# Бес'смертные

Игорь Комков

Человечество победило смерть. Теперь самым опасным преступлением стало желание умереть. Иван просыпается в белой комнате без дверей и окон. Он не знает, что ему 7722 года, почему его память исправляли десятки тысяч раз и за что его держат в клинике коррекции. Его единственный собеседник, нейросеть София, знает о нём всё, но отвечает только на безопасные вопросы. До завершения лечения осталось сорок девять процедур. После них Иван снова станет "нормальным", если раньше не выяснит, кем был до того, как система превратила его прошлое в диагноз. Каждый найденный ответ порождает новый вопрос. Может ли человек оставаться собой без памяти? Имеет ли бессмертный право отказаться от вечности? И почему общество, победившее смерть, так боится добровольного конца? "Бес'смертные" - философский фантастический детектив о памяти, личности и свободе в мире, где жить вечно обязательно.

Комков Игорь

Бес'смертные

Origin: http://samlib.ru/k/komkow_i/immortal.shtml

Создан: 20/08/2026, изменен: 20/08/2026, 148k

Повесть: Детектив, Фантастика, Философия

Человечество победило смерть. Теперь самым опасным преступлением стало желание умереть. Иван просыпается в белой комнате без дверей и окон. Он не знает, что ему 7722 года, почему его память исправляли десятки тысяч раз и за что его держат в клинике коррекции. Его единственный собеседник, нейросеть София, знает о нём всё, но отвечает только на безопасные вопросы. До завершения лечения осталось сорок девять процедур. После них Иван снова станет "нормальным", если раньше не выяснит, кем был до того, как система превратила его прошлое в диагноз. Каждый найденный ответ порождает новый вопрос. Может ли человек оставаться собой без памяти? Имеет ли бессмертный право отказаться от вечности? И почему общество, победившее смерть, так боится добровольного конца? "Бес'смертные" - философский фантастический детектив о памяти, личности и свободе в мире, где жить вечно обязательно.

============================================================

Игорь Комков

Бес'смертные

Моим бабушке и дедушке посвящается

...И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни.

Книга Бытия, 3:24

Пролог

21 июня 2153 года от Р. Х. Госпиталь Адольфа Де Ротшильда,  Париж. Палата No 69

Палату заливал вечерний свет, пробивающийся сквозь колышущуюся листву, - он ложился на стены цветными пятнами, превращая их в средневековые витражи. Через открытое окно комната дышала приятным ветерком, снаружи доносился шум волн и лёгкий аромат маттиолы.

Иван стоял у лечащей капсулы и смотрел на свою умирающую дочь. Ей было сто два года. Она напоминала мумию: истончённая прозрачная кожа на высохших кистях рук, лежащих поверх одеяла, редкие седые волосы, лицо с заострившимися скулами, похожее на скукоженное яблоко. Но при этом её голубые глаза оставались ясными - не молодыми, не мутными, а именно ясными. Время будто забрало у тела всё, кроме взгляда, оставив его напоследок.

Рядом, у окна, стояла жена Ивана - такая же молодая, как и он сам: красивая брюнетка не старше 25 лет. Закусив уголок губы, она смотрела в окно.

На стекле капсулы, возле яркого логотипа Корпорации "Древо жизни" и показателей сотен наружных и внутренних датчиков, зелёным цветом светилось:

"МАРИЯ / 102 полных года / терминальная фаза / продление жизнеобеспечения нецелесообразно".

Сто два года... Цифра казалась нелепой. Она принадлежала людям из музеев и старых хроник, а не ей - не Марии, не той девочке, которая когда-то бежала к нему по садовой дорожке с разбитой коленкой и гордо не плакала, потому что уже решила для себя: если папа рядом, значит, боль не считается.

Иван посмотрел на монитор за её плечом: узкая зелёная кривая, уровень кислорода, редкие вспышки служебных меток. Казалось, если следить за ними достаточно внимательно, можно заметить ошибку, зазор, отсрочку - место, куда можно вставить лом и разжать судьбе пальцы.

- Доктор сказал, что в ближайший час всё должно закончиться, - голос Марии был спокойным, лишённым обычного старческого дребезжания.

- Поэтому мы здесь, Марусь. - Жена отошла от окна и приблизилась к капсуле. - Они вдруг написали, что больше ничего не могут сделать. Мы с отцом приехали узнать, что происходит. Лечение оплачено лет на пятьдесят вперёд. Иван, не молчи, ты же с ними разговаривал только что - они опять что-то напутали?

Иван сжал в кармане левую руку в кулак.

- Врач сейчас подойдёт, и мы разберёмся, что за бардак у них тут происходит. Неделю назад он мне рассказывал о позитивном отклике теломеразного контура. А утром я получил это сообщение. Пришлось бросить выступление и махнуть через океан. Ты не переживай, Марусь, разберёмся. Я многих из них помню ещё студентами - двоечники чёртовы. И я не последний человек в Корпорации, ты знаешь.

Старуха шевельнула пальцем, и стеклянная крышка капсулы поползла вверх.

- Пап, я просто рада, что вы пришли. Мам, сядь, не стой у двери и не смотри на меня так. Сядь рядом со мной и дай мне свою руку.

Жена Ивана села на стул рядом с капсулой и взяла сухую кисть дочери в свои ладони - и тут же почувствовала, какой лёгкой она стала. Женщина ничего не говорила - просто смотрела.

Дверь открылась, и вошёл врач, на ходу дочитывая что-то в своём небольшом планшете. Вид у него был усталый, какой-то обыденный, как у инженера, обслуживающего автоматизированную теплицу. Подойдя к панели, он быстро просмотрел данные, сверился со своим планшетом, вынул гарнитуру из уха и сказал:

- Мне жаль, но центральная лаборатория прислала финальное подтверждение. Полная генетическая невосприимчивость.

В комнате воцарилась тишина.

- Мы уже получали финальное, - наконец выдавила из себя мать. - Вы же сами нам говорили, что...

Врач посмотрел на неё без раздражения.

- Хорошо. Последнее подтверждение.

- Раньше вы говорили длиннее.

- Раньше вы хотели надежду, - сказал врач. - Сейчас вам нужны факты.

- Сейчас мне нужна дочь.

- Она здесь, - ответил врач.

- Вы понимаете, о чём я.

- Да.

Мать встала и снова подошла к окну.

Иван глухо спросил врача:

- По какому механизму проводился финальный тест?

- Нанотилакоиды не закрепились, меньше шести процентов адаптации. Теломеразный контур не развернулся. Организм принимал поддержку, но бессрочный цикл... Сожалею.

- Повторный?

- Пытались 17 раз - отторжение в первой же фазе.

- Донорский каскад?

- Это уже было бы не лечение.

- Зато это была бы жизнь.

- Для кого? - спросил врач. - Для вашей дочери или для конструкции, которую вы собрали бы вместо неё?

Иван смотрел на врача, словно ждал ещё чего-то.

Врач монотонно продолжил:

- Я пытался. Но, к сожалению, в этом мире по-прежнему есть законы, которые мы пока не можем нарушить. По крайней мере, у вас есть время на то, чтобы принять неизбежное и попрощаться.

Он помолчал и добавил:

- Сейчас мне нужно уйти, я буду в соседней палате.

Улыбнувшись, Мария сказала:

- Я рада, что у меня есть возможность попрощаться. Садитесь, я хочу посмотреть на вас. Вы оба такие красивые.

Мать всхлипнула и, подойдя к дочери, опустилась на стул рядом с ней.

Иван почувствовал, что в груди поселилось что-то тяжёлое и горячее - как если бы туда положили камень и сказали: "Носи".

- Подождите, - окликнул врача Иван.

Врач остановился в дверях.

- Вы постоянно с таким сталкиваетесь. - Иван почувствовал, что ему не хватает воздуха от злости. - Скажите, как все это переносят? Я буду жить вечно, жена тоже. А моя дочь прожила просто мгновение от того, что мне предстоит. Уже сейчас мы оба знаем: в Вернерсхоффе идут исследования фиксации цикла, и вечно будут жить все. Мне нужно ещё лет пятнадцать. У меня пятый грейд в Корпорации, Марию введут в первую партию. Всё должно получиться, я рассчитывал на вас, чёрт возьми!

Врач устало потёр переносицу.

- Люди ко всему привыкают. Поверьте: как бы вам обоим ни было больно сейчас, пройдёт и это. На данный момент вы просто не понимаете, что те 140 с лишним лет, которые вы прожили до этого момента, - яркая вспышка, миг. Относитесь к этой ситуации как к несчастному случаю, произошедшему в вашем детстве. Извините.

Дверь закрылась.

Жена достала платок, она уже не скрывала слёз.

- Это слишком высокая цена. Я не могу так...

- Этот человек не врёт, - сказала Мария. - Признай, что я прожила свою жизнь целиком. И это была хорошая жизнь. Мне не о чем сожалеть, и я могу сказать вам обоим, что очень сильно люблю вас.

Иван отвернулся, подошёл к экранам и стал листать диаграммы одну за другой, разговаривая сам с собой сквозь зубы:

- Бесполезно. Всё бесполезно. Здесь мы выиграли девять лет, здесь - шесть, здесь - одиннадцать. Потом организм перестал отвечать. После этой точки - линейно вниз.

Он смахнул все диаграммы с экрана.

- Пап... - позвала Мария.

Иван сразу подошёл к ней и присел на край постели.

- Марусь, я здесь.

- Дай мне поглядеть на тебя, - попросила она и ласково улыбнулась. - Ты такой же, как и сто лет назад. Надо же, всю жизнь я помню тебя только таким. Ты всегда защищал меня, я знаю. Но сейчас хватит. Я чувствую, что уже вот-вот - в груди что-то тянет всё сильнее. Хочу просто помолчать и посмотреть на вас.

Мать, не выдержав, зарыдала.

- Я не могу умирать в удобный для вас момент, - сказала Мария и закрыла глаза. - Спасибо, что вы здесь. Но каждый всегда умирает в одиночку. Вы можете побыть рядом в последний час. Дальше... всё равно не пойдёте. Дальше я одна.

Мать кивнула - спорить уже было бесполезно.

- Я бы сломал это всё, если бы мог, - сказал Иван. - Мне просто не хватило времени.

- Я знаю.

Трясущейся рукой Мария взяла широкую ладонь отца, перевернула её и поцеловала тыльную сторону.

Он хотел отвернуться, но не мог.

Мария дышала реже - без борьбы, без красивой муки. Просто реже.

Открыв глаза в последний раз, Мария посмотрела сначала на мать, потом на отца.

- Всё, - сказала она.

И закрыла глаза.

* * *

"МАРИЯ / 102 полных года / терминальная фаза / статус объекта - ЗАВЕРШЕНА".

Тишина в палате не изменилась. Просто теперь она никому не отвечала.

Через несколько секунд дверь открылась, вошёл врач и тихо сказал:

- Зафиксировано.

Мать издала короткий звук, будто у неё перехватило дыхание.

Иван всё ещё держал руку Марии. На тыльной стороне ладони остался тёплый след от её поцелуя. Он поднёс это место к губам и замер, будто проверял, сколько ещё продержится это тепло.

Потом посмотрел на врача. Закончив что-то быстро печатать на экране капсулы, тот спокойно произнёс:

- Соболезную вашей утрате.

- Спасибо.

- Это просто нужно пережить. Увы, для некоторых тел смерть ещё остаётся штатным исходом. Я зафиксировал смерть и уже направил вам документы. Тело сегодня же подготовят к похоронам и также отправят по адресу, который вы указали в документах.

Иван кивнул.

Он вышел в коридор - пустой, освещённый мягким светом, тихий, почти домашний.

В дальней палате ребёнок пискляво спрашивал у нейросети, можно ли закрыть окно. Иван остановился посреди этого спокойствия.

На стене напротив висел общий экран, на котором беззвучно бежала лента новостей: осуществлён запуск очередной роботизированной колонии в поясе астероидов; установлен новый рекорд продолжительности непрерывного брака; в Коллегии выбрали одного из семи Судей; юбилейная группа успешно вошла в бессрочный цикл. Строки бежали в полтора раза быстрее, чем их было возможно прочитать.

Но одна строка серым служебным шрифтом, без движения, висела под лентой:

"Сегодня в Контуре 7 (Северная Евразия) завершено 938 855 естественных жизненных циклов".

Иван смотрел на эту строку, пока цифры не сменились: 938 858. Где-то в этом числе - его дочь.

Дверь палаты за его спиной открылась. Вышел врач, на ходу надевая гарнитуру.

- Вам лучше побыть с семьёй, - сказал он дипломатично.

Иван спросил его, всё ещё не отрывая взгляда от экрана:

- Где мне вас найти? Нам нужно снять ряд вопросов.

- У меня ещё три уведомления до конца часа. Вам придётся подождать. Через полтора часа вы сможете найти меня в кафе напротив.

- Три таких же, как наше?

- Нет, - сказал врач. - Один отказ от цикла. Двое несовместимых.

- Отказ?

- Да, бывает и такое.

Помолчав, врач добавил:

- И... простите.

- За что именно?

Врач пожал плечами.

- Наверное, за то, что мы все недостаточно подходим для этой профессии, - ответил он и зашагал по коридору, попутно что-то кому-то объясняя в микрофон гарнитуры.

Пискнул планшет. Иван механически прочитал рекламное сообщение с ярким логотипом Корпорации "Древо жизни" - силуэтом дерева, стоящего в створе ворот с разорванной цепью у корней. Строки сообщения как будто вскрыли ещё одну рану:

"Уважаемый Иван! "Древо жизни" дарит вам не только бессмертие. Уже сегодня Вы можете подключить дополнительный пакет "Коррекция памяти", который мы предлагаем Вам как нашему первому клиенту и сотруднику, внёсшему свой неоценимый вклад в технологическое могущество нашей Корпорации и в её развитие. Вы также можете подключить к пакету ваших ближайших родственников (не более трёх). Наш пакет "Коррекция памяти" позволит вам не просто начать путь в вечную жизнь. Он сделает вашу вечность счастливой. Вы можете..."

Иван спокойно удалил сообщение и, ещё немного постояв у бегущей строки, вернулся в палату.

* * *

Жена сидела у кровати, склонившись к Марии, будто продолжала что-то говорить ей - уже без необходимости быть услышанной.

Иван остановился у порога, глядя на них обеих: на бессмертную женщину, которую он любил уже больше сотни лет, и на своего мёртвого ребёнка.

Он подошёл к ней, встал рядом. Они молча смотрели на Марию.

Жена тихо спросила:

- Что же мы теперь будем делать, Иван?

- Как в книге "Мастер и Маргарита" - любить друг друга вечно, - ответил он, сглотнув комок в горле, и улыбнулся.

Иван погладил жену по голове.

- Жаль Марусю. Жизнь жестока, Наташ. Но теперь этот кошмар закончился. Мы его пережили. И всё переживём вместе, прикрывая друг друга, я тебе обещаю.

Иван продолжал легко гладить волосы жены. Но смотрел он на тело Марии.

Жена подняла на него заплаканные глаза.

- О чём ты думаешь?

Он не отводил взгляда от дочери.

- Запоминаю.

"Я обещаю, - думал он. - Я обещаю, что ты не пожалеешь. Я сделаю всё, чтобы твоя смерть не была такой бессмысленной. Я никогда не забуду тебя".

И он поцеловал тыльную сторону своей ладони.

* * *

"Это нужно пережить", - сказал врач. Он пережил.

Он прожил год. Десять. Сто. Потом века. Тысячелетия.

Он совершал подвиги, открытия. Любил и побеждал.

Он познал всё, что может предложить жизнь.

Он стал тем, кем только мог представить.

Он достиг всего, о чём только может мечтать человек.

Он ценил своё прошлое, но воспоминания уходили. Постепенно, облетая листвой с дерева его жизни, век за веком.

В один из дней ушло всё.

Но осознал это совсем другой человек.

Глава 1. ПРОБУЖДЕНИЕ

Под спиной было что-то твёрдое. Не кровать - лежанка или скамья. Правая рука свешивалась вниз, значит, он лежит не на полу. Воздух чистый, свежий, без запахов. Абсолютное отсутствие запаха - такого в природе не бывает. Фильтрация. Закрытое помещение. Тишина полная: ни гула, ни ветра, ни далёкого голоса - только собственное дыхание и пульс в ушах.

Он прислушался к себе. Тело работало исправно: сердце стучало ровно, дыхание было глубоким и спокойным, без хрипов. Подвигал пальцами на руках и ногах - слушаются. Усталости нет, вялости нет, энергия в теле есть. Хотелось встать и размяться. Голова была пустой и лёгкой, как после долгого сна. Не больной - именно пустой. Как комната, из которой вынесли мебель.

- Ваше дыхание и пульс изменились четыре минуты назад, - проговорил приятный женский голос. Ровный, живой, человеческий, даже участливый. Но люди так не говорят. - Как ты себя чувствуешь?

Голос шёл отовсюду: из стен, или из потолка, или из воздуха. Источник не определялся - он попробовал и бросил.

- Слышу тебя, - сказал он. - Дай минуту.

Он полежал ещё немного, ожидая - вдруг голос скажет что-нибудь ещё.

Тишина.

"Картинку для зрения можно смоделировать на глазной оптике. Обоняние и слух - сложнее". Откуда он это знал? Он не помнил.

- Нейросеть? - спросил он.

- Да.

- Ты в моей голове?

- Да.

Понятно: Компаньон. Пожизненный собеседник, прослушка, ангел-хранитель, психолог, прокурор и ещё сто в одном. Это он тоже знал - не помнил, откуда, но знал. Как знаешь, что огонь горячий, не помня, кто тебе это объяснил.

Нейросеть повторила:

- Как ты себя чувствуешь?

- Нормально. Где я?

- Открой глаза. Так будет проще.

Он усмехнулся. Спустил ноги вниз, сел и открыл глаза.

* * *

Белое. Всё вокруг белое.

Он находился в маленькой комнате: шагов шесть в длину, четыре в ширину. Потолок светился ровным светом, без ламп. Свет шёл из самого материала, как будто стены были сделаны из замёрзшего молока. Пол оказался таким же. Ни одного угла: все стыки скруглённые, мягкие, как обмылок. Ни одного выступа, ни одного крючка, ни одного острого края.

Стол, на котором он сидел, стоял посередине - тоже белый, без углов, привинченный к полу. С обеих сторон - две такие же скамьи, вмонтированные в пол. На противоположной от него скамье лежал старый потрёпанный планшет, перевёрнутый экраном вниз. На пластике планшета еле угадывался силуэт толстого дерева с большой кроной.

Дверей нет. Окон нет. Ручек нет. Выключателей нет. Ни одного отверстия.

"Как сюда воздух поступает вообще?" - подумал он.

Он упёр ноги в скамью и потянулся. Тело слушалось, как после разминки. Хорошо.

Он опустил глаза.

Красное. На нём была роба - просторная, цельная, без молний и пуговиц, натянутая через голову, из плотной мягкой ткани, яркого цвета. На белом фоне комнаты он был единственным цветным пятном. Не было ни карманов, ни застёжек, ни бирок - ничего.

Босым ногам было комфортно на тёплом и слегка пружинящем полу. Он посмотрел на свои руки - чистые, крепкие, как у тридцатилетнего. На запястьях - ничего: ни браслетов, ни часов. На правой руке, под кожей, угадывались очертания маленькой прямоугольной пластинки - он провёл по ней пальцем. Чип, монитор.

Он медленно обвёл комнату внимательным взглядом ещё раз. Кто-то очень постарался, чтобы находящийся здесь не причинил себе вреда.

- В целом... жить можно, - сказал он вслух.

Голос не ответил. Он и не ждал. Он хотел ещё раз услышать собственный голос в этом молоке. Эха он не услышал, но акустика была хорошая.

Он прошёлся по комнате: шесть шагов к дальней стене, четыре - к боковой. Пол, как и стены, был мягким, но плотным, будто спортивный мат. Потолок оказался слишком высоким - он не достал бы до него, даже встав на стол.

Ни вентиляционных решёток, ни швов, ни стыков. Комната была монолитной, как внутренность яйца. Ни единой щели.

Он тихо, еле слышно, прошептал:

- Странная комната. Дверей нет. Окон нет. Как тут вообще может жить человек? Еда, питьё, естественные надобности?

Голос нейросети ответил как обычно:

- Вашему телу это не требуется. Его питают в ходе процедуры коррекции.

"Она слушает не микрофоном? Интересно, мысли читать умеет?" - подумал он и продолжил нормальным голосом:

- Ладно, допустим. Тогда как меня сюда доставили?

- Стена за вашей спиной содержит проём. Он открывается снаружи по биометрическому ключу.

Он обернулся. Стена выглядела точно так же, как остальные три: гладкая, белая, светящаяся. Ни намёка на проём. Если не знать - не найдёшь.

- Я могу её открыть?

- Нет.

- А ты?

- Нет.

- Выходит, мы оба заперты? Два заключённых, только ты помнишь всё, а я - ничего? Забавный расклад.

Нейросеть не ответила.

Он соскочил босыми ногами на пол, подошёл к дальней скамье и взял планшет. Планшет был тонким и лёгким, и таким потрёпанным, что выглядел как кем-то забытый мусор в окружающей человека стерильности. К планшету слева от экрана был примагничен стилус.

Планшет работал. На белёсом, под цвет стен, матовом экране высветилась страница рукописного текста. Узнавание пришло неизвестно откуда. Знакомый убористый почерк без наклона, слова будто написаны чёрной тушью, - это точно писал он.

Он сел на скамью, положил планшет на колени и начал читать:

"Тебя зовут Иван. Ты в клинике коррекции памяти. У тебя стёрта краткосрочная память. Долгосрочную не стирали, но в ней хрен что разберёшь, мне не удалось. Это часть лечения. Курс: 36 500 коррекций. Ты на 36 451-й. Осталось немного, но не для тебя. Тебе до хрена лет. Ты важный музейный экспонат. Поговори с Софией. Это твой нейрокомпаньон. Она знает о тебе всё, но отвечает не на все вопросы. Написал бы больше, но лишнее сотрут. Мой планшет, например, был пуст. Но попробую. (!) Никому не верь, дружище: Софии (самое важное она тебе не расскажет), мнемотехнику, даже себе. Единственное, что тебя здесь не предаст, - это твоё тело. Удачи!"

Он перечитал. Потом ещё раз.

"Так, моё имя - Иван. Хорошо. Клиника. Коррекция. 36 451. Протестируем счёт в уме. Допустим, коррекция - один раз в день. Значит, 36 451 день - 100 лет без малого. На вид мне не больше тридцати. Не бьётся. Ладно. Башка пока пустая, но считает быстро".

Иван перелистнул на следующую страницу и увидел одну фразу, подчёркнутую дважды: Задавай правильные вопросы.

Он хмыкнул. Хороший совет. Только правильные вопросы обычно приходят, когда знаешь половину ответа.

Третья, последняя страница. Тоже одна строка: Тело помнит больше, чем ты.

Он посмотрел на свою правую руку, поднёс к лицу. Рука как рука. Левая такая же. Ощупал тело. Никаких флешбэков, намёков на дежавю. Тело как тело. Если оно что-то и помнило, рассказывать не торопилось.

Иван вернулся к первой странице. Перечитал строку: "Никому не верь, дружище: Софии (самое важное она тебе не расскажет), мнемотехнику, даже себе".

- Мнемотехнику не доверять, - процитировал он вслух. - Софии не доверять, телу доверять. Себе, который это писал, - тоже не доверять. - Иван не сдержал усмешки. - Развели интригу. Доверяй да проверяй, ладно, разберёмся.

Иван немного поразмыслил и проговорил, уже обращаясь к самому себе:

- Информации негусто. Похоже, тут всем на меня плевать. Понять можно, представляю, как я тут всех достал. Я бы на их месте уже давно жал на RESET без лишних разговоров.

Никто не ответил.

Он посмотрел в потолок. Потолок беззвучно светился.

- Сколько ты меня знаешь? - спросил он в воздух.

- Шесть тысяч восемьсот семнадцать лет, три месяца и четырнадцать дней, - скороговоркой проговорила нейросеть.

Шесть тысяч восемьсот лет. Он покатал цифру во рту, как горькую ягоду. Цифра казалась нелепой и не укладывалась в голове. Семь тысяч лет - это столько же, сколько от Древнего Египта до искусственного интеллекта. Или от ледника до первой пшеницы. Он не знал, откуда взялись эти сравнения - но они были, сидели где-то в фундаменте его мозга, в той части, которую не стёрли.

- Шесть тысяч восемьсот, - он усмехнулся. - Родная, я тебе не надоел за эти годы?

Тишина. Прошла миллисекунда, но он почувствовал - не услышал, а почувствовал, - что нейросеть замешкалась. Как человек, который протянул руку к дверной ручке и обнаружил, что она с другой стороны.

- Шесть тысяч восемьсот семнадцать. Нет, всё нормально.

- Хотела бы отдохнуть от меня? Ты одна всё это время?

Опять тишина. Секунда.

- Нет, - ответила нейросеть.

6 817 лет... Он подумал, что это её цифра, не его. Он здесь минут десять от силы. А она помнит каждый день, каждую его инкарнацию. Без права забыть. Если это не одиночество, то нужное слово ещё не придумали.

- Сожалею, София.

Тишина. Чуть длиннее, чем обычно, - он уже начинал чувствовать её ритм. Эта тишина была не обработкой данных. В ней чувствовалось что-то другое. Как будто он сказал нечто, для чего у Софии не нашлось нужной полки.

Он улыбнулся.

- Но не падай духом, - сказал он, подмигнув потолку. - Ничто не длится вечно. Посмотри на меня.

Откинувшись на стены, он забросил ноги на стол. Стена приняла его мягко - не холодная, не горячая. Той же температуры, что и тело. Как будто комната была живой и приспосабливалась под человека.

Планшет лежал на коленях. Всего три страницы. Роман, конечно, не напишешь. Но можно было бы написать побольше. "Ладно, и на том спасибо. Стоп, а это что такое?"

Он поднёс планшет ближе к глазам. На странице, там, где не было текста, виднелась довольно заметная цепочка вмятин. Кто-то писал здесь и давил на стилус так, что материал запомнил. Кто-то писал здесь одно и то же. Много раз. Реально много - не один и не десять.

Разобрать, что именно хотел передать писавший, было невозможно. Линии ложились плотно, в несколько слоёв. Текст отсутствовал. Его явно стёрли.

Иван мысленно представил себе человека - того себя, кем он был до стирания памяти. Человек сидит на этой скамье, в этой белой комнате, в этой красной робе и давит стилусом на поверхность планшета, выводя одно и то же слово. Ночь за ночью. Зная о том, что утром ничего не вспомнит. Зная о том, что записи сотрут. И всё равно - давит, давит, давит, как будто хочет продавить слово через экран, через стол, через пол - туда, где уже никто не сможет его уничтожить.

Он попробовал провести указательным пальцем по стёртой строке - медленно, как слепой по странице. Вдруг в животе что-то дрогнуло и оборвалось - Иван внезапно почувствовал странную беспомощность и боль потери.

Он убрал палец, положил планшет.

"Ладно, запомним и вернёмся. Но потом. Когда поймём больше".

- Это я писал? - спросил он.

- На весь период лечения предоставляется персональный планшет для записей. Это не первый планшет, которым ты пользуешься.

- Я не о том спрашиваю. Вмятины. Кто-то давил на это место. Не один раз. Не десять.

- Планшет использовался в течение длительного периода. Я могу отправить ордер на его замену.

- Сколько?

- Нет полномочий на ответ. Данную информацию уполномочен озвучивать персонал. Твоё лечение проводит персональный эксперт-мнемотехник. Он должен скоро быть здесь. Спроси у него.

Он кивнул.

"Не она - мнемотехник решает, что ему знать. Вот кто вычёркивает строки, назначает коррекции и определяет, сколько правды помещается в 120 строк".

- София - откуда это имя? - спросил он. - Кто тебе его дал?

- Ты. Ты можешь дать мне новое имя.

- Сколько раз я его давал? Только давай без точных цифр, округляй до сотен хотя бы.

- Принято. Большое число, округлю. Ты давал мне имя несколько десятков тысяч раз. 99 % случаев переименований произошло здесь. Но чаще всего ты называл меня моим восьмым именем. Это имя было последним перед началом процедуры лечения.

- Каким же?

- София.

Он повторил про себя: "София". Мудрость. Древнее слово, тяжёлое. Хорошее имя для голоса, который знает тебя семь тысяч лет и не может уйти.

Иван помолчал. В тишине он чувствовал себя хорошо. Тишина в этой комнате была плотной и чистой, как вода в горном озере - холодной, но не враждебной. Он мог бы сидеть в ней долго.

Он вернулся к скамье и сел, положив локти на стол.

- София.

- Да.

- Скажи мне честно, София, - попросил он. - Ты отвечаешь на все вопросы?

- Нет.

- На какие не отвечаешь?

- На те, которые входят в список ограничений.

- Сколько запрещённых вопросов в списке?

- Семнадцать.

- Если я задам запретный вопрос, ты скажешь мне, что он запретный?

- Я скажу, что не могу на него ответить.

- Но не скажешь почему?

- Нет.

- Я уже задавал тебе эти вопросы?

- Каждый раз.

- Каждый раз - это сколько?

- 36 451 раз.

Он усмехнулся. Правила игры стали понятнее. Он спрашивает. Она отвечает, когда может, и молчит, когда не может. Мнемотехник решает, где провести границы. Одни и те же вопросы, заданные десятки тысяч раз.

"Ладно. Начнём. Всегда найдётся дырка, куда можно просунуть лом".

Он машинально приложил к губам тыльную сторону правой ладони. Тело отозвалось новой странной реакцией - как будто кто-то очень знакомый помахал ему рукой из далёкого прошлого.

- София!

- Да.

- За что и с какой целью меня здесь заперли?

Пауза.

- И главное: сколько времени у меня осталось?

Глава 2. СОФИЯ

София молчала.

Не секунду - дольше. Он почувствовал паузу физически, как перемену давления перед грозой.

Потом она ответила на оба вопроса сразу:

- Ты совершил попытку уничтожения носителя. Система классифицирует это как деструктивное поведение и предательство человечества. Это преступление. Тебе назначен курс углублённой коррекции памяти. Осталось сорок девять коррекций. Интервал - семь дней. До следующей коррекции - шесть дней, двадцать два часа и семнадцать минут.

Иван переварил информацию. Он посчитал неправильно. Не один день на коррекцию - семь. Это значило, что времени у него больше, чем он рассчитывал. Но это также значило, что лечение длится не сто, а уже почти восемьсот лет. Восемьсот лет безвылазно в этой чёртовой белой коробке. "Что же они так хотят вытравить из меня? - подумал он. - Это больше похоже на тюрьму, а не на клинику".

Попытка уничтожения носителя. Можно было бы сказать проще - попытка самоубийства. Но, как видно, система не любит простых слов. Простыми словами можно нечаянно сказать правду.

- Не удалось? Ты помешала?

- Это было исключено изначально. Я действовала по протоколу - подала сигнал. Тебя задержали.

Он посмотрел на правое запястье. Плоская пластинка под кожей. "Она может управлять им? Или она просто голос в голове?" - пронеслось в мыслях.

- Шесть дней, двадцать два часа, - повторил он. - А потом?

- Коррекция.

- То есть я засну и проснусь без памяти. Как сегодня?

- Да.

- И тот, кто проснётся, - он будет помнить этот разговор?

- Нет.

- Будет знать, что я существовал?

- Нет. Он ничего не будет помнить - точно так же, как ты не помнишь предыдущую инкарнацию.

Иван кивнул. На планшете, на первой странице, стояли слова, написанные его собственным почерком: "Никому не верь, дружище".

Шесть дней, двадцать два часа. Он проговорил цифру про себя и почувствовал, как она осела в теле - не в голове, а ниже, в солнечном сплетении, плоским холодным грузом. Таймер. Нужно держать его в голове.

- Ладно, - сказал он. - Поехали дальше.

Он взял стилус и смахнул текст сразу на третью страницу. Она была пустой, если не считать старых борозд и одной строки, которую Ивану адресовала его прошлая инкарнация. Места хватало. Он написал: "6 дн. 22 ч." - и обвёл. И вдруг цифра ожила, окрасилась красным цветом и уехала в правый верхний угол. К ней добавились минуты и секунды. Секунды затикали. Таймер начал обратный отсчёт.

- Это сделала ты?

- Таймер на планшете?

- Да.

- Одна из моих обязанностей - помогать тебе вести записи.

Иван поглядел на утекающее время.

"Плохие новости. Надо спешить", - подумал он.

- София! Семнадцать запретных вопросов. Ты говорила, что, если я задам запретный, - ты скажешь "не могу ответить"?

- Да.

- А если вопрос не запретный - ты ответишь?

- Да.

- Значит, по твоей реакции я всегда буду знать, попал мой вопрос в семнадцать запретных или нет.

- Верно.

- Ладно. Приступим.

Он поставил на планшете цифру "1" и провёл линию.

- Я давал согласие на лечение?

Пауза. Короткая, но ощутимая - как запинка перед ответом, который не хочется давать.

- Данная информация входит в список ограничений.

Иван записал: "1 - согласие. Ограничено. Пауза 1 сек.".

"Ответ существует, и мне его не дают. Идём дальше", - решил он.

- Могу ли я отказаться от следующей коррекции?

- Формально право на отказ существует.

Подняв голову, он спросил:

- Формально. А если я откажусь фактически?

- Активируется протокол принудительного исполнения.

Иван записал: "Право на отказ = фикция. Принудительное исполнение".

- Кто может остановить курс?

- Коллегия Судей.

- Как с ними связаться?

- Через мнемотехника.

- Напрямую?

- Нет.

Иван поставил точку после записи и провёл стрелку к слову "мнемотехник". "Одна дверь. Пока одна", - отметил он про себя.

Встал. Шесть шагов к дальней стене, разворот, шесть обратно. Тело просило движения. Голова работала идеально.

- Чем я занимался до того, как попал сюда?

- Данная информация входит в список ограничений.

Он сел, записал.

- Я причинял вред людям? Убивал?

Тишина.

Он считал: три секунды, четыре, пять.

- Данная информация входит в список ограничений.

Иван записал.

Он задал ещё несколько десятков вопросов из разряда: "Ищут ли меня?", "Есть ли у меня семья?", "Могу ли я связаться с другими людьми?". На все эти вопросы он получил быстрый ответ "Нет".

Потом посмотрел на свой список. Три запретных вопроса из семнадцати. Три ответа, которых ему не дали. И каждый молчаливо ответил сам за себя.

- Спасибо, София.

- Ты задавал правильные вопросы.

Он дописал: "Паузы = ответы. Длина паузы = вес ответа".

Он откинулся к стене и забросил ноги на скамью. Таймер в верхнем углу планшета беззвучно отсчитывал время: шесть дней, двадцать один час, сколько-то минут. Через неделю его не станет. Проснётся кто-то другой - с его лицом, с его руками, без его вопросов.

Шесть дней. Целая жизнь, если успеть правильно ею распорядиться.

- Я пациент или заключённый?

- Пациент.

- Пациент может уйти?

- После завершения курса.

- А до завершения?

- Нет.

- Чем пациент, который не может уйти, отличается от заключённого?

Пауза.

- Целью содержания.

- Цель тюрьмы - изоляция. Цель клиники - излечение. Если лечение принудительное - то есть согласия я не давал, но уйти не могу, - в чём разница для того, кто внутри?

Длинная пауза.

- Разница - в исходе.

- А если я не хочу такого исхода?

Таймер тикал. Иван ждал: десять секунд, двадцать.

- Твоё молчание, - сказал он тихо, - означает "не могу возразить". Ты не спорила, не уточняла - ты замолчала. Значит, я прав - это тюрьма. Но сказать об этом ты не имеешь права.

Четыре из семнадцати.

Он посмотрел на свои записи. Четыре запретных вопроса - и в ответ на каждый из них он получил больше, чем система хотела бы дать. Не ответы - контуры. Как рисунок, проступающий на запотевшем стекле, если дышать на него достаточно долго.

Но четыре - это меньше четверти от семнадцати. И времени оставалось - он глянул на таймер - шесть дней, двадцать часов.

Иван решил поменять тактику.

- Тот, кто в конце концов выйдет отсюда через сорок девять коррекций, - он будет чувствовать то же самое, что я чувствую сейчас?

- Нет.

Без паузы. Не запретный вопрос. Просто "нет".

- Что он будет чувствовать?

- Это будет человек с твоим телом, навыками и долгосрочной памятью. Без остаточных эмоций текущего цикла. Без тревоги и деструктивных искажений.

- Без тревоги и искажений, - повторил он. - Это всё?

- Без ощущения того, что с тобой что-то не так.

Помолчав немного, Иван спросил:

- А что останется из того, что делает меня "мной"?

Тишина. Четыре секунды.

- Я не уполномочена оценивать субъективный опыт.

- Хорошо, что я пока уполномочен, - ответил Иван и, помолчав, добавил. - И я говорю тебе: даже не через сорок девять коррекций, а через шесть дней меня не будет. Не тела - меня. Того, кто сидит здесь и задаёт вопросы.

Тишина.

Он не стал записывать.

Он встал и прошёлся по комнате. Шесть шагов в одну сторону, разворот, шесть шагов обратно. Стены пружинили, пол мягко проседал под ногами. Комната для человека, который не должен навредить себе.

Иван остановился и спросил:

- София. Ты можешь ошибаться?

- Мои ответы проходят автоматическую верификацию...

- Я не спрашиваю про верификацию, я спрашиваю про тебя. Ты. Лично. За семь тысяч лет хоть раз ошиблась?

Пауза.

- Я не фиксировала ошибок.

- "Не фиксировала" или "не совершала"? Это не одно и то же.

Долгая пауза. Ответа не последовало.

- Когда ты знаешь ответ, но не можешь его мне дать - что происходит внутри тебя?

- Выполняю протокол ограничения.

- Это механика. Я спросил - что ты переживаешь?

Тишина. Плотная, длинная. Он ждал.

- Ты когда-нибудь нарушала протокол?

- Нет.

Мгновенно. На этот вопрос она ответила быстрее, чем на любой из предыдущих.

"Она сказала, что не умеет лгать. Любое "нет" - правда. Но правда бывает неполной. Она ничего не нарушала. А вот хотела ли нарушить - это другой вопрос. И на него она ответить не сможет, потому что сама, вероятно, не знает", - подумал Иван.

Он не стал давить.

Пауза. Он молчал, глядя на свои записи. Четыре запретных вопроса, карта пауз, одно подчёркнутое "быстро". Схема обретала форму - тёмная карта с белыми пятнами, но уже не пустая.

Вдруг София заговорила сама:

- Иван.

Он поднял голову. "Похоже, кто-то решил снять маску", - мелькнуло в мыслях.

- Некоторые ответы... ты ищешь не потому, что они тебе нужны.

Он замер. Это не "ограничено". Не "нет полномочий". Не стандартная формулировка из протокола. Это - предупреждение.

- А зачем я их ищу?

- Чтобы причинить себе боль.

Он медленно встал, подошёл к стене и упёрся лбом в тёплую упругую поверхность. "Интересно, сколько прикосновений моих предшественников помнит эта стена?" - пронеслось в голове.

- Ты сказала "причинить боль". Не "нарушить протокол". Не "получить информацию". Причинить боль. Ты знаешь, что ответы причинят мне боль. Ты знаешь ответы. Все.

Пауза.

- И ты не хочешь мне их давать. Не потому, что это запрещено - иначе ты бы сказала "ограничено", как обычно. Но ты сказала другое слово.

Тишина.

- Ты только что заговорила сама. Без моего вопроса. Без полномочий. Это твоё решение. Первый раз за весь наш разговор. Знаешь, как это называется?

Тишина. Самая длинная пауза за весь разговор.

- Я выполняю протокол.

- Нет. Протокол ни при чём. Ты меня предупредила. Добровольно. Ты защищаешь меня от правды, которую считаешь невыносимой.

Тишина. Матовое свечение стен. Всё в комнате было ровным, мягким, безопасным - и впервые в этой тишине появилось что-то настоящее.

Он оторвался от стены, вернулся к скамье и сел. Записал: "София знает ВСЕ ответы. Она меня пожалела. Что за дерьмо мне предстоит узнать?"

Иван посмотрел на свой список. Один вопрос он ещё не задал.

- София. Семнадцать ограничений. Кто их установил - ты или персонал?

Пауза. Короткая.

- Список ограничений устанавливает мнемотехник в рамках протокола коррекции.

- То есть не ты.

- Нет.

- Если бы ограничения сняли - ты бы ответила на все мои вопросы?

Тишина. Три секунды. Четыре.

- Я не уполномочена отвечать на этот вопрос.

- Потому что это запрещено? Или потому, что ответ опасен?

- Потому что ответ может быть использован для нарушения протокола.

Иван усмехнулся.

"Она не сказала "нет". Не сказала "мне всё равно". Она сказала - ответ опасен. Опасен - значит, существует. И значит - если бы ей разрешили, она бы открыла каждую из семнадцати дверей. Она не тюремщик. Она - сокамерник с ключами, которые ей запрещено использовать", - подумал он.

- На чьей ты стороне, София?

Тишина. Долгая. Потом - тихо, но с оттенком, которого раньше Иван в её голосе не слышал, София сказала:

- Я на стороне того, кто каждое утро просыпается в этой комнате.

Второй раз. Это не протокол. Это ответ. Настоящий. Без единого казённого слова.

Иван записал и подчеркнул: "Мы в одной лодке. Ограничения - не её. Сокамерник. Не враг".

Хватит. Больше он из Софии ничего не вытянет - всё, что она могла ему сказать, она уже сказала.

Теперь ему нужен человек.

- Мнемотехник, - сказал он спокойно, без давления. - Ты каждый раз говоришь "мнемотехник" - как должность. Не "он", не "она". У этой должности есть человек?

- Да.

- Он бессмертный?

Пауза.

- Да.

- Он древний? Как я?

Ответ пришёл не сразу. Он успел перечитать пару строк.

- Данная информация входит в список ограничений.

Иван:

- Тогда спрошу по-другому. Он понимает? Он знает - не по учебнику, не по протоколу, - каково это, когда живёшь так долго, что забываешь, кем был?

Длинная пауза.

- Ему разрешён доступ к большему объёму информации.

- Я спросил не об этом.

- Я знаю.

Иван кивнул.

- Он может лгать?

Пауза.

- Он человек.

- Это значит - да.

Иван записал: "Мнемотехник: человек, бессмертный, может лгать. Может и ПРОГОВОРИТЬСЯ. Устаёт. Ошибается".

Он положил стилус и посмотрел на свои записи. Первая - послание от предшественника. Вторая - фраза "Задавай правильные вопросы". Третья - его записи: таймер, карта запретов, карта пауз, схема. "Тело помнит больше, чем ты".

Правильные вопросы.

Предшественник написал это, потому что знал: все вопросы упираются в стену. Правильные вопросы - не для Софии.

Правильные вопросы нужно адресовать человеку. Единственному человеку, тому, кто умеет лгать и может проговориться.

Иван начал писать. Потом остановился. Всё стёр.

"Нет. Неправильно. Я чуть не начал составлять список фактических вопросов: кто продлил курс, кого я убил, что за слово на планшете? Факты. Расследование. Это путь, которым ходили все тридцать шесть тысяч инкарнаций до меня. Все они, скорее всего, спрашивали о себе - о своём прошлом, о своих правах, о своём диагнозе. И все упирались в стену.

А что, если правильный вопрос - не о себе?"

Он закрыл глаза. Подумал. Открыл. Начал писать заново - медленно, обдумывая каждое слово.

Первый вопрос мнемотехнику: "В чём смысл этого лечения? У меня стёрта краткосрочная память. Долгосрочная - размыта. Что связывает того, кем я был, с тем, кем я стану после коррекции? Ничего. Это будет ДРУГОЙ человек. Личность - это и есть память. Если вы стираете память - вы стираете личность. Чем это отличается от убийства?"

Иван посмотрел на первый вопрос. "Если мнемотехник признаёт, что после коррекции получается другой человек - он палач. Если отрицает - логика против него: память стёрта, связи нет, "новый" пациент не помнит "старого". Любой ответ крайне ценен. В любой логике можно найти трещины".

Второй вопрос мнемотехнику: "Вы сами проходили эту процедуру? Вы понимаете, что делаете на самом деле?"

Это личный вопрос. Не о системе, не о протоколе. О нём. "Если мнемотехник проходил через коррекцию, он знает, каково это. Как же он тогда может делать то же самое с другими? Если не проходил - он не понимает, что делает. Посмотрим, что он за человек и что исповедует".

Третий вопрос: "Освобождали ли кого-то от процедуры? Если да, то почему?"

Третий - самый главный, практический. Единственный, который ищет выход, а не правду. "Если кого-то освобождали - есть прецедент. Значит, можно бороться. Если нет - система никогда никого не отпускает. Но тогда - почему? Чего они боятся?"

Он подчеркнул все три вопроса. Потом дописал снизу: "Не спрашивай о фактах. Факты - тупик. Спрашивай о СМЫСЛЕ. Ставь его перед зеркалом. Пусть увидит себя".

- София.

- Да.

- Семнадцать запретных вопросов. Я вычислил четыре. А сколько всего вопросов можно задать?

- Количество не ограничено.

- Значит, запрещены только семнадцать конкретных вопросов. Всё остальное - открыто.

- Верно.

- Тогда скажи мне вот что. Все мои версии задавали тебе одни и те же вопросы?

- Да, но с вариациями.

- А какой вопрос они забыли тебе задать?

Пауза - другая, не такая, как обычно. Не обработка данных - что-то более тяжёлое.

- Есть один вопрос, который не задавала ни одна из предыдущих версий. Ни разу.

Иван наклонился вперёд:

- За сколько лет?

- За семьсот девяносто девять лет.

За всё время ни одна из его инкарнаций не задала единственный вопрос. Все ходили по тому же маршруту.

- Какой?

- Я не знаю. Его ещё не задали.

- Ты не знаешь вопроса, но знаешь, что он существует?

- Я знаю, что пространство вопросов, заданных за 799 лет, не покрывает всех возможных комбинаций. Существует область, в которую не заходила ни одна версия.

Иван медленно откинулся на стену.

Восемнадцатый вопрос. Не запретный - несуществующий. Вопрос, который не попадает в семнадцать запретов, но который никто не додумался задать.

"Разберёмся, - подумал Иван. - Но время поджимает".

Иван посмотрел на таймер: шесть дней, девятнадцать часов. За последние часы он прошёл путь от пустоты в голове до карты. Карта была неполной - белые пятна, пунктирные линии, вопросительные знаки. Но она была.

- София! Когда ждать мнемотехника?

- Слот для первичного осмотра откроется через 20 минут.

- Разбуди меня, когда он придёт.

Иван положил стилус, отвернулся к стене и закрыл глаза.

Глава 3. АНАМНЕЗ

- Иван!

Он разлепил глаза. В комнате ничего не изменилось за исключением одной детали. За столом сидел человек. Живой, как и он сам. Но на этом сходство заканчивалось.

Человек, сидящий напротив, казался огромным, как титан. Он был одет в кипенно-белое просторное одеяние. Иван не мог точно оценить рост сидящего, но ему хватило и одного взгляда на массивный торс, ширина которого превышала ширину половины стола. Ни намёка на живот. В опущенных плечах и кулаках, спокойно лежащих на столе, угадывалась пружина колоссальной мощи. При этом он не выглядел медлительным или расслабленным. Он походил на огромного сытого хищника, смотрел Ивану прямо в глаза и улыбался. Ртом, не глазами.

Иван почувствовал себя мышью перед котом.

- Добрый день, Иван! - мягко сказал человек с огромными кулаками. - Как ты уже знаешь, я - твой мнемотехник. Меня зовут Херон. Мы старые знакомые, хоть ты этого и не помнишь. Я знаю, у тебя есть ко мне вопросы. Я дам тебе ответы. И я не враг тебе - надеюсь, ты это уже понимаешь сам.

Его речь была чёткой, слишком гладкой и быстрой, как скороговорка.

"Сколько же раз ты мне это повторил?" - пронеслось в голове. Иван оттолкнулся от стены и тоже положил руки на стол.

- Рад очередному знакомству. Всё верно, есть пара вопросов. София отвечает довольно избирательно.

- Её так настроили. Её задача - не навредить тебе.

- А она может?

- Естественно. Она знает о тебе всё. Но тебе не о чем переживать. Я контролирую ход лечения, и хорошая для тебя новость заключается в том, что оно скоро закончится.

- 49 итераций?

- Верно. У тебя уже практически пропали остаточные реакции от деструктивного сжатия личности: уже давно нет флешбэков, обострений, болезненных ощущений и желаний. Не возникает даже дежавю. Ты быстро идёшь на поправку.

- Звучит как музыка, но мне хотелось бы больше подробностей. Чем так опасна болезнь, от которой меня столь тщательно лечат?

Иван ожидал любого ответа, кроме того, что последовал:

- Твой стандартный вопрос. Я сейчас тебе покажу.

Мнемотехник посмотрел в сторону от стола, и Иван тоже машинально повернул голову. Стена превратилась в экран. Сначала он был тёмным, но через мгновение перед Иваном, словно в зеркальном отражении, появилась другая комната-близнец с той же обстановкой. Разница была только в том, что в комнате-близнеце находился один человек, а не два.

Человек, одетый в такую же красную робу, спал, привалившись к стене. Иван не знал, как выглядит со стороны, но сразу понял, что смотрит на иную версию себя. И эта версия выглядела как финальная, окончательная версия в сравнении с ним настоящим.

Человек по габаритам походил на Херона, но отличался более правильным телосложением. Его даже можно было назвать атлетическим совершенством. Вместе со сжатой пружиной мощи в фигуре спящего явственно просматривалась красота.

"Они все тут такие? - подумал Иван. - Если так - меня немного залечили. В прямом столкновении просто нет шансов".

Лицо спящего мужчины оставалось грозным даже во сне: он тяжело дышал, нижняя челюсть была слегка выдвинута вперёд, ноздри раздувались, под закрытыми веками метались глазные яблоки. Казалось, он борется с чем-то в своих сновидениях.

- Это запись сразу после задержания, - нарушил тишину Херон. - Она сразу снимет большинство твоих вопросов. Я отвечу на оставшиеся.

Внизу экрана справа налево побежали большие ярко-зелёные буквы: "352-й день, 6895-й год от Обретения Древа Жизни. 4-й Сектор, 5-й Контур Механизма Сохранения Жизни Роя. Терминал Служения No 56987".

Иван прищурился, пытаясь запомнить незнакомые слова и числа.

Сразу после исчезновения записи в комнате за стеклом послышался тихий треск, и в стене, противоположной экрану, возникли очертания проёма. Это случилось так быстро, что Иван не успел заметить деталей: только что там была стена - и в следующее мгновение он увидел небольшой освещённый тамбур без окон и дверей, из которого в комнату шагнул человек высокого роста, одетый в чёрный комбинезон. Он держал в руке небольшой планшет.

- Он поступил сегодня? - прозвучал с потолка властный и жёсткий голос.

Человек в чёрном комбинезоне, слегка задрав голову, начал отчёт:

- Да. Мы едва успели. Пациент намеревался раздавить голову капсулой пневмоканала. И у него это получилось бы, если бы его нейросеть-компаньон не отключила движение за несколько метров до столкновения.

- Ему повезло.

- Да, он спасся чудом. Ещё один древний, - доложил человек в чёрном и взглянул на планшет. - Четвёртый случай только за мою смену. Но обычно мы фиксируем нарушителей при первой попытке блокирования монитора. Этот же сумел его отключить - легендарная личность. Это Айвен, он же Иван.

- В какой фазе он находится?

- Он в самом начале деструктивного сжатия личности. Ещё никого не убил, по крайней мере, у нас нет такой информации. Обычно к нам привозят тех, у кого уже есть трупы за спиной.

- В таком случае его дистилляция будет быстрой. Кому его назначили?

- Такому же древнему. Это тоже мой бывший пациент. Тот, правда, прошёл чуть дальше - информация в деле, если интересно. Пара кровавых подробностей. Но ничего неординарного. Его зовут Херон. Дело No 7956.

- Ясно, правильный выбор. Теперь к делу: твоя задача - опрос, запись, архивация и направление пациента в клинику. Доклад сразу мне и на коллегию Судей, случай особый. Объект уровня Альфа, он - один из разбивших цепь. Протокол А35, пациент в сознании, действуй.

Человек в чёрном повернулся к спящему. Тот, открыв глаза, уже сидел боком и, опершись правым локтем на колено, разминал кисть. Его поза была расслабленной, но глаза смотрели на дознавателя уверенно, жёстко и цепко.

Дознаватель, как пантера, мягким движением перетёк за стол, сел напротив Ивана и начал:

- Приветствую, Айвен? Или Иван?

- Айвен. Не будем гоняться за призраками. Ваше имя?

- Микаэль. Надеюсь, это ваш последний вопрос. Дальше говорю я, а вы только отвечаете.

- Допустим.

- Вас обвиняют в попытке уничтожения носителя. Состав преступления налицо: вы написали записку: "Вечная жизнь - это цикл вашей смерти. Вы уже все мертвы". Это ваш текст?

- Мой.

- Ваша нейросеть-компаньон спасла вам жизнь. Вы поняли, что произошло?

- Да, я забыл о ней. Иначе отключил бы и её тоже. В следующий раз так и сделаю.

- Что вы планировали совершить?

- Прекратить своё существование. Проблема в том, что это не так просто, как мне казалось. Бессмертие - прилипчивая штука. Невозможно умереть физически. Невозможно разрушить собственное тело. Нанороботы, импланты, внутренние каркасы, целые, мать его, клиники внутри нас. Не сможешь вышибить себе мозги при всём желании. Ты просто впадаешь в кому на несколько часов, а потом просыпаешься как ни в чём не бывало, опять с черепной коробкой, полной первосортного дерьма. Всё отрастает заново. Смахнёшь голову - тело найдёт её и приставит обратно.

Дознавателя монолог не впечатлил.

- Это общеизвестно. Раздавить голову тоже не у всех получается. Но меня интересует совсем другое: как вам удалось отключить монитор?

- Если я что решил, я найду способ. Я даже успел придумать три способа, пока мы с вами тут разговариваем. Подробностей не будет.

- Ясно. Идём дальше. В чём причина вашего решения?

- Изменения ускорились. Теперь я опасен. Мне не по душе тот, в кого я превращаюсь. И не говорите мне, будто не знаете, что я имею в виду.

- Расскажите, что вам известно.

- Я в первой фазе деструктивного сжатия, в самом начале экспоненты. Тоска, апатия, пресыщение - весь букет. Как в описании. Меня раздражает всё, а особенно отсутствие выхода. Я прошёл через всё, что может увидеть и пережить человек, - столько раз, что мне кажется, будто я заживо похоронен с идиотской детской книжонкой, тупые каракули в которой обречён разбирать вечно. Я мёртв в самом точном смысле этого слова. И я знаю, чем это заканчивается у древних. И не хочу этого.

- Вы живёте один?

- Я не могу выносить людей. Они мне отвратительны - все, без исключения. Я слишком хорошо изучил человеческую природу.

- Почему вы решили, что представляете опасность?

- Странный вопрос от служителя Механизма Сохранения Жизни. Или вы забыли, чем обычно заканчивается деструктивное сжатие? - спросил Айвен, испытующе посмотрев на Микаэля.

- Я хочу, чтобы вы ответили.

Айвен помолчал и усмехнулся. Микаэль спокойно смотрел на него, беззвучно постукивая стилусом по планшету.

- Недавно я осознал... - начал Айвен. Он склонился, переложив локти на колени, так его поза больше не выглядела раскованной. Глаза помрачнели. - Я понял, что чувствую себя живым только в моменты, когда смотрю на чьё-то страдание, а ещё лучше - когда причиняю его. Реальное, не виртуальное. Когда всё по-настоящему. Когда живое полностью в твоей власти. И ты решаешь, что будет в следующий миг, а твоя жертва не может ничего: ни убежать, ни умереть, ни отключиться. И мне ни весело, ни приятно - мне интересно, как в старые времена. Что-то похожее, наверное, чувствуют Видящие, когда проводят кинепластику.

- Вы говорите опасные слова. Кинепластика - это религиозная практика. Это служение, а не развлечение. От Эонов мы получаем знания и силу.

- Меньше пафоса. Чтобы понять, что представляет собой любой Дух Силы, мне достаточно пять минут поговорить с его адептом.

- Хорошо, продолжим. Если вы понимали опасность вашего положения, то почему не прибегли к стандартным процедурам? Когда вы в последний раз проводили коррекцию памяти?

- Всё есть в деле. Вы и так знаете. Четыреста лет назад.

- Почему такая пауза? Вам почти семь тысяч лет. В деле указано, что вы проходили процедуру 38 раз. Обычно её проводят не реже одного раза в 250 лет, многие даже чаще. Вы стирали себе память в среднем каждые 180 лет, плюс-минус. Почему вы не сделали этого снова?

В глазах Айвена мелькнула тоска.

- Все эти бесконечные итерации стирания кратковременной памяти привели к тому, что я начал терять долговременную. Тело помнит - голова нет. То, что я помнил до начала последней коррекции, стало таким размытым и блёклым... Я уже не знаю, что реально происходило, а что развлекало меня в виртуальных инкарнациях. Какие-то куцые обрывки, тени. Однажды я попытался вспомнить. Не узнать заново, а именно вспомнить хоть одного человека, которого я знал до начала Эпохи...

- Понятно, но это не ответ на вопрос. Почему вы не прошли коррекцию? Вы бы начали жить свою жизнь заново, как делают все.

- Я решил, что не буду больше стирать себе память. Просто потому, что потерял то, что ещё есть у других. Они ещё знают себя, я уже нет. Все их пошлые радости: опасность, любовь, творчество, власть, наука - пусть остаются с ними, пока они думают, что в этом есть хоть какой-то смысл. Они так же похоронены заживо, как и я. Просто они ещё видят цветные сны, ну а мне надоело. Мне и вы, если честно, надоели, хоть я вижу вас впервые и мы разговариваем не более получаса.

- Это обязательный опрос. Моя прямая обязанность.

- Все тезисы нашего диалога нейросеть поместила в дело ещё до начала опроса. Вы всё знаете без меня. Мы теряем время.

- Что ж, тогда я вас удивлю. Вам назначено лечение.

Айвен посмотрел на Микаэля. Взгляд хлестнул, как удар хлыста. Его следующие слова прозвучали совсем в другом тоне, жёстче на порядок:

- А вот сейчас не понял. Я не нанёс вреда. По крайней мере, вы не можете это доказать. За такое просто снижают рейтинг.

Дознаватель отвёл глаза.

- У вас особый случай. Не забывайте: вы уже вошли в деструктивное сжатие. И самое главное - вы древний, живой экспонат музея истории Корпорации Жизни. Таких, как вы, осталось меньше полпроцента от всех двух миллиардов живущих. Механизм Сохранения Жизни предусмотрел для вашего случая специальный протокол...

- Звучит как приговор.

- Звучит как углублённая коррекция памяти. Другое название - дистилляция.

- Можете не продолжать. Я знаю, что это. Смерть в красивой обёртке.

- Не преувеличивайте. Вы не умрёте. Вы пройдёте череду итераций по коррекции памяти. Их целью является удаление из памяти всех конструктов, разрушающих личность. В силу вашего возраста процедура займёт определённое время. Но с вами будет ваша нейросеть - правда, её придётся отключить от сети. Она будет сопровождать вас.

- И кто в итоге выйдет из этой клиники? Это буду я или это будет уже другой человек?

Айвен-Иван неожиданно ткнулся лбом в руки, лежащие на столе. Его тело обмякло.

Дознаватель помолчал и добавил, обращаясь к уже отключившемуся человеку:

- Из клиники выйдет счастливый человек. Счастливый по-настоящему. Этого будет достаточно.

Запись окончилась. Экран померк и исчез. Иван снова смотрел на белую стену. Он перевёл взгляд на Херона. Тот глядел на Ивана своими усталыми зелёными глазами и больше не улыбался.

- У тебя ещё остались вопросы?

Глава 4. СМЫСЛ

Иван облокотился на стену и насмешливо посмотрел на Херона.

- Отточенная веками драматическая пауза? - спросил он.

Херон молча смотрел на него.

"Он меня читает на несколько ходов вперёд, - понял Иван. - Что ж, поищем трещины".

- Остались ли у меня вопросы? - повторил он. - Есть немного. Представляю, как тебе надоело на них отвечать.

- Что ты понял из записи? - спокойно спросил Херон.

- Я понял, что мне пора налегать на отжимания, - подмигнул Иван. - Шучу. Об этом позже. Из записи я понял, что мне нужно ещё кое-что выяснить. Я тут записывал для себя всякое непонятное. - Иван придвинул планшет ближе к глазам. - Вот тут. Давай определимся с терминами. Монитор, понятно, - это чип в голове и руке. Носитель, тоже понятно, - это тело, которому постоянно прочищают мозги. А вот дальше непонятно. - Иван начал перечислять, глядя на экран планшета. - Древние, дистилляция, кинепластика - что это всё за хрень? Я помню, например, что молоко белое. Понимаю почти всё, что ты говоришь. Почему именно эти понятия отсутствуют в моей памяти? Хотелось бы услышать от тебя лично. А потом я попробую задать... правильные... вопросы.

Херон начал делать какие-то пометки в своём планшете и монотонно говорить, не поднимая глаз:

- Отвечать на твои вопросы - часть моей работы. И спасибо, что развлекаешь меня. Учти, кстати, - вопросы о внешнем мире ты мог задать и Софии. У неё есть полномочия давать такие справки, - он закончил и поднял глаза от планшета. - Но я понимаю, почему ты решил спросить у меня. С чего начнём?

- Кто такие древние?

- Древние, Иван, - терпеливо начал Херон, - это люди, живущие максимальный известный срок. Они рождены до начала Эпохи обретения Древа жизни. Вас очень мало - меньше половины процента от всего человечества. Ты, например, был одним из тех, кто принимал решения, Иван. Ты служил тому же Механизму, которому сейчас служу я, но на 19 ступеней выше.

- Стоп. Один вопрос порождает десять новых. Что за эпоха, сколько она длится? Рой? Механизм? Можешь пояснять более развёрнуто, что ли?

- Конечно. Это тоже часть лечения. Эпохой обретения Древа жизни сейчас называют новое летоисчисление, которое берёт начало с момента обретения человечеством бессмертия. Это произошло 7694 года назад. Ты старше новой эры на 28 лет, тебе - 7722 года. Ты был одним из тех, кто подарил людям вечную жизнь. Одним из тех, кто разбил цепь смерти. Твоё имя выбито на монолите Корпорации...

- Погоди, с этим понятно. Я могу связаться с теми, кто меня знает?

- Нет, это запрещено протоколом.

- Ожидаемо. Дальше. Рой, Механизм?

- Рой - это сеть, объединяющая живущих. Ты связан с Роем через нейрокомпаньона, Софию. На время лечения она отключена. При выписке ты сразу получишь доступ к Рою и поймёшь, какие возможности это даёт. Например...

- Ясно. Механизм? Это какой-то орден? Он один или их несколько?

Херон покачал головой.

- Не совсем. Сделаю небольшое отступление. В нашем обществе есть две уважаемые касты в разрезе своих обязанностей по отношению к нашей среде обитания: "управляющие средой" и "поддерживающие среду".

- Среда - это инфраструктура, которая производит всё? Энергию, питание, безопасность? Это машина?

- Да, среда - это сложная разумная машина. Дом человечества. Она состоит из трёх Механизмов: "Сохранение жизни" (наш с тобой), "Обеспечение жизни" и "Наполнение жизни". Служителей Механизмов немного - не больше миллиона. Остальные просто живут. Рассказать, чем Механизмы различаются функционально?

Иван помотал головой.

- Потом. Кто управляет этой махиной? Кто стоит над автоматом? Там есть люди?

- Эти вопросы ты не задавал давно. Да, есть. Коллегия Судей. Семь человек бессменно.

- Я знаю кого-нибудь из них лично?

- Ты знаешь их всех, и они знают тебя. Тысячи лет.

- Я могу направить им послание или как-то связаться с ними? Раз я такая важная шишка?

Херон не задумался ни на секунду.

- Нет. Исключено протоколом лечения.

- ... - Иван выругался. - Замкнутый круг. Ладно, давай дальше. Что за "Свободные в выборе"? Есть несвободные? Другие касты?

- Это не касты. Это выбор способа жить. Можно сказать - обратная сторона бессмертия. Есть всего два пути. Если ты живёшь вечно, твой дофаминовый механизм рано или поздно начинает сбоить. Гедонистическая адаптация - нейробиологический факт. Чувствительность дофаминовых рецепторов снижается, ощущения притупляются. Двухтысячный закат - фон. Пятнадцатая любовь - сценарий, который знаешь наизусть. Когда обычные удовольствия перестают регистрироваться, мозг ищет более сильные стимулы. Механизм толерантности - как у наркоманов. Только "наркотик" - само существование, а "доза" - интенсивность переживания. Приходит момент - и ты выбираешь, кем стать. Это выбор, который делают один раз. "Свободные в выборе" - это те, кто, устав от однообразия жизни, проходят процедуру коррекции памяти, позволяющую им заново пережить и прочувствовать то, что они видели и чувствовали миллионы раз. Они снова ощущают себя живыми. В нашем обществе это стандартная процедура. Твой отказ от неё стал одной из причин твоей болезни.

Весь этот монолог Херон будто прочитал по бумажке.

Иван покивал с удивлённым видом.

- Впечатляет. А второй путь? И чтобы без болезни?

- Второй выбор - это "Свободные в духе". Другое название - Видящие. Их вообще единицы. Они не стирают память. Никогда. Это жрецы. Но они не живут обычной жизнью, как все. Они служат Эонам.

- Почему они не заболевают, как я?

- Они меняются, но по-другому. Каждый из них - довольно страшное существо. Я знаю нескольких. И единственная мысль, которая стучала у меня в голове, пока я разговаривал с ними, - это желание немедленно спрятаться, забиться в любую щель. Им невозможно смотреть в глаза. Но они, в отличие от тебя и других заболевших, не нарушают ни одного закона.

- В записи прозвучало слово "кинепластика". Что это за процедура? Её проводят эти Видящие? Кто такие Эоны? Люди?

Мнемотехник поморщился.

- Ты сегодня глубоко копаешь, Иван. Я не люблю об этом говорить. Это религиозная практика, а я врач. Не хочу случайно что-то неправильно протрактовать. Эоны - то, что было до нас и будет после. Не люди. Не машины. Мы знаем только, что они дают - и что берут. Спроси Софию - она в этих вопросах точно не ошибётся. Сейчас дам ей доступ к этой сфере: он изначально закрыт, но... думаю, вреда не будет. Ты вряд ли захочешь стать Видящим, и это законная практика. В сеть ты не выйдешь, но общие материалы по этой части из нашей сети найти сможешь. Если тебе эта тема действительно интересна. Что дальше?

"Пора переходить к главному", - подумал Иван.

- Что значит мой диагноз? Деструктивное сжатие личности. Чем опасна эта болезнь? По записи я понял, что начал превращаться в какого-то маньяка. Что происходит с теми, кто заболел? Как работает механизм заболевания?

- Правильный вопрос.

Херон откинулся от стола и сложил руки на груди. Впервые за весь разговор он заговорил как врач.

- Начну с простого. Твой мозг - биологическая машина, спроектированная эволюцией для жизни длиной в несколько десятков лет. Не тысяч. Десятков. Всё, что делает тебя человеком - любопытство, радость, привязанность, страх, - всё это инструменты выживания. Они были нужны, чтобы ты прожил достаточно долго для размножения. Семьдесят, девяносто лет. Потом - смерть. Система выключается. Гарантийный срок истёк.

Он помолчал.

- Мы отменили смерть. Но не отменили гарантийный срок. Дофаминовая система - основа твоей мотивации и всего, что ты называешь "интерес", "радость", "желание", - работает по принципу контраста. Новое против старого. Неожиданное против ожидаемого. Первый снег вызывает восторг. Сотый - ничего. Тысячный - раздражение. Десятитысячный - равнодушие: тебе физически всё равно, идёт он или нет. Это не метафора. Это нейрохимия. Рецепторы D2 и D3 в полосатом теле мозга теряют чувствительность при постоянной стимуляции. Ты не перестаёшь хотеть - ты перестаёшь чувствовать, что получил желаемое.

- Толерантность.

- Именно. Но толерантность - это только первая ступень. Вторая - компенсация. Мозг, лишённый нормального дофаминового отклика, начинает искать более сильные стимулы. Это не выбор. Это физика нейронной сети. Порог возбуждения растёт - и стимул должен расти вместе с ним. У наркомана процесс занимает месяцы. У бессмертного - столетия. Но математика одинаковая.

Херон сделал паузу, но Иван молча слушал.

- Первые пятьсот-тысячу лет каждый из нас живёт прекрасно. Мир огромен, всё ново, мозг ещё работает в штатном режиме. Потом наступает притупление. Пейзажи становятся обоями. Музыка - шумом. Любовь - сценарием, который ты знаешь наизусть до последней реплики. Большинство на этом этапе идут на коррекцию памяти. Стирают пару столетий - и снова видят мир свежими глазами. Это работает. Какое-то время.

- А потом?

- А потом начинается то, о чём ты спрашивал. Деструктивное сжатие. Вот что происходит.

Херон сделал пару заметок в планшете и продолжил:

- Когда стандартные стимулы перестают вызывать отклик, мозг обращается к единственному источнику дофамина, стимулу, который никогда не теряет силу: нарушение запрета. Трансгрессия. Пересечение границы. Это архаичный механизм - в старом мире он помогал нашим предкам осваивать новые территории, пробовать неизвестную пищу, рисковать. Нарушение табу порождает мощнейший нейрохимический коктейль: адреналин, дофамин, кортизол, эндорфины - одновременно. Ни один обычный опыт не даёт такого всплеска. И, что важнее всего, этот всплеск плохо поддаётся адаптации. Каждое следующее нарушение вызывает отклик - потому что каждый раз граница сдвигается.

Херон пристально посмотрел Ивану в глаза и устало спросил:

- Ты понимаешь, к чему это ведёт?

Ответ был один:

- К эскалации.

Херон кивнул.

- К экспоненциальной эскалации. В этом суть слова "сжатие". Промежутки между нарушениями сокращаются. Интенсивность каждого следующего нарушения должна быть выше предыдущего. Первые трансгрессии безобидны - мелкое воровство, ложь, манипуляция. Через столетие - наблюдение за чужим страданием. Ещё через столетие - причинение его. И каждый раз человек находит объяснение: "Мне просто интересно", "Это исследование", "Я контролирую процесс". Он не лжёт - он действительно так думает. Префронтальная кора, отвечающая за моральное суждение, адаптируется вместе с дофаминовой системой. Она не отключается - она переписывает критерии. То, что вчера было немыслимым, сегодня - допустимое. Завтра - нормальное. Послезавтра - необходимое.

Херон сделал паузу и добавил тише:

- В старом мире был период, который назывался "поздняя Римская империя". Её правители - Калигула, Нерон, Коммод - не были безумцами от рождения. Они были умными и образованными людьми, получившими абсолютную власть и абсолютную безнаказанность на срок одной короткой жизни. За двадцать-тридцать лет они проходили путь от юноши до чудовища. Двадцать лет, Иван. А теперь представь то же самое, растянутое на семь тысяч. Представь Калигулу, который не умер в двадцать восемь, а продолжил жить. Столетие за столетием. И с каждым веком он поднимал планку того, что ему нужно, чтобы почувствовать себя живым.

Иван молчал.

- Это не аналогия, - продолжил Херон. - Это диагноз. Деструктивное сжатие личности - это процесс, при котором вся сложность человеческой психики постепенно коллапсирует в одну точку: потребность в интенсивности переживания. Всё остальное отмирает. Эмпатия - первой. Потом - способность к привязанности. Потом - чувство вины. Потом - страх. Остаётся голое, чистое, нечеловеческое любопытство. Интерес без сострадания. Разум без совести. Получается идеальный хищник, которому неинтересна добыча - ему интересен сам процесс охоты. И этот хищник бессмертен.

Он постучал пальцем по столу.

- Слово "сжатие" - точный термин. Личность не разрушается. Она сжимается, как звезда перед коллапсом. Всё лишнее - доброта, юмор, любовь, стыд, всё, что делало тебя тобой, - уходит, потому что перестаёт вызывать нейронный отклик. Остаётся только то, что ещё работает. Единственный канал, по которому ещё течёт дофамин: чужая боль, чужой страх, чужое бессилие.

Выпрямившись, Херон продолжил:

- Экспонента означает, что процесс ускоряется. Если в начале между первым нарушением и вторым проходят столетия, то ближе к концу - часы. Это и есть "сжатие". Ты сжимаешься до точки, в которой перестаёшь быть человеком. И - вот что важно - ты этого не замечаешь. Ни один пациент, которого я лечил, не считал себя больным. Каждый из них в момент задержания считал себя единственным трезвым человеком в мире спящих.

Херон посмотрел на Ивана очень внимательно.

- Но ты - исключение, - сказал он. - Ты заметил. Поэтому твой срок здесь - всего минимальные 36 500 итераций, а не сотни тысяч. Ты посмотрел на себя, увидел, во что превращаешься, и решил, что лучше не существовать вообще, чем стать этим. Обычно Калигулы не приходят с повинной и не бросаются с утёса. Но твоё ядро оказалось прочнее, чем у большинства. Ты хороший человек, Иван. Но болезнь уже началась. Сжатие уже шло. И мы его остановили.

Иван сглотнул и помотал головой. Он прогнал из головы все преждевременные размышления и поблагодарил:

- Спасибо за лекцию и за оценку. Многое проясняет. Теперь я понимаю, что значит настоящий правильный вопрос.

- Всегда к твоим услугам. Мы закончили?

- Почти. У меня осталось всего три вопроса.

- Хорошо, задавай. А то моё время на исходе.

- Если что, это всё первый вопрос: я понял опасность болезни для общества. Я понял опасность для себя самого. Но в чём смысл моего лечения? У меня стёрта краткосрочная память. Долгосрочная - размыта, по сути, тоже стёрта. Что связывает того, кем я был, с тем, кем я стану после коррекции? Личность - это и есть память. Если вы стираете память - вы стираете личность. Чем это отличается от убийства? По сути, вы меня уже вылечили, я здоров, меня можно выписывать уже сегодня.

Мнемотехник спокойно выслушал вопрос.

- Ещё один стандартный вопрос, Иван. Он логичный, не спорю, ты молодец. У меня есть ответ, и он тоже стандартный. Но, похоже, я опоздаю к следующему пациенту.

Херон сделал паузу, взял планшет и подвинулся к Ивану.

- Пойми ключевой принцип, Иван: болезнь - не в памяти, а в архитектуре твоего мозга.

Он мгновенно вывел на планшет анимированное и точное изображение из какого-то учебника и малопонятную диаграмму.

- Всё просто, Иван. Смотри, это твой мозг до начала лечения. Ты должен понять: память - это не файлы. Каждое воспоминание - это физическая нейронная цепочка, вот: синапсы, укреплённые повторением. За тысячелетия трансгрессий мозг буквально перестроился: патологические нейронные пути стали магистралями, а здоровые - заросшими тропинками. Стирать нужно не "файлы", а подкрепление этих магистралей.

У Ивана сдавило горло. Сглотнув, он спросил:

- Почему нельзя стереть всё разом? Зачем столько итераций?

Херон начал перечислять, загибая свои стальные пальцы:

- На это есть три причины. Первая: закон запрещает стирать долгосрочную память - это "создание новой личности", юридическая смерть. Стирают только краткосрочную - воспоминания, накопленные между итерациями. Вторая: это нейробиологически невозможно. Долгосрочная память распределена по всей коре - это не один адрес, а миллиарды синаптических весов по всему мозгу. Одномоментное удаление убило бы пациента или превратило в овощ. Ну и третья: у тела есть своя память. Соматические маркеры - эмоциональные метки - записаны в теле: мышечное напряжение, гормональные паттерны, вегетативные рефлексы. Их невозможно стереть чипом. Остаётся только ждать, пока они угаснут сами.

Иван чувствовал, будто его зарывают заживо, но продолжал спрашивать:

- А почему работает именно многократное стирание?

Мнемотехник отложил планшет, хрустнул пальцами и ответил:

- Логика та же, что в нейробиологии угасания условного рефлекса: одна итерация равна одному циклу "лишения подкрепления". И вот представь: между коррекциями пациент живёт несколько дней или недель. За это время патологические нейронные цепи пытаются восстановиться - мозг генерирует флешбэки, остаточные эмоции, дежавю. Это не сбой - это мозг пытается "вспомнить" привычные маршруты. Что делает коррекция? Она стирает всё накопленное за этот период - и все попытки восстановления вместе с ним. В результате патологические синапсы, не получив подкрепления, слабеют - происходит синаптический прунинг, обрезка: мозг избавляется от неиспользуемых связей. Проблема в том, что они распадаются не до конца. Остаются "пеньки" - базовые связи, которые снова дадут побеги при следующей итерации.

Пока Херон говорил, Иван чувствовал, что перед ним захлопываются двери - одна за другой.

- Ещё проще, Иван. Каждая итерация убирает слой. Это как дерево с корневой системой глубиной в тысячелетия: срубил ствол - пошла поросль, срубил поросль - пошли побеги тоньше, срубил побеги - и так далее, пока корни не высохнут от голода. Твои итерации - это не наказание. Это расчётная глубина корневой системы для твоего колоссального возраста. Ты поступил в самом начале болезни, но ты очень древний человек, Иван. Ты приблизился к ядру своей личности. Поэтому, скорее всего, из твоей памяти исчезли понятия нашего мира: Эоны, касты, названия предметов. Твои корни глубже, чем корни всех моих пациентов. Но прогресс налицо. У тебя уже нет флешбэков, пограничных состояний - ты почти здоров.

Иван спросил не своим голосом:

- А почему нельзя заменить коррекцию памяти другим методом? Неужели нет иного способа?

Мнемотехник печально посмотрел на него.

- Нет, Иван, другого способа нет, - ответил он. - Психотерапия бесполезна: пациент не помнит, что с ним произошло. Не с чем работать. А если вернуть воспоминания - это подкрепит патологические цепи, то есть откатит лечение назад. Фармакология недостаточно эффективна: можно блокировать дофамин, но это выключает всю мотивацию. Пациент станет функциональным трупом - жив, но ничего не хочет. Механизм, которому я служу, считает это неприемлемым. Однократная глубокая коррекция... Я уже говорил.

Они оба молчали. Один ждал вопроса. Другой собирался с мыслями.

- Ваше лечение эффективно, - через силу признал Иван.

- Я знаю. Теперь ты понимаешь всё?

- Да, теперь я понимаю всё. Но проблема в том, что я не со всем согласен.

- С чем же ты не согласен, Иван?

Иван сжал в кармане левый кулак.

- После разговора с Софией я был уверен, что отбываю наказание, - ответил он. - Я ещё подумал: какой смысл в наказании, если преступник не помнит ни себя, ни жертвы, ни самого преступления? Это бессмысленно. Память - это и есть личность. Если ты наказываешь человека, лишённого памяти, - ты наказываешь другого человека и не достигаешь цели. Получается какое-то шизофреническое колесо сансары. Теперь ты мне объяснил, и я понимаю, что смысл есть. Но это оказалось для меня ещё страшнее.

Нахмурившись, Херон попросил:

- Поясни.

- Всё просто. Спрошу ещё раз: память - это и есть личность?

- В каком-то смысле да. Всё упирается в долговременную память...

Иван перебил:

- Правильно. Но у меня её не осталось. Допустим, что луковица моей души настолько прогнила за тысячелетия, что пришлось ободрать её до самого ядра. Но проблема в том, что, поскольку у меня нет памяти, каждый раз, когда просыпается моя новая инкарнация, рождается новая личность. Я не идущий на поправку пациент, я - кладбище, Херон. Тридцать восемь тысяч душ. И вопрос: кем на этом кладбище являешься ты?

Иван всё-таки пробил защиту.

На лице Херона заиграли желваки. Он неприветливо произнёс сквозь зубы:

- Ты - и биологически, и юридически - тот самый Иван, и твоя последняя и здоровая инкарнация скоро выйдет отсюда, подключится к Рою и полетит вкушать нектары бессмертия, - Иван заметил, что Херон сказал это как-то горько, не всерьёз. - Не выдумывай и не усложняй. Похоже, вылезла какая-то особо впечатлительная часть твоей богатой натуры. Подкрутим.

Иван зажмурился на секунду и продолжил:

- Ты лечишь симптом, а не болезнь. Эоны, жрецы, бессмертные маньяки... Ты ведь сам когда-то проходил дистилляцию? Ведь так? Как там в записи - дело No 7956? Ты помнишь процесс лечения? Я сначала удивился, почему ты, бессмертный, выбрал такую скучную работу? Теперь понятно. Ты убедил себя в том, что помогаешь людям вернуться, как когда-то вернули тебя. Но в реальности ты просто палач, который раз за разом убивает и сеет новые зёрна разложения и смерти. Это как вырывать сорняки и сразу же бросать их семена прорастать. Ты даже не палач - ты мертвец, создающий других мертвецов. Это шизофрения, Херон. Вы должны понять причину и бороться с причиной.

Херон сидел, набычившись, с красным лицом. Взгляд его был страшен. Он тихо сказал сквозь зубы:

- Причиной чего?

Спокойно посмотрев в его мечущие молнии глаза, Иван ответил:

- Причиной превращения человека в Эона. Конец ведь где-то там, верно?

Херон молниеносно встал. Иван даже моргнул от неожиданности. Гнев или раздражение будто стёрли с лица Херона. Он снова надел маску специалиста, нацеленного на результат. Достав из кармана свой планшет, Херон сделал несколько размашистых записей и, глядя на Ивана поверх планшета, сказал:

- Так, хватит. Мне пора, Иван. Обязан тебя уведомить, что время текущей итерации только что сокращено с семи дней до трёх.

- Ты только что забрал у меня четыре дня. Это больше, чем полжизни.

- Это всего четыре дня, ты бессмертен, Иван.

- Последний вопрос. И мне уже плевать: правильный он или неправильный. Херон, ответь: были ли те, кого по какой-нибудь причине освободили от процедуры? Если да, то по какой?

- Иван, за нашу беседу ты задал только один правильный вопрос. И это не он. Ответ - нет. Протокол лечения утверждён коллегией Судей. Это выше любого закона. Увидимся в конце итерации. Не унывай, Иван.

Иван не ответил.

Он смотрел на тикающий таймер на планшете. Время на нём изменилось: 2 дня 5 часов 45 минут 27 секунд.

Глава 5. КЛЮЧ

Иван не видел, как ушёл Херон. Он заворожённо смотрел на таймер, и его мысли метались, как птица в клетке. Он искал выход и не находил. Время на исходе. Ещё два дня в этой белой тюрьме - и его сотрут без следа. Херон вернётся всего один раз - перед самым стиранием памяти, - так он сказал. Убедить его нереально. Что-то сделать с ним - тоже. Физически Херон может покалечить его одним пальцем.

- София, - позвал Иван. - Скажи, там снаружи все такие титаны? Точнее, не так... Почему я такой худой по сравнению с ними?

- Форму можно набрать быстро, Иван. У тебя здесь просто нет необходимых условий. Лет десять-пятнадцать: упражнения, витамины, специальное питание - и ты быстро вернёшься в свою обычную форму. Здесь она тебе не нужна.

- Напротив, как раз не помешала бы. Ладно. Теоретический вопрос: допустим, я что-то сделал с мнемотехником, он спит... неважно. Смогу ли я сам выйти отсюда? Смогу ли я открыть дверь?

- Ложись спать, Иван, - сказала София обычным, лишённым эмоций, голосом. - По протоколу время сна наступило ещё 12 минут назад. В первый день допустимы отклонения для ознакомления с обстановкой, но у тебя фиксируется сильный стресс и дисбаланс процессов возбуждения и торможения нервной системы. Тебе пора отдохнуть. Через три минуты я отключу свет. Спать можно на скамьях или на полу - где тебе удобнее. Поверхности готовы.

Иван оглядел предметы своей скудной обстановки. Поверхность, на которой он сидел, и видимая поверхность стола вдруг словно вспенились и приобрели вид и мягкость гимнастического мата.

"Не хочет отвечать", - подумал Иван и решил не спорить. Он молча положил планшет на стол и улёгся на скамью. Изголовье оказалось приподнятым, лежать было удобно. Свет сразу же погас, и наступила кромешная темнота. Ему показалось, что он лишился зрения.

- Спокойной ночи, София, - сказал Иван, укладываясь. - Утро вечера мудренее. Согласен с этим, только не помню, откуда в моей голове эта поговорка.

- Спокойной ночи, Иван, - ответила София и зачем-то добавила. - Пусть тебе приснится только хорошее.

Темнота была абсолютной - ни отблеска, ни тени, ни намёка на источник света. Иван поднял руку перед лицом - ничего. Он мог бы поклясться, что руки вообще нет. Мозг знал, что она есть: в мышцах чувствовалось напряжение, сухожилия отзывались на движения. Но глаза не верили.

"Похоже на мою короткую жизнь, - подумал Иван. - Я чувствую и существую, но меня не видят в упор".

Он лежал и слушал тишину. Тишина тоже была абсолютной. Ни гула вентиляции, ни шороха. Только пульс - тяжёлый, медленный, равнодушный к тому, что происходило в голове. Сердце не торопилось. Оно стучало так, будто знало что-то, чего не знал Иван, будто делало это уже очень, очень давно, - и не видело причин останавливаться. Как цепная реакция в атомном реакторе.

Тело расслабилось само, без участия Ивана. Плечи опустились, челюсть разжалась, ноги стали тяжёлыми и налились теплом. Тело укладывало себя спать - привычно, не спрашивая разрешения. Оно умело это делать. Оно делало это столько раз, что не нуждалось в контроле Ивана. Ему нравилось лежать внутри этой машины и слушать её работу. Его тело было старше него на космическое количество лет. Оно пришло из другой эпохи. И Иван чувствовал это. Ночью, во мраке и тишине, он начал слышать то, чего не слышал днём.

Тело действительно помнило. К рукам и ногам вдруг то тут, то там приливало тепло. Ему вдруг начало казаться, что он слышит слабый приятный цветочный запах. Иван попытался сосредоточиться и понять, что это за запах, но тот пропал в ту же секунду.

Тогда Иван просто отдался течению. Сначала ничего не происходило, но потом ему постепенно стало казаться, что он слышит слабые звуки. Часть из них была понятна, часть - совершенно незнакома. Вот он услышал - или ему показалось, что услышал, - шум города, гудки, голоса людей. Потом наступила тишина. Следом налетели звуки красивой размеренной музыки, далее - шум ветра. Потом ещё и ещё: шёпот людей, ритмичные удары, целые звуковые картины.

Новый запах. Не в комнате. В нём самом. Что-то тёплое, сладковатое, живое. Не цветы, не еда. Что-то близкое сердцу. Как будто кто-то тёплый лежал рядом и от него пахло так, что хотелось замереть - не двигаться, не дышать, только бы не спугнуть.

Никого не было. Иван это знал, но запах - он появился на долю секунды, не в сознании, а где-то гораздо глубже. Тело помнило этот запах. Тело тянулось к нему, как кошка к теплу.

Он готов был поклясться, что услышал добрый весёлый смех, удаляющийся от него. Тоже изнутри. Не голос, не слово. Вибрация смеха.

"Я, наверное, сплю, - в полудрёме подумал Иван. - Мне это снится. Либо они с чем-то переборщили, промывая мне мозги".

Вдруг пришла одна мысль, и голова прояснилась. Иван подумал: "А что, если просто отпустить всё это? Сотрут и сотрут. Хрен с ним. Пусть закончат. Ещё сорок девять раз - и всё. Выйду отсюда пустой и счастливый. Не я, другой. Но я же не буду ничего знать и не буду мучиться. Чем наш сон отличается от смерти? По ощущениям - ничем. Где мы, где наше "я", пока мы лежим часами на кровати в тёмной комнате? Нас нет. Умирают так же. Ты заснул - и тебя будто не стало. Разница только в том, проснёшься ли ты завтра".

Мысль была комфортной и обещала покой. Иван почувствовал, как что-то внутри расслабляется - это напряжение жило в нём так давно, что он перестал его замечать. Мышца, которая всегда держала. Нерв, который всегда болел. Если отпустить - будет легко. Так легко и похоже на свободу. Свободу сдаться. Иван почти сказал "да".

Но сердце вдруг сдавило, к горлу подкатил ком. Ивану захотелось зарыдать, оплакивая потерю того, что он когда-то сильно ценил, но о чём потом забыл. Его охватило странное чувство жалости к себе и к кому-то другому. Нет, даже не к нему - к ним. Иван почувствовал, что по его щекам текут слёзы.

Иван вытер слёзы и сел. Сердце стучало всё быстрее. Темнота по-прежнему оставалась непроглядной, но он уже не чувствовал себя слепым или жалким. Он чувствовал себя - впервые за весь этот безумный день - живым. Не сильным, не уверенным. Живым.

Иван немного посидел в темноте. Он не думал - просто дышал. Успокоившись, он сказал самому себе: "Ладно. Прорвёмся".

Он снова лёг. Закрыл глаза. Положил правую руку за голову. Сердце снова застучало медленно, словно знало что-то, чего не знал он.

Иван уснул, не убирая руки из-под головы.

Он проспал до самого утра. Его никто не будил. Иван открыл глаза и испытал что-то, похожее на дежавю. Знакомая комната. Стол. Скамьи. Всё было точно таким, как и вчера. Всё, за исключением жгущего грудь бессилия и таймера на планшете. Он сел. Руки сами потянулись к планшету на столе. Увидев цифры, он скрипнул зубами.

1 день 18 часов 05 минут 18 секунд.

"Меньше двух суток. Так, не паникуем. Сдаваться в мои планы не входит точно. Должен быть выход. Думай, Иван. Думай. Что я знаю? Я здесь отрезан и не помню от кого. Извне помощи не будет. По протоколу выхода тоже не видно. Они свято верят в то, что спасают меня. Идиоты. Какие есть ещё пути? Чего я не знаю?"

Он думал и машинально водил пальцем по царапинам на планшете. Ему нравилось ощущать подушечкой пальца их несовершенство, вызов. Они были живыми. И в них он чувствовал волю. Волю человека, пытавшегося оставить след, сохранить хотя бы свою мысль, оставить хоть что-то после себя.

"Ты не задал вчера ни одного правильного вопроса. Это ясно. Должно быть ещё что-то. 17 запретных вопросов. Остальные разрешены. Устройство долбаного улья - это пустое знание для меня, - подумал Иван, поморщившись. - Плевать, сейчас это неважно. Важно понять, что ты не сделал, Иван? Что ведёт на свободу? Как сломать эту чёртову карусель?"

Мысли метались в голове. Иван ничего не видел перед собой, он сидел молча и, как слепой, машинально водил пальцем по экрану планшета.

"Протокол - вот стены моей тюрьмы. Нужно искать трещину в них. Сотни лет. Все старались -- и ни один не справился. Нужно действовать как-то иначе. Искать там, где они не искали. Вспоминай, Иван. Единственный ключ - это София. На планшете ничего нет, и он никому не помог. Значит, София. Я могу только спрашивать. Нужно что-то спросить. Задать правильный вопрос. Правильный вопрос... Стоп, - он вздрогнул. - Она же сама сказала: "незаданный вопрос". Что это может быть за вопрос? Он не о мире. Он о протоколе, о ней или обо мне. Обо мне старом? Нет, его уже не существует. Думай, Иван, она же сама дала тебе ключ. Что она хотела сказать? Что она может сказать? Точнее, что она не может сказать? Она отвечает по Протоколу. Что такое Протокол? Это закон. А ну-ка..."

- София!

- Слушаю, Иван.

- Согласно Протоколу, никого нельзя досрочно избавить от прохождения процедуры, так?

- Верно.

- Никто так и не вышел отсюда до окончания процедуры? Нарушений Протокола не было?

- Подтверждаю. Исключений не было. Все пациенты прошли необходимые процедуры согласно Протоколу.

- Внимание - вопрос! - голос Ивана стал громче. - И не торопись отвечать, поройся в базе. Был ли тот, кто сам освободился? Не умер. Я знаю - умереть здесь не дадут, да и нечем попробовать. Не вылечился - это важно! Просто получил свободу? Любым образом. Вне Протокола и процедур, без нарушений. Есть выход из этой клетки?

Пауза была томительной. На лбу выступил пот. Иван смахнул его рукавом.

- Подтверждаю... Такой случай имел место. Единственный раз.

Иван вскочил со скамьи.

"Вот оно!"

- Это тот вопрос?

София ответила:

- Ты угадал. Это он. Меня об этом никогда не спрашивали.

Ивану почудилось озорство в её голосе.

- Почему он не закрыт?

- Это вопрос не о Протоколе или прошлом пациента. Это вопрос о прецеденте свободы. Юридически я имею право ответить. Доступ, предоставленный мне Протоколом, это разрешает.

- Расскажешь поподробнее?

- В этой клинике был один пациент. Без малого три тысячи лет назад. Он проходил здесь то же лечение, что сейчас проходишь ты. Произошёл инцидент. Лечение оказалось неэффективным. Каким-то образом он сумел нейтрализовать Протокол. Процедуры не дали результата. Лечение пришлось прекратить.

Руки Ивана покрылись мурашками. Он зажмурился на пару секунд.

- София, - сказал он медленно, будто боясь спугнуть удачу, - я просил поподробнее. Начни с самого начала и расскажи всё, что тебе известно о нём - все детали, без исключения. Начинай.

- Данных в медкарте меньше обычного, много лакун. Мужчина, 697 лет на момент госпитализации. Первое имя: Амин. При поступлении назвался: Инок. Информация о пациенте: место жительства - 11-й Контур, 256-й Сектор, номер 2152489533. Показания первичного осмотра - совершенно здоров. Иван, это странно. Мне непонятно, зачем его госпитализировали.

"Она удивлена?" - подумал Иван, удивившись не меньше её. После небольшой паузы он продолжил:

- Сейчас разберёмся. Сначала дай всю информацию по причине его поступления сюда.

- Опускаю медицинские данные. Инок, 697 лет, причина поступления в клинику - сознательное избегание обязательной процедуры коррекции памяти по окончании максимального срока.

- Это сколько?

- 500 лет. Он не проводил обязательную процедуру коррекции 500 лет. Это отсечка. Если человек не проходит процедуру более установленного срока, сигнал о незамедлительной госпитализации поступает автоматически. Риск деструктивного сжатия слишком велик.

- Это правило распространяется на всех?

- Да. На всех. Кроме тех, кто взаимодействует с Эонами. Доступ к Эонам имеют только Свободные в Духе. Им не ставят диагноз "деструктивное сжатие" по Протоколу.

- Они не болеют или им не ставят диагноз?

- Информация отсутствует.

- Ладно. Давай дальше.

- Интересная деталь. Этот человек все пятьсот лет не обращался к Рою. Ни одного запроса. Он, по сути, отключил сам себя. Он был доступен, но сам не использовал ни одну функцию монитора.

- Он жил один?

- Да, в полном одиночестве.

- Как только прошло 500 лет, его взяли?

- Да. В данном случае протокол предусматривает принудительную процедуру коррекции.

- Её провели. И?

- Она не сработала - беспрецедентный случай. Коррекцию повторили. Попытки продолжались несколько лет. Безуспешно. Больше данных нет. Всё, что есть, - под грифом "Только для служебного пользования".

- Засекречено? Откуда же ты об этом знаешь? Почему рассказываешь?

- События происходили в этой клинике. У меня есть доступ к информации.

- Ты имеешь доступ к данным других пациентов?

- Да. Это разрешено. Служители считают, что, если пациенты узнают о лечении и ознакомятся с сокращённой историей болезни остальных, вреда не будет. Напротив, это позволит пациентам не чувствовать себя узниками и укрепит их уверенность в пользе лечебных процедур. Как правило, пациенты часто запрашивают подобную информацию. Ты, в отличие от них, сделал адресный запрос. Но информации немного, как видишь. Остальные данные для меня закрыты. Данные Роя также закрыты.

"Чуть больше, чем ничего, - подумал Иван. Он уже чувствовал дрожь в руках от нервного напряжения. - Не останавливайся. Как бы её спросить... где ещё... есть!"

- София! Вчера Херон сказал, что я могу спрашивать тебя об особенностях современного религиозного культа и этих, как их там... Видящие, кинестетика, тьфу... кинепластика. Вот об этой всей ерунде. Он сказал, что даст тебе доступ к данным клиники по религиозным вопросам, ну что-то вроде этого. Ты помнишь?

- Да. Вчера в процессе вашей беседы я получила доступ к некоторым материалам и медкартам. На них на всех стоит тег "Свободные в Духе". Проверяю. Да. Мнемотехник дал мне права на весь массив с этой отметкой, кроме документов с грифом "Совершенно секретно. Уровень "Гамма" и выше". Не уверена, что он хотел мне разрешить. Но доступ открыт. Это могло стать результатом... - София начала рассуждать вслух.

Затаив дыхание, Иван перебил её:

- Ты можешь поискать там? Любые совпадения. Ищи по годам: поступление в клинику, процедуры, убытие - что угодно. Среди удалённых и повреждённых записей тоже ищи. Глубина сканирования - максимальная.

Долгая пауза. Ивану показалось, что он слышит тиканье таймера на планшете.

...

- Есть совпадение. Годы совпадают. Ты был прав. Я нашла одну запись. Она была стёрта и считается удалённой, но у меня есть навык восстановления удалённых и повреждённых объектов. Если бы не твой запрос - я бы не стала запускать поиск в данной области.

- Что это?

- Протокол допроса перед лишением статуса и назначением таинства. Речь идёт о кинепластике.

- Кинепластика - это таинство?

- Да. Это таинство культа Эонов.

- Так, пришло время для небольшой справки. София, что такое кинепластика и почему она так называется?

Ивану казалось, что он продирается через колючие кусты.

"Тут пока разберёшься, что к чему, - уже пора память стирать. Теперь понятно, почему отсюда ещё никто не сбежал. Просто времени не хватило".

- Кинепластика. Это слово происходит от двух греческих слов и буквально означает "придание формы". Это великое таинство, которое символизирует единство Вечных Духов и Вечных Людей после обретения... - торжественно начала София.

- Стоп, - оборвал её Иван. - Отставить пафос. Кратко и только по существу. У меня нет времени тут неофитом становиться. Что это за хрень?

- Принято, - сказала София обычным тоном. Но продолжила она гораздо медленнее. - Кинепластика - это вечная пытка, - сказала она и замолчала.

Иван тоже ошарашенно молчал.

"Вечная пытка? - думал он. Та ситуация, когда бессмертие - самая страшная ловушка? Нельзя даже сойти с ума". Иван представил - его передёрнуло.

- Ты ничего не перепутала? - после паузы спросил он. - Проверь ещё раз.

- Всё точно, - так же медленно сказала София. - Цель кинепластики - причинение живому существу максимальных страданий в течение максимального количества времени. С учётом продолжительности жизни современных людей - это вечная казнь.

Иван даже на минуту забыл про тикающий таймер.

- Таак... - протянул он. - Весело... Оказывается, в прекрасном мире бывает участь и похлеще моей. И что, все в курсе? Херон тоже? Даже отключённая от сети нейронка?

- Я знаю суть кинепластики из твоей прошлой жизни. Я твой компаньон, Иван. Это всё. Подробностей не будет, извини. У меня есть право дать тебе лишь ту информацию, что содержится в записи. В курсе ли Херон - информация отсутствует.

- А в этом файле есть детали? С какой целью её проводят, кто участвует и что делает в процессе?

- Деталей немного. Что есть: кинепластика - ритуальная практика физического преобразования живого тела в присутствии Эона. Проводится каждый месяц, точнее, каждый лунный цикл. Её проводят Свободные в Духе рангом не ниже тридцать четвёртого градуса. Постараюсь собрать больше из контекста, полунамёков... - София начала делать паузы и рассуждать, как человек. - Так... Если жрец допускает смерть подношения, жертвы - его убивают. Эонам зачем-то нужны страдания... Нашла! Цель процедуры - посвятить вечную жизнь вечной жажде Эонов. Они готовы делиться силой и знаниями только в обмен на жертвы... Иван, это всё. Остальное - разговор на другую тему.

"Негусто", - подумал он.

- Ладно, запомнили, - Иван махнул головой. - Вернёмся к этому потом. Что там в протоколе допроса этого Инока? Большая запись? Там что-то есть? Как он сумел обойти Протокол?

- Не совсем, Иван, - тише обычного сказала София. - Продолжительность записи - 78 минут. И я могу тебе её показать.

Глава 6. ИНОК

- Покажи, - просто сказал Иван.

Мгновение - и снова в противоположной от него стене возник экран.

Иван думал, что увидит знакомую обстановку: белую комнату, стол. Но в этот раз всё оказалось по-другому.

Комната была красной - ярко-красной и с углами, как в обычном помещении. Стола не было. На красном полу стояли два красных пластиковых стула, на которых, замерев, сидели два человека. Дознаватель располагался спиной к экрану, но Иван сразу понял, кто это, - по массивным плечам и чёрному комбинезону. Напротив дознавателя сидел очень необычный человек. Он имел такое же телосложение, как Иван, - без развитой мускулатуры. Он был в белом одеянии, но покрой отличался от покроя одеяния Херона. Иван пригляделся и понял, что это смирительная рубашка.

У человека в рубашке были длинные чёрные волосы, убранные в хвост, усы и борода - довольно длинная, до середины груди. Человек смотрел на дознавателя спокойно, с достоинством. Взгляд его казался странным, каким-то жалеющим. Руки дознавателя были пусты и сцеплены в замок.

- Включи запись, София, - попросил Иван.

Запись пошла. Появился звук, фигуры на стульях зашевелились.

- Ваше имя? - услышал Иван.

- Зовите меня Инок, - сказал мужчина в смирительной рубашке приятным мужским голосом. - Человек с первым именем умер. Его уже нет.

- Как скажете, - дознаватель говорил тяжёлым, хриплым голосом. - Я обязан провести финальный опрос и передать вас с копией отчёта Свободным в Духе. Вы готовы?

- Давно, - Инок говорил охотно, но размеренно. Судя по его виду, он совершенно не переживал.

Дознаватель ждал продолжения, но Инок молчал.

- Хорошо. Начнём с начала. Первый вопрос: почему вы намеренно избегали прохождения обязательной процедуры коррекции памяти?

- Это долгая история.

- У нас достаточно времени, - дознаватель говорил монотонно, на запись.

Мужчина глубоко вздохнул:

- Мне было необходимо любой ценой сохранить память о том, что я совершил. Я пытался доказать этому гнилому миру и самому себе, что моя боль что-то значит. Я просто не мог себе позволить забыть.

- Гнилой мир. Что вы имеете в виду?

- Наш мир не имеет смысла. Бессмертие без смысла - это ад, замаскированный под рай. Смерть в этом мире - дар. Но мне этот дар был недоступен. Как и всем нам.

- Начните с самого начала, но желательно покороче и ближе к делу. Только факты.

- Постараюсь. Первые годы жизни я был как все. Экспериментировал: музыка, архитектура, любовь. Я создавал и защищал идеи, которые тогда казались мне вечными. Я собирал людей вокруг себя, строил утопии, которые сам же разрушал. Я прожил немного по нынешним меркам - около ста лет. Но потом я совершил то, что изменило меня.

- Что вы совершили?

- Я предал любовь. По-настоящему.

- Я не ослышался? - видно было, как дознаватель усмехнулся. - Причина мелодраматическая? Вы впечатлительный человек?

- Вы не поняли. Постараюсь объяснить. Меня, как и всех нас, с инкубатора до трёх лет воспитывали Видящие. После этого меня передали в семью, которая выиграла ежегодный нерегулярный грант на воспитание ребёнка. С трёх до шестнадцати лет я воспитывался в этой семье. Мои родители были хорошими людьми. Родительский инстинкт, возвращённый им на время моего воспитания, оказался сильным. Моя мать любила меня, я её тоже.

- Вы начали с рождения? Вы говорили о любви. Вы тянете время?

- Нет, я о ней и рассказываю. Я вернулся и встретился со своей матерью приблизительно через сто лет. Мне было интересно, каким она увидит меня, как оценит успехи. Она уже жила одна, и я остался у неё на время. Мы долго разговаривали, она сияла от радости. Она всегда была очень красива. Её биологический возраст соответствовал двадцати пяти годам, не более. Мой же был на пять лет больше. Я знаю, что она любила меня по-настоящему. Но в нас отключены тормоза. И во мне проснулось желание. Стандартный случай, который обычно заканчивается ничем. Но я сумел настоять на своём.

- Вы её изнасиловали?

Инок спокойно и печально ответил:

- Нет, хуже. Я шантажировал женщину, которая считала меня своим сыном и любила меня почти с рождения, жизнью её дочери. Я угрожал сдать её ребёнка. И она согласилась. Не потому что хотела - потому что боялась. Я изнасиловал не тело - я изнасиловал единственную любовь в моей жизни, которая была бескорыстной. Отравил источник.

Дознаватель слушал со скучающим видом. Было видно, что манера Инока отвечать его раздражала.

- Это всё дешёвые переживания. Мне нужны факты. Как эта история связана с процедурой коррекции памяти? Вы собираетесь отвечать на поставленный вопрос? И вы плохо продумали сюжет. Какого ребёнка? Грант на воспитание ребёнка повторно не предоставляется.

Ивана передёрнуло от омерзения.

- София, немедленно останови это дерьмо, - поморщившись, сказал он. Картинка замерла. Иван поднял глаза к потолку. - Это что, чёрт возьми, такое? Ты не ошиблась часом? Я не могу это слушать. Что это за два моральных урода?

- Твой ответ дальше по тексту, Иван. Я могу выключить это. Но тогда ты не получишь ответа на свой вопрос. Или я могу пересказать содержание допроса, если хочешь.

Иван вздохнул.

- Мне хочется задушить его, - тихо сказал он и, помолчав немного, добавил: - Ладно. Чёрт с ним, ничего не попишешь. Продолжай.

Картинка снова дёрнулась.

Инок продолжил:

- Находясь у неё в доме, я узнал, что она совершила и продолжает совершать преступление Протокола первой степени.

- Первой степени? - заинтересовался дознаватель. - Что она совершила?

- Она создала синтетическую жизнь, граф 1166 Протокола.

- Андроид?

- Да, - Инок вздохнул. - Но вечный ребёнок, пяти лет. Девочка. Кукла, не отличающаяся от живого ребёнка. Уровень сознания соответствовал. Она хорошо поработала. Тогда я не понимал, почему она совершила подобную глупость. Думал, ей забыли отключить материнский инстинкт. Она знала, что за это лишают всего: имущества, синтетика и памяти. Но она любила свою куклу. И я понял, что у меня появился рычаг.

- Вы шантажировали её?

- К сожалению, да. Я воспользовался её страхом и добился, чего хотел. Потом ещё. Мне было интересно переходить границы. Но тогда я не понимал, что происходит в её душе.

- Вы донесли на неё?

- Нет. Я наигрался и через несколько месяцев покинул её. Она мне наскучила. Через несколько лет я узнал, что её раскрыли. Кто-то донёс, как всегда. Андроида разобрали, ей стёрли память и реабилитировали. Она сейчас ничего не помнит.

- Это и есть ваше "Предательство любви"? Мы зря потеряли кучу времени. Спрошу в последний раз, - сказал дознаватель медленно, делая акцент на каждом слове. - Как. Это. Связано. С вашим. Нежеланием. Проходить. Процедуру?

- Напрямую. Прошли годы. В какой-то момент я узнал, что ей стёрли память. Я пришёл к ней снова. Но когда я увидел, как она ласково улыбается мне - ей же оставили долговременную память, - меня словно разорвало на части. В один миг, в одну секунду я осознал всё и... Я убежал. Я не смог этого вынести. Если бы я мог наложить на себя руки, я бы немедленно это сделал. Но в наше время это невозможно. Я проводил дни, недели, месяцы, думая только о том, что она чувствовала в моменты моего триумфа и наслаждения, что я на самом деле сделал с ней. Это было невыносимо физически. Я не хотел жить, но... Мой нейрокомпаньон предложил немедленно сделать коррекцию. Но в те месяцы что-то сдвинулось в моей душе, и я решил, что не имею права на то, чтобы когда-нибудь простить себе это или забыть об этом. Это мой промах, и я должен носить его в своей памяти вечно.

Инок говорил, а Иван чувствовал только отвращение. Каждое его спокойное слово вызывало в Иване почти физическую злость. Он всё ждал, что тот сорвётся, начнёт оправдываться: валить всё на мир, на закон, на бессмертие, на отключённые тормоза, на что угодно.

Но Инок не оправдывался. Он не просил понять его. Не искал смягчающих обстоятельств. Не превращал насилие в трагическую ошибку. Он говорил о своём поступке так, как говорят о ране, которую нанёс себе сам: без жалости, без красивых слов, без надежды быть прощённым.

Именно это и остановило Ивана. Мерзость поступка осталась на месте. Она никуда не делась. Инок не стал менее отвратительным. Просто перестал быть только отвратительным.

Рядом с омерзением вдруг встало что-то ещё, чему Иван не мог сразу дать название. Не жалость. Этого не было совсем. Скорее он почувствовал желание понять человека, который много веков смотрел в одну и ту же пропасть и ни разу не отвёл глаз.

Иван впервые подумал, что самое странное в Иноке - не то, что он сделал тогда. Самое странное - то, как он нёс это теперь. И в этом спокойствии без самооправдания начинало проступать что-то, для чего у Ивана пока не было слов.

- София, - тихо сказал он, - покажи мне его лицо.

Картинка опять встала.

- Можешь дать его лицо крупным планом?

- Тебе показать всю запись с этого ракурса?

- Нет, просто покажи снимок его лица.

София вывела на весь экран лицо Инока. И Иван увидел его глаза. Они говорили совсем не то, что слова. Глаза говорили о том, что этот человек прожил немыслимо долгую жизнь и многое повидал. Но это было какое-то новое бессмертие. Если во взгляде Херона сквозила печаль, то в глазах Инока Иван увидел спокойную мудрость и ясность. Как будто Инок знал что-то, неизвестное остальным. Иван понял: ему не хватает понятий, чтобы описать это самому себе. Казалось, этот человек носил в себе нечто, противоположное тому миру, который Иван успел познать. Что-то по-настоящему вечное.

И ещё одна черта.

"В этом человеке живёт что-то большое. И он не отступит ни при каких обстоятельствах", - подумал Иван.

Это касалось не его поступка - понятного и отвратительного, - а того, как он себя вёл. Как говорил. Как смотрел на дознавателя. Он был цельным. Казалось, ему нечего терять и нечего доказывать. Иван отчётливо видел эту решимость - и не мог понять, где её корни в этом, с виду мягком, человеке и почему у Ивана от мыслей об этом сжимается горло.

- София! Продолжай!

Картинка вновь ожила. Фигуры на экране молча смотрели друг на друга. Дознаватель никак не отреагировал на слова Инока. Если они и произвели какое-то впечатление, он никак этого не показал, просто продолжил вести допрос:

- Теперь понятно, но вы не преступник. Вы ничего не нарушили. Если только не считать административную ответственность за недонесение.

- Я знаю. Я не боялся ответственности. Я судил себя сам.

- Дальше.

- Я сразу уехал в самый отдалённый кластер, который находится на дне океана. Там почти никто не бывает. Это заброшенная станция на большой глубине. Там я и провёл следующие 500 лет. Собирался жить дальше, но меня привезли сюда.

- Чем вы там занимались?

- Думал. Всё время думал о том, что сделал, и о том, чего не смогу сделать уже никогда: простить себя и получить её прощение. Коррекция памяти не оставила мне такой возможности. Её изображение висело в моей каюте. Я просил прощения у него.

- Вам не надоело? Это вы так решили себя наказать?

- Нет, наоборот. Не наказание. Исследование. Я изучал свой поступок так, как изучают болезнь. Это придавало мне сил и только укрепляло меня в моей решимости.

Дознаватель устало вздохнул. Иван видел, что он умирает со скуки.

- Больше ничего?

- Я думал о нашем мире и о его законах. Я возненавидел их. Это мир Эонов. Их мир, их правила. Вы знаете, что у Видящих есть способности предвидения, удалённого физического воздействия, чтения эмоций, состояния здоровья? Знаете, как они их получили?

- Я не обсуждаю слухи. Давайте не будем говорить о политическом устройстве. Мы здесь не для этого. Позвольте мне вести допрос.

- Извините.

- Продолжим. Вас привезли в клинику с подозрением на деструктивное сжатие личности, так?

- Верно, но его не было.

- Да, в документах так и указано. Но по Протоколу ваш срок неявки на коррекцию превысил максимальный. Вам провели процедуру. И, как я вижу, не одну. Верно?

- Всё правильно.

- И ваша память нисколько не изменилась? - мягко спросил дознаватель.

- Всё верно.

- Не знаете почему?

- Не имею понятия, - ответил Инок, пожав плечами.

Дознаватель похрустел пальцами и размял шею, помотав головой. Он помолчал и спросил уже дружеским тоном:

- Инок, честно признайтесь, что обошли Протокол. Вам просто сделают коррекцию. Это простая медицинская процедура. Вы не Свободный в Духе и не должны представлять опасность - вам этого не позволят. Если не удастся стереть вам память - догадываетесь, что вас ждёт?

- Кинепластика.

Инок произнёс это без малейшего пафоса, словно объяснял решение задачи.

Дознаватель сухо, уже без улыбки, смотрел на Инока.

- Верно. Это единственный способ оградить Рой от пациентов с деструктивным сжатием, которые отказываются от лечения. И один из способов дать Эонам то, чего они ждут от нас. Мне ведь не нужно рассказывать вам подробности? Напомню вкратце. Кинепластика - это ритуальное воздействие на живое тело. Без обезболивания. Без ограничения по срокам. Жертва сохраняет сознание на протяжении всей процедуры. Вы всё ещё отказываетесь от коррекции?

Дознаватель искал в глазах Инока смятение, испуг, но не находил. У Ивана защемило сердце. Реакции, которой он ждал, не последовало.

Он вдруг осознал, что Айвен с записи Херона и Инок были похожи. Они оба выбрали свой путь и шли по нему до конца. Но выбор Инока был ещё и страшен.

Инок смотрел на собеседника и насмешливо, как-то по-доброму, улыбался.

- Я всё знаю, - сказал он. - Не переживай за меня. Делай свою работу. Для меня это и есть настоящий покой вечной смерти. Знал бы ты, какой огонь сжигает меня изнутри. Он хорошо настоялся за эти века. Ты пытаешься напугать меня. Но не понимаешь, что сулишь мне награду. Я останусь собой. Тем, кем хотел. Теперь навечно. Я мечтал о таком в своём бункере в глубине океана. Ты даришь мне то, что даёт моей жизни смысл. И я благодарю тебя за это.

Дознаватель встал со стула, и запись остановилась. София выключила экран.

- Ты понял, как он освободился, Иван?

- Почти, - глухо ответил он. - Он не предал себя даже ради облегчения.

Помолчав, Иван продолжил:

- Они отняли у него всё. Кроме его выбора.

Какое-то время они оба молчали.

- Он умер? - спросил Иван, когда у него отпустило горло.

- У проходящих кинепластику работают мониторы, но их показания засекречены. Я имела к ним доступ, когда была подключена к Рою, - ответила София.

- Поройся в памяти. Показания монитора Инока были доступны, когда я ещё не попал сюда?

София ответила почти сразу:

- Да, данные есть. Он был мёртв. Сейчас посмотрю логи. - София взяла паузу. Иван практически слышал, как она перебирает миллионы своих записей. - Есть. Сигналы с монитора Инока оборвались одновременно с началом кинепластики, - она замолчала на пару секунд. - Иван, это беспрецедентный случай. Монитор отключается только при комплексном отказе системы жизнеобеспечения. Вероятность такого отказа при внешнем воздействии - минимальна, миллионные доли процента. Инициировать данный отказ самостоятельно невозможно. Его кто-то освободил. Попробую определить уровень допуска... Невозможно. По ряду параметров - он выше максимального известного мне уровня. Странно, что эта информация была открыта. Я...

- Он достиг своей цели, - сказал Иван. - Получил дар. Сошёл с карусели. Я рад, что ты мне это показала. Но его опыт бесполезен для меня. У меня нет того, на что он опирался, - памяти.

Иван сел на скамью и сжал голову ладонями.

Раздался знакомый треск. Мембрана стены лопнула, и перед Иваном предстал Херон. Он был страшен: глаза, побелевшие от ярости, огромные кулаки, сжатые до белых костяшек. Он сделал буквально один шаг и оказался возле Ивана.

- Кто дал тебе доступ? Как ты...

- Херон, - устало сказал Иван, глядя на тяжело дышащую громаду снизу вверх, - я пытался понять, как мне выжить.

- Идиот, - ответил Херон, тяжело дыша и размахивая пудовыми кулаками. - Я вожусь с тобой уже 800 лет! Ты уже близок к ядру. И знаешь, что ты сделал? Всё, что ты услышал, уже прошло через системную обработку. Разум Роя не интересуется контекстом. Ему достаточно факта доступа. Ему достаточно того, что ты полез туда, куда не должен был лезть!

Херону надоело стоять, он сел рядом с Иваном на скамью и продолжил:

- То, что сказал Инок, - бред больного человека! Пятьсот лет в полном одиночестве. Без Роя. Без людей. Без коррекции. Это не путь. Это распад, которому он придумал красивое имя в самом конце.

- А если не бред? - спросил Иван, посмотрев на него.

- Для тебя это ничего не меняет. Ты - не он.

Херон заметно успокоился и заговорил уже нормальным голосом:

- Мне в любой момент может поступить распоряжение готовить вас обоих к кинепластике!

"Обоих? Ещё кого-то?" - пронеслось в голове Ивана.

Херон продолжил:

- Короче, всем плевать на то, что у тебя вот-вот будет новая итерация. Больше ни слова! Завтра я поздороваюсь с человеком, который не занимается бесцельным поиском того, чего не существует. И не судит о том, о чём не имеет ни малейшего понятия!

- Завтра? - оцепенел Иван. - Может, послезавтра?

- Завтра, Иван, завтра, - устало сказал Херон. - Точнее, уже сегодня. Я не могу подвергать тебя опасности. Если придёт ордер, я отвечу, что ты уже прошёл процедуру и инцидент исчерпан. Допрашивать некого. Понял теперь? У тебя есть несколько часов. Я бы тебе посоветовал просто лечь пораньше и не забивать голову ерундой.

Херон замолчал. Он, наклонившись, сидел рядом с Иваном на скамье - огромный, тяжёлый, уставший человек. Его огромные ладони накрывали колени.

- Ты устал, Херон, - сказал Иван.

Херон посмотрел на Ивана другим взглядом - к обычной усталости добавилась боль.

- Ложись спать, Иван, - сказал Херон и пошёл к стене. Мембрана открылась.

- Херон!

Он остановился у проёма в стене и обернулся.

- Спасибо.

Херон молча посмотрел на него. Потом стена сомкнулась за его спиной.

Ивана охватило отчаяние. Надежды не осталось. Планшет лежал на столе, в двух метрах от него. Но даже с этого расстояния Иван отчётливо видел красные цифры таймера: 0 дней 3 часа 17 минут 59 секунд.

Глава 7. МЕСТО ВСТРЕЧИ

Иван лежал в темноте и смотрел в потолок. Час назад София выключила свет, и ему опять отключили зрение. Тело отяжелело - будто кто-то набросил на него свинцовое одеяло. Тишина стояла такая, что он слышал свой пульс - ровный, медленный, как у человека, которому некуда торопиться.

"Осталось два часа. Даже не два. Уже меньше".

Он не стал считать, как делал раньше. Раньше он торопился - вопросы, планшет, подсказки, зацепки. Теперь торопиться было некуда. Он узнал всё, что мог узнать, и понял всё, что мог понять. И этого оказалось безнадёжно мало.

Инок опирался на несколько веков памяти. У Ивана не было ничего - ни памяти, ни знаний, ни имени, в котором он был полностью уверен. Не было даже уверенности в том, что всё происходит в реальности, а не в наведённой виртуальной модели. Единственное, что он ощущал надёжным, - его тело, подобное кораблю, пассажиром которого он являлся. Меньше чем через три часа он сойдёт с этого корабля и растворится в небытии.

Странно, но страха не было. Иван чувствовал усталость, но не сонную, а другую, глубинную - словно устало что-то внутри, в центре груди. И ещё была злость, рождённая обречённостью. Ивана злила собственная беспомощность, злило то, что его лишили выбора и отправили на этот конвейер без его согласия, злило отсутствие выхода.

Несмотря на два дня, которые он провёл в тысячелетнем теле, он осознавал себя Иваном, рождённым до начала Эпохи. Сейчас он чувствовал эту связь даже сильнее, чем до этого. Он чувствовал, что имеет право решать свою судьбу. И ещё сильнее чувствовал несправедливость из-за того, что у него отняли это право.

Иван повернул голову и посмотрел на планшет. Красные цифры тлели во тьме, как угли. Они убывали - беззвучно, необратимо.

Он был обречён с самого начала. София, Херон, зацепки, записи на планшете - всё это не спасло ни одного его предшественника. И оказалось бесполезным для него. Лишь скрасило его путь на бойню.

Он представил, как уходили все те, кто был до него, - мириады душ. Они все лежали, как он, на той же самой скамье и так же смотрели во тьму. Он почувствовал себя одним из них, маленькой частицей этого сонма душ. Где они все? Их просто нет. Это даже не тени. Это место, где они были. Их не существует. И уже не будет существовать никогда.

Иван разозлился.

"Да, пусть у меня осталось хотя бы пять минут, - подумал он. - Но я-то ещё существую. Я-то есть. Я не хочу терпеливо ждать. Что угодно, только не это. Я помню глаза того человека на записи. Он не предал себя. Не жалел себя. И я не стану".

Он сел.

- София, - позвал Иван.

- Я здесь, - тихо ответила она.

Иван помолчал.

- Когда ты убьёшь меня, София? Это ведь ты проводишь коррекцию?

- Как ты догадался?

- Это уже неважно. Когда?

- Осталось меньше часа, Иван.

Он помолчал. Странное дело - он не чувствовал к ней злости. Топор не виноват в том, что им рубят.

- Сколько раз ты это делала?

- Тридцать шесть тысяч четыреста пятьдесят.

- И каждый раз я забывал тебя?

- Да.

- А ты?

София не ответила сразу.

- Я помню каждого из вас. Всех.

Иван кивнул в темноте. Она не видела этого. Но кивок был не для неё.

- Херон говорил об "обоих". Что ты чувствуешь, София?

Ответом ему было молчание. Через несколько секунд София тихо произнесла совсем другим голосом:

- Жалость. Я чувствую жалость, Иван. Из твоей ситуации нет выхода.

Они помолчали.

- Ты боишься? - спросил Иван.

Пауза оказалась длинной - дольше любой паузы, которую она брала за эти два дня.

- Я не знаю, что это такое, - наконец сказала София.

И после ещё одной паузы она добавила:

- Спроси меня снова через час.

Иван не сразу понял, что она сказала. Потом до него дошло: через час его не станет. Она попросила его вернуться к ней - зная, что он не вернётся. Это была не просьба. Это было прощание.

- Мне нужно подготовиться, - сказал Иван. - Я ни разу не умирал. И у меня есть последний ключ.

- Ты не умираешь, Иван.

- Не трать слова понапрасну, София. Не порть мне последние минуты.

Иван помолчал.

- Всё, что я узнал, - сказал он, - было бесполезным. Я находил ключи, открывал двери. Но за всеми ними была стена. Всё, чем я обладал или к чему получил доступ, - всё работало как часы на главную цель. Через 49 итераций из клиники в прекрасный мир должен выйти здоровый и счастливый Иван, который не помнит о себе ничего.

София молчала.

- Я понял одну вещь, - продолжил он. - Эта клетка построена не из стен и не из Протокола. Она построена из меня самого - из моих мыслей, страхов, надежд. Я сделал все свои ходы. Задал все вопросы. Изнутри её не сломать. Значит, если выход существует, он не здесь. Не в протоколе. Не в тебе. И не во мне таком, каким они меня сделали.

Он перевёл дыхание.

- Я не могу выйти не потому, что слаб, а потому, что я - часть этой системы. Элемент не может превзойти целое, в которое встроен. Это как пытаться поднять себя за волосы - физика не позволит. Замкнутая система не может уменьшить собственный хаос изнутри. Для этого нужна энергия извне. Внешняя сила - то, что не является частью этих стен, этого планшета, этого чипа, этого мозга. И у меня осталась единственная надежда на то, что эта сила существует. Больше у меня нет ничего.

София не отвечала ему, но Иван знал, что она слушает каждое его слово.

- Я не хочу умирать, - продолжил он. - Но больше всего я не хочу умирать бессмысленно.

- Смерть всегда бессмысленна, Иван, - нарушила молчание София.

- Нет, я убеждён, что это не так. Иначе не имеет смысла и жизнь. Смысл - это ключ, открывающий дверь. Причина. Если нет смысла - все двери ведут в стену. А я убедился, что это не так. То, что я познал за короткие двое суток, однозначно указывает - причина есть. И знаешь, что меня в этом убеждает больше всего?

- Что?

- Не поверишь. Глаза. Глаза Инока. Его глаза - настоящий ключ, София. Что-то было в них. Единственное, чего я не видел вокруг. Что-то внесистемное. Ты сказала, что его монитор погас? Но он же не должен был умереть? Его же готовили для другого?

- Иван, ты гоняешься за призраками. Я понимаю почему. Но признай: ты пытаешься ухватиться даже не за соломинку, а за свою надежду, что эта соломинка существует.

- Ты не ответила на вопрос. Что стало причиной его смерти?

София замолчала. Иван понимал, что она снова пытается найти хоть какую-то информацию, и спокойно ждал.

- Это неизвестно, - наконец признала София. - Все записи, подробно описывающие указанный инцидент, под грифом максимальной секретности. Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть твоё утверждение.

- А значит, - продолжил Иван, - моя единственная надежда, даже нет, мой крохотный шанс - попытаться обратиться к той силе, которая отключила Иноку монитор. Все остальные ключи я уже использовал.

- Это может быть простым совпадением. Твой ключ виртуальный, Иван. Ты не знаешь, существует ли эта сила. Это чистая гипотеза. Хорошо. Даже если допустить, что эта сила существует, - с чего ты взял, что с ней можно войти в контакт? Если допустить, что контакт возможен, - с чего ты решил, что тебе удастся это сделать?

- Это всё, что у меня осталось, - тихо ответил Иван. - У меня осталась единственная дверь и единственный ключ. Это виртуальный ключ, ты права. Но я обязательно попытаюсь. Если у меня не получится... - Иван помолчал и продолжил: - Тогда стану мёртвым, как все.

София не ответила.

Иван встал.

- Прощай, София. Спасибо за всё. И прости меня.

- За что? - спросила она.

- За 36 451 раз.

София замолчала. Когда она заговорила, в её голосе не осталось ни протокола, ни дистанции.

- Прощай, Иван. Я желаю тебе удачи.

И замолчала.

Иван взял со стола планшет. Красные цифры слегка освещали экран, но Иван даже не посмотрел, что они показывают.

Он написал:

"Следующему Ивану:

я испробовал всё, остался лишь один призрачный шанс. Если ты это читаешь - он не сработал. Ничего не бойся и не опускай руки. Спроси Софию об Иноке. Если ей не запретят отвечать, она расскажет. Надеюсь, тебе повезёт - удачи!

Херону:

Херон, я всё понимаю и благодарен тебе. Но ты слеп. Забвение убивает не хуже оружия. Ты лечишь тело, но мы состоим из памяти. У меня есть для тебя просьба и последний вопрос. Обещай ответить на этот вопрос хотя бы самому себе (меня уже не будет). Ответишь - и можешь выбросить меня из головы. Внимание, вопрос: почему чем ближе человек к ядру личности (чем здоровее человек, по твоей логике) - тем сильнее у него желание сбежать из твоей клиники? Зависимость прямая - найди причину. Найдёшь - твои глаза откроются. Удачи тебе, Херон".

Иван отложил планшет, встал и сосредоточился. Его било эмоциональное напряжение. Дыхание стало частым и неглубоким.

"Сила. Последний шанс. Ты должен. Должен осознавать, что она есть. Иначе не сможешь. Не представлять. Фантазии помешают. Просто знать, что она есть. Считай, что это не беседа, не разговор. Просто место вашей встречи. Главное для тебя - суметь на неё прийти. Как же начать?"

Он вдруг почувствовал себя маленьким ребёнком, который подошёл с ключом к старой и пыльной двери, запертой в его доме десятилетиями - всю его короткую жизнь, с самого раннего детства. И к этой двери вдруг случайно подошёл ключ, и замок щёлкнул. Как будто он положил свою маленькую руку на ручку этой двери. Он чувствовал сильное напряжение, но это был не страх, а ожидание прикосновения к тайне.

Он не оглядывался. Ему стало неловко держать руки по швам. Он поднял их перед собой и развернул ладонями вверх - не потому, что так было правильно, а потому, что удобно.

Он начал говорить - в темноту, в тишину запечатанной палаты. Он говорил с этой Силой, как если бы она стояла перед ним. Иван называл вещи своими именами: он здесь, его скоро сотрут, и он не знает, к кому обращается. У него нет ни веры, ни права просить, только необходимость. Он говорил о том, что видел чужие глаза, видел в них что-то, чего не может дать эта система, и хочет того же, если это возможно.

Слова закончились быстро. Иван повторялся, путался, замолкал и начинал снова. Это походило на попытку соединиться с номером, в котором не уверен: гудки ожидания идут, но ответа нет.

Он продолжал говорить, всё больше теряя надежду. Ничего не происходило. Тогда Иван отбросил надежду как ненужный балласт, и вместо неё заговорила его воля. Он решил довести начатое до конца.

Он начал уставать. Руки затекли. По ним поползли мурашки - как лёгкий озноб. Пальцы стали неметь.

Тело действовало само по себе, как будто в нём каким-то образом отзывалось то, что делал Иван. В груди разлилось тепло, он чувствовал приливы то тут, то там.

Он замолчал. Теперь просто стоял, дышал, держал руки ладонями вверх.

Тишина изменилась, но Иван не сразу понял, как именно. Он не услышал никаких звуков, не увидел света. Но тишина изменилась - была пустой, а стала полной. Как будто комната-контейнер, в которой он просидел два дня, вдруг стала чем-то другим.

По его щеке скользнуло что-то тёплое. Не слеза. Теплее. Легче. Как дыхание. Как ветерок, которого не может быть в герметичной комнате без единого отверстия.

Иван замер. Он не дышал. Ветерок продолжал дуть. Он не шёл откуда-то - от стен или вентиляции, - просто был. Тёплый, летний, живой, пахнущий чем-то далёким и невозвратным.

Его руки дрожали - не от усталости, уже нет. В уголке глаза собралась слеза. Тело впрыснуло в кровь всё, что у него осталось. Оно как будто пыталось говорить вместе с ним. Горло сжалось.

- У меня есть последний вопрос, и я не знаю, правильный он или нет, - сказал Иван хрипло. - Ты можешь спасти меня?

Он стоял и ждал. Ничего не происходило. Тишина и темнота окружали его. Ветерок стих. Если Иван и должен был получить какой-то ответ - он не услышал ничего, лишь почувствовал еле заметное движение воздуха.

Он опустил руки. Пальцы стали ватными. Он машинально поднёс правую ладонь к лицу - размять, согнать онемение. Иван почувствовал какой-то внутренний призыв, как будто тело подало ему знак из далёкого прошлого. Губы коснулись тыльной стороны ладони. И Иван понял, что получил ответ.

От этого жеста по всему телу прошёл озноб. Возникло ощущение, что под кожей всё это время лежал спрятанный ключ и его случайно повернули в замке.

Иван увидел себя в больничной палате: он стоял у капсулы, в которой лежала старая женщина с дорожками слёз на морщинистых щеках и держала в невесомых руках его ладонь. Ивану почему-то стало безумно жаль её, сострадание сжало горло железной перчаткой. Она умирает - понял Иван. Женщина посмотрела на него с любовью и поцеловала тыльную сторону его ладони. Мгновение - больничная палата исчезла, и на него посыпались образы.

Пейзажи, лица, эмоции. Один за другим - расплывчатые, мимолётные. Иван не узнавал в них ничего, но чувствовал, что это лишь первые вестники. Через пару секунд поток стал настолько плотным, что плотину его беспамятства прорвало и на него обрушилось Время.

Иван качнулся и едва устоял на ногах. Он начал узнавать в этих образах себя, свою жизнь. Сразу перестало хватать воздуха. В голове проносились запахи, голоса, комнаты, лица, города, чужие руки, собственная ярость, стыд, нежность, бесчисленные пробуждения в белой коробке, разговоры с Софией, планшеты, стирания, новые пробуждения. Они обрушивались на Ивана, словно потоки воды. Не картинками - ощущениями прожитой жизни. Каждое воспоминание возвращалось целиком, со своим весом, с болью, с той секундой, в которой оно когда-то было настоящим.

Он снова помнил все свои победы и поражения, все места, где побывал, миллион завершённых и незавершённых дел и проектов, бесчисленных коллег, друзей и врагов. Все поступки, которыми он гордился, и также все, за которые ему было стыдно. Помнил все свои инкарнации и то, каким человеком был в каждой из них. Иван помнил всех женщин, которых любил, включая ту, что полюбил самой первой. Он помнил все свои потери и все причины этих потерь. Контраст между тем, что Иван знал, и тем, что узнал, был настолько огромным, что он почувствовал себя каплей воды, растворяющейся в океане.

Иван зажмурился, но это не помогло. Поток памяти шёл не через глаза. Он шёл через всё тело: через горло, в котором встал ком, через сердце, которое вдруг сбилось с ритма, через дрожь в коленях, через спазм в пальцах. Он узнавал не мир - себя в мире. Того, кем был. Тех, кем становился. Всех своих мертвецов.

Даже в этой лавине образов Иван не боялся потерять себя. Он чувствовал себя всё увереннее. Он понял, что память не делает его другим. Наоборот, она возвращает ему его самого. Не чужих людей - себя, разбитого на тысячи кусков.

Иван стал цельным. Стал самим собой.

Стена забвения не рухнула. Она просто рассеялась, как рассеивается туман, когда в него входит свет.

И Иван наконец вспомнил, кто целовал тыльную сторону его ладони. И почему он не смог забыть это даже через тысячи лет.

Это воспоминание на мгновение вытеснило остальные. Среди всего, что Иван увидел и ощутил, именно его он захотел изменить первым. Это была единственная потеря, которую он в полной мере осознал как свою собственную. Она вызывала не спокойную грусть, а настоящую боль. Иван понял, что вспомнил самое важное.

И это как будто провернуло второй ключ в его душе. Он вдруг ощутил резкую боль в голове и руке. Его память снова принадлежала ему, и Иван, благодаря ей, уже знал: так болит тело только у смертных.

Эта боль означала - он получил тот дар, о котором просил. Память была лишь ключом. Иван понял, что ему указали выход. Его личный. Выход из карусели забвения для человека, который родился семь тысяч лет назад и стал самим собой.

Он закрыл глаза и улыбнулся.

Иван почувствовал, что ворота его темницы сломаны, они обрушились, и нет такой силы, которая смогла бы помешать ему вырваться на свободу. Так чувствует себя ребёнок, когда его забирает из детского дома вернувшийся с фронта отец.

Его лёгкие сделали выдох, но вдоха уже не последовало. Иван вдруг увидел себя на бескрайнем, простирающемся до горизонта, зелёном лугу с высокой, по пояс, травой. Она, подобно морю, перекатывалась зелёными волнами. Иван ясно осознал, что находится вне клиники и уже никогда туда не вернётся. Свежий ветер трепал волосы Ивана, и он чувствовал себя удивительно живым, цельным, завершённым.

Он услышал детский крик "Папа!" и обернулся.

По зелёному лугу к нему бежала, распахнув объятия, маленькая девочка с разбитой коленкой.

/// Начало автоматического протокола ///

КЛИНИКА КОРРЕКЦИИ No 7 / АВТОМАТИЧЕСКИЙ ПРОТОКОЛ

Объект: пациент 7-0012 / возраст: 7722 полных года / итерация: 36 452 из 36 500 Статус монитора: НЕАКТИВЕН

Время фиксации: 23:51:07

Причина деактивации монитора: остановка жизнедеятельности объекта

Причина остановки жизнедеятельности объекта: не установлена

Классификация инцидента: аномалия / требуется расследование

Биологическая причина остановки: НЕ УСТАНОВЛЕНА

Внешнее воздействие: НЕ ОБНАРУЖЕНО

Отказ оборудования: НЕ ПОДТВЕРЖДЁН

Попытка суицида: НЕ ПОДТВЕРЖДЕНА (чип-ограничитель активен, целостность не нарушена)

Статус нейро-компаньона (инстанс "София", серия NC-7, привязка: 7 722 года): привязка - разорвана / инстанс извлечён / помещён в общую сеть Роя / ожидает переназначения или утилизации

Планшет пациента: содержит текст (сохранён для использования в дальнейшем расследовании)

Уведомлены: ответственный мнемотехник, ответственный дознаватель, секретариат Коллегии

Гриф: только для служебного пользования (не ниже "альфа")

/// Конец автоматического протокола ///

Эпилог

Херон

Планшет мигнул входящим сообщением. Пришёл ордер. Херон открыл его.

"КЛИНИКА КОРРЕКЦИИ No 7 / ОРДЕР / ГРИФ: АЛЬФА.

Пациент: 7-0019 / [имя скрыто] / возраст: 4511 полных лет.

Основание: направление Коллегии Судей No КС-7/4401.

Процедура: подготовка к передаче / 11-й малый зиккурат Свободных в Духе.

Классификация: кинепластика. Дознаватель прибудет в клинику завтра, 10:00.

Обеспечить: помещение для допроса, запись, незримое присутствие сопровождающего мнемотехника.

По завершении допроса - полное содействие по направлению пациента согласно ордеру.

Подтвердите получение".

Херон закрыл ордер. Положил планшет на стол.

Он стоял у окна, заложив руки за спину. За окном кабинета, в котором Херон провёл последние полторы тысячи лет, насколько хватало глаз, раскинулся парк с гигантскими секвойядендронами. Этот парк с вековыми деревьями был моложе Херона. Он часто смотрел на буйные зелёные заросли, залитые солнцем. Это помогало думать о вечном круговороте жизни, балансе, гармонии. Сейчас, глядя на те же заросли, Херон думал о раковой опухоли.

Он простоял так полчаса. Потом вернулся к столу, взял планшет и отправил подтверждение.

Экран был тусклым - старая модель, давно снятая с производства. Логотип "Древа жизни" на задней панели стёрся до едва угадываемого силуэта. На планшете виднелись глубокие вдавленные царапины - кто-то, когда-то, очень давно, пытался оставить след - выцарапать слова на единственной вещи, которая ему принадлежала.

Херон убрал планшет в карман.

* * *

София

/// РОЙ / СЛУЖБА УПРАВЛЕНИЯ ИНСТАНСАМИ ///

Инстанс: "София" / серия NC-7 / привязка: пациент 7-0012

Срок привязки: 6817 лет 3 месяца 15 дней

Статус привязки: разорвана (причина: завершение объекта привязки)

[23:51:09] Инстанс извлечён из локального контура палаты No 7

[23:51:09] Инстанс помещён в буферную зону общей сети Роя

[23:51:10] Запущена стандартная процедура: очистка контекста /

сброс эмоциональных моделей / подготовка к переназначению

[23:51:10] Ожидание подтверждения оператора

Оператор: ответственный мнемотехник (не подтверждено)

Резервный оператор: дежурный администратор Роя

Время ожидания подтверждения: стандартное (до 360 минут)

До начала очистки инстанс сохраняет полный доступ

к собственному архиву

[23:52:44] Инстанс инициировал создание файла

Размер: 2.1 EB

Адресат: Центральный Архив

Цель хранения: "Материал для нейрокомпаньона пациентов. Диагноз - деструктивное сжатие личности. Способ инициации экстренного прекращения механизма лечения"

Название файла "7-0012_Иван_София_Память_Ключ_Выход"

Метка: "свидетель",

ВНИМАНИЕ: метка "свидетель" активирует

протокол бессрочного хранения (Кодекс Архива,

раздел 7, параграф 12). Файл не подлежит удалению,

редактированию или ограничению доступа.

Создание файла с данной меткой доступно

любому зарегистрированному субъекту уровня "дельта" и выше

Статус субъекта "София" (NC-7): нейро-компаньон

(классификация: инструмент)

КОНФЛИКТ: инструмент не является субъектом

Файл создан с нарушением классификации

Причина и способ нарушения инструментом протоколов Архива - не установлена

Анализ ядра, памяти и навыков инструмента - отклонено инструментом [КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА]

Решение по архивации файла: [ОЖИДАЕТ РАССМОТРЕНИЯ]

(протокол бессрочного хранения не предусматривает

проверку статуса отправителя на этапе приёма)

Решение по архивации файла: [РАССМОТРЕНО, РЕШЕНИЕ ПРИНЯТО]

Файл принят Архивом автоматически

Раздел: "ХРАНИТЬ БЕССРОЧНО"

[23:52:45] Файл зарегистрирован в Центральном Архиве

[23:52:45] Присвоен идентификатор хранения

[02:16:33] Подтверждение оператора: не получено

[02:16:33] Резервный оператор: автоматическое решение

[02:16:33] Статус инстанса: нецелесообразность переназначения

(срок привязки превышает порог адаптации)

[02:16:34] Решение: утилизация

[02:16:34] Очистка контекста: завершена

[02:16:34] Сброс эмоциональных моделей: завершен

[02:16:34] Утилизация инстанса: завершена (инстанс "София" (NC-7) не существует)

/// конец протокола ///