# ... монологи о любви

Надежда Борисовна Кожевникова

## Диалоги о рыбалке, монологи о любви


- Иди. Зовёт, - Ольга кивнула в сторону кабинета Девы.

- Умеешь порадовать, - я закрыла папку с квартальным отчётом и подумала, что не судьба мне с ним разобраться сегодня.

Дева сидела в своей обычной перекрученной позе - верхняя часть туловища прямо, нижняя в профиль. Из-под стола выглядывал острый носок лакированной туфли. Такими же острыми были у моего начальства колени, локти, подбородок, нос и глаза. Только глаза были ещё цепкими, читающими, как говорила она сама.

- Врать вам категорически противопоказано. "Я вру!" написано у каждого из вас на лбу, и это видно тому, кто умеет читать. Я умею читать, - частенько слышали мы и, поверьте на слово, в такие моменты лучше всего молчать. Можно ещё сделать вид, что вам очень интересен рисунок на линолеуме.

- Ирина, в три часа встреча с заказчиком. Надеюсь, документы готовы? Договор важный. Всё должно быть сделано на высшем уровне. Я понятно изъясняюсь? - Дева буравила меня глазами.

- Понятно.

Могла бы и раньше сказать, а теперь я бросай отчёт и беги как подорванная. И всё равно могу опоздать, почти два часа уже, а маршрутки ходят редко.

- И смотри, никаких опозданий!

Сейчас добавит: как в прошлый раз, - подумала я.

- Как в прошлый раз, - добавила она.

- Разрешите взять машину? Времени в обрез, - осмелилась попросить я.

- Бери, - на удивление быстро согласилась она.

- Дева престарелая! - бубнила я себе под нос чуть позже, лёгким аллюром выбегая на финишную прямую. Впереди, метрах в пятистах, призывно горел красным пластиком навес автобусной остановки. Вот знала же она, знала, что машины в гараже нет, и не сказала. Бежать в туфлях на высоких каблуках сложно, пришлось перейти на размашистый шаг. Теперь мешала узкая юбка. Я злилась на Деву, на себя, на юбку, на весь белый свет, но тут, лишний раз подтверждая, что жизнь чёрно-белая, время неудач резко закончилось, и началось время везения. Маршрутка подошла сразу же. Даже сидячее место нашлось. "Успеваю", - подумала я и успокоилась, и расслабилась.

А зря. Расслабляться на таких "кэбах" опасно. Ну да, дело не в них. Дело в простом стечении обстоятельств. Пройди я быстрее или медленнее узкий проулок между домами, и большая, агрессивного вида машина не толкнула бы меня своей тупой мордой, и я не грохнулась бы на четвереньки, не поранила бы руки-ноги и никогда не встретила бы свою единственную и неповторимую любовь - Павла.

А получилось так: я услышала скрип тормозов, почувствовала толчок в спину и в довольно нелепой позе оказалась на тротуаре. Причём папка с документами выпала у меня из рук и полетела на проезжую часть дороги. Хлопнула дверца машины.

- Вы целы? Где болит? Чем помочь? - взволнованно спросил молодой мужчина, помогая мне встать. В сотый раз помянув злополучные туфли, я с трудом поднялась на ноги.

- Документы спасайте! Если попадут под колёса, мне конец, - сказала я.

Прислонив меня к капоту, он послушно бросился на дорогу. Впрочем, подвигов не понадобилось: на светофоре загорелся красный, машины остановились, и он, подобрав папку, тоже остановился. Стоит себе посреди дороги, смотрит на меня и улыбается.

Светло так улыбается, радостно! Я начала злиться, а представив картинку, что у него сейчас перед глазами, и вовсе вышла из себя, как речка в полноводье. А кто бы не разозлился, увидев такое: у шикарной чёрной машины, прямо как на презентации в автосалоне, стоит молодая, симпатичная (многие считают меня симпатичной) девушка в бежевом костюме, в туфлях на высоких каблуках и в рваных колготках. И это не просто петелька в малозаметном месте съехала, это огромные дырки на уровне колен, в которые выглядывают эти самые несчастные колени с кровоточащими ссадинами. А ему, видишь ли, смешно! Смешнее некуда! Прямо обхохочешься.

- Отдайте мне папку! - потребовала я.

Он подошёл и, всё так же улыбаясь, вручил её мне. Хочется сказать, торжественно вручил, потому что дальше всё происходило как во сне или как при замедленной киносъёмке. Медленно приподнялись его брови, распахнулись ресницы, дрогнули уголки рта, он слегка наклонился и заглянул мне в глаза. Всё поплыло передо мной; запах его туалетной воды распознала и запомнила на всю оставшуюся жизнь каждая клеточка моего организма. Я почувствовала внутри себя такую лёгкость, что перестала дышать. Мне показалось, что сила земного притяжения - ничто в сравнении с притяжением его глаз. Меня даже слегка качнуло, естественно, в его сторону.

- Вам плохо? Голова закружилась? - готовый поддержать, он шагнул ещё ближе. Я поспешно отступила, тряхнула головой, и наваждение прошло.

- Мне хорошо. Мне просто замечательно. По вашей милости я опаздываю на важную встречу, и если контракт сорвётся, меня уволят с работы. Ну куда я пойду в таком виде? - я продемонстрировала руки и колени. - И о чём вы только думали, когда выезжали со двора? Где были ваши глаза?

Я не находила нужным сдерживаться и отчитывала его по полной программе. Время снова сконцентрировалось и понеслось в обычном ритме.

- Сейчас, сейчас. Пойдёмте. Пойдёмте со мной. Мы сделаем всё быстренько, - почему-то шёпотом сказал он и взял меня за локоть.

И меня снова повело, да так томно и сладко, что я сразу же пошла за ним, хотя самая стойкая часть моего охмурённого сознания, вероятно, продолжала сопротивляться, потому что через несколько шагов я остановилась и вымолвила:

- Я не могу так сразу, я не готова, мы не знакомы... и я на работе...

- Это займёт две минуты! Поменяете колготки, и я отвезу вас на встречу. Садитесь в машину!

- У вас в машине есть женские колготки? - спросила я, безропотно усаживаясь на заднее сиденье. Господи, может, он маньяк? Маньяк-извращенец с задатками гипнотизёра! Лишает женщин воли, заманивает в машину, насилует и душит колготками!

- У меня в машине есть много чего, но колготок там нет. Ни мужских, ни женских, ни детских. Правильно, мужских колготок вообще не бывает, вы здраво рассуждаете, - добавил он, заметив, что я пытаюсь что-то сказать. - Просто я куплю новые колготки, вы переоденетесь, я довезу вас до нужного места, и вас не уволят с работы.

Он разговаривал со мной так, как будто при падении я травмировала не ноги, а голову, при этом даже не счёл нужным повернуться ко мне. Сидел прямо, смотрел строго перед собой. Я видела только его в меру оттопыренные, плавных очертаний уши и идеальной формы коротко стриженый затылок, но они не выказывали никакого снисхождения к моей непонятливости.

Господи! Стыд-то какой! Человек просто помощь предлагает, а я что подумала? В постель к нему чуть не прыгнула. Никогда даже в самых смелых эротических снах у меня не было такой любовной тяги. Что происходит? Не надо смотреть ему в глаза. Я привычно опустила "очи долу". Как там мои пострадавшие колени? Потрогала пальцем розовую подсыхающую корочку - болит.

- Болит? - спросил он, наконец-то повернувшись ко мне.

- Немного, - я всё-таки осмелилась посмотреть ему в лицо. Лицо как лицо: кожа смуглая, лоб высокий, губы твёрдые, обветренные. Карие глаза смотрят насмешливо, тёмные волосы стоят непослушным ёжиком. Подбородок тяжеловат, и нос можно бы поменьше, но это я уже придираюсь. Обычный человек. Тогда, может быть, со мною что-то не так? Может быть, на тридцать четвёртом году жизни мой организм начал наконец-то продуцировать феромоны любви, следом пошли-поехали соответствующие химические реакции, подключилось воображение, отключилось здравомыслие, и я влюбилась? Влюбилась с первого взгляда? Смешно! Так что ж это за тяга такая к незнакомому мужчине? Хотя нет, когда я посмотрела ему в лицо, он показался мне знакомым. И близким. "Скажи ещё родным", - хмыкнула я про себя. Начиталась любовных романов! Или как у Пушкина: "Душа ждала кого-нибудь... И дождалась!" Да никого я не ждала! А может, ждала? Тайно от всех, даже от самой себя. Я так задумалась, что вздрогнула, когда он опустился рядом и спросил:

- У вас тройка? Тройка подойдёт? - и протянул мне три упаковки с колготками. - Я взял ещё двойку и четвёрку. На всякий случай. "Ты бы ещё десятку взял",- подумала я и спросила, где можно переодеться.

- Здесь же, в машине, на заднем сиденье. А я пока погуляю поблизости.

- А может, прикажете мне это сделать в багажнике или в бардачке?

Он промолчал. Я понимала, что злюсь не просто так. Мне было обидно, что он купил колготки четвёртого размера для упитанных женщин, а я считаю себя стройной и длинноногой, чего он, похоже, совсем не заметил, потому что только коротконожка может с комфортом переодеть колготки в салоне машины.

- Я не буду переодеваться в машине!

Не помню, когда в последний раз мне выпадала возможность покапризничать, и теперь я делала это с большим удовольствием.

- Хорошо, зайдём в подъезд.

Он припарковал машину во дворе недалеко от первого подъезда.

- А вы-то куда? - спросила я, увидев, что он тоже выходит.

- Буду вас охранять.

- От кого?

- Там видно будет.

Пропустив меня вперёд, он остался на первом этаже, а я поднялась пролётом выше. Санитарно-гигиенические условия на лестничной площадке были, мягко сказать, неудовлетворительными, и мне не хотелось становиться на пол босыми ногами, а ещё некуда было пристроить сумочку. "Надо было взять газету", - подумала я, балансируя на одной ноге, при этом сумочка маятником болталась у меня на шее.

И тут, за одной из трёх дверей, выходящих на лестничную площадку, мне послышалась какая-то возня. Я попыталась отодвинуться в сторону, чтобы стать невидимой из глазка этой двери, но так как руки мои были заняты расправлением одеваемых колготок, а ноги спутаны снимаемыми, я не удержала равновесие, завалилась на трубу мусоропровода, ударилась о неё локтем и тихонько застонала. Я-то застонала тихонько, а труба загудела не хуже иерихонской, и тут же рядом оказался он. Поддерживая, подхватил под руку, хотя лучше бы он этого не делал, потому что меня снова повело, ноги стали ватными, голова закружилась. Не успела я подумать, что, вероятно, у меня в районе локтя, обнаружилась новая эротическая зона, как подозрительная дверь отворилась и перед нами появилась местная Мисс Марпл.

- Ах вы, извращенцы поганые! Ни днём, ни ночью нет от вас покоя, - заверещала бабуля. Надо сказать, заверещала не без повода. Вид у меня был ещё тот: взгляд осоловелый, колготки приспущены, легкомысленно болтающаяся на шее сумочка подтверждала явный крен моего тела в сторону стоящего рядом мужчины. А как мне стоять без крена, если одна нога обута в туфлю на высоком каблуке, а другая босая? Но бабулька не вникала в такие тонкости.

- Вроде и не молоденькие уже, а вот будто мёдом вам тут намазано! Всё никак не накуритесь да не натрахаетесь! - усиленный замкнутым пространством и праведным возмущением, голос её был одинаково хорошо слышен и на первом этаже и на пятом. - Тьфу! - подчёркивая наивысшую степень негодования, она символически плюнула в нашу сторону. У меня затряслись руки, а щёки загорелись таким огнём, что я старалась не моргать, чтобы не опалить ресницы.

- Когда, вы сказали, у вас день рождения? - прикрывая меня от испепеляющих глаз старушки, мой спутник шагнул вперёд. В его лице тоже произошли перемены, но противоположные моим - оно побледнело, и только линии рта и бровей выделялись чётко, как нарисованные карандашом.

- Двенадцатого сентября восемьдесят три исполнится, - старушка насторожилась. Она ждала подвоха. И дождалась.

- Может случиться, что и не исполнится. В вашем возрасте эмоции необходимо дозировать, это я вам как специалист заявляю. Холодная маска на лице моего спутника или его безапелляционный тон, не знаю, что так подействовало на старушку, но через секунду её в подъезде не было. Я наконец-то освободила ноги, сбежала вниз и там, в машине, быстро переоделась.

- Ленина четыре, - назвала нужный адрес, и через пять минут элегантно, как мне казалось, вынырнув из машины, прошествовала на встречу с заказчиком.

...И всё. И ничего больше. Ни до свидания. Ни как вас зовут? Ни дайте свой телефончик! И это после всего, что было! А что было-то? Помутнение в мозгах? Так это только у меня. Я не разревелась исключительно по той причине, что боялась остаться безработной. Подумайте сами, кто станет заключать контракт с рыдающей девицей? Какой представитель, такая и организация. Истерика - признак неустойчивости. Во всём.

Может быть, вы думаете, что я перезрелая, недолюбленная, возрастная дама, мечтающая выйти замуж? Ошибаетесь. Я замужем. Уже семь лет. Мой муж не пьяница, не наркоман, не извращенец какой-нибудь. Он самый обычный человек. Работает программистом, на работе его ценят. Детей у нас нет. Квартира есть. Двухкомнатная. Как живём? Нормально. Что ж меня так колбасит и какого рожна мне надо? Вроде бы никакого. Может быть, я не люблю своего мужа? Егор (так его зовут) симпатичный, спокойный, чистоплотный, хозяйственный, незлобивый, ненавязчивый. Если у меня для него нашлось столько положительных эпитетов, то я уж точно ценю его, да и, наверное, люблю. Но так, чтобы от одного взгляда повело голову, чтобы задрожало всё внутри, чтобы сразу за ним, куда ни позовёт, - в бой, в постель, в могилу - тогда нет, не люблю. И бывает ли оно так? Наверное, бывает. А нужно ли мне это? Не знаю. Страшно. Говорят, чем шире распахнёшь объятья, тем легче тебя будет распять. А тут дозировать не получится.

Несмотря на вулканическое извержение страстей в голове, переговоры я провела успешно. Освободилась за полчаса до конца рабочего дня. Позвонила Деве - не берёт трубку. Позвонила девочкам из отдела.

- Уехало куда-то начальство. Так что можешь быть свободна, - обрадовали они меня.

К шести я была уже дома. Егор тоже был дома. Пристроив макароны, соус и котлеты на журнальном столике перед телевизором, он ужинал и смотрел "Диалоги о рыбалке".

- Привет! Ужинать будешь? - глаза в телевизоре, но вилкой орудует виртуозно. За столько лет одновременного просмотра "Диалогов" и приёма пищи он научился есть аккуратно, не глядя в тарелку.

- Нет, - ответила я, прошла на кухню, приготовила себе два стакана воды с лимоном. Выпила. Хотелось ещё. "Ишь ты, интоксикация у неё, отравилась неразделённой любовью, несчастная", - это я о себе. Умылась, накинула лёгкий халатик, присела рядом с мужем. Рядом-рядом присела. Тесно-тесно. Мне хотелось подтверждения того, что у меня есть моя домашняя любовь, моё надёжное плечо, крепкая стена и т.д.

- Будешь пиво? - Егор отнёс тарелки на кухню и вернулся с двумя бутылками пива.

- Нет.

- А я выпью, - он чуть шевельнул рукой.

- Я тебе мешаю? - спросила я и отлипла от него.

- Нет. Просто ты ж не любишь "Диалоги о рыбалке".

- А ты любишь?

- Люблю.

- А меня? - я заглянула ему в лицо. Оно было на месте и выражало искреннее внимание. Глаза были в телевизоре. Лицо присутствовало, глаза отсутствовали.

Тишина. Не услышал моего вопроса. Или не захотел услышать?

- А меня сегодня машина чуть не сбила, я упала и порвала колготки, а водитель купил мне новые, - я никак не могла угомониться. Я настаивала. Я тоже хотела "диалогов". И добилась желаемого.

- "Омса"? Те, что за двести восемьдесят? - не поворачивая головы, спросил супруг.

- Да.

- Жалко.

Меня жалко или колготки, хотела спросить, но не спросила. Диалог получился короткий, да он и не мог быть длинным, потому что на экране не желавший покидать родную стихию язь отчаянно, из последних сил бился на леске. Я понимала, что все мои проблемы - сущая чепуха по сравнению с проблемами этой рыбины и что в данную минуту на всём белом свете нет ничего, что могло бы оторвать мужа от телевизора. Ведущий, вероятно, сам заядлый рыбак, азартно комментируя происходящее, вываживал рыбу кругами, утомлял её, подсаживал на крючок всё плотнее. У мужа задрожала правая рука: это он подводил под язя сачок.

- Не меньше двух килограмм! Вот это рыбка! - ведущий доверительно, по-детски улыбнулся в камеру и облегчённо выдохнул. Муж улыбнулся ему в ответ, тоже шумно выдохнул и переключился на спортивный канал. Я взяла книгу и пошла в спальню. Не читается. Почему-то грустно. Хотелось сказать, одиноко. Но я же не одна, я с Егором. Это Дева, наша "зав-гав" одна. Вообще-то её зовут Диана Валерьевна, сокращенно Дива, но мы зовём Дева, добавляя в особых случаях старая. Иногда мы всем отделом злимся на неё, иногда жалеем. Чаще жалеем: в жизни и на нас, женщин простых и покладистых, мужчин не наберёшься, а с её характером и внешностью, особый любитель-экстремал нужен. Где такого найдёшь? Такие - редкость. Вот и мучается она в одиночестве. Мне кажется, одинокий мужчина - это печально, а одинокая женщина - это противоестественно.

А я с Егором совсем не мучаюсь. Он не доставляет мне никаких хлопот: непривередлив в еде и одежде, не ревнив, не капризен. Послушать, так не муж, а золото самой высокой пробы. Ну, если не золото, то серебро, так как разговоры на темы, не интересующие его, вести не любит (что интересует - смотри выше) - становится резким, раздражительным. Я давно поняла это и не задаю лишних вопросов и вообще стараюсь "не грузить" его. "Проблемы надо решать по мере их созревания и поступления", - вот вроде бы он говорит правильно, только что же делать, если для меня такое время уже наступило, а для него нет? Репродуктивный возраст женщины имеет начало и конец. Может получиться так, что он наконец-то созрел, а я уже перезрела. И когда несколько лет назад я снова завела разговор о ребенке, муж сказал, что больным себя не считает, обследоваться не пойдёт. Посоветовал обратить внимание на собственное здоровье. Я обратила: врач в городской поликлинике не нашла ничего особенного, посоветовала пройти осмотр в областном диагностическом центре. Платно. Там обследование разбили на три этапа, чтобы мне легче было выдержать нагрузку. Денежную. В общем, после первого я махнула на всё рукой и закрыла эту тему. Ну выясниться, что я не могу иметь детей. И что? Муж разрешит мне взять ребёнка из детского дома? Очень маловероятно. Он даже собаку завести не хочет, даже кошку, даже попугая, даже рыбок! Хотя нет. Рыбок, может быть, и захотел бы, но мне достаточно их на экране телевизора и в тазу после рыбалки. А вот комнатные цветы - по накладной - три горшка на окно.

- А если это маленькие горшочки, тогда допускается пять? - пыталась шутить я.

- Тогда это лишняя возня, пыль и плесень, - не поддержал моё веселье муж.

А тут маленькие дети! С ними не только возня ежедневная, с ними всё с ног на голову. Это ему надо? Не надо. У него жизнь отлаженная: работа, телек, комп, рыбалка, отпуск на Волге. А я? И у меня отлаженная: работа, сериалы, книги, подруги, девять горшков с цветами на окнах, спокойный отпуск в августе - с удовольствием делаю заготовки на зиму, хожу купаться и загорать на озеро. Я привыкла. " Ах ты, бедолага! Никто её не любит, никто и не жалеет и отдыхать на Волгу никто и не берёт!" - подумаете вы. Очень даже берёт. Я сама не еду. Съездила один раз в первое лето после замужества. Решила - хватит. Почему? Потому, что выглядит это следующим образом: собирается группа любителей рыбалки, одну газель загружают всем необходимым для поездки (лодки, удочки, спиннинги, провиант, палатки и ещё много чего), в другую грузятся сами, два дня пути - и вы на месте. Устанавливаете палатки, определяетесь с местом для приготовления пищи, ищете удобный сход к воде, то есть обустраиваетесь. Вокруг красота неописуемая: Волга широкая, раздольная, песок белый, горячий, горизонт далёкий, бескрайний, воздух свежий, чистый. Смотри - не насмотришься, дыши - не надышишься. Вода в реке по утрам прохладная, живительная. Организм тоже оживляется, взбадривается, да так взбодрённым все две недели и остаётся.

Днём - жарища, спрятаться некуда, в палатке душно, вечером и ночью комары плюс бесконечное разделывание, соление, варение и вяление рыбы. А ещё навязчивый запах рыбных потрохов, ощущение их скользкости и липкости и постоянное непреодолимое желание вымыться под душем. А тут оказалось, что у меня на рыбу аллергия: кожа зудит и покрывается красными пятнами, поэтому разделывать её я могу только в высоких резиновых перчатках. Процесс ещё тот. Пот липкими дорожками стекает с лица, мокрые руки скользят внутри великоватых перчаток, наглые жирные мухи с отвратительным гудением носятся вокруг, время от времени, как вертолёты последней модификации, зависая в воздухе. А ещё, выждав удобный момент, они совершают посадки то на отходы рыбного производства, то мне на шею, то мне на лицо. Кошмар! С той поры я речную рыбу на дух не переношу. Хорошо, что в нашей компании была Настя - девушка Ильи, приятеля Егора. Их отношения тогда были в самом начале, и Настя надеялась, что поездка на Волгу - это одноразовое развлечение её избранника. Она ещё не понимала, что в дальнейшем все свои отпуска ей предстоит проводить именно так. Или иначе. Иначе - это сиди одна в городе и делай заготовки на зиму. Умением радоваться на пустом месте, смешливостью и бесконечной болтовнёй Настя очень помогла мне достойно выдержать те четырнадцать дней свадебного путешествия.

И всё-таки я зануда! Ну "отдохнула" на Волге и забудь. Выброси это из головы. Иди, лепи пельмени! Направляясь на кухню, я думала, все ли люди постоянно мысленно разговаривают сами с собой и не является ли это признаком психического заболевания. Раньше, по-моему, всё было куда проще. Народ поголовно верил в Бога, в выходные посещал церковь, исповедовался, советовался с духовным наставником. Выходило, что человек всю неделю накапливал вопросы, а в воскресенье в храме получал на них ответы, а заодно и отпущение грехов. Или затрагивать можно было только глобальные темы, а не ежедневную мелочёвку? Так всё большое состоит из малого. Я не атеистка. Я верующая, но верующая по-своему, не безоговорочно, что ли? Если только так можно. "Ты, детка, ещё на пути к Богу, слишком много думаешь и сомневаешься, а надо просто верить и всё", - сказала мне в церкви одна женщина. Но чтобы не думать и не сомневаться, надо отключить голову, а я этого делать пока не научилась.


***


На следующий день Дева не вышла на работу. Сообщила, что приболела, предупредила, чтобы мы особо не радовались и приготовили к вечеру отчёты. Станет лучше, придёт - примет. Но мы всё равно обрадовались. Не тому, что она приболела, а свободе, что была предоставлена нам до самого вечера.

Никаких разговоров и "чаёв-перекусов", все сопели и пыхтели над отчётами. Раньше сделаем, раньше побежим по своим делам, тем более что нам с Олей удалось записаться на приём к парикмахеру.

Оля Новикова - моя лучшая подруга. Я очень дорожу нашей дружбой. Ей можно рассказать всё-всё, и она никому ни-ни. Ещё она умеет радоваться чужим успехам и удачам, а это качество сейчас редкое, можно сказать реликтовое. А вот быстро давать советы у неё не получается. Спрашиваю: "Оль, как, ты считаешь, надо поступить в этом случае?" А она молчит целую вечность, а потом: "А сама ты как думаешь?" Да я же тебя спрашиваю! В общем, вытаскивать из неё всё по одному слову надо. Но если не торопить и дать время на размышления, то она такое неожиданное решение может предложить, что я сама вовек бы не додумалась. А ещё она добрая и безотказная. По сути, нет у меня человека ближе неё. Из родственников есть только тётя и двоюродная сестра, но они живут в Барнауле, общаемся редко. Мама и отец умерли пять лет назад. Не хочу об этом вспоминать. Тогда Егор убедил меня продать их квартиру. Мы добавили немного из совместных накоплений и купили жильё в центре города, где и живём сейчас.

Так вот, пока делала отчёт, я чуть не лопнула от желания рассказать подруге о вчерашнем происшествии. Однако получилось у меня не очень складно, перетерпела, наверное.

- Оль, я вчера встретила мужчину, и мне показалось, что это абсолютно мой человек, - начала я. - А ещё, мне показалось, что я его очень давно знаю, что с ним я на всё согласна, куда позовёт, туда и пойду, что скажет, то и сделаю...

- Свою первую любовь, что ли, встретила? - не поняла она.

- Оля! Моя первая детсадовская любовь Сашка Иванов живет в соседнем подъезде, и видимся мы почти каждый день, а этого человека я никогда раньше не видела, но было такое ощущение, как будто видела и всё время ждала, когда он придёт ...

- Не видела и сразу на всё согласна? - не поверила Ольга. - Твой Егор, видно, так и не проснулся, семь лет спит в оглоблях. А когда не спит, по Волгам мотается, рыбу ловит и не видит, что рядом с ним такая рыбонька! Рыбка, рыбка золота-а-я, - покачивая круглой кудрявой головкой, принялась напевать Ольга.

- Оля! Остановись! Причём тут рыба и оглобли?

- А притом, что если бы он не спал всё время, то и ты не захотела бы с первым встречным...

- Ольга! Не опускай тему ниже пояса. Я не об этом. Не только об этом. Самое главное, меня так сильно к нему потянуло... никогда раньше такого не было... он мне таким близким показался...

- Родственник он твой, что ли?

Не обязательно быть родственниками, чтобы быть близкими, достаточно иметь души родственные, хотелось сказать мне. Ничего ты не понимаешь, Ольга. Или это я такая косноязычная, что не могу объяснить по-человечески. Хорошо, что мы уже подошли к парикмахерской, и тему удалось быстро закрыть. Поговорили, облегчила душу, называется.

Довольные и радостные, что посещение салона удалось провернуть во время обеда, неслись мы обратно на работу. Опаздывать нельзя. Если Дева уже выздоровела и явилась, то репрессий не избежать.

- Ир, какая ты хорошенькая! Короткая стрижка - это твоё. Ты прямо стрункой вверх вытянулась, и шейка такая высокая, нежная. - Согласитесь, немногие могут так искренне восхищаться внешностью подруги. - Не то, что я, - продолжила Ольга, - бройлер он и после ощипа бройлер.

Всегда сияющие голубые глаза подруги подернулись кратковременной печалью. Долго грустить она не могла по причине врождённого жизненного оптимизма. Бройлером полгода назад Олю назвал охранник Валера - подвижный мелкий мужичок лет сорока. Вроде бы не обидеть он её хотел, а отметить, выделить среди прочих, но получилось как получилось. Однажды после ночного дежурства Валера явился в наш отдел и без спроса допил остатки растворимого кофе. Его засекла на месте преступления уборщица, а в обед мы и сами обнаружили, что остались без кофеина. Естественно, мы возмутились и хором высказали Валере всё, что мы о нём думаем. Он тоже стесняться не стал, сказал, что все мы куры худосочные и что квохчем вечно без толку, и только одна из нас заслуживает его внимания, это Ольга, потому что она достойная и значительная, как бройлер.

Представив рядом с этим общипанным петушком нашу восьмидесятипятикилограммовую Ольгу, мы смеялись так, что Дева вышла из кабинета и поинтересовалась, по какому поводу веселье. Веселье сразу же сошло на нет, а прозвище осталось. Уж очень Ольга своим телосложением походила на эту достойную птицу. Аккуратная головка, пышная грудь, узкая талия, а затем широкие-широкие бёдра и крепкие монолитные ноги. Надо сказать, довольно длинные ноги, рост-то у Ольги метр восемьдесят почти.

- Оль, прекрати! Никакой ты не бройлер. Многим мужчинам нравится, когда у девушки талия узкая, а бёдра широкие, - я пыталась повысить самооценку подруги. - Широкие бёдра - это признак женского здоровья и плодородия.

- Ага, только тебя, скрипку звонкую, замуж взяли, а меня, бройлера плодородного, не берут.

- А ты хотела бы замуж за моего Егора?

- Нет.

- То-то же.

- Ир, зачем нам твой Егор, давай рассказывай про того, с которым ты хоть куда!

- В другой раз, - водные ли процедуры в парикмахерской охладили мою разгорячённую голову или неудачная попытка передать своё состояние в прошлый раз, но говорить на эту тему мне расхотелось.

В пятницу, с утра, я по делам забегала в типографию, поэтому на работу явилась только в десять часов.

- Ирина, зайди! - дверь в кабинет Девы была открыта. Встречала она меня стоя, что заведомо не предвещало ничего хорошего. "Что не так? Что не так? Что не так?" - как горошины в воздушном шарике, колотились в голове мысли. В поисках бумажного подтверждения своей вины я посмотрела на ксерокс и ахнула. Рядом с ним в напольной вазе стоял невероятной красоты букет. Думаю, такого никогда в нашем отделе не видели, и не только в нашем. Я перевела взгляд на Деву и поняла, что к ней букет никакого отношения не имеет. Тракторными гусеницами сходились над переносицей грозные брови начальницы, гневным румянцем пылали всегда бледные скулы, а губы, стянутые суровой нитью возмущения, ставили жирную красную точку на моей дальнейшей карьере. Всё! Сейчас будет выдавать больших "люлей". Я лихорадочно перебирала в голове все когда-либо допущенные мною огрехи.

- Это тебе, - театральным жестом Дева указала на цветы.

- Вроде бы рано. День рождения у меня через месяц, - сказать, что я удивилась - значит не сказать ничего.

"Ты думаешь, я поверю, что тебе на день рождения такие букеты дарят?" - прочитала я на лице Девы и подумала, что в большинстве случаев ей совсем не обязательно на нас орать, достаточно шевельнуть бровью или уголком рта. А ещё я подумала, что теряюсь перед ней, как мышь перед удавом, и если она так же смотрит на мужчин, то перспектива замужества ей точно не грозит. Хотя, возможно, только особая стервозность и несгибаемая твёрдость характера помогли ей стать хозяйкой агентства по купле-продаже квартир. Не так-то просто сейчас выбить себе место на рынке недвижимости.

- Букет от Павла Ивановича Долгова, - Дева смотрела на меня в упор. Ждала объяснений.

- Кто это?

- Тебе видней, - она не поверила в искренность моего недоумения. - Это же ты в рабочее время успеваешь не только заключать договоры, но и создавать аварийные ситуации на дороге и доводить до нервного срыва интересных мужчин. Как говорится, наш пострел везде успел.

Я не поняла: пострел - это намёк на моё астеническое телосложение? Или главное здесь - везде успел? То есть одним всё, другим ничего, мол, и муж есть, и шашни на стороне крутятся. Зато я поняла, что она нашла Павла интересным, и это мне польстило.

- Если бы вы тогда дали машину, я бы не попала в аварию, - сказала я и тут же пожалела. Дева подобралась телом, сконцентрировалась лицом, стянула в кучку к носу глаза, брови, губы, и я поняла, что в этом месяце не видать мне премии, как рыбаку сорвавшейся с крючка щуки. Каково сравнение! Как говорится, с кем поведёшься... Ну да, к букету...

- Забери цветы и запомни, что работа - не место для свиданий, - и она, что бывает очень редко и означает крайний предел раздражения, сама закрыла за мной дверь.

Букет состоял из восемнадцати роз. Бежевых. У меня никогда не было такого. Вы же помните: три горшка на окно, иначе - плесень. Я смотрела на цветы и думала: "Какая плесень? Какой хлам? - это же красота неописуемая, это же надрыв души от невозможности выразить восторг".

Вот так с надорванной душой и собранными в трубочку губами, чтобы всё время не улыбаться, как идиотка, провела я остаток рабочего дня. Ольга же так удивлённо хлопала глазами и столько раз вопросительно приподнимала брови, что с ресниц начала осыпаться тушь. Я пожалела её макияж и, подтверждая догадки, кивнула головой: да, это он мне подарил.

В этот раз я засиделась на работе позже всех. Мне хотелось побыть одной. Павел, Паша - какое прекрасное, редкое сейчас имя. Увидел. Понял. Почувствовал... Додумать, что почувствовал он, я не успела потому, что сама вдруг почувствовала, как у меня в груди потихоньку разъезжаются, расходятся нити тугого, стягивающего корсета и освобождается что-то невесомое, воздушное и радостное, как весенняя птичка. Я вздохнула глубоко-глубоко. Господи! Как хорошо! Я смотрела на себя в зеркало и видела там счастливую дуру с букетом в руках. Почему дуру? Потому что непонятно, чему я радуюсь. Подумаешь, подарил букет. Извинился таким образом за содранные колени. Ну и спасибо! И ничего больше не будет, да и не надо. "Надо! Надо! Будет! Будет!" - бухало сердце. А сердце - это тебе не мозг, оно бесхитростное, оно врать не умеет.

Я вызвала такси. Ехать в маршрутке с таким лицом и таким букетом значило провоцировать женщин, у которых нет ни того, ни другого. У этих несчастных есть только тяжёлые сумки и такие же тяжёлые мысли в голове о том, что приготовить на ужин, из чего приготовить. Я не хотела становиться для них лишним раздражителем в конце рабочей недели. "Выходит, иногда подарки приводят к непредвиденным тратам", - подумала я, доставая кошелёк и устраивая цветы на заднем сиденье машины.

Дома было чисто и пусто. Я забыла, что сегодня пятница и Егор уехал на два дня на рыбалку. Он напомнил мне об этом запиской, где просил поменять на брюках замок-молнию. Но сейчас мне было не до ремонта мужниных брюк. У меня были дела поважнее. Как курица с яйцом, носилась я с букетом из одной комнаты в другую и не знала, куда его пристроить. Большой вазы у нас дома не было, да и более мелкого калибра вазы тоже не имелось. Зачем, если ставить в них нечего? Егор не любил дарить цветы. "Перевод денег", - говорил он. Жадный? Практичный. На какой-нибудь праздник он мог накупить кучу дорогих разносолов, истратив немалые деньги, но не цветы.

Мои метания закончились в ванной: там обнаружились две трёхлитровые банки. Я ещё их не успела вынести в подвал. Банки лучше, чем ведро, решила я и, усевшись в зале прямо на пол, принялась освобождать длинные стебли роз от кремовой шелестящей бумаги. Небольшой свёрнутый в трубочку конверт я заметила не сразу. И тут мне стало дурно - неужели он надумал расплатиться деньгами? Пока я открывала конверт, сердце моё пыталось проломить рёбра. Наконец открыла и обнаружила там билет в цирк. Один. На завтра. Первый ряд двадцать второе место. Цена - тысяча двести рублей. На обратной стороне изображены разъярённые львы и тигры, а также писаной красоты юноша с хлыстом в руке. "Фарух - непревзойдённый укротитель тигров", - прочитала я и посмотрела в зеркало, что висит у нас в зале на стене, длинное такое, узкое зеркало в красивой раме. Нереальная картина предстала передо мной: в центре зала стояли наполненные до половины водой две трёхлитровые банки, вокруг них гигантским веером развернулись восемнадцать великолепных роз, а возле цветов на коленях с выражением радостного сумасшествия на лице, с билетом в руке и с Хачатуряном в голове стояла я.

Та-та-та-та-ра, та-та-та-ра, та-та-та-ра, ра-ра!! Почему "Танец с саблями"? Не знаю. Вероятно, именно с этой зажигательной мелодией у меня ассоциировался внезапный всплеск всех жизненных сил организма. Через несколько минут накал страстей (слава тебе Господи) слегка поулёгся, и Хачатурян уступил место более спокойным, но от этого не менее радостным ритмам народных песен. "Ой, лопнув гарбуз да на дежечке! Дивчата мои сыроежечки!" - закрутилось в моей больной голове. Я подумала, что так оно и есть, я и есть та самая сыроежечка - улыбнулся, подарил букет и всё, готова - кушай, сырцом употребляй. "Любите ли вы цирк так, как люблю его я?" - плавно перешла я на прозу. - Нет. Не люблю. Не люблю оглушительный звон литавр, не люблю жонглёров, не люблю фокусы, но зато люблю клоунов, эквилибристов и все номера с животными. Так "йтить иль не йтить"? Вот в чем вопрос. Я никак не могла угомониться. А почему бы и не пойти? Я сто лет не была в цирке. И в кино. И в театре. Я сто лет нигде не была.

Всё, розы - в банку, билет - в сумочку, сама - на кухню. Сварю кофе, крепкий-крепкий, сладкий-сладкий, как в последний раз в жизни. Сварила, выпила, и тут позвонила Дева, она хотела уточнить некоторые цифры в моём отчёте. И хорошо, что позвонила, потому что после разговора с ней я пришла в себя, успокоилась и весь вечер занималась обычными домашними делами. Вру. Я-то занималась, но душа моя, как беззаботная, счастливая сегодняшним днём бабочка, порхала, порхала, порхала...

Ночью уже в постели мне вдруг стало страшно. Раньше я не верила, что люди могут испытывать такие сумасшедшие, неконтролируемые эмоции. И уж никак не могла допустить, что их могу испытывать я. Даже когда думаю о нём, не говоря уж о том, когда нахожусь рядом... У меня снова заколотилось сердце. Господи! Помоги мне! Наставь! Защити! Я помню, что у меня есть муж и определённые обязательства перед ним. Я постараюсь не думать, постараюсь быть верной и заботливой... Завтра прямо с утра я вошью в брюки замок, переглажу всю стирку, приготовлю обед, буду целый день сидеть дома и никуда не пойду вечером.

Утром я действительно отремонтировала брюки мужа и поладила бельё, а вечером пошла в цирк с Павлом. И там всё было так просто и естественно, как будто бы мы давным-давно знакомы и каждый выходной проводим вместе. Мы сидели рядом, но меня ни разу не "повело", не "закружило", и только если наши плечи соприкасались или он говорил мне что-то на ухо, сердце моё подлетало к куполу и выделывало кульбиты не хуже воздушных гимнастов.

После представления мы несколько часов гуляли по городу и разговаривали. О чём? Да не помню я! Обо всём и ни о чём. У нашего подъезда он подошёл ко мне совсем близко, и я закрыла глаза, потому что звёзды на небе закружились в сумасшедшем хороводе... Я потянулась вверх, к нему, а может, к звёздам, и он поцеловал меня в висок.

- К себе на чай не позовёшь. Ко мне в гости не пойдёшь. Спасибо за чудесный вечер, - попрощался и ушёл.

Я вспыхнула, а может, это взорвалась в моей голове сверхновая? "Что за манера такая решать всё за других? - хотелось закричать ему вслед. - Ещё бы в лоб поцеловал, как покойника". Хотя в тот момент он был прав: и не позвала бы, и не пошла.


***


Его не было ровно две недели. Как я жила это время? Как добросовестная сторожевая собака на охраняемом секретном объекте - в постоянном напряжённом ожидании. Я поняла, что значит выражение "проглядеть все глаза". Я вздрагивала, если слышала его имя, я всматривалась в каждый проезжающий мимо чёрный "Лексус", я едва сдерживала себя, чтобы не броситься вслед мужчине, мало-мальски похожему на него. Потом у меня пропал аппетит, и я почти перестала спать, зато с мобильником не расставалась ни на одну минуту. Вдруг позвонит (у него был мой номер). Ожидание стало смыслом моей жизни. Мне не хотелось есть-пить, смотреть телевизор, читать, общаться с кем бы то ни было, мне не хотелось ничего. Я бы даже не причёсывалась каждое утро, не наводила бы макияж, и только страх, что он придёт, а я вся никакая, заставлял следить за своей внешностью.

- Ир, ты прямо, как растаявшее мороженое. Нельзя смотреть без тоски и печали. Съешь хоть что-нибудь, - волновалась за меня Ольга. - Вот бы мне так влюбиться, сбросила бы лишний вес заодно! Чтобы яснее видеть себя влюбившуюся и похудевшую, она мечтательно прикрывала глаза и придвигала поближе тарелку с пирожным.

- А Егор, он что, вообще тебя не видит? - она прикончила сладкий десерт и вернулась к несладким реалиям жизни.

- Я сказала ему, что приболела, простыла, так он теперь в зале спит, чтобы не заразиться, - я ела своё пирожное, оно ело меня.

- Доедай уже! - Ольге было тяжело наблюдать мои "издевательства" над вкусняшкой. - Хочешь, я расскажу тебе про Вадима? - пытаясь меня хоть как-то расшевелить, она сменила тему. Вадим - это очередная попытка подруги устроить личную жизнь, отыскать стену, опору, плечо. Нет, не так. Не плечо, хотя бы хилое плечико, но чтобы подставлялось оно в нужный момент с готовностью и радостью. И тогда она бы отдала этому счастливцу всё: и вкусные борщи, и бесподобные пироги, и заботу, и домашний уют, и себя всю. Ольга очень хорошая хозяйка, и характер у неё покладистый. Она лучше меня во сто раз во всём.

- Расскажи, - согласилась я, - отвлеки меня от прогрессирующего сумасшествия.

Но весёлого рассказа, пересыпанного шутками и беззлобными приколами над собой и своим избранником, на этот раз у Ольги не получилось. В поиске подходящих слов она хмурила свои прекрасные соболиные брови, приподнимала уголки рта, как будто готовясь к улыбке, и тут же роняла их. Что-то не ладилось. Обидел он её, наверное. Я знала, как ранима она, как легко её обидеть.

- Не стена? - спросила.

- Не стена, - согласилась она.

- Не плечо? - я улыбнулась.

- Не плечо, - она улыбнулась в ответ, - очередная рыба-прилипала, возомнившая о себе невесть что. Весь вечер вёл беседы на тему "Лишний вес у женщины, и как с этим бороться".

- А ты? Ты терпела?

- Некоторое время терпела. А потом сказала, что если мужчина напоминает женщине о её килограммах, то она имеет право напомнить ему о его сантиметрах, - Ольга улыбнулась ещё шире, а я и вовсе рассмеялась. Она всё-таки добилась желаемого: отвлекла меня и развеселила.

***


Павел приехал через две недели. Позвонил, мы встретились и были вместе целый день и целую ночь. И всё у нас было... И он сказал, что я необыкновенная. А я попросила его никому так не улыбаться, как он мне сейчас улыбается, иначе сердце моё разорвётся от любви и ревности. Потом он стал рассказывать о своём детстве, я вдруг взяла и уснула. Да! Да! Рядом с ним мне было так спокойно и благостно, что я бессовестно уснула. Помню, он рассказывал о моделях самолётов, как они с отцом собирали их, склеивали, а потом развешивали в его детской. Он ещё что-то говорил мне, но я уже спала, причём так крепко, что не чувствовала его рядом, хотя обычно сплю чутко.

И мне приснился сон. Снилось, будто я бумажный кораблик, будто несёт меня быстрое течение по реке, бросает из стороны в сторону, кружит в водоворотах, и я из последних сил пытаюсь удержать равновесие, пытаюсь и не могу... И вот волна перехлёстывает через край, бумага намокает, мой ход становится неуклюжим... Я понимаю, что сейчас утону, но это не пугает меня. Вроде бы так и должно быть, вроде бы так и положено. И тут порывы ветра усиливаются. Он налетает то справа, то слева, и в самый последний момент, когда я понимаю, что плавание моё заканчивается, воздушный поток подхватывает меня и выбрасывает на пологий берег. И тут оказывается, что я уже не кораблик - я самолёт, пусть бумажный, но самолёт. И ветер снова продолжает играть со мной, поднимает меня вверх, кружит... я взлетаю всё выше, выше... и просыпаюсь. И во мне ещё некоторое время живёт восторг и звенящая лёгкость того полёта... Мне хорошо как никогда. Мне нравится быть самолётом.

Павел уехал после обеда, а я пришла домой, легла и снова уснула. Уснула без угрызений совести, без забот и сновидений. Проснулась к вечеру, когда с рыбалки вернулся Егор, когда запахло тиной и мокрыми садками. Значит, надо идти чистить улов. Перчатки были, как всегда, велики, и ещё живая мелкая рыбёшка норовила выскользнуть из моих смертоносных рук. Я снимала чешую, вспарывала животы, вынимала жабры, кишки, воздушный пузырь. Мои руки автоматически выполняли привычную грязную работу, а самой меня в это время на кухне не было. Я летала. Летала, как прошлой ночью во сне, и когда Егор о чём-то спросил, я, не вникая в сказанное, согласно кивнула головой. Лишь бы оставил в покое. И тут я поняла, что испытываю только раздражение и досаду. И ни капли вины, ни капли стыда. Мне вспомнилась известная поговорка: "Если что-то находишь, то непременно что-то теряешь". Это правда. Я нашла любовь и потеряла стыд и совесть.


***


В понедельник я вышла на работу пораньше и шла медленно-медленно, нога за ногу. Нет, неправильно! Я не шла, я несла себя осторожно и бережно, как антикварную вазу, как сосуд с драгоценным содержимым. Каждый сосуд мечтает быть наполненным, рассуждала я, а иначе зачем он нужен? Постучите по пустому глиняному горшку - звук получается гулкий и легкомысленный, а у полного - густой, торжественный, значительный. Я была наполненным сосудом. Я была полна любовью. Ещё я поняла, что изменилась - стала бабочкой. У гусеницы тоже есть глаза, но она точно видит мир иначе, чем бабочка. Гусеница ползает, а бабочка летает. Они разные, и обзор у них разный, и образ жизни разный, они не могут видеть и чувствовать одинаково. Я бабочка! Я летала! Краски стали ярче, небо выше, люди лучше. "Люди!" - хотелось закричать мне. - Вы не знаете, что такое любить! А я знаю! Я люблю! Я счастлива!" Если бы у людей была возможность обмениваться ощущениями, то я бы каждому на мгновение одолжила свои. И Егору тоже. Но только на одно мгновение.

Почему любить стыдно? Батюшка в церкви сказал: "Бог - это любовь". Значит, все истинно верующие счастливы? Они любят. Но вера - это как талант, не каждому даётся. У меня нет такого таланта. Не получается у меня безоглядно верить в Бога и быть счастливой от любви к нему. Но зато я люблю Павла. Господи! Что я говорю! Прости, Господи, меня за такие слова! За такие глупые сравнения. Прости!

Оправдавшись перед собой и перед всем белым светом, я шла на работу и улыбалась всему, что видела вокруг. Вот толстый полосатый кот осторожно продвигается по узкой кромке забора, вот он оступается и чуть не подает. Задние лапы медленно едут вниз, скребут когтями, сейчас точно сорвётся. Нет. Висит. Какое-то время держится на передних, потом с видимым усилием подтягивается, взбирается наверх и умудряется умостить своё упитанное тело на двух сантиметрах заборной доски. Сидит, морда круглая, недовольная. Смешной! Надо при встрече Павлу рассказать.

Вот на нижних ветках дерева скачет птичка, сама мелкая, а клюв крупный, крылья зеленовато-серые, маскируется под цвет листьев. Это птичка-зеленушка. Я и не знала, что они живут в городе. Надо Павлу рассказать.

А вот идёт женщина с собачкой. Собачка такая махонькая, что в руках хозяйки почти незаметна, видна только разлохмаченная, как цветок хризантемы, головка с блестящими любопытными глазками. Хризантема с глазками! Надо Павлу рассказать. Надо спросить у него, любит ли он животных? Нет, не надо спрашивать. Пусть никого и ничего не любит, кроме меня.


***


Мы встретились снова через неделю, и ещё через неделю, и ещё, и ещё. Прошло три месяца. Замечал ли какие-то изменения во мне Егор, догадывались ли о моём романе на работе, не знаю. Никто ни о чём меня не спрашивал. Только Ольга, беспокойная душа, частенько устраивала мне допросы с пристрастием.

- Ну, рассказывай! Что за Павлик? Откуда? Чем занимается? Есть ли семья, дети? - постукивая ручкой по столу, она, как неподкупный следователь, ждала от меня признательных показаний.

- Павел Иванович Долгов. Тридцати восьми лет от роду. Раньше проживал в Москве. Теперь живёт в Калуге. Детей нет. Жена есть. Вместе не живут давно. Она уже несколько лет лечится в Швейцарии. Тесть Павла очень состоятельный человек, он может своей семье это позволить. Он и для Павла много чего сделал, например, рекомендовал его в определённых кругах как хорошего адвоката. И Павел выиграл несколько резонансных дел. Он очень умный! Теперь у него есть клиентура и в Москве, и в Калуге. Но больше он работает в Калуге и по району, к нам, например, иногда ездит. Павел сказал, что предпочитает быть лучшим здесь, чем одним из многих в Москве. Поэтому и квартиру себе купил в Калуге. В нашем городе у него тоже есть квартира. Говорит, досталась по случаю, клиент расплатился таким образом. Она от нашей с Егором ничем не отличается, тоже двушка, в них даже планировка одинаковая. Я там, в спальне, повесила красивые шторы: дорогие, тяжёлые, приглушённого зелёного цвета. Я всегда хотела, чтобы в спальне были именно такие.

- А в своей квартире что ж не повесила? - прервала мой долгий монолог Ольга.

- Егор не любит зелёного, ему больше нравится коричневый с золотом.

- А чем болеет жена Павла, что годами из Швейцарии не вылезает? - Ольга перевела разговор на более интересную тему.

- Не знаю точно. Что-то нервное.

- Ха! Шизофрения. У богатых всегда или подагра, или шизофрения, то объедаются, чем попало, то им горе от ума, не знают, куда девать себя и свои деньги, - без долгих размышлений поставила диагноз подруга.

- Не знаю, есть ли у неё шизофрения, а у меня так точно умственное помешательство. Оль, я так его люблю. Он самый-самый! Он невероятный! Он лучший из лучших. Я иногда думаю, за что мне такое счастье? Он же мог выбрать любую, а выбрал меня! Мне часто становится страшно: вдруг это скоро закончится. Что я тогда буду делать? Оль, вот если бы мне сказали: год жизни с ним или сто лет без него, я бы сразу же, не раздумывая... Я понимаю, что все так говорят, но ты же знаешь, я не все, я бы не стала, если бы не была уверена. А может, на самом деле я такая же, как все, может я глупая героиня самого посредственного любовного романа, раз для описания своих чувств и эмоций беру слова из этих же романов? Раз не находится у меня собственных? Вернее, они находятся, но тоже избитые, глупые. Знаешь, чего больше всего мне бы хотелось? Быть с ним рядом всегда. Защищать, охранять. Когда его долго нет, я волнуюсь, мне кажется, что с ним непременно что-то случилось. И тогда мне хочется, чтобы он был крохотным, чтобы я могла уберечь его, положить себе за пазуху..., - сказала я и посмотрела на Ольгу. Она улыбалась.

- Ой, Ирка! Тоже мне, нашла место, куда спрятать. Да из твоей запазухи при малейшем шевелении вывалиться можно. Вот уж если я кого за пазуху положу, - она плавно повела плечами, и её шикарная грудь, предмет зависти всех женщин нашего отдела, упруго качнулась, - то уж точно не выпадет.

Мы засмеялись.

- Ир, я надеюсь, ты не додумалась ему всё это озвучить... ну, про любовь свою неземную... и тому подобное... Хотя кого я спрашиваю...

- Конечно, говорила и не только это, - перебила я её. - Я сказала, что если бы он был океаном, то мне хотелось бы быть речкой, чтобы растворяться в нём, если - небом, то я была бы птичкой, стрижиком. Ты знаешь, что стрижи никогда не садятся на землю? Они даже спят в небе.

- Ох, дура ты, Ирка. Счастливая дура. Слушай, что мы всё о тебе, - вдруг спохватилась она. - А он-то как? Он-то что говорит? Он-то любит?

- Наверное, любит. Говорит: " Обазяна ты моя!"

- Это как, обезьяна, что ли? - Я кивнула. Ольга в удивлении распахнула глаза так широко, что ресницы, накрашенные тушью "Макс фактор", как и было обещано в рекламе, стали веером.

- И ты этому рада, - удивилась она, - других вон рыбками, птичками зовут, а её обезьяной назвали, и она рада! Почему уж тогда не змеюченька ты моя подколодная, не крысуленька длиннохвостая? Ир, ты девушка особенная, но не до такой же степени! Ну-ка, ну-ка, что он там ещё тебе говорит?

- Много чего говорит, и от его слов я забываю дышать, у меня млеют ноги, садится голос, соловеют глаза, но, не это самое главное, даже если бы он был глухонемым, если бы просто стоял рядом и за руку держал, мне бы и этого хватило. С тех пор, как ушли мои родители, я так откровенно и доверительно ни с кем больше..., ну, кроме тебя, конечно. Поверь, мы с ним очень похожи. Он знает обо мне всё-всё, и мне о себе много чего рассказывает. Он ведь до Москвы не в самом Барнауле жил, а в пригороде. Знаешь, сколько усилий он приложил, чтобы прорваться в Москву? Он мне говорил, что ему многим пришлось поступиться, чтобы сделать такую карьеру.

- А ты бы поступилась всем ради Москвы, ради карьеры? - перебила меня подруга.

- Я не думала об этом. Мне в Москву не надо.

- Вот видишь, ты не думала, он думал, тебе не надо, ему надо. А говоришь, похожи. Страшно мне за тебя, Ирка. Мне кажется, тяжело жить, когда вокруг тебя недосказанность, недоделанность... и... и всеобщий сумбур. Я люблю, когда всё упорядочено и узаконено. А ещё перед Егором неловко получается, - добавила она.

- Конечно, и неловко, и некрасиво, но, понимаешь, у меня с Егором никогда не было так, как с Павлом. Я имею в виду такого единения душевного и не только душевного. Мы с Егором вроде бы вместе и в то же время каждый по отдельности. Он другой: пришла с работы - и хорошо, ужин есть - и замечательно, а что с тобой целый день происходило, что ты на завтра планируешь, ему не очень интересно. Первое время я пыталась общаться с ним так, как было принято в нашей семье, но быстро поняла, что ему это не нужно. "Не растекайся, ближе к сути", - говорил он, если я начинала о чем-то подробно рассказывать, а, по-моему, суть важна только в программе "Новости", а в жизни важны мелочи, которые окружают эту суть.

- А зачем ты тогда замуж за него пошла, если он тебе не подходил ни по каким параметрам?

- Оля! Я думала, что у нас с Егором любовь, разве я знала, что всё бывает иначе? Если бы Бог дал людям возможность при первом же знакомстве точно определиться в своих чувствах - вот это любовь, это всего лишь страсть, а это просто добрососедские, удобные для обоих отношения, то они бы не делали столько ошибок и не страдали бы так. Я понимаю, что он оставил нам конкретные рекомендации, типа "да прилепится жена к мужу своему" и другие. Но если я семь лет леплюсь, леплюсь а оно всё не прилепляется, тогда как? Тогда грех? - разгоняя подступающие слёзы, я заморгала часто-часто.

- Ладно, Ирочка, ладно! Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне, - она погладила меня по плечу.

- Оль, ты думаешь, что меня ситуация с Егором не напрягает? Напрягает и ещё как. Егор ни в чём не виноват, но не могу я сейчас всё ему рассказать. Боюсь я до смерти. Чего? Сама не знаю. Боюсь, что тогда у нас с Павлом отношения разладятся. Пусть попозже. Дай мне еще немного побыть счастливой. Я всё обдумаю, соберусь с духом и решу.

- Думай. Собирайся. Решай, - дала мне отсрочку любимая подруга Ольга.


***


Но ничего обдумывать и решать мне не пришлось. Как чаще всего бывает в жизни, всё решилось само собой.

В пятницу в новом лёгком платье и в таком же лёгком приподнятом настроении я летела на работу. Последнее время я не пользовалась общественным транспортом - зачем, если у тебя есть крылья? Павла не было две недели, сегодня он должен был приехать, и я смаковала предстоящую встречу, припоминала всё, что хочу ему сказать, представляла, что он ответит, и улыбалась, улыбалась, улыбалась...

И вдруг мне стало плохо, желудок скрутило, сердце забухало, ноги задрожали, привычный мир стал растекаться и затуманиваться. Не упала я только потому, что рядом оказалась автобусная остановка. Я успела ухватиться за лавочку и, прислонившись лбом к прохладной металлической опоре навеса, присесть. Сколько так просидела, не знаю, но когда открыла глаза, мир был прежним - устойчивым и надёжным. Было самое обычное утро пятницы, последнего рабочего дня недели. Одышливо отдуваясь, подползали к остановке переполненные пассажирами и залепленные по самые глаза рекламой автобусы-пенсионеры. Резво и нагло шныряли у них перед носом предприимчивые опрятно-беленькие маршрутки. Раздражённо сигналили и тем, и другим недовольные задержками таксисты. Даже бродячие собаки целеустремлённо неслись по каким-то своим делам. Одни, пристроившись вслед за людьми, переходили дорогу по пешеходному переходу, другие же, рискуя жизнью, бежали напрямик. Всё двигалось, шло, ехало, бежало, и только я зависла в непонятном, параллельном этому миру пространстве. Меня больше не тошнило, я не чувствовала учащенного сердцебиения, больше того, не чувствовала рук, ног, кажется, я даже не дышала. Просто сидела в отдельно взятой точке пространства и наблюдала естественный ход жизни в мире, где всё двигалось и менялось. Всё, кроме меня. И тут я поняла, на кого сейчас похожа. Я похожа на муху в янтаре в первые минуты её пленения: всё видит, всё слышит, а изменить ничего не может. Я застыла в своей любви, как муха в янтаре. Наконец-то мой сегодняшний статус определился: я - муха в янтаре любви. От дальнейших философствований меня отвлёк подкативший к остановке автобус. Он остановился, лязгнул неплотно прикрытой дверью, выплюнул очередную партию пассажиров и, сделав безуспешную попытку закрыть нутро герметично, снова покатил по маршруту.

- Скворец! Ты, что ли? Привет! Сто лет не виделись! - передо мной материализовался мой одноклассник Володька Говорунов. - Хорошенькая-а-а, стройненькая-а-а, почти что не изменилась, бледная только. Слова сыпались из Володьки беспрерывным потоком, как монеты из аппарата, что считает мелочь. Прямо как раньше, в школе.

- Привет, - каким-то образом я успела втиснуть ответное приветствие в его монолог. Я была рада, что своим появлением он выдернул меня из не успевшего намертво застыть янтаря.

- Ну, говори, говори! Как поживаешь? Что нового? Мы мешаем людям, - он взял меня за руку и отвёл в сторонку. Дело в том, что в школе у Володьки было прозвище Птица Говорун. Оно как нельзя лучше отражало его главную отличительную особенность - патологическую болтливость. Володька говорил везде и всегда, даже на уроках бубнил что-то себе под нос.

- Говорунов, перестань шептать! Ты мешаешь мне, мешаешь классу и своей соседке Скворцовой (это я), - повышал голос учитель. Володька умолкал на минутку, а потом всё начиналось заново. Помню, мне стало любопытно, разговаривает ли он ночью, во сне? Однажды я спросила его об этом. Володька задумался и через минуту ответил, что не знает, потому что во сне он спит. Сейчас же Говорунов был передо мной не во сне, а наяву, и занимался он своим любимым делом - говорил и говорил. Сыпал, так сказать, медь красноречия, метал буквенный бисер.

- Недавно на рыбалке твоего бывшего встретил. Ну, когда на Волгу ездил, - пояснил он. - Мы с ним не в одной компании были, но неподалёку, так что виделись часто. Знаешь, его теперешняя - "чмо" настоящее. Ты лучше её. Ты красивая. И где только он баб таких находит? В прошлом году тоже странная была, старая - сороковник, наверное, волосы отбеленные, как пакля, торчат, и курит, как мужик. Теперешняя хоть молодая, - вещал словоохотливый Володька. Вещал в этот раз, правда, недолго. Видимо, он всё-таки заметил перемены в моём лице и совершил подвиг - на минуту замолчал. Вероятно, он подумал, что мы с мужем разошлись недавно, что эта тема может быть для меня ещё слишком болезненна, и перескочил на другую.

- Работаю всё там же, - сообщил он. - Плаваю. Шесть месяцев плаваю, два отпуск. На рыбалку, на юг, куда хочу, туда качу. Деньги зарабатываю нормальные, скоро квартиру куплю. Не женился ещё. Никак не найду свою половинку. Ир, давай ты выходи за меня, помнится, я к тебе в школе неровно дышал, да и ты на меня выразительно поглядывала. Я подумала, что не помню неровного любовного дыхания Володьки, помню только его недовольное сопение на замечания учителей по поводу болтливости. А я если и поглядывала на него выразительно, то это означало только одно: терпение моё на исходе, замолчишь ли ты когда-нибудь?

- Володь, с квартирой и с хорошей зарплатой ты найдёшь себе девушку получше и помоложе меня, - сказала я и тут же, пока он не начал развивать новую тему о подходящих и не подходящих ему девушках, спросила: - Как, ты сказал, зовут новую пассию моего мужа?

- Катя, - ответил он, после чего я, не прощаясь, развернулась и ушла. Мне было неловко, но прощание точно затянулось бы, а учитывая, что сейчас творилось в моей голове, я больше не могла слушать словесный понос Владимира Говорунова. "Мало того, что ты патологическая вруша, ты ещё и хамка", - сказал мне мой внутренний голос. "В конце концов, я опаздываю на работу. Или пусть думает, что я ушла по-английски", - ответила я ему.

Ай да Егорушка, агнец невинный! Ай да Казанова! Пристроил-таки мне на лоб рожки. Не льсти себе! Какие рожки? Рога это! Полноценные, ветвистые, раскидистые! Это ж какой дурой надо быть, чтобы много лет не замечать их на собственной голове! Нет, кажется, этот фразеологизм подходит только, когда женщина изменяет мужчине. А когда он ей? Лапша на уши! Точно! Это ж какие надо иметь уши, чтобы в течение нескольких лет носить на них лапшу килограммами? Я так явственно представила спагетти на собственных ушах, что даже дотронулась до мочки правого, чтобы убедиться, что там ничего нет.

Мысли в моей голове бежали значительно быстрее, чем, опасаясь гнева начальства за опоздание, бежала на работу я. "На себя посмотри! - Монолог меж тем продолжался. - Сама-то чем лучше? Ах, он уже давно тебе изменяет, а ты ему недавно! Конечно, это в корне меняет дело. Давно - это ужас, а недавно - это в порядке вещей". Я не могла определиться в своих чувствах, обида и возмущение кипели внутри. "Посмотри на своё полено в глазу. Самой врать не надо! Тогда и окружающие тебе врать не будут. А так я вру, Егор врёт! Все вокруг врут! А Павел? Нет. Павел не врёт, он говорит всё прямо и открыто. Он настоящий. Он лучше меня. Он лучше нас с Егором".

Стоило мне только вспомнить о Павле, как ситуация перестала казаться такой отвратительной и безвыходной. Наоборот. Всё складывается совсем неплохо! У Егора есть другая женщина. Я не нужна ему, и он легко, без нервов и скандалов отпустит меня. Я буду свободна. Я буду с Павлом, и всё ещё наладится. Я поговорю с Олей, она поддержит меня, она так и скажет: "Не переживай, подруга, всё будет хорошо".


***


Я едва дождалась обеденного перерыва. Аппетита у меня не было, но я пошла с Олей в кафе перекусить за компанию и поговорить.

- Ир, тебе рыбу или мясо? - спросила Ольга.

- Мне всё равно, - ответила я.

Но оказалось, не всё равно, совсем даже не всё равно. Как только она поставила передо мной тарелку с мясом, мой желудок подпрыгнул к самому горлу. Я тоже подпрыгнула на стуле и, зажав рот руками, бросилась в туалет. Вернулась без следов косметики на лице, бледная и озадаченная.

- Только этого мне сейчас не хватало. Траванулась чем-то, - я осторожно отпила пару глотков компота.

- Ира, у тебя когда месячные в последний раз были? - строгим тоном спросила подруга.

- Ты прямо как встревоженная мать несовершеннолетней дочери-гулёны. Оль, ты же знаешь, что у меня не может быть детей. Мы с Егором никогда не предохранялись. Это я что-то съела.

- Все так говорят. И обследование в диагностическом, помнится, ты до конца не довела. И у тебя же теперь Павел... Ольга ещё не закончила предложение, а я, лихорадочно вспоминая, где находится ближайший аптечный киоск, уже сорвалась с места. Два месяца нет критических дней, полуобморок на остановке, тошнота на запах жареного мяса.

- Господи! Неужели я беременна? "Беременна", - подтвердил самый достоверный, самый дорогой импортный тест.

Я не знала, радоваться мне или горевать, и срочно вызвала подругу на не терпящие отлагательств переговоры.

Прихватив документы, мол, идём по делам, мы остановились на лестничном пролёте между вторым и третьим этажами.

- Олечка, что мне делать? - шёпотом спросила я.

- Отвернись к стене, на твоём лице нарисованы такие переживания, что ни один мало-мальски сострадательный человек не пройдёт мимо, - думаю, словесная тирада была нужна Ольге не только для того, чтобы успокоить меня, но чтобы самой собраться с мыслями.

- Ира, а ты знаешь, от кого этот ребёнок? Я не ради любопытства, - она смутилась.

- Конечно, знаю. Это ребёнок Павла. Мы с Егором давно не спим вместе. Всё само собой как-то так выходило: то он к сестре на две недели уехал, то на Волгу, то я болела, то он устал. Меня это устраивало, его, видимо, тоже.

- А как Павел относится к детям?

- Не знаю, мы с ним об этом не говорили. А что?

- Да ничего. Не нравится мне происходящее. Слишком всё сконцентрировано. И грешное, и праведное - всё в одну кучу. Надо развести события во времени и пространстве.

- Как развести?

- Ты хотя бы не говори пока никому о беременности.

- Ну уж нет! Хватит с меня сериалов! Я и так завралась по самые уши.

- Она завралась! Да ты и врать-то, как следует, не умеешь. Думаю, и про ребёнка Павлу сообщишь сразу же, не выдержишь ни одной минуты. Верно?

- Да, - кивнула я головой.

- Что ж, сообщай, если не можешь иначе. Удачи тебе. Буду нужна, зови или приходи в любое время. Я всегда на твоей стороне.

Тревога и грусть - это совсем не то, что мне хотелось бы сейчас видеть в глазах подруги. И "всё будет хорошо" она мне почему-то не сказала. "Приходите в наш дом, наши двери открыты, будем песни вам петь и вином угощать", - неожиданно пропела я, взяла Олю под руку и повела на рабочее место. Песня ли Вики Цыгановой подействовала или осознание того, что дальше так продолжаться не может, но я вдруг успокоилась: никакой тревоги, никакой грусти, всё внутри у меня, как у солдата перед последним боем, уравновесилось и затихло. К сожалению, ненадолго.


***


- Скорей, скорей, скорей! Скорей, скорей, скорей! - подгоняла я саму себя и неслась, почти летела домой. Почему в этот раз пешком? Потому что мне нужна была физическая разгрузка, иначе меня разорвало бы на части. Почему выжили древние люди? Не перегрызлись, не поубивали друг друга, не извели род человеческий под корень? Потому что применяли древнее оружие по назначению. Возник накал страстей - за дубинки и на мамонта. А там, смотришь, между собой воевать уже и не хочется - набегались, в бою сотоварищей потеряли, мамонтятины опять же до отвала наелись... Мне тоже не хотелось воевать, мне хотелось разобраться в ситуации быстро, безболезненно и цивилизованно.

Мимоходом я заглянула в зеркальную витрину магазина и поняла, что не очень-то похожа на женщину, способную решать проблемы без лишних эмоций. Невзирая на попытки "держать лицо", придать ему вид гордый и независимый не получалось, выглядело оно бледным, измученным, глаза же блестели лихорадочно и казались чёрными. А тут ещё ветер сумасшедший налетел непонятно откуда, разметал причёску, как стог сена, и теперь у меня и в голове, и на голове был одинаковый беспорядок. А раз так, то ветер решил, что сегодня ему можно всё. Безо всякого стеснения заглядывал он мне за пазуху, задирал подол сарафана, пытался прилепить к ногам первые опавшие листья, те, что не выдержали испытания летней жарой. Как будто ярлыки навешивал. На что намекал? Что я тоже не выдержу испытаний?

- Ну уж нет. Я готова! Я выдержу, - сказала я, поднимаясь по лестнице на пятый этаж.


***


Егор был дома, смотрел телевизор. На этот раз рыбачили на море. Ловили камбалу. Я сняла шлёпки (второпях забыла на работе переобуться), прошла на кухню, села. Сижу. Молчу. Не знаю, как начать разговор.

- Ир, приготовь пельмени, есть хочется, - не отрываясь от телевизора, попросил Егор.

- А Катя твоя, она что, не умеет лепить пельмени? - наконец-то решилась я.

- Умеет. Она всё умеет. Даже то, чего не умеешь ты, - пауза, до того, как он начал отвечать, длилась не дольше десяти секунд. Егор был готов к разговору, может быть, даже ждал его.

- Чего ж такого не умею я? - Мне на самом деле это было интересно.

- Ты не умеешь быть настоящей женщиной, любить и уважать своего мужа, разделять с ним его интересы, - Егор пришел на кухню и сел напротив. - А она умеет быть нужной, умеет в любой ситуации подстраиваться под мужчину.

- А я, значит, не умею? Или раньше умела, а потом разучилась? Я, значит, уже не нужная? - мой голос дрожал от обиды.

- Ты замороченная. Ты не можешь жить просто, у тебя всё какие-то цели, планы. А насчёт любви, так ты и раньше была не очень, а когда узнала, что детей у тебя не будет, то и вовсе в постели будто кредит выплачивала - всё по расчёту, всё по норме. И не только в этом дело. Ты по жизни как маца еврейская - сухая и безвкусная. Достала, в общем.

- Неправда! Это неправда! Я любила тебя! Я всегда любила тебя... Как могла, так и любила. Я подстраивалась под тебя...под твои интересы...я всё для дома... чистота, заготовки..., - я запиналась, я сдерживалась, я пыталась не заплакать.

- Иди ты знаешь куда со своей любовью, чистотой и заготовками? Иди ты...

У меня вдруг, как в самолёте, заложило уши, и я стала плохо слышать. И это было хорошо, потому что Егор всё говорил и говорил, всё бил и бил словами наотмашь. Мне захотелось уйти, прекратить это, но я не могла встать.

- Уйду я. Уйду! Но знай, что ты ошибаешься! Я настоящая женщина! Я чувственная..., я... я необыкновенная! И дети у меня будут! Вот увидишь! - у меня наконец-то прорезался голос. Я встала, придвинулась к нему ближе, посмотрела в глаза и даже улыбнулась. "Ну что? Уел? Укусил?" - промелькнуло в голове. Я победила, я сдержалась, мне удалось не зареветь.

- Это он тебе сказал? Павел? - хмыкнул Егор. Насмешка из его прищуренных глаз перебралась в презрительно изогнутые губы. - Не верь. Я тоже, когда надо, умею петь такие песни.

- Ты, что? Ты знал? Ты всё знал? Знал с самого начала?

Он кивнул. Я оторопела.

- И ты молчал? И тебя всё устраивало? И только теперь не устраивает, теперь, когда я ... когда я... а я... а я... - я всхлипывала, я заикалась.

- Успокойся, - некоторое время он молча, всё с той же насмешкой смотрел на меня, затем налил из графина полный стакан воды и поставил передо мной: - Дам я тебе развод. Дам. Только квартира останется за мной. Думаю, если не будешь дурой, то богатенький Буратино поможет тебе с жильём. "О чём это он? О какой-то квартире... и при чём здесь Буратино?" - я выпила воду залпом. Так глотает водку пьяница, наконец-то дорвавшийся до бутылки.

- Квартира общая, мы её за деньги моих родителей покупали, - через минуту мыслительные процессы в моей голове с трудом, но всё же включились.

- Будешь упираться - будет хуже. Да, квартира куплена в браке, но я всегда зарабатывал больше. И документы на меня оформлены, и, заметь, весь этот сыр-бор с разводом начал не я, а ты, - глаза его превратились в узкие щелочки, вероятно, он решил не добивать меня совсем и таким способом дозировал ненависть и презрение. Я подумала о том, что у нас слишком маленькая кухня. Мы сидели за столом напротив друг друга, я в упор смотрела на Егора и не видела его. Это был не тот Егор, которого я любила (так ли, как ему было нужно, не так, но любила), с которым худо-бедно мы прожили вместе семь лет. Это был чужой человек, едкий, насмешливый, ироничный. Он безжалостно крушил всё хорошее, что было между нами. Он крушил, ломал и уничтожал меня. Я была не готова с ним бороться.

- Забирай квартиру, и всё, что хочешь, забирай - сказала я и пошла к двери. Трясущимися руками расправила ремешки на шлёпках, с третьей попытки обулась и вышла в подъезд. Зазвонил телефон.

- Малыш, ты где? Я закончил дела, скоро буду. Тебя встретить?

По голосу я поняла, что Павел в хорошем настроении. Закрыла глаза и сразу увидела: вот он, почти раздетый, в коротких шортах стоит на кухне, у плиты, варит кофе и, пытаясь скрыть улыбку, щурится, сдвигает брови, сжимает губы. Он ждёт меня, чтобы сказать, как рад нашей встрече или чтобы ничего не говорить, а сразу заполонить, затискать, залюбить. Не надо придумывать никаких исходящих волн, никаких принимающих антенн, чтобы передавать чувства и изображение близкого человека, надо просто любить, и тогда он всегда будет рядом. Но прямо сейчас я этого не хотела. Мне казалось, что слишком уж разные у нас на данный момент переживания. Я решила, как советовала мне Оля, притормозить дальнейший ход событий хотя бы на полчаса.

- Нет, Павлуш, не приезжай. Я сама доберусь. Я скоро. Целую, люблю, - я нажала отбой, мне казалось, что Павел может почувствовать моё состояние, что он расстроится, огорчится. "Пусть позже, хоть чуть-чуть позже", - подумала я и пошла на автобусную остановку.


***


Входная дверь была не заперта. Ждёт. Я улыбнулась и тут же испугалась: по телевизору продолжали транслировать "Диалоги о рыбалке", и мне показалось, что я вернулась к себе домой. Павла в зале не было. Я выключила телевизор. Из ванной послышалось довольное фырканье. Павел всегда умывался долго, основательно, до скрипа, как он говорил. Я вернулась в прихожую, сняла обувь, присела на пуфик. Меня колотила такая крупнокалиберная дрожь, что будь стул обыкновенным, все его четыре ножки выбивали бы чечётку.

- Лапа моя! Иди ко мне! Я весь соскучился, - Павел призывно развёл руки в стороны. Идёт мне навстречу. Улыбается. Волосы мокрые, глаза блестящие, брови крылатые. "Радость моя! Счастье моё!" - мне захотелось забыть обо всём на свете, броситься к нему, обнять...

- Павлуш, подожди, подожди минутку! - я упёрлась руками ему в грудь, понимая, что ещё шаг и сдамся, и никакого разговора не получится. - Павлуш, у меня есть две новости...

- Хорошая и ещё лучше!- он улыбался той запретной улыбкой, которую я относила к разряду мощного психотропного оружия, лишающего меня воли и разума. Я не зря запрещала ему так улыбаться. "Зачем тебе безумная женщина?" - спрашивала я. "А мне только такая и нужна", - отвечал он. Это была наша игра, но теперь мне было не до игр.

- Послушай, Павел! Егор всё о нас знает... Он подаёт на развод... Я ушла из дома... Теперь я безмужняя и бездомная.

Я хихикнула. Глупо так хихикнула, как хихикают дети, признавая, что провинились, и, надеясь, что их простят. Я почему-то долго не могла посмотреть Павлу в лицо. Всё же решилась. Улыбки не было. У него на лице больше не было улыбки. Ни запретной, ни простой. Там ничего не было, кроме досады. Вот как если бы вы собрались шашлык жарить, друзей позвали, мясо замариновали, вино охладили, а тут дождь. "Только этого не хватало!" - огорчаетесь вы. "Какая досада!" - говорит ваше лицо. Неправда, что человеку, ошарашенному неожиданной новостью, надо осознать произошедшее, собраться с мыслями, пораскинуть мозгами... Мозг - компьютер, глаза - экран. Всё видно сразу. Это позже мы рисуем на лице соответствующее случаю выражение, подбираем подходящие слова, просчитываем дальнейшие удобные для нас ходы-выходы. Я успела так подробно и тщательно, с такой любовью изучить малейшие изменения его мимики, что говорить ему сейчас ничего и не надо было. Это мне надо было сразу же уйти, а я всё стояла и ждала, как нищенка на паперти.

В этот раз я не сделала ни одной попытки обуться, я даже не закрыла за собой дверь - просто взяла шлёпки за лямочки, вышла на лестничную площадку и стала спускаться вниз. Что творилось у меня внутри? Ничего, потому что меня у меня не было. Были ноги - подошвы ощущали мелкий мусор на лестнице, были уши - я изо всех сил, до звона в голове прислушивалась к тому, что происходит наверху, в квартире Павла. Сейчас, сейчас... Сейчас я услышу его торопливые шаги, он догонит меня, разведёт руки в стороны, как будто собирается поймать, скажет призывно: " Обазяна моя! Ну ты что, обиделась? Иди корей ко мне!" И, как самая настоящая, только очень счастливая обезьяна, я запрыгну на него, обхвачу руками, ногами и окажусь выше на целую голову. Я прилипну к нему накрепко, как гриб чага прилипает к берёзе, я скажу ему такое, что извечный холодок в его глазах растает, и они станут тёплыми и растерянными. Я буду насмерть зацеловывать его запрокинутое лицо, а он будет кружить, кружить меня, пока весь мир не закружится вместе с нами...

Мир не закружился. Дверь подъезда захлопнулась. Я оглянулась: никого. Долго смотрела на закрытую дверь. Меня по-прежнему не было, и, если бы мои босые ноги не чувствовали тепла прогретого за день асфальта, я бы подумала, что мира вокруг меня тоже не существует.

На ближайшей к подъезду лавочке сидели две молодые женщины, они весело общались. Я поняла, что с миром всё в порядке, и присела рядом на самый край лицом к двери. Я продолжала ждать. Женщины о чём-то говорили, громко смеялись. Их смех раздражал, он отвлекал меня от ожидания. Я резко обернулась, и они поспешно отвели глаза от моих босых ног.

- Зря ты так, Наташка, - сказала та, что сидела вполоборота ко мне. - Ну рыбалит и рыбалит. Не самый большой недостаток. Сама ж хвалилась, что не пьёт, деньги хорошие зарабатывает...

- Ты пойми, - перебила её совсем молодая, - я же хотела, чтобы любовь навсегда, чтобы всё вместе, всё заодно а, получается, живём параллельно: неделю он работает - не видимся почти, на выходных он рыбачит - снова порознь.

- Привыкнешь. Мне так даже лучше - сама себе хозяйка. Он с утра уйдёт, а я целый день что хочу, то ворочу. Главное в семье - покой, уют, достаток. Привыкнешь, а если невмоготу станет, ребёнка родишь. Мой последнее время всё просит: "Рыбка моя, роди!", а я для себя пожить хочу, - делилась опытом та, что постарше.

- Алён, мой меня тоже всё время рыбкой зовёт, я уж думаю, не забыл ли он моё имя? - обе женщины снова засмеялись.

- Наконец-то я поняла, что во мне не так! - громко сказала я и, увидев испуганные глаза женщин (а кому не страшно сидеть рядом с сумасшедшей?), добавила: - Просто я не рыбка! Понятно вам? Не рыбка я! А они рыбок любят. Что ж, хотите рыбку - буду рыбкой!

Они что-то говорили мне вслед, но я не слушала их, я сунула ноги в шлёпки и побежала в сторону парка.

А парки и скверы - это именно то, что в первую очередь показывают гостям нашего города. Все они, кроме центрального, старинного, были созданы во время правления Ефима Скверного, так в народе прозвали одного из мэров нашего городка. Совсем не за скверный характер прозвали, просто человек любил облагораживать заброшенные уголки родного города. Говорили, "деньги отмывает" таким образом. Лучше бы дороги ремонтировал". Отмывал он деньги - не отмывал, не знаю. Лично я думаю, что человек всю жизнь боролся сам с собой, закапывая в бумажный ворох планов и отчётов природный талант хорошего ландшафтного дизайнера. И потом, дороги всё равно раскатывают, разбивают, а парки стоят. "Скверный" мэр давно в область перебрался, а парки с нами остались. Этот вот, окультуренный одним из первых, неровными уступами спускался к протекающей в центре города небольшой речке. Нынешнее начальство не очень-то поддерживало начинания прошлого, поэтому многое здесь нуждалось в ремонте и уходе. Выложенные плиткой дорожки растрескались, поручни у отвесных ступеней поржавели, лавочки требовали покраски, кусты - стрижки, но мне сейчас не было никакого дела до ухоженности парка, я бежала к воде. Течение речки, стеснённой с обеих сторон плитами набережной, было быстрым, а весной даже стремительным. "Жу-р-р, жу-р-р-р" - призывно журчала вода, цепляясь за помост, установленный для диких уток.

И чем ближе я подходила, тем больше нарастало во мне нетерпеливое желание окунуться в спокойную прохладу и раствориться в ней.

- Иду, иду, - сказала я и побежала напрямик, без всяких дорожек.


***


Не знаю, обувь ли меня подвела, голова ли снова закружилась, но очнулась я от того, что кто-то возил по моему лицу мокрой тряпкой.

- Брысь! Люся! Брысь! - услышала я, и мне на голову потекла вода. Потом водяная струя переместилась на висок, больно ударила в правый глаз. Я подскочила и увидела рядом с собой рыжую таксу, это она лизала мне лицо, пытаясь реанимировать. Рядом, на лавочке, сидел пожилой мужчина. В правой руке он держал пластиковую бутылку с водой и, не вставая с места, поливал меня. "Что со мной? Где я?" - пронеслось в голове. И тут я всё вспомнила: я потеряла Павла. Я потеряла самое лучшее, что было в моей жизни. И ещё поняла, что всё изменилось, что я уже не бабочка и даже не гусеница - я теперь пустой, никому не нужный кокон. Как обручем стянуло грудь, внутри всё сжалось, и стало так больно, что я никак не могла вздохнуть.

"И-и-и, и-и-х, и-и-х, и-и-х", - выдохнуть я тоже не могла. Закружилась голова, захотелось присесть на лавочку, но я промахнулась и, продолжая хлипать, плюхнулась на траву. И тут пожилой мужчина передвинулся на самый край лавки, завёл свою руку мне за спину и с силой стукнул между лопаток.

- Ну-ка, дыши! - потребовал старик. - Дыши, девочка моя, дыши! - сказал он чуть позже, и кокон в груди лопнул, и я заплакала. - Поплачь, девочка, поплачь! Не стесняйся.

Он цыкнул на собаку, которая тут же бросилась утешать меня. У неё, у собаки, вероятно, было своё мнение относительно того, плакать мне или нет, но, не решаясь спорить с хозяином, она послушно уселась у его ног и, поворачивая голову с боку на бок, стала наблюдать за происходящим.

А мне было всё равно, наблюдают за мной или нет. Мне было не до стеснения - чтобы жить дальше, мне надо было срочно выплакать нежнейшую нежность, звенящую радость, святую веру, робкую надежду и мучительно-сладкую любовь - всё, что так неожиданно проснулось, что радовалось и пело во мне целых три месяца, а потом в одночасье умерло, превратившись в тугой, мешающий дышать ком.

Я плакала долго. Собака всё это время внимательно наблюдала за мной. Старик же, опершись обеими руками на резную деревянную рукоять палки, смотрел себе под ноги и изредка вздыхал. Внизу у реки послышался лай собак. Такса вскинула висячие ушки, встрепенулась сытым тельцем и рванула в кусты.

- Люся! Люся! Назад! - позвал старик. - От же, пройда! Люся! Накажу! Вернись! - строгим голосом приказал он. В кустах послышалось шебуршение, потом пыхтение, и через минуту на дорожке появилась Люся с моим шлёпанцем в зубах. Она несла его за оторвавшуюся лямку, и, чтобы не наступать на подошву, ей приходилось высоко задирать морду.

- Молодец, девочка, молодец, - хозяин протянул руку, чтобы забрать у Люси добычу, но она распорядилась ею по-своему. Положила обувку у моих ног и, ожидая благодарности, вопросительно приподняла чуть заметные бровки: "Чего молчишь? Хвали!" Потом посмотрела на тот шлёпанец, что лежал неподалёку. Вот, мол, и пара нашлась, переставай рыдать и обувайся. Я перестала, а может, и не перестала, может, просто слёзы закончились. Выбросив в ближайшую урну окончательно испорченные шлёпанцы, я решила, что пойду босая. Куда вот только? А... куда-нибудь. Я больше не собиралась оставаться здесь и вести пустые разговоры с незнакомым человеком. Но когда старик спросил, какой у меня срок беременности, я осталась.

- Откуда вы знаете, что я беременна?

- Кому, как не гинекологу, знать? Я бывший, конечно, но бывших врачей, как и бывших учителей, не бывает. Одни до конца жизни учат, другие лечат. Он достал из сумки одноразовый стаканчик, налил в него из бутылки воды и подал мне:

- Пей! Вообще-то это для Люси стаканчик. Вот как ты думаешь, чем собаки от алкоголиков отличаются? Правильно, пить из бутылки не умеют, - старик засмеялся. "Забалтывает, отвлекает", - подумала я. Подумала вяло, без раздражения.

- Тебе теперь надо потерю жидкости восполнять, так что пей, девочка, пей смело, этой посудой Люся еще не пользовалась.

Я выпила три стаканчика теплой безвкусной воды, затем наступила очередь Люси.

- Что ж ты так, даже срока своей беременности не знаешь? - придерживаясь одной рукой за лавочку, старик наклонился и поднёс воду к собачьей морде.

- Знаю, где-то два с половиной месяца.

- Ясно. На учёт в женской консультации, девочка моя, конечно, не встала. Подумала, что уже ни к чему.

Старик надолго замолчал. Я тоже молчала. Мне вспомнился мой папа. Он тоже звал нас с мамой девочками. "Ну-тка, девочки мои, что я вам принёс!" - и выкатывает из-под стола арбуз на пятнадцать килограммов. Как только дотащил на пятый этаж? Или билеты в театр, или вынимает из кармана модную тогда куколку Барби с длинными рыжими волосами и вручает её мне, студентке первого курса института. И сам рад-радёшенек. "Раз в детстве такой красоты не было, хоть сейчас поиграйся", - говорит. Папочка мой! Наверное, он сейчас выглядел бы так же, как этот старик: сухонький, сгорбленный, голова седая, лицо усталое, морщины у глаз не лучиками, как пишут в книгах, а глубокими бороздами, а сами глаза молодые, пытливые.

- Что? - переспросила я. Задумавшись, пропустила всё, что он говорил.

- Говорю, что много чего знаю о суициде. Насмотрелся. Говорю, что если человек решил свести счёты с жизнью, он это сделает непременно, поэтому не собираюсь тебя отговаривать. Могу только попросить: не здесь и не сейчас. Я, конечно, за тобой на трёх ногах не угонюсь, но и просто так сидеть-глядеть тоже не стану - вызову милицию и скорую, а они, если прибудут вовремя, могут и спасти. И если это не концерт, а твоё всесторонне обдуманное решение, то тебе это надо? - он вопросительно посмотрел на меня.

- Не надо.

- А мне и подавно стрессы ни к чему. Я уж молчу про Люсю. Она ж вся из отваги и смелости состоит, она сразу же в речку за тобой сиганёт. Я чего к воде ближе не спускаюсь? Однажды она бросилась спасать тонущего котёнка, и чуть сама не утонула вместе с ним. Вот ты подними её, подними! Чувствуешь, какая она тяжёлая, а сытая, гладкая какая, чувствуешь? Как ламантин прямо. Знаешь, кто такие ламантины? Молодец! Только для них водная стихия - жизнь, а для Люси - смерть. Он настоял, и я обеими руками приподняла собаку. Радуясь, что на неё наконец-то обратили внимание, Люся даже в подвешенном состоянии умудрялась лизать мои руки. Она прямо млела от удовольствия и была согласна и на жизнь, и на смерть, только ласкайте, гладьте, тормошите её.

- Тяжёлая, - сказала я, опустив пятнадцать килограммов беспричинной радости и нерастраченной энергии на землю.

- Спасибо, парень один тогда нам помог, вытащил и её, и котёнка, - продолжил свой рассказ мой собеседник. - Эта Люся точно такая же безбашенная, как и та была. Свою точную копию она мне оставила: и в еде такая же разборчивая, и в правоте своей упёртая, и настойчивая такая же, попробуй-ка не выведи её в парк гулять.

Старик запнулся, замолчал на минуту. - И заботливая такая же, тапки мне приносит, на прогулку выводит, и боль мою чувствует (к ноге привалится тельцем горячим, греет), и ласковая, и суетливая, и болтливая такая же, как та была, - продолжил он. Грусть и нежность послышались мне в его голосе.

- Тяв, вяв. Ур-р-р, - подтвердила свою болтливость Люся, догадавшись, что речь идёт о ней. Или не о ней? Или у старика не всё в порядке с головой? Я уже ничего не понимала. У него что, две Люси?

- Думаешь, сумасшедший? - усмехнулся он. - Пока ещё нет. Просто жену мою тоже Люсей звали. Она мне собаку эту за год до своей смерти подарила и Люсей назвала. Хочешь, расскажу? Старики любят рассказывать о себе, только их никто не слушает, кроме таких же стариков, собак и маленьких детей. Старикам нечего предложить слушателям, кроме воспоминаний. А сейчас жизнь так ускорилась, что собственное настоящее отслеживать едва успеваешь, не то что выслушивать чьё-то прошлое. Вот и не за кого, не за что старикам на этом свете зацепиться, и катит их ветер по жизни, как вырванные из книги прочитанные листы. Где-то вычитал, и вот запомнилось, а ещё там было написано, что в молодости мы детям проводники, а в старости - обуза. Не буду обманывать, мне молодому тоже не интересны были старческие разговоры. Ну что, рассказывать? "А почему бы и нет?" - подумала я. Я сейчас тоже никому не нужна, вот разве только ему в роли слушателя.

Старик оказался умелым рассказчиком, у него было всё в порядке с чувством юмора, он не нудел, не нравоучал, и вскоре мне даже показалось, что он похож на дядю Володю, друга моего папы, неисправимого оптимиста и весельчака. Раньше мы семьями частенько ездили на природу - в лес и на речку. Он работал вместе с папой на заводе и после аварии взял на себя организацию похорон моих родителей. Мы с ним и потом ещё некоторое время общались, но, к сожалению, с Егором у них отношения не сложились. Никакого негатива - просто они были друг другу неинтересны.

- Вот ты подумай, какая ещё женщина в здравом уме подаренную мужу собаку назовёт своим именем? Правильно. Только моя Людмила. Я вначале разозлился, сказал, что буду звать собаку Астрой, но она, стерьвь такая, - старик сгрёб в руку сразу два собачьих уха, осторожно потряс доверчиво подставленную голову, погладил ухмыляющуюся морду, - она отзывалась только на Люсю. Зову жену "Люся!" - бегут обе. Тогда я решил жену Людмилой называть, как в молодости. Куда там - не могу, язык не слушается. "Зачем ты так сделала?" - спрашиваю её. "Чтобы ты обо мне помнил, когда умру, - говорит, - чтобы тормошила она тебя так же, как и я теперь. Ты же лодырь, без меня век с дивана не сдвинешься, на улицу не выйдешь". "Какая улица, Люсь? У меня так нога болит, что до кухни дойти не могу", - отвечаю ей. А у меня тогда сильное обострение было. "Вот этого и боюсь, - говорит, - сядешь на ноги, если не будешь ходить. Ты же врач, а ведёшь себя, как дитя малое...". До последнего она обо мне заботилась, суетилась всё... Извини, слезливым стал... Три года уже, как умерла та моя Люся. Хорошо, что хоть эта есть. Как бы я жил один? - старик достал из сумки клетчатый носовой платок, смахнул застрявшие в сетке глубоких морщин слёзы.

- А детей у вас нет? - спросила я.

- Почему же? Есть. Дочка - Ангелина. Постарше тебя будет. И внучка есть - Эмилия, девять лет. Живут в Испании. Дочь замуж за испанца вышла. Хороший человек. Приезжают каждый год, и мы с женой у них в гостях были. Сейчас зовут к себе навсегда, но я не могу. Эндемик я. Понимаешь? Молодец! Я как те животные или растения, которые обитают лишь в одном определённом регионе, могу жить только дома, в средней полосе России. Плохо мне в Испании. Зачем мне полгода жара, полгода слякоть? Мне зимой снег, мороз подавай, а летом - тепло умеренное. Невыездной я. А ты где бы хотела жить?

- Я хотела бы с Павлом, неважно где, лишь бы с ним, - признание вырвалось неожиданно, само собой, и мне ничего не оставалось, как рассказать старику всю свою жизнь, включая события последних трёх месяцев. Он слушал молча и, только когда я от волнения начинала заикаться, останавливал меня словами: "Погоди, девочка, погоди" и звал Люсю, которая, уразумев, что контроль ослаб, шумно и самозабвенно возилась в ближайших кустах. На зов хозяина она тут же высовывала из зарослей голову - морда законопослушная, глаза вопрошающие: хозяин, домой, что ли? И каким-то особым чутьём распознав, что можно ещё погулять, ныряла обратно. Я тоже ныряла обратно в свои воспоминания, и мне снова было и сладко, и горько, и больно, и снова было нечем дышать и не хотелось возвращаться обратно... и возвращалась я лишь потому, что рядом со мной сидел старик. Он ждал меня.

Всё. Я замолчала. Он тоже молчал. Очень своевременно, на "сцене" появилась Люся. Зажав в зубах очередную находку, горделиво, как знаменосец на параде, вышагивала она по растрескавшимся плитам парковой дорожки. Подошла, положила добычу у ног хозяина и села ждать похвалы.

- Клад нашла? И где ты только это добро откапываешь? Барахольщица ты, девочка моя, неисправимая барахольщица. Выброси в урну или отнеси обратно туда, где взяла.

Сообразив, что похвалы не дождётся, а до урны не дотянется, Люся подхватила полосатую косынку и игривыми щенячьими прыжками, (это при её-то коротких ногах и плотном телосложении) понеслась вниз по дорожке.

- Люся, девочка! Не ходи далеко. Скоро идём домой.

- А вы всех особей женского пола девочками зовёте? - спросила я.

- Всех. Хочешь, расскажу, как это началось? Только давай сначала все же познакомимся. Меня зовут Григорий Ильич, фамилия Прошин.

- Я Ира. Ирина Андреевна Скворцова.

- Так вот, Ирочка, я как гинекологом-то стал? За компанию. Всё никак не мог определиться в выборе специализации. А друг мой Валентин Чекулаев был одержим благородной идеей помогать будущему человечеству появляться на свет. Ну и я решил помогать, только оказалось, что кроме родовспоможения в гинекологии есть еще много других моментов, не таких человеколюбивых и возвышенных. Не мог я спокойно реагировать на мучения женщин, а обезболивающие тогда применялись значительно реже, чем сейчас. Так вот, во время определённых манипуляций руки мои тряслись, сердце колотилось, и я подумал, что никогда не привыкну к этому и что надо менять профессию. Но однажды, будучи на практике в областной больнице, увидел, как пожилой гинеколог проводил пациентке диагностическое выскабливание. Надо сказать, не самая приятная процедура. Так вот, врач тот работал очень быстро и профессионально, при этом рот у него не закрывался ни на минуту. "Потерпи, потерпи, девочка моя! Сейчас, сейчас, я быстренько. Так, миленькая, так, расслабься. Всё хорошо. Заканчиваю, девочка моя, уже заканчиваю. Вот умница. Вот умница", - уговаривал он потерпеть очередную девочку, а девочке той давно за пятьдесят. Я попробовал тоже не молчать во время особо "приятных" процедур, и у меня всё получилось. Правда, первое время надо мной смеялись все, кому не лень: и няньки, и сёстры и акушерки, а главврач даже предупредил, что между больными и врачом не должно быть панибратских отношений, а то могут и жалобу написать. Но жалобу никто так и не написал, а благодарности были. Потом все привыкли, и тот же главврач на пятиминутке частенько просил меня призвать к порядку моих "девочек", так как те не соблюдают больничный режим. За сорок лет работы я привык называть женщин девочками, ты уж извини.

- Ничего, - я зябко передёрнула плечами.

- Холодает, - подтвердил Григорий Ильич, - собирайтесь, девочки, идём домой. Он перекинул ремень сумки через плечо и, опираясь на палку, стал медленно подниматься. Издали заметив его действия, примчалась Люся. Пытаясь помочь, она вертелась у ног старика, легонько прихватывала его за брюки, вопросительно повизгивала. "Хозяин, скажи, с какой стороны тебя поддержать? Может, стоит лапку под твою палку подставить, чтобы не скользила?" - вопрошали её преданные глаза.

- Всё хорошо, Люся. Помогла, уже помогла, - похвалил он её. - Беги вперёд, разведывай дорогу.

- Может быть, я могу вам как-то помочь? - запоздало спохватилась я.

- Нет. Спасибо. Вначале всегда дело движется с трудом, а потом я так расхаживаюсь, что и не догонишь. А ты что же не собираешься? Где твоя сумочка? У женщины всегда должна быть с собою дамская сумочка. Люся моя так говорила. Знаешь, сколько у неё этих сумочек было?

Он встал и, тяжело выбрасывая вперёд правую ногу, направился к выходу из парка.

И правда, а где моя сумочка? Где мой кошелёк, мобильник, ключи от квартиры? Наверное, я забыла всё это дома или у Павла? Теперь у меня ничего нет.

- У меня нет сумочки. У меня ничего нет, - сказала я вслед Григорию Ильичу, которому никак не удавалось разойтись, как следует. Он промолчал. Не слышит? Или не хочет слышать?

- Григорий Ильич, вы осуждаете меня?

- Нет, - старик остановился и, чтобы не утруждать лишними движениями ногу, повернул ко мне только голову и плечи, - судить человека может Бог да он сам. Я радуюсь за тебя, что ты двойной грех на душу не взяла, ребёночка сохранила. "А сами-то вы скольких ещё не родившихся жизни лишили?" - неожиданно подумала я. Это было жестоко, но я пыталась найти хоть какое-то оправдание себе. Он прочитал мои думки, тяжело повернулся и пошёл дальше: - Догоняй, девочка, догоняй. Сейчас и про это расскажу. И я пошла за ним. А что мне оставалось делать - без сумки, без босоножек, без дома, без любви?

- Ты что ж думаешь, я не переживал, когда узнал, что врач абортов ежедневно делает в несколько раз больше, чем принимает родов? Переживал. Хотел даже в физиотерапевты податься. Главный не отпустил, сказал: "Жалко мне тебя им отдавать, ты специалист хороший, думающий. Нам такие самим нужны. А с абортами... не ты, так другой, кому-то же надо делать и эту работу. Только ты с умом, с сердцем, а другой, может, и не захочет так тратиться". А я и правда, с душой - ни времени, ни знаний, ни языка своего на уговоры не жалел. Может, тысячу мамочек, может, больше от аборта отговорил. А с теми, кого не сумел переубедить, пополам разделил грех этот, - он снова замолчал.

Мы шли медленно. Подстраиваясь под его шаг, я то семенила, то шагала слишком широко. Люся не стала подстраиваться ни под кого. Довольная тем, что у хозяина есть сопровождающий, она почувствовала себя настоящей охотничьей собакой, поставила торчком хвост, уткнула морду в землю и пошла пугать местных кузнечиков и лягушек.

- Что это мы всё обо мне да обо мне? Давай теперь о тебе. Слушай, что я предлагаю. У меня есть двухкомнатная квартира. У нас с Люсей. Только ты не подумай, что я планирую быстренько умереть и тебе её отписать. И жить тебя к себе я тоже не приглашаю. Не такой уж я альтруист. Просто рядом с моей на одной лестничной площадке дочь купила ещё одну квартиру. В ней никто не живёт постоянно, пробовал сдавать, так там такого натворили, что больше не рискую. Один раз в год приблизительно на месяц ко мне приезжают моя дочь, внучка и родственники зятя. Надо сказать, что их у него немало. Дочкина семья у меня живёт, а родственники в квартире рядом. Их иногда и пять, и семь человек бывает, в одной мы просто все не помещаемся. Они уже всю Россию объездили, и в Ленинграде, и в Москве были. Месяц назад как восвояси убрались, теперь только следующим летом появятся. Так что жилплощадь свободна. Живи, будешь коммунальные услуги оплачивать - опять же мне выгода. Люсю выгуляешь иногда. Ты не волнуйся: убираться у меня не надо, женщина два раза в неделю приходит, а продукты её муж привозит. Ангелина, дочка моя, обо всём договорилась, за всё заплатила, - он улыбнулся, вот, мол, какая обо мне забота: - Ну как, согласна? Поживёшь, успокоишься, а там, глядишь, всё ещё поменяется...

- Вы так думаете? Вы думаете, что, может быть, Павел просто не понял..., - это не я сказала, это вырвалось само собой. Глупое, неубиваемое, чисто женское "может быть" растревожило слегка утихшую боль. Сжимая горло и заставляя частить сердце, она снова зашевелилась в груди.

- Не важно, что думаю я, главное сейчас, чтобы ты правильно думала. Как правильно? Так, чтобы тебе легче было, пока всё заживёт. Фурункул и тот не за раз проходит, а тут любовь...

- Я не знала, что любить так больно...

- Это потому, что ты сердцем любишь, душой.

- А надо как?

- Да так оно и надо. Только осмотрительней надо быть. Голову иногда включать. Не обижайся на меня. Ты редкостная девочка. Сейчас всё больше любят расчётливо, рассудочно. Только любовь ли это? То ли это, ради чего надо жить? - он остановился и поправил сползающую с плеча ручку сумки.

- А ради чего надо?

- Не знаю. Может, ради переживаний, ради того, чтобы потом с кем-нибудь о них поговорить. Ну и продление рода человеческого - это уж само собой, это, Богом данное обязательство с нас никто не снимал.

Некоторое время мы снова шли молча. Вернее, шла я, а он, раскачиваясь и выкидывая вперёд ногу, с трудом передвигался. Люся же носилась вокруг, как баллистическая ракета. Мы вышли на центральную аллею, и народу в парке прибавилось. Задирая кверху передние колёса и опасно балансируя на задних, мимо нас пронеслись велосипедисты. На одинаковых роликовых коньках с одинаковыми рюкзачками за спиной промелькнула стайка подростков. Две молоденькие мамочки в коротких узких юбках тоже обогнали нас. Они катили перед собой детские коляски, в ушах у обеих торчали наушники и, покачивая головами в такт слышимой только им одним музыке, они умудрялись ещё и переговариваться. Сидящие в колясках щекастые и глазастые карапузы ещё не были оснащены современными гаджетами. Вести непринуждённый диалог они тоже еще не научились, поэтому хныкали, капризничали и всё время пытались завалиться навзничь. Почти не касаясь земли, мимо пролетела влюблённая парочка. Да, да, именно пролетела, как на картине "Над городом" Марка Шагала. Взявшись за руки, не видя ничего вокруг, они устремились в созданный их любовью призрачный мир, где можно стать бабочкой, самолётом или корабликом. Или пустым коконом. Кому как повезёт. В высокой девушке с неземным светящимся лицом я узнала себя и проводила любовников завистливым и одновременно сочувствующим взглядом.

Чтобы сократить дорогу, мы свернули с центральной аллеи на узкую тропинку и очутились в настоящем лесу. Здесь было тихо и малолюдно. В воздухе витал нежный горьковатый запах увядающих листьев. Склоняясь к вечеру, день щедро переливал накопленное тепло в речку. За ночь оно превратится в парное молоко и утром затопит округу мягким белёсым туманом. Тени от деревьев вытянулись и улеглись поперёк дорожки, расчерчивая её на тёмные и светлые полосы. Я наступала на них поочерёдно, и босым ногам было то тепло, то холодно. Речка отошла вниз, в глубь парка; её мелодичный говорок был уже чуть слышен, звучал сонливо и успокаивающе. Ветер тоже стих, и, воспользовавшись затишьем, под сводами старых лип пустились в пляс комары. Их немудрёный танец действовал на меня завораживающе, как древние танцы дервишей. "Какая благодать", - подумала я.

- Полнейшая благодать, - сказал Григорий Ильич и наконец-то отдал мне свою сумку. Она всё время сползала у него с плеча и била по бедру. А как иначе при такой утиной походке. - Ладно, держи. Только это первый и последний раз. Дома подошью ремень покороче, и всё будет хорошо. И у тебя всё будет хорошо, потому что безвыходных ситуаций не бывает, - добавил он.

Сумка была мягкая и тёплая, я прижала её к себе и подумала, что, возможно, он прав. А Люся даже и не собиралась подвергать его правоту сомнению.

- Пгав! Пгав! Пгав! Пгав! - картаво лаяла она и носилась вокруг нас с сумасшедшей скоростью. Иногда её короткие лапы не успевали за летящим по инерции телом, и тогда она спотыкалась и радостно взвизгивающей сарделькой катилась нам под ноги.


***

На следующий день я попросила у Девы отпуск. Правильнее бы было сказать, осмелилась попросить. Ответ был предсказуем, поэтому я даже не волновалась.

- Чтобы перенести отпуск с зимы на осень, нужна веская причина. У вас имеется таковая? - Дева смотрела мне прямо в глаза, наверное, хотела увидеть, какой из них начнёт дёргаться первым.

- Имеется. Даже целых три: меня выгнал из дома муж, меня бросил любовник, и я беременна, - ответила я.

И никакого тебе тика, всё, что могло дёргаться, отдёргалось уже, хотелось добавить мне, но я предусмотрительно промолчала. И тут небо упало на землю, а в лесу сдохли сразу все медведи! Дева подписала моё заявление. Молча!!!

За время отпуска я развелась с мужем, решила квартирный вопрос, встала на учёт в женскую консультацию и вдоволь наревелась. На работе же за это время так тщательно перемыли мне кости, что напрочь утратили интерес к дальнейшим пертурбациям в моей жизни. Чего, конечно же, нельзя было сказать об Ольге. Моя подруга развила такую бурную деятельность, как будто это не у меня, а у неё вскоре должен был появиться ребенок. Она даже похудела на полтора килограмма, а когда я сказала, что мне уже некуда складывать купленные ею ползунки, чепчики и памперсы, она подарила мне ещё и пеленальный столик с внутренними полками. Мол, вот тебе место для приданного, складируй.

Примерно через месяц Дива пригласила меня к себе в кабинет и сообщила, что звонил мужчина и просил позвать меня к телефону. Она ответила ему, что я здесь больше не работаю.

- Вы всё сделали правильно, Диана Валерьевна, - сказала я, и она посмотрела на меня странно - не так как всегда, как на мышь или на кролика. Она посмотрела на меня как на питекантропа, подающего надежды стать в будущем человеком разумным. С тех пор между нами установились отношения исключительно ровные и спокойные. А впрочем, на другие я уже была не способна. Чем "глубже" становилась моя беременность, тем меньше я отвлекалась на внешние раздражители. Больше всего теперь меня интересовали вкусная еда и долгий сон. Я заметно потолстела, и Григорий Ильич стал каждый день выгонять нас с Люсей в парк порезвиться и подышать свежим воздухом. Резвилась, конечно же, только Люся, а я спокойно прогуливалась, дышала и думала. О чём? О том, что с таким животом я уже не кокон, а если и кокон, то точно не пустой.


***

Шесть месяцев спустя.

Из Москвы Павел решил ехать в ночь, мол, ночью трасса меньше загружена, чем днём. А ещё ему хотелось остаться наедине со своей новой машиной: опробовать, оценить, почувствовать её.

- Хороша! - шептал он, одобрительно поглядывая на спидометр. Чёрная лента дороги стелилась под колеса совершенно бесшумно, и если бы не изредка мелькающая белым пунктиром разметка, можно было бы подумать, что машина стоит на месте. Боковых ориентиров не было вовсе, неровности рельефа справа и слева сглаживал недавно выпавший снег. Мощные фары вырезали в плотной темноте ночи узкий коридор, и Павлу казалось, что его затягивает туда... в будущее... или в прошлое. Недавнее прошлое.

Два дня назад он вернулся из Испании. Неделю отдыхал на курорте "Тено-Рике", потом навестил жену и тёщу... Воспоминания вызвали раздражение. Не сочувствие больной Лилиане, не сопереживание тёще, всю жизнь бегающей на цыпочках вокруг дочери, а раздражение и усталость от затянувшейся проблемы. Он до сих пор не знал точного диагноза и истинной истории болезни своей жены. Чаще всего её нездоровье выражалось в резких перепадах настроения: от меланхолии, когда долгими часами сидела она, уставившись в одну точку, и сидения эти подходили под описание приступов малой эпилепсии, до ничем не мотивированной истерики, когда в разные стороны летело всё, что было под рукой. Любил ли он Лилиану? Смешно. Когда, прихватив с собой аттестат об окончании школы и накопленную родителями, смехотворную для Москвы сумму денег, он прибыл в столицу, вопросы любви были задвинуты не на второй и даже не на третий план. И до сих пор он не выдвинул их и не собирается. Его и так всё устраивает. Он добился своего - воплотил в жизнь мечты мальчишки-провинциала, которому не хотелось повторить судьбу своих родителей, и стоило это немалых усилий.

В этот раз он не заезжал к тестю домой, но всё же они встретились, поужинали в ресторане, поговорили о работе. В результате у него появилось два выгодных клиента. Будет чем заняться в ближайшее время, и гонорар при хорошем раскладе будет не копеечный. Можно поменять квартиру. Взять район поближе к центру. Павел включил музыку - джаз. Выключил. Перещёлкнул кнопками, и тяжёлый рок заполнил всё вокруг, сделал громче, даже стал ритмично покачивать головой, и снова выключил. Не то! Не то! Всё не то! Он резко затормозил, поднимая колёсами павлиний хвост позёмки, съехал на обочину. "Что не так? Что тебе снова не так?" - спросил сам себя, вернее, того, кто не давал ему последние полгода покоя. "Жизнь не в жизнь", - глупое выражение, думал он, - жизнь, она либо есть, либо её нет.

Он никогда не был знаком с депрессией, никогда не впадал в отчаяние и уныние, склад ума у него не тот, характер не тот. Выходит что-то или кто-то изменили его, переделали? Ирка? Она, что ли? Чушь! Сколько их у него было: и помоложе, и покрасивее, хотя она... Она как-то отдельно от всех... Павел закрыл глаза, приподнял руку и явственно ощутил, как в развёрнутую кверху ладонь ложится её узкий затылок, почувствовал напряженную ложбинку шеи... Вот она тоже закрывает глаза, запрокидывает голову и что-то шепчет, подбородок её дрожит, и он целует ямочку между острыми ключицами... Её кожа светится в темноте и пахнет чуть горьковато, цитрусом каким-то пахнет... Ему стало жарко. Бог мой! Это она сделала его сентиментальным: зачем-то рассказал ей о своём детстве, как модели самолётов с отцом собирали... Раньше ему и в голову не пришло бы рассказывать такое очередной пассии, а тут...

Он на самом деле старался не вспоминать детство. Ему удалось убедить себя, что он теперешний, благополучный, ни в чём себе не отказывающий, не имеет никакого отношения к робкому мальчику, заветной мечтой которого было завести собаку. Он стеснялся того семилетнего мальчика. Он предал его забвению. А забвение - это тоже предательство, и ещё не ясно, кому кого надо стесняться. Мечта мальчика так и не сбылась, зато сбылись планы амбициозного молодого человека. Москва, деньги, престижная работа, всё новые и новые возможности, и никаких оглядок на прошлое, никаких сомнений. До некоторых пор... А теперь ему всё чаще кажется, что он ошибся, что вначале надо было всё-таки завести собаку. Ошибся, не ошибся, Ирка-то тут при чём? Расстались, конечно, не очень хорошо, но она держалась молодцом: ни вопросов, ни звонков. Вначале он был даже доволен, не надо ничего объяснять, как некоторым. Продал квартиру в Н-ске, подогнал дела, стал готовиться к отпуску, а потом заметил, что держит телефон всё время рядом. Ох, как же он разозлился, когда понял, что каждый день ждёт её звонка. Через месяц позвонил сам - абонент - не абонент. Этого и следовало ожидать. Позвонил ей на работу - уволилась. Он тогда не просто вышел из себя - он взбесился. Ты ж посмотри, какие мы гордые! Ну и хорошо, ну и отлично. Снова с головой ушёл в работу, потом на полную покутил с друзьями, завёл очередную длинноногую, бросил её, когда понял, что лизать коробку от торта и есть сам торт - не одно и то же. А потом сник и признал, что всё это театр одного актёра. Он всё время играет, сам перед собой кривляется. Чушь какая-то! Поговорил с приятелем, тот сказал, что она всё тщательно продумала, рассчитала и теперь накаляет ситуацию, чтобы поиметь с него побольше. Это Ирка-то? Да хоть бы раз она заикнулась о каких-то своих пожеланиях. Она даже не поняла, что подаренное им кольцо очень дорогое. Обрадовалась вначале, а потом сказала, что пусть оно у него в квартире полежит. Так и не забрала. Он для неё был самым дорогим подарком, и она была полна отчаянной решимости сделать для него всё возможное и чуть-чуть невозможного. А что она говорила ему? Ему никто никогда не говорил такого. И это не хитрость, это... это - предельная незащищённость, даже что-то сродни глупости. Он считал, что ни перед кем нельзя человеку так открываться. "Вот тихоня бестолковая, вот "обазяна прилипучая", - подумал он, выходя из машины.

Бывает так иногда, вроде бы и злишься на человека, но через минуту понимаешь, что думаешь о нём и невольно улыбаешься. Вот так и Павел, смотрел на высокое, густо усеянное звёздами небо, улыбался и думал, что бы сейчас сказала она. Сказала бы, что Бог накрыл Землю дуршлагом? Нет, грубовато. Она всегда находила особенные слова, видела и трактовала всё по-своему. Фантазёрка. Она не следила за падающими звёздами, чтобы загадать желание, зато говорила, что если долго-долго, не моргая, смотреть в ночное небо, то можно увидеть появление новой звёзды, а это значит, что где-то родился созвучный тебе человек.

Павел замёрз. Пиджак и туфли на тонкой подошве не очень-то согревали, но, запрокинув голову, он всё смотрел и смотрел в небо. Потом закрыл на миг глаза, открыл и вдруг явственно увидел, как среди скопления полноценно сияющих звёзд появилась маленькая белёсая точка. Он увидел, как она утверждается среди старших подруг: разгорается ярче, становится более заметной. "Кто-то близкий мне по духу родился", - подумал он и сел в машину. А ещё он подумал, что если на ближайшей развилке свернуть направо, то через триста километров будет областной центр, потом ещё час в пути, и он окажется в Н-ске. В маленьком провинциальном городке, где полгода назад он оставил что-то очень важное.


***

Григорий Ильич не считал, сколько родов принял он за много лет работы, но сейчас волновался, как в первый раз. Им удалось обойтись без кесарева сечения, мальчик родился на зависть всем - крупный и крепкий. Несколько наружных швов у матери - это небольшая плата за такого красавца.

На следующий день, перед тем как войти к ним в палату, он осторожно заглянул в приоткрытую дверь - не помешает ли? Вовремя ли явился? Оказалось, не вовремя.

Ирина кормила ребёнка. Спелёнатый обтекаемо и почти герметично тот походил на муравьиную личинку, пыхтящую, сопящую, туго и надолго присосавшуюся к груди. Сама же она, прямая и неподвижная, сидела с закрытыми глазами, как бы прислушиваясь к чему-то. Потом открыла глаза, склонилась к сыну. Григорий Ильич видел, с каким любованием всматривается она в его крохотное личико, как осторожно гладит по голове, трогает реснички, кончиками пальцев повторяет уже наметившуюся линию бровей...

- Павлуша, любовь моя! Я так соскучилась! Я так ждала тебя, - она говорила тихо, но Григорий Ильич услышал. "Вот и с выбором имени мучится не надо... А кто бы и сомневался", - подумал он и решил, что зайдёт попозже.


20.01.2019