# De magistro

Павел Александрович Красавин

Нас было двое старых дураков, один постарше, другой помоложе, проводивших свои вечера в наслаждении запахом ветхих книг и беседах на мёртвых языках.

Случайная встреча в аптеке спустя много лет безмолвия проводов, запустения почтовых ящиков и неузнавания в толпах могла бы остаться таким же нелепым моментом, кивком головы и взглядом идущего мимо. Но вот моё "salve, magister", взорвавшись, подёрнуло патиной блеск фурнитуры, наполнило воздух парами эфира и камфоры, а картон на прилавках сменился гордо парящими ретортами и толстобокими угрюмыми склянками.

Вновь быть рядом с учителем. Это счастье бытия в круге света настольной лампы не чета ни восторгам открытий далёкого детства, ни экстазу побед не столь близкой юности. С ним не идёт ни в какое сравнение мерный шаг тёмных веков нашей зрелости. Он словно вернулся ко мне, сидевшему в сумерках у окна, явился с коптящим светильником в руке и зажёг от него мои свечи. И вот я растерянно обнаружил себя у засохшей чернильницы, сидящего в тёмном скриптории и отёр огрубевшей рукой паутину и пыль с недочитанного или недописанного пергамента, так давно мной забытого на столе.

Исторический презенс приводил к нам за стол в собеседники мужей из минувших эпох. Аккадский пермансив и египетский статив спорили о времени и способе действия. Указатели на имена и места истрепались до подобия артикля и стали почтительным жестом великим. Я был счастлив минутами и верен часами. Он был рад каждой строчке и торжественно объявлял чашку кофе при новом выверенном слове. Словно не было разделения между нами, просто я уходил, оставив в книге закладку, а он подождал и сварил ещё кофе, пока я вернусь.

Он всегда вкладывался в меня. Вкладывал слово, скрепляя его пониманием, как раствором. Вкладывал время, которого ему не хватило на тот великолепный труд, которому он был предан. И которое меж тем текло, как песок стекает из пальцев. Вкладывал книги.

Ах, книги! Сколько раз, стоило мне засмотреться на ветхий потрёпанный том, он последовательно излагал его суть и значение. Да, мой учитель обладал удивительной памятью, сохранив её цельной и деятельной вплоть до лет весьма преклонных. Порой он подсказывал мне без запинки, на какой странице параграф, цитата и правило, что изумляло меня в нём ещё со времён наших совместных работ в институте. И насколько учитель был близок к знанию о слове, настолько меня от него отдалило то время, что разделяло те юные годы и сегодняшних нас.

Да, книги. Стоило мне проявить интерес, он настойчиво преподносил мне каждую и любую из них и был в том непреклонен, не принимал возражений. Я знаю, он выучил их наизусть, вобрал из них всё, что достойно внимания искателя и готов был отдать сию же минуту в любые достойные, подходящие руки. А иных рук, кроме моих, в эти годы вечерних занятий он и не знал.

Всю жизнь мой учитель искал продолжения старой истории, чьё завершение драматично своей лаконичностью, а суть сомнительна в разночтениях. Ибо множество переводов расходятся в разных деталях. И множество рукописей не повторяют друг друга дословно. И даже успехи Nova Vulgata никак не могли успокоить его, ведь вносили поправки значительные и теперь уже укреплённые авторитетом экспертов. Была же вся земля языка одного и наречия прежнего. Так начинается миф.

Придите, должно нам изготовить кирпичи и обжечь их огнём. Сколько раз он взывал и сколь долго он ждал? Сколько курсов и выпусков? Поколений? Кто здесь был до меня и что вынес из этих бесед? Сколько прочных и верных камней здесь было испытано и закалено до меня? Сколько отброшено в угол? Словно верные камни строитель, собирал он слова. За ярусом ярус прибавлял к своему разумению языки. И неведомо как в голове его извивались спиралями лестницы, переходы и потайные дверцы вели с этажа на этаж той колоссальной постройки, что захватила его и стала его жизнью.

Столпы книг в его доме всегда громоздились от пола и часто тонули вершиной во мгле под высоким потолком. Придите, должно нам создать себе город и башню, чья вершина достигнет пусть неба. И надлежит нам создать себе имя, чтобы не быть разделёнными нам по лицу всей земли.

Город и башня. Старый миф о стремлении, о мечте. О гордыне и дерзости. О попытке людей отворить Врата Бога. При любом толковании мифа всегда будут люди, у которых найдутся сомнения. Если город был крепостью, за стенами которой мог бы древний народ избежать угнетения и рассеяния по земле, то чем и зачем была башня? Была ли она тем, чем дословно названа в тексте или башня скрывала собой нечто иное?

Этим вопросом наверняка задавался в своё время Борхес. Его мир, как мы слышали, был библиотекой, заключавшей в себе все возможные тексты. Тот же вопрос наверняка не давал покоя и Джойсу. Искатели всех поколений обращали свой взор к загадке древнего мифа. Любой же из них наверняка удивился бы, узнав, что очередной и весьма одарённый его коллега трудился недавно в скромном провинциальном институте и теперь столь же скромно живёт в уединении. И продолжает их общую великую работу, прибегая к помощи своего нерадивого ученика-отступника.

Вавилонская башня как язык языков, книга книг. Не праязык Адама, а скорей философский камень, способный преобразить свинец академического многознания в подлинное золото мудрости. Общий метаязык всей земли, открывающий доступ на каждый этаж, каждый уровень, в каждую потайную каморку. Великий тезаурус языков, снабжённый набором ключей, что откроют все двери. Книга книг как способ сберечь всё сокровище языка. Заманчиво предположить, не являлись ли кирпичи этой башни из мифа таблицами текста? Тогда всё понятно.

И город, способный вместить, сохранить, оградить книгу книг, ту, что сберегла бы единство народа, ne dividamur - великая библиотека. Сходит же Господь, чтобы увидеть город и башню, которую построили сыны человеческие. Значит, башня была всё же достроена. Quam aedificaverunt. Перфектная форма не допускает иного прочтения. Текст заверяет нас в том, что это возможно. А город - не был. И с рассеянием и смешением языков люди прекратили строить свой город. Et cessaverunt aedificare civitatem. А башню оставили среди песков многословия, перестав понимать её ценность.

Порою мне снится, что есть одно место. В него ведёт дверь. За этой дверью почти пустая комната без освещения, в ней только несколько шкафов и пыльных ящиков вдоль стен, а в конце - стена и в ней ещё одна дверь. А за этой дверью - другая комната, тоже пустая. В ней тоже нет освещения, но света через открытую дверь ещё достаточно, чтобы двигаться и не оступиться. В конце этой комнаты ещё одна дверь и за ней - ещё комната. Здесь уже темно настолько, что двигаться можно только на ощупь, если не взял с собой фонарик. А если взял, то он вскоре начинает мерцать и гаснет, и ты всё равно двигаешься на ощупь. Главное - не забыть направление. И там снова двери и двери, врата за вратами, пока тьма не поглотит тебя полностью.

Где-то там, за очередными вратами, теперь мой учитель. Наверняка он прошёл далеко, настолько далеко, насколько смог. Намного дальше меня. Будь теперь он рядом со мной, я тоже прошёл бы дальше. И порою меня посещает уверенность, что я почти нашёл ключ и вот, врата проступают в морщинах стены. Что ж, основа любого движения - иллюзия возможного успеха. Так устроено всё в этом мире. Искателю нужно потрогать искомое, хотя бы коснуться кончиками пальцев, пусть даже оно ускользнёт от него и покатится прочь в неведомый дальний угол.

Всё же чаще мне кажется, что Башня сокрыта навеки и неописуема. Лишь отблеск раскрытой однажды тайны как путеводная звезда влечёт за собой - тайны великих возможностей человека. И в этом состоит мудрый замысел Творца, позволившего людям испытать свои силы с успехом и навек затворившего от них двери. От века вовек мы - искатели. Для чего же я двигаюсь дальше, ты спросишь меня, если впереди всё равно тьма? Мой учитель, наверное, знал. Но его сейчас нет со мной рядом. Оставим же это пока, давай, я лучше сварю ещё кофе.