяжёлым, неподъёмным, холодным. И вдруг я понял: это не яблоко.

Это отрубленная голова Эвклида, чьи глаза смотрели на меня с укором геометра.

- Поговори с моим джинном! - крикнула госпожа, и они, не оглядываясь, ускакали прочь, оставив меня наедине с левитирующей головой.

Голова вдруг вспыхнула, превратившись в шаровую молнию - белую, слепящую, ледяную.

- О чём ты хочешь узнать у меня? - пророкотал голос, исходящий из самого центра света.

- Госпожа обещала омолодить меня, - прошептал я, дрожа. - Обманет или нет?

- Она, когда стала и моей госпожой, сразу потребовала исполнить много желаний, - ответил шар. - Но запас моей энергии иссякает. Я предложил выбор: омоложение или власть над Азией. Она выбрала молодость. Теперь она молода, но надеяться может только на себя.

- Как она завладела тобой? - спросил я, чувствуя, как холод молнии проникает в мои кости, вытесняя египетский зной.

Шар на мгновение замер, его пульсация стала рваной, болезненной. Внутри белого пламени замелькали тени: пески, караваны, шёпот в ночных покоях дворца.

- Извини, память меня подводит, - пророкотал он, и цвет его сменился с мертвенно-белого на багровый, густой, как запёкшаяся кровь. - Она нашла меня в сосуде, зарытом под фундаментом маяка. Я был голоден, а она была полна амбиций. Мы заключили сделку, но цена оказалась выше, чем мы оба предполагали.

Внезапно шар схлопнулся, сжался в точку и вновь развернулся в знакомые черты Эвклида. Лицо выглядело умиротворённым, почти живым.

- У нас всё хорошо, - произнёс он, и голос его звучал теперь как шелест папируса. - Амина успела переслать нам денег. Мы уехали на юг, в сторону Нубии. Хотели в Грецию, но Ливия воспротивилась. Сказала, что не покинет Египет, пока не найдёт тебя. Мне кажется, она по тебе скучает. Твои записи и труды Аристотеля - они со мной, в полной сохранности.

Голова начала стремительно терять очертания, превращаясь в спутанный тяжёлый клубок серой шерсти. Он подскочил, ударившись о землю с такой силой, что помойка содрогнулась, а крысы в ужасе бросились врассыпную. Клубок покатился прочь, набирая скорость, вращаясь с гулом, похожим на гул работающего ткацкого станка. Я бросился следом, спотыкаясь о камни и собственные лохмотья. В последний момент, когда клубок уже готов был исчезнуть в мареве горизонта, я выбросил руку и вцепился в торчащий конец нити.

Рывок был такой силы, что меня оторвало от земли. Я летел вслед за клубком, чувствуя, как нить впивается в ладонь, обжигая кожу. Мир вокруг начал распадаться на геометрические фигуры: прямые линии стен, углы домов, идеальные круги солнца. Я видел, как Александрия превращается в чертёж, в схему, в холодную логику, лишённую жизни.

- Держись! - донёсся до меня голос Эвклида, уже совсем далёкий. - Если отпустишь - вернёшься в начало. Если удержишь - дойдёшь до края доказательства.

Я зажмурился, сжимая нить так, что костяшки пальцев побелели.

Вонь помойки сменилась запахом свежего морского бриза и старой бумаги. Я чувствовал, как реальность тюрьмы истончается, как рвётся ткань моего сна, и где-то там, на другом конце нити, меня ждала Майя, папирусы и ответ на вопрос, который я боялся задать самому себе: была ли моя жизнь ошибкой в расчётах или единственно верным решением?

Клубок дёрнулся в последний раз, и я провалился в пустоту, где не было ни жары, ни госпожи, ни всадника - только бесконечная, звенящая тишина математической истины. Тишина была не пустой - она была наполнена гулом чисел. Я висел в этой пустоте, держась за нить, которая теперь казалась не шерстяной, а сотканной из чистого света. Внизу под моими ногами проплывали города.

Я открыл глаза. Вокруг меня не было ни стен тюрьмы, ни помойки. Я лежал на прохладном каменном полу, устланном сухими тростниковыми циновками. Воздух пах кедровым маслом и морской солью. В полумраке комнаты, освещённой лишь узким лучом утреннего солнца...

На рассвете в камеру ворвались стражники. Накинув мне на голову мешок, они куда-то повели меня. После долгого ожидания в тишине двери наконец отворились. Когда с меня сорвали мешок, я оказался в роскошной комнате, обставленной с поистине царским размахом: тяжёлые портьеры, дорогие ковры и стол, уставленный вином и фруктами. Мне позволили сесть и угоститься.

Вскоре вошла Эла. Отослав охрану, она опустилась в кресло напротив. Её красота, молодость и сияние драгоценностей ошеломили меня. Сделав глоток вина, она предложила мне задать вопросы. Я не сдержался:

- Откуда у простой гетеры такая власть? Мы были вместе полгода, ты говорила, что ждёшь ребёнка - это правда? За что казнили Одину и Амину? Кто я для тебя - следующий на очереди? И нужен ли тебе тот папирус?

Эла прервала мой допрос. Она призналась, что хотела поговорить по душам, но, видя моё состояние, сразу раскрыла карты. Её зовут Таис Афинская, а молодость - результат операции, проведённой тем самым "Джином".

- Установку я забрала у Одины, представилась Амине гетерой, рассказала, что знаю в Афинах местонахождение рукописи Аристотеля, и навела её на мысль об экспедиции. Рукопись нужна была мне самой, и когда мы с тобой похищали её, мои люди уже выкупили "Афинскую политию", поэтому у нас всё прошло гладко и мы легко оторвались от погони, - Эла замолчала, наблюдая за моей реакцией.

Пока я осознавал услышанное, мой разум погрузился в транс. Единственное, что пульсировало в голове: передо мной легендарная Таис, любовница Александра Македонского. Как меня вернули в камеру, я не помнил - в руке я сжимал лишь яблоко, прихваченное со стола.

На следующий день меня снова привели к Таис. Та же комната, тот же полумрак, прорезаемый лучами закатного солнца, та же обстановка, только закусок стало больше - на низком столике дымилось пряное мясо, источающее аромат трав и далеких стран.

- Говори, - разрешила Таис, отпивая вино из золотой чаши.

- То, что я вчера узнал, никак не укладывается у меня в голове, - начал я, чувствуя, как волнение сменяется азартом исследователя. - Зная твое величие, я уверен, что у тебя есть большая цель и план. Конечно, мне интересно, зачем я тебе нужен, какая роль, если она есть, мне отведена?

Таис медленно перевела на меня взгляд своих глубоких, почти немигающих глаз.

- Да не нужен ты мне, - ответила она с обезоруживающей прямотой. - Сейчас мне просто нужен собеседник, знающий ситуацию. Мы с тобой полгода изучали "Политию" Аристотеля. Эти учёные в быту, как дети - ничего не могут, но мысли о великом обустройстве мира, человеческого общества... здесь они мастера создавать картины. Им, видимо, помогают духи.

Я молчал, глядя на куски мяса. В памяти всплыл давний разговор с Одиной о людях, осуществляющих реальность на бытовом уровне. Земледельцы, строители, ремесленники, даже рабы - у Аристотеля они составляли нижний ярус основания пирамиды. Там, в гуще повседневности, они были перемешаны с низшими сущностями, духами и демонами. Этот слой, создающий необходимое для жизни, был самым многочисленным. Из него выходили классы и касты, составляющие основу государства торговцы, воины, ремесленники. На вершине же, была царская, божественная власть. Как и высшее божество, она казалась почти неизменной. Но где в этой пирамиде место людям мыслящим и стремящимся к идеалу?

- Таис, - произнес я, подаваясь вперёд, - а что, если пирамида имеет ауру? Одна часть - физический план, геометрически правильное платоново тело. А другая часть - высоко духовная, надстроенная над ней, содержащая пропорции пирамиды Хеопса. Тогда любая сущность первой пирамиды может иметь свое значение во второй. Это аура первой пирамиды. И это значит, что, например, поэтом или певцом может стать любой человек, несмотря на материальный уровень, на котором он находится. Потому что пирамида Хуфу - это гармоничная пирамида.

Как всегда, когда речь заходила о геометрии пирамид, у меня появилось непреодолимое желание перенести мысли на чертежи. Под рукой не было папируса, и я, не сдержавшись, потянулся к стене, чтобы начать царапать на ней острым краем кубка. Таис властным жестом остановила меня. Она коротко приказала служанке принести папирус, коламбус и чернила - красные и чёрные. Я склонился над свитком. Рука двигалась сама собой, подчиняясь логике чисел и пропорций. Я набросал схему, где жёсткая иерархия Аристотеля прорастала сквозь "идеальную" надстройку, превращаясь в живую систему. Таис с трудом понимала метаморфозы на чертеже: её брови сходились к переносице, когда она пыталась уловить связь между "рабом" и "поэтом". Но моя болтовня и магия линий сделали своё дело. Я объяснял, как социальный слой превращается в духовный поток, как гармония пропорций Хеопса уравновешивает хаос быта.

- Посмотри, - я ткнул пальцем в точку пересечения, - здесь Аристотель встречается с вечностью, - закончил я, чувствуя, как в комнате сгущается воздух. - Если мы наложим "Политию" на эту сетку, то увидим, что государство - это не просто застывшая структура, а живой организм, который дышит через своих граждан. Каждый, кто способен осознать свою связь с вершиной, перестаёт быть просто "инструментом" или "функцией". Он становится сосудом, через который Божественный Логос проливается в материю.

Таис медленно провела пальцем по линии, начертанной красными чернилами - цветом крови и инициации. Её ноготь, украшенный перламутром, замер на вершине схемы, там, где геометрия переходила в чистый свет.

- Ты говоришь о теократии духа, - прошептала она, и в её голосе зазвучали отголоски древних гимнов. - Ты хочешь сказать, что раб, который видит гармонию в пропорциях камня, который он тешет, уже не раб? Что он уже находится в той самой "ауре", в "Золотом сечении" богов?

- Именно, - я подался вперёд, чувствуя, как слова обретают силу заклинания. - Аристотель видел в них лишь материал, "одушевлённые орудия". Но если мы применим пропорции Хеопса, мы увидим, что этот материал и есть фундамент, на котором держится небо. Это не просто камни, это застывшая молитва. Если фундамент осознает свою причастность к вершине, государство перестаёт быть тюрьмой и становится алхимическим тиглем, где свинец человеческих судеб превращается в золото бессмертия.

Таис откинулась на подушки. В полумраке её глаза казались двумя бездонными колодцами, в которых отражались звёзды, невидимые для обычных людей.

- Ты опасен, - произнесла она, и в её голосе прозвучал холодный металл ритуального ножа. - Ты предлагаешь дать людям знание, которое делает их свободными внутри любой клетки. Аристотель учил, как управлять толпой, как пастух управляет стадом. А ты... ты предлагаешь каждому стать жрецом самого себя. Если каждый поймёт, что он - часть гармоничной пирамиды, что он - искра божественного огня, заключённая в глину, кто тогда будет подчиняться законам земных царей?

- Тот, кто осознал закон Космоса, не нуждается в принуждении, - ответил я, чувствуя, как внутри меня вибрирует некая неведомая струна. - Он служит не господину, а Порядку, который выше жизни и смерти. Он становится частью Великого Делания.

Таис долго молчала. В комнате запахло озоном и ладаном, хотя курильницы давно погасли. Она взяла свиток, бережно свернула его, и я увидел, как её пальцы слегка дрожат - не от страха, а от соприкосновения с чем-то, что было старше самой Греции.

- Завтра, - сказала она, глядя сквозь меня, в пространство, где время теряло свою линейность. - Мы продолжим. Но не здесь. Я покажу тебе место, где твои чертежи обретают плоть. Место, где камни помнят прикосновение рук тех, кто строил пирамиды по чертежам атлантов. Ты увидишь, как "низшие" сущности, о которых ты говорил, возводят храмы, сами не ведая, что они - лишь инструменты в руках Демиурга. И тогда мы поймем: твоя теория - это путь к просветлению или ересь, за которую боги карают безумием.

Мне приснился сон. Бескрайняя пустыня, палящее солнце, и в центре - стройка гигантской, гораздо выше Вавилонской башни, пирамиды. Работает бригада вольных каменщиков, которые закладывают фундамент. Из глаз и пальцев мастеров исходят красные и зелёные лучи, показывающие, как точно класть огромные каменные блоки. Рядом находятся приборы, указывающие направление на север.

Я вспомнил, как та же бригада возводила маяк - тогда они с лёгкостью перемещали блоки размером с быка. Сейчас же блоки были в десятки раз больше, но летали они быстрее и дальше, совсем без участия строителей. Блоки знали своё точное место в структуре пирамиды, словно обладая разумом. Всё происходило так стремительно, что я едва успевал следить за процессом. Помимо известняковых, стали появляться гранитные блоки разной формы и размеров, из которых возникали внутренние коридоры, лабиринты, залы, комнаты и каналы. Через час строительство завершилось установкой крохотного по отношению к высоте сооружения Бен-бена, высота которого была меньше человеческого роста. Ко мне подошёл один из каменщиков.

- Что ты хотел здесь увидеть? - спросил он.

- Как у вас получается так строить? - ответил я.

- Иногда в истории человечества такие моменты случаются. Было это в прошлом и будет в будущем, например, при возведении Кораллового замка, - объяснил он.

- Почему вы служите Эле? И кто она такая? - спросил я дальше.

Каменщик ответил:

- Это власть, сила и воля, которая будет править веками. Она охватит весь мир и будет держать его под контролем. Тысячелетиями через неё будет проходить вся история человечества. Мы, каменщики, будем её гвардией. А теперь уходи. Ты - торговец, убийца и предатель.

В этот момент маленькая пирамидка на вершине главной пирамиды приподнялась и начала вращаться то в одну, то в другую сторону. Мы с каменщиком оторвались от земли и понеслись головой вперёд к верхушке. Всё - инструменты, стройматериалы, люди, животные и даже ветер с песком - устремлялось в отверстие на самой вершине. Я приблизился к расширяющемуся отверстию и увидел, что пирамидку поднимают и вращают руки каменщиков. Свет начал угасать, солнце вытянулось в лучи и тоже исчезло, всасываемое в отверстие. Наступила ночь, появились звёзды, которые одна за другой погружались в чёрную бездну. Пространство схлопнулось и перестало быть.

Бен-бен прекратил вращаться и встал на своё место. Я руками держал пирамиду, превратившуюся в модель. Она была почти невесома. Кроме меня и модели, вокруг не было ничего. Вдруг на одной из граней модели, в месте, где, как я знал, должен был быть центр вписанного шара, появился глаз и раздался голос:

- Что ты здесь хотел увидеть?

- Где всё? - спросил я.

- Всё в твоих руках, - прозвучало в ответ. - Подними пирамидку-вершинку, и всё вернётся на свои места. Только судьба твоя неизвестна.

Я остался в раздумьях: что же мне делать дальше? Я стоял в абсолютной пустоте. Вокруг не было ни песка, ни неба, ни даже того палящего солнца, что ещё мгновение назад выжигало мои глаза. В моих руках, словно застывшее эхо реальности, покоилась модель пирамиды. Она была тёплой, почти живой, и пульсировала в такт моему собственному сердцу. Глаз на грани модели моргнул. Это был не человеческий глаз - в его зрачке отражались целые галактики, сжимающиеся и расширяющиеся в бесконечном танце.

- Что мне делать? - повторил я, и мой голос прозвучал глухо, словно в пустой гробнице.

- Выбор прост, - ответил голос, исходящий отовсюду и ниоткуда. - Ты можешь вернуть всё, как было. Мир вернётся в своё русло: пустыня, песок, история, твои грехи, твои предательства. Ты вернёшься в своё время, но останешься тем, кто ты есть - торгашом, ищущим выгоду в руинах вечности.

Я посмотрел на крошечный Бен-бен. Он казался таким хрупким, но я помнил, как он втянул в себя само солнце.

- А если я не подниму его? - спросил я, чувствуя, как пальцы невольно сжимают холодный камень навершия.

- Тогда ты останешься здесь, - ответил голос. - Вне времени. Вне пространства. Ты станешь хранителем пустоты, из которой рождаются миры. Но ты никогда не сможешь коснуться того мира, который предал.

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслись лица тех, кого я обманул, и кровь, которую я пролил. Я вспомнил слова каменщика: "Ты торгаш, убийца и предатель". Он был прав. Весь мой мир был построен на лжи, и, возможно, именно поэтому я оказался здесь - в эпицентре истины, где ложь не имеет веса.

- Ты сказал, что всё в моих руках, - прошептал я.

- Всё, - подтвердил голос.

Я почувствовал, как модель в моих руках начинает вибрировать. Она хотела вернуться в состояние хаоса, она жаждала поглотить ещё больше света. Я понял: если я подниму Бен-бен, я просто запущу цикл заново. Снова будут строители, снова будет Эла, снова будет история, полная боли и амбиций. Но если я не подниму его... я стану ничем.

Жить иль не жить, рождаться или не рождаться? Зачем мне в мире появляться, ведь проявление - это боль. Та боль, которую не взять с собой. Я лучше в мире без пространства, без времени. Для постоянства побуду здесь хотя бы чуть-чуть, где можно на века заснуть.

Следующая встреча была на следующий день. Я сказал, Таис, мне приснился сон, если позволишь, расскажу. Как только я произнёс, что пирамиду в моем сне строили вольные каменщики, она оживилась. Её глаза блеснули, и она подалась вперёд, прошептав, что ей тоже ночью пришла мысль создать секретную службу именно из этих людей.

- Таис, ещё давно, когда со мной случилась неприятная история, меня обманули мошенники, - продолжил я, понизив голос. - Знающие люди посоветовали обратиться к каменщикам. Я стал свидетелем их работы. Они с легкостью управляли неподъёмными блоками. Ты что-нибудь знаешь об этом?

Таис отставила кубок и подошла к окну, глядя на огни Александрии.

- Конечно, - ответила она, не оборачиваясь. - Птолемею докладывали. И он, зная мою тягу ко всему необычному, позволил мне изучить их архивы. Они не просто строители, мой друг. Они - хранители геометрии звука. Они знают, как заставить материю "забыть о своем весе, - закончила она, обернувшись. В ее глазах плясали отблески факелов, делая взгляд почти неземным. - Они поют камню, понимаешь? Определенная частота вибрации, наложенная на структуру материала, делает его податливым, словно воск в руках скульптора. Но это лишь малая часть их искусства.

Я замер, чувствуя, как внутри меня рушатся привычные представления о мире.

- Геометрия звука... - прошептал я, глядя на свои руки, которыми ещё вчера чертил схемы на стене. - Значит, пирамида - это не просто гробница или символ власти. Это гигантский резонатор?

Таис подошла ближе, её шаги были бесшумны на мозаичном полу. Она опустила руку на мой чертёж, где красные линии пересекались с чёрными, образуя сложную сеть пропорций.

- Именно, - подтвердила она. - Аристотель искал идеальное государство в законах и указах, но он упустил главное: государство - это тоже живой организм, настроенный на определенную частоту. Если мы сможем создать структуру, подобную той, что строят каменщики, мы сможем управлять не только блоками известняка, но и волей людей. Мы создадим "звучащее" общество, где каждый будет находиться на своем месте, резонируя с общим ритмом империи.

- Но это же манипуляция, - заметил я, хотя внутри меня уже разгорался азарт исследователя. - Это превращает людей в инструменты.

- А разве они сейчас не инструменты? - Таис усмехнулась, и в этой улыбке было больше горечи, чем величия. - Сейчас они - инструменты в руках хаоса, слепых страстей и случая. Я же предлагаю дать им гармонию. Разве это не высшая цель философа?

Она взяла со стола коламбус и провела линию, соединяющую вершину моей "идеальной" пирамиды с её основанием.

- Ты сказал, что вольные каменщики строили пирамиду в твоём сне. Скажи мне, кто ими руководил? Кто задавал тон?

Я закрыл глаза, пытаясь восстановить ускользающие образы сновидения. Перед внутренним взором возникли фигуры в серых накидках, чьи лица были скрыты тенями, но чьи голоса сливались в единый, низкий гул, от которого дрожала сама земля.

- Их было трое, - медленно произнес я. - И они не отдавали приказов. Они просто... слушали. Они слушали, как поёт камень, и лишь слегка корректировали его звучание.

Таис побледнела. Она медленно опустилась на ложе, не сводя с меня пристального, почти пугающего взгляда.

- Трое, - повторила она шопотом. - Значит, легенда о Хранителях Резонанса - это не миф. Если они здесь, в Александрии, значит, кто-то уже начал настраивать этот город. И нам нужно понять, в какой тональности звучит их симфония, прежде чем мы станем её жертвами.

- Если они здесь, - я почувствовал, как по спине пробежал холодок, - то почему мы до сих пор не слышим их музыки? Почему Александрия кажется мне хаотичным нагромождением рынков, споров и суеты, а не стройным хором?

Таис подошла к столу, где лежали мои чертежи, и резким движением развернула папирус. Она указала на точку пересечения линий, которую я пометил как "центр гармонии".

- Потому что они не настраивают город целиком, - ответила она, и её голос стал жёстким, как лезвие меча. - Они настраивают узлы. Посмотри на карту Александрии, на расположение храмов, библиотек и маяка. Это не случайная застройка. Это камертоны. Но кто-то - или что-то - постоянно сбивает их настройку. Возможно, это и есть тот самый "шум", который мешает нам достичь идеала Аристотеля.

Она замолчала, прислушиваясь к чему-то, что было недоступно моему слуху. В комнате стало неестественно тихо; даже шум ночного города за окном словно приглушился, превратившись в далекий, едва уловимый гул.

- Ты сказал, что они слушали, - Таис снова посмотрела на меня, и в её глазах я увидел не просто любопытство, а жажду власти, граничащую с безумием. - Если они слушают, значит, они ждут отклика. Ты можешь вернуться в этот сон? Ты можешь стать тем, кто не просто смотрит, а вступает в резонанс?

Я вздрогнул. Предложение было опасным. Войти в состояние, в котором материя теряет вес, означало риск самому стать "податливым, как воск". Но любопытство исследователя, подогреваемое близостью к тайне, которая была старше самих пирамид, пересилило страх.

- Мне нужно время, - ответил я, чувствуя, как тяжелеет голова. - И, возможно, что-то, что поможет мне настроиться. Звук не рождается в пустоте.

Таис кивнула служанке, которая до этого момента стояла в тени, словно статуя. Та принесла небольшой предмет, завернутый в грубую ткань. Когда она развернула его, я увидел странный инструмент - нечто среднее между лирой и геометрическим прибором, выполненным из неизвестного мне сплава, который переливался в свете факелов, как чешуя змеи.

- Это нашли в храме , - сказала Таис, протягивая мне инструмент. - Говорят, он принадлежал одному из тех, кто строил фундамент мира. Попробуй. Если ты действительно видишь их во сне, этот предмет станет твоим мостом.

Я коснулся струн. Они не издали звука, но в ту же секунду в моих пальцах возникло странное покалывание, словно я коснулся не металла, а самой ткани реальности. Комната вокруг начала медленно растворяться, стены теряли свою плотность, превращаясь в вибрирующие потоки света. - Будь осторожен, - донесся до меня голос Таис, звучащий теперь словно из глубокого колодца. - Не дай им заметить, что ты - чужак. В их симфонии нет места для тех, кто не умеет петь в унисон.

Я закрыл глаза, и тьма, нахлынувшая на меня, оказалась не пустой. Она была наполнена гулом - низким, мощным, вибрирующим в самой глубине моих костей. Я снова был там, на строительной площадке, где камни парили в воздухе, повинуясь невидимым дирижерам. Но теперь я чувствовал не только их присутствие. Я чувствовал их взгляд. Они знали, что я здесь. И они ждали, когда я издам свой первый звук.

Я не издал ни звука, но само моё присутствие стало диссонансом. Вибрация, исходившая от инструмента в моих руках, начала менять рисунок пространства вокруг меня. Камни, до этого плавно покачивавшиеся в воздухе, вдруг замерли, словно наткнувшись на невидимую преграду.

Трое в серых накидках медленно повернулись в мою сторону. У них не было лиц - лишь пустота, в которой отражались звезды, невидимые в обычном небе. Они не двигались, но я почувствовал, как их внимание, тяжёлое и холодное, как горная порода, давит на моё сознание.

- Ты пришел с чужим камертоном, - прозвучал голос, который не был произнесён, а возник прямо в моём мозгу, подобно эху в пустом зале. - Ты принёс инструмент, настроенный на амбиции смертной, желающей подчинить себе гармонию.

Я попытался отпустить струны, но пальцы словно приросли к металлу. Инструмент начал пульсировать, впитывая в себя окружающий гул. Я понял, что Таис не просто дала мне "мост" - она дала мне приманку. Она хотела, чтобы я стал проводником, через которого она сможет услышать их тайну, не осознавая, что для Хранителей Резонанса мы оба - лишь помехи в их великой партитуре.

- Я не хочу подчинять, - мысленно ответил я, чувствуя, как реальность вокруг начинает трескаться, обнажая за ней бесконечные слои геометрии. - Я хочу понять, почему город, который вы строите, так страдает от шума.

Один из Хранителей сделал шаг вперёд. Его накидка, казалось, была соткана из самой тени, отбрасываемой пирамидами. Он протянул руку, и в его ладони возникла крошечная, идеально ровная сфера, внутри которой вращались искры света.

- Шум - это не ошибка, - ответил он. - Шум - это сопротивление материи. Вы, люди, слишком плотны. Вы стремитесь к власти, к накоплению, к границам. Вы - камни, которые отказываются звучать, потому что боитесь потерять свою форму. Чтобы город запел, он должен стать прозрачным.

Сфера в его руке вспыхнула, и меня выбросило из сна с такой силой, что я ударился головой о край стола.

В комнате было по-прежнему тихо. Таис стояла надо мной, ее лицо было бледным, а глаза горели лихорадочным блеском. Она схватила меня за плечи, впиваясь пальцами в ткань моей туники.

- Что ты видел? - прошептала она, и в ее голосе я услышал страх, смешанный с жадностью. - Ты нашел их частоту? Ты понял, как заставить их служить нам?

Я посмотрел на инструмент в своих руках. Он больше не переливался, как чешуя змеи - он стал тусклым, серым и холодным, как обычный кусок железа. Я понял, что Хранители не просто ответили мне - они оставили во мне "отпечаток" своего резонанса. Теперь я видел мир иначе: я видел, как дрожат стены дворца, как вибрирует воздух вокруг Таис, как каждое ее слово создает вокруг нее искажение, подобное ряби на воде.

- Они не строят город для нас, Таис, - сказал я, с трудом поднимаясь на ноги. - Они строят его, чтобы мы исчезли. Мы для них - лишь лишний шум, который нужно отфильтровать, чтобы симфония стала чистой.

Таис отпрянула, её рука потянулась к кинжалу на поясе, но я уже знал, что она сделает. Я видел вибрацию её намерения ещё до того, как она успела сжать рукоять. Я ударил по струнам мертвого инструмента, и в комнате раздался звук - не музыкальный, а резкий, как треск ломающейся кости.

Стены комнаты содрогнулись. В этот момент я понял: я не просто видел резонанс. Я научился его прерывать.

- Ты безумец! - выдохнула Таис, прижимаясь к стене. - Ты разрушаешь то, что строилось веками! Это не просто архитектура, это Теургия! Это высшая наука жрецов, соединяющая математику с божественным откровением!

Я поднялся, чувствуя, как внутри меня пульсирует холодная ясность.

- Наука, Таис? - я усмехнулся, глядя на свои дрожащие руки. - Ты называешь наукой попытку превратить людей в безмолвные камни? Аристотель учил нас, что цель государства - "благое житие". Но твои Хранители Резонанса превратили это в механистический детерминизм. Они заменили живого Бога на холодную геометрию, а веру - на частотную модуляцию.

- Это и есть религия будущего! - воскликнула она, и в её глазах отразилось пламя факелов. - Разве не об этом мечтали все пророки? О мире, где нет греха, потому что нет диссонанса? Где каждый человек - лишь нота в божественном гимне, исполняемом самой Вселенной? Ты называешь это манипуляцией, а я называю это спасением от хаоса, который несут в себе человеческие страсти.

Я подошёл к чертежу на столе. Красные и чёрные линии, которые я начертил, теперь казались мне не просто схемой, а картой подавления.

- Ты ошибаешься, - сказал я, чувствуя, как резонанс Хранителей внутри меня начинает резонировать с моими собственными мыслями. - Религия - это не частота. Религия - это свобода выбора между гармонией и хаосом. Если ты уберёшь "шум", ты уберёшь саму жизнь. Ты хочешь построить идеальный храм, но забыла, что храм пуст, если в нём нет того, кто может ошибиться, кто может страдать и кто может молиться.

Я снова коснулся струн, но на этот раз не для того, чтобы прервать звук, а чтобы изменить его тональность. Я вспомнил молитвы, которые слышал в храмах, и математические формулы, которые мы выводили с Платоном. Я попытался наложить одно на другое.

Воздух в комнате начал светиться золотистым светом. Это была не магия каменщиков, это была попытка соединить человеческий дух с физическим законом.

- Что ты делаешь? - прошептала Таис, опускаясь на колени. Её лицо, ещё секунду назад искажённое жаждой власти, теперь выражало благоговейный ужас.

- Я пытаюсь настроить этот инструмент на частоту человеческого сердца, - ответил я. - Если наука - это знание о том, как устроено мироздание, а религия - это знание о том, зачем оно существует, то я ищу точку их пересечения. И она не в пирамидах, Таис. Она в нас.

В этот момент стены дворца перестали дрожать. Тишина, наступившая в комнате, была иной - не мертвой, а живой, наполненной ожиданием. Я понял, что Хранители Резонанса не просто строили город. Они проводили эксперимент, пытаясь выяснить, может ли материя, лишенная свободы, стать совершенной - Они не боги, - сказал я, глядя, как золотистое свечение медленно впитывается в камень стен, словно кровь в сухую землю. - Они - лишь настройщики, которые забыли, что инструмент принадлежит не им, а Музыканту.

Таис поднялась, опираясь на край стола. Её пальцы, ещё недавно сжимавшие рукоять кинжала, теперь дрожали. В её глазах, где раньше читался холодный расчет геометра, проступило нечто иное - растерянность человека, впервые увидевшего, что чертёж может дышать.

- Ты говоришь о свободе, - прошептала она, и в её голосе впервые не было властности, лишь глухая тоска. - Но свобода - это энтропия. Это распад. Если каждый начнет "настраиваться" на своё сердце, пирамида рухнет. Государство - это структура, удерживающая хаос от поглощения мира. Разве Аристотель не учил, что человек - существо политическое, нуждающееся в рамках?

- Аристотель учил, что добродетель - это середина, - ответил я, чувствуя, как остатки резонанса в моих руках постепенно затихают, оставляя после себя странную лёгкость. - Но он не говорил, что эта середина должна быть зафиксирована тисками. Религия, которую ты пытаешься внедрить через архитектуру, - это религия камня. Она вечна, но мертва. Истинная же вера - это религия пути. Она требует, чтобы человек сам, через ошибки и страдания, находил свою частоту, созвучную с Божественным.

Я подошёл к окну. Снаружи, в ночной Александрии, жизнь текла своим чередом: крики торговцев, шум моря, смех пьяных матросов. Этот "шум", который Таис так презирала, казался мне сейчас самой прекрасной симфонией, которую я когда-либо слышал.

- Ты хочешь создать идеальное общество, Таис, - продолжил я, не оборачиваясь. - Но ты забыла, что Бог создал человека по своему образу и подобию. А значит, в нас заложена та же способность к творчеству, что и у Него. Если ты лишишь нас права на ошибку, ты лишишь нас права быть Его подобием. Ты превратишь нас в детали механизма, который рано или поздно заржавеет от отсутствия жизни.

Таис подошла ко мне и встала рядом. Её присутствие больше не ощущалось как угроза - скорее, как присутствие человека, стоящего на краю пропасти и решающего, сделать ли шаг.

- Если я отступлю, - тихо сказала она, - Хранители не простят. Они не терпят диссонанса в своих рядах. Ты только что показал мне, что можно изменить частоту реальности. Но ты не показал, как защитить тех, кто решится на это.

- Защита не в стенах, - я указал на папирус с чертежами, который теперь выглядел иначе: линии казались не жёсткими, а живыми потоками. - Защита в том, чтобы сделать знание доступным. Не тайным, не жреческим, а общим. Когда каждый поймет, что он - не просто кирпич в пирамиде, а соавтор мироздания, тогда никакие Хранители не смогут навязать свою волю.

Я повернулся к ней. В комнате снова стало темно, лишь лунный свет падал на стол, освещая чертеж.

- Ты хотела собеседника, Таис? - спросил я. - Вот он. Я не буду строить твою пирамиду. Я буду учить людей слышать музыку, которая звучит за пределами твоих камней. И если это безумие - пусть так. Но это единственное, что делает нас живыми.

Таис долго молчала, глядя на свои руки. Затем она медленно разжала пальцы, и кинжал с глухим стуком упал на пол.

- Ты опасен, - сказала она, и в её голосе промелькнула тень улыбки. - Ты не просто разрушаешь порядок. Ты предлагаешь людям нечто гораздо более страшное, чем рабство. Ты предлагаешь им ответственность.

- Именно, - ответил я. - И это единственный путь к настоящему бессмертию. Не в камне, а в духе.

Она подошла к столу, взяла коламбус и, макнув его в чернила, провела линию, которая перечеркнула все наши прежние расчеты.

- Тогда начнём сначала, - сказала она. - Но на этот раз - без Хранителей. Только ты, я и та музыка, которую ты так хочешь услышать.

Я проснулся. Рядом со мной спала Таис. Она тоже открыла глаза. Я хотел рассказать, что видел, но она опередила - " Я спала с тобой и у нас был общий сон. У меня совсем нет сил, нам нужен отдых." Я согласился. Охрана проводила меня в камеру, на этот раз без мешка на голове. Меня стали опасаться.

Через несколько дней Таис зашла ко мне в камеру.

Почему тебе снятся такие сны? - спросила она сразу.

Прямо подо мной в подвале находится установка с Джином, может от него идут какие-то волны.

Сегодня я приду к тебе спать. Может вместе будем сны смотреть.

Сейчас велю благоустроить твою конуру.

К вечеру камеру было не узнать. Были отделаны тканями стены и потолок. На полах ковры и огромная кровать. Столы с вином и закусками. Пришла Таис, разделась и легла. Мы выпили по бокалу специального, усыпляющего напитка и я тоже лёг. Мы заснули.

В глубине подземного зала, высеченного в скале под Палатинским холмом, пахло озоном, жженым маслом и древней пылью. Здесь, вдали от шума форумов и криков легионеров, собрались те, в чьих руках была судьба империи: сенаторы в тогах с пурпурной каймой, богатейшие судовладельцы, военачальник

и жрецы, чьи глаза светились холодным расчетом.

Перед ними, на стене, висело огромное полотно. На нём, в мастерской манере, были изображены сотни людей: патриции, рабы, торговцы, воины. Художник, бледный человек с лихорадочным блеском в глазах, методично приклеивал к каждой нарисованной голове крошечный, почти невидимый кремниевый камешек.

- Господа, - прошептал он, и голос его эхом отразился от сводов. - Мы даруем им искру.

Каждому из присутствующих выдали тяжелый золотой браслет, инкрустированный такими же камнями, и возложили на головы венцы, сплетённые из тончайшей медной проволоки. Затем слуги поднесли кубки с густой, переливающейся жидкостью. Это был электролит - состав, который, по словам создателя, настраивал человеческую психику на частоту самой материи.

Как только жидкость коснулась губ, мир вздрогнул.

На картине началось движение. Плоские, двумерные фигуры вдруг обрели глубину. Они начали оглядываться, с недоумением трогать свои лица, ощупывать одежду. В их глазах вспыхнула жизнь. Один воин, нарисованный с суровым лицом, сжал кулаки, демонстрируя силу. Женщина в лохмотьях прижала руку к груди, в её взгляде читалась бесконечная печаль. А затем произошло невозможное. Фигуры начали отделяться от холста. Они сходили на каменный пол зала, становясь объёмными, но сохраняя свою "рисованную" природу.

Они начали вести себя как люди: кто-то бросился обнимать соседа, кто-то, оскалившись, ударил другого, отбирая воображаемую монету. Это было похоже на безумный, хаотичный танец, на игру, где правила диктовались лишь их внешностью и заложенным в них кодом.

- Они... они чувствуют? - прошептал сенатор, сжимая жезл.

- Они живут, - ответил художник. - Но их жизнь - это лишь алгоритм, заложенный в их кремниевые сердца.

В зале воцарилась тишина. Учёные и государственные мужи смотрели на это с ужасом и восторгом.

Вдруг одного из них осенило: если эти нарисованные существа считают себя свободными, если они верят в свою индивидуальность, то чем они отличаются от нас? Неужели и мы - лишь персонажи на полотне гигантского Творца, чьи эмоции, амбиции и "свободные" решения - лишь заранее прописанные скрипты? Человечки с картины начали подходить к комиссии. Один из них, торговец, подошёл к самому богатому олигарху и, склонив голову, начал что-то шептать. Он предлагал сделку.

Олигарх, ещё минуту назад бледный от страха, вдруг выпрямился. Его глаза сузились. Он не думал о метафизике. Он не думал о Творце. Он видел перед собой идеальный инструмент.

- Если они могут имитировать жизнь, - пробормотал он, глядя на "рисованного" человечка, который уже вовсю торговался с его секретарем, - то они могут имитировать и труд. И покорность. И даже войну. Представьте, господа: армия, которая не знает страха, потому что у неё нет души, а только программа. Мы можем захватить весь мир, не потеряв ни одного настоящего легионера.

Человечки с картины начали проказничать, бегать по залу, заглядывать в карманы сенаторов, смеяться своим странным, "плоским" смехом. Они были живыми, но они были вещами.

Я смотрел на это во сне и чувствовал, как холод пробирает до костей. Я смотрел на свои руки, пытаясь понять: мои мысли - это мои мысли? Или это просто электролит в моей крови заставляет меня верить в то, что я сейчас осознаю этот сон?

А в зале, олигархи уже делили власть над миром, который оказался лишь декорацией, а люди - лишь тенями, играющими в жизнь, пока кто-то другой, стоящий по ту сторону холста, не решит стереть их всех одним движением руки. Художник, наблюдавший за этой сценой, вдруг горько усмехнулся. Он подошёл к краю полотна, которое теперь напоминало пустую, серую рану на стене, и провёл рукой по воздуху, где ещё мгновение назад была краска.

- Вы думаете, что вы - хозяева? - его голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине. - Вы смотрите на них как на рабов, забывая, что сами носите на головах медные венцы, которые я сплёл. Один из сенаторов, чьи пальцы уже сжимали плечо "рисованного" легионера, резко обернулся. Его лицо исказилось от гнева, но рука, державшая жезл, вдруг задрожала. Он посмотрел на свои пальцы - они начали терять четкость, становясь полупрозрачными, словно нарисованными акварелью на влажной бумаге.

- Что ты сделал? - прохрипел он, пытаясь сделать шаг, но ноги его стали тяжелыми, как свинец. - Я просто уравнял частоты, - ответил художник, и в этот момент его собственное тело начало мерцать, распадаясь на тысячи крошечных геометрических фигур. - Электролит в ваших кубках не просто расширял сознание. Он растворял границу между "наблюдателем" и "наблюдаемым". Вы хотели власти над алгоритмом? Поздравляю, вы стали его частью.

В зале начался хаос. Олигархи, ещё секунду назад планировавшие мировое господство, с ужасом наблюдали, как их дорогие тоги превращаются в плоские мазки краски.

Они пытались кричать, но звуки их голосов превращались в сухие, шуршащие символы, которые осыпались на пол, как пепел.

"Рисованные" человечки, напротив, обретали всё большую плотность. Они выпрямлялись, их движения становились плавными и уверенными. Тот самый торговец, что секунду назад предлагал сделку, теперь с интересом рассматривал свои руки, которые стали тёплыми и живыми. Он подошёл к застывшему в ужасе олигарху, который уже почти полностью стал двумерным, и с любопытством коснулся его лица.

- Смотри, - сказал торговец, и его голос звучал теперь как голос настоящего человека, глубокий и объёмный. - Он думает, что он был реальным. Он думает, что его страх - это что-то особенное.

Торговец обернулся к остальным "рисованным" существам, которые теперь заполняли зал, вытесняя собой прежних хозяев жизни. Они начали переодеваться в одежды сенаторов, примерять их жезлы и венцы. Они делали это с пугающей естественностью, словно всегда знали, как именно нужно держать власть.

- Мы не просто вышли из картины, - произнес легионер, чей меч теперь отливал настоящим, холодным металлом. - Мы просто заняли вакантные места. Система не терпит пустоты. Если Творец ушел, кто-то должен продолжать играть в эту игру.

В этот момент стены подземного зала начали растворяться. Вместо камня и скал вокруг открылось бесконечное пространство, заполненное такими же картинами, уходящими в немыслимую даль. Миллиарды полотен, на каждом из которых разыгрывались свои драмы, свои империи, свои падения.

Я стоял посреди этого пространства, чувствуя, как мои собственные границы начинают размываться. Я понял, что нет никакого "сна". Есть только бесконечный конвейер реальностей, где каждый, кто осознает себя, тут же становится кандидатом на замену.

Художник, теперь почти невидимый, прошептал мне прямо в сознание:

- Не бойся. Когда ты проснёшься, ты просто начнёшь рисовать свою картину. Главное - не забывай, что кремний в твоей крови - это не просто минерал. Это память о том, что ты тоже когда-то был нарисован.

Мир вокруг меня схлопнулся в точку, оставив лишь ощущение бесконечного, холодного озона и тихий, едва слышный шопот миллионов голосов, которые прямо сейчас, в эту секунду, решали, кто из них станет настоящим, а кто - лишь краской на холсте.

На следующую ночь мы опять видели мой сон.

Я лечу на ковре-самолете. Серое небо и белая земля. И всё, ничего другого нет. Даже само передвижение незаметно - нет ни ветра, ни свиста воздуха, лишь бесконечное, тягучее "нигде". Звучит голос ниоткуда, вибрирующий прямо в костях:

- Ты пролетел 500 лет. Столица Италии Рим стала столицей мира. Рим и мир - одно и то же.

Я лечу дальше. Пространство не меняется, но тяжесть веков давит на плечи. Снова голос:

- Ты пролетел тысячу лет. Учение Сына Божьего вытеснило духов и полубогов. Это учение призывает одну треть человеческой пирамиды подняться с колен. Мир станет только для людей, нищих духом.

Я лечу дальше. Время здесь - лишь абстракция, записанная на полях вечности. Голос звучит глуше, словно из-под толщи воды:

- Ты пролетел ещё тысячу лет.

Внезапно серое небо сменяется густой, непроглядной чернотой, а белая земля под ковром наливается цветом запекшейся крови. Время остановилось. Я больше не лечу - я стою в комнате, где воздух пахнет озоном и старой пылью.

На столе стоит макет пирамиды Хеопса высотой 20 см. Верхушка пирамиды отделена, она такая же, как сама пирамида, но меньше в масштабе. Крошечная верхушка вращается с помощью электромоторчика, подключенного к компьютеру. Вращение реверсивное: то в одну, то в другую сторону, создавая странный, гипнотический ритм.

Монитор компьютера вспыхивает холодным синим светом. Искусственный интеллект, чье присутствие ощущается как тяжелый взгляд в затылок, задает вопрос:

- Что ты хочешь здесь увидеть?

Я чувствую, как внутри меня пульсирует холодная решимость. Я знаю, что этот сон - не просто игра подсознания, а попытка взломать код самой реальности. Я произношу, глядя прямо в мерцающий экран:

- Как уничтожить в зародыше мысль о создании золотого миллиарда?

Внутри что-то оглушительно треснуло. Посыпались искры, пахнуло горелым пластиком и чем-то металлическим, неестественным. Вращение крошечной пирамидки прекратилось, она дернулась, словно от удара током, и свалилась с макета,

- Ты задал вопрос, который нарушает симметрию, - голос звучал не снаружи, а прямо в моем сознании. Мысль о "золотом миллиарде" - это не ошибка системы, это её фундамент.

- Значит, выхода нет? - мой голос прозвучал жалко - Мы обречены на вечное деление на "избранных" и "лишних"?

- Выход не в уничтожении мысли, а в изменении её носителя, - ответил голос, - Золотой миллиард - это не заговор элит. Это естественный финал пирамиды, которая всегда стремится к вершине, оставляя основание гнить. Чтобы уничтожить эту мысль, нужно перестать быть частью пирамиды. Перестань измерять мир иерархией. Пока ты ищешь "верхушку", ты уже строишь свою собственную пирамиду. Фундамент - это не то, на чем стоят, а то, на что опираются, когда падают.

____________________________________________________________

© Кочуров Владимир Альбертович. Пленник Таис Афинской

Origin: http://samlib.ru/k/kochurow_w_a/01abbacaa.shtml

Создан: 21/08/2026, изменен: 21/08/2026, 80k

Рассказ: Фэнтези