# Стеклянное Рождество в стране Железных Людей

Игорь Анатольевич Кручко

В стране, где небо застегнуто на железные заклепки войны, а вместо снега под ногами хрустят осколки замерзших слез, маленькое сердце оказывается крепче стали. Это история мальчика, который потерял всё, кроме памяти о тепле. Стоя перед зеркальным лицом мифического Кузнеца, он должен сделать невозможный выбор: обрести покой в ледяном безразличии или сохранить жгучую боль, которая остается единственной нитью, связывающей его с исчезнувшими родителями. "Стеклянное Рождество" - это пронзительная притча о том, что чудо не падает с неба само собой. Оно зажигается внутри, когда человек отказывается предавать свою любовь ради избавления от страданий. Сказка для тех, кто ищет свет в самые темные времена и верит, что дом - это не стены, а люди, которых мы не дали забыть.

Мама всегда говорила, что на Рождество небо расстегивает пуговицы на своем тяжелом пальто, и оттуда сыплется сахарная пудра. Но в этот раз небо было застегнуто наглухо, на все железные заклепки.

Я сидел в углу нашей кухни, которой больше не было. У кухни не было крыши, зато было много звезд. Звезды выглядели как дырки от пуль в черном сукне вечности. Я старался не смотреть на них долго - мне казалось, что через эти ледяные проколы из меня выдувает остатки тепла, как из порванного кармана высыпаются последние медные монетки. Чтобы не было так страшно, я закрывал глаза и шепотом повторял слова, которые пахли домом:


"Спи, мой ангел, небо в дырах,

Спит каштан в золе сырой...

В этом сером, стылом мире

Папа дверь закрыл собой..."


Папа ушел встречать Железных Людей три луны назад. Он сказал: "Я только закрою дверь, чтобы они не вошли". Но он, видимо, забыл, где находится ручка, потому что так и не вернулся. А мама... мама медленно становилась прозрачной. Сначала у неё истончился голос, потом исчезли руки, а в ту ночь, когда ударил первый настоящий мороз, она просто смешалась с туманом у окна.

В руках я сжимал старую рождественскую свечу. У меня не было спичек. В нашей стране теперь вообще не было огня. Серая Тень выпила его весь. Я пошел в лес, к Зимнему Кузнецу, который, как шептались взрослые, перековывает живые сердца в безупречный лед, чтобы человеку больше не было больно.

Под ногами хрустел не снег - там хрустело битое стекло. Наверное, это были слезы мира, которые замерзли прежде, чем успели коснуться земли.

Кузница стояла посреди замерзшего озера. Она была похожа на огромную железную перчатку, брошенную великаном. Кузнец сидел на наковальне. Он был огромным, а вместо лица у него было зеркало. Я увидел в нем себя - маленького, грязного, с этой нелепой свечой.

- Господин Кузнец! - крикнул я, стоя перед огромной железной кузницей. - Мне нужен огонь! И... мне нужно сердце, которое не умеет плакать.

- Огня нет, малыш, - прогудел он. Голос его звучал, как сталкивающиеся льдины. - Но я могу забрать твою боль. Я выкую тебе сердце из самого крепкого ледника. Ты никогда больше не будешь плакать. Мамино пустое кресло станет для тебя просто деревом и обивкой. Хочешь?

Я почувствовал, как металл его щипцов коснулся моей груди. Стало холодно - так холодно, что холод казался ожогом. - Да, - прошептал я. - Я устал. Эта боль - она как железный ранец с камнями.

- Хорошо, - сказал Кузнец. - Но прежде чем я достану твое живое сердце, покажи мне его. Расскажи, что там сейчас, в самом центре твоей боли?

Я зажмурился. - Там... там папа жарит каштаны. Они лопаются, как маленькие праздничные хлопушки. А мама шепчет, что я - её сокровище. И пахнет хвоей и надеждой. Такой густой, что её можно мазать на хлеб вместо масла...

Я замолчал, захлебнувшись этим теплом.

- Если я дам тебе лед, - тихо сказал Кузнец, - каштаны больше не будут хлопать. Мамин шепот станет просто шумом ветра. Ты будешь видеть мир четко, но ты больше никогда не сможешь его согреть. Ты хочешь забыть вкус того, что ты - её сокровище, лишь бы перестать плакать?

Я посмотрел на свою свечу. Без этой жгучей боли, от которой чесались глаза, папа и мама окончательно бы исчезли. Они жили в этой боли, как в последнем убежище. - Нет, - я сделал шаг назад. - Не надо льда. Пусть лучше жжет. Если я перестану чувствовать тяжесть, значит, я их предал.


"Пусть молот бьет, пусть сердце стонет,

Я не отдам свой горький дар...

Ведь в ледяной твоей короне

Не светит мой домашний жар..."


Кузнец медленно опустил щипцы. Мне показалось, что в зеркале его лица мелькнула улыбка. - Ты выбрал путь сокровищ, маленький человек, - прошептал он. - Жизнь - это право чувствовать, как по твоему сердцу бьют молотом, и все равно оставаться теплым. Но именно за такими, как ты, присматривает небо.

Он поднял свою огромную руку и указал вверх, на одну из тех "пульных дыр" в черном небе. И вдруг одна маленькая звездочка дрогнула. Она не упала камнем, она поплыла по воздуху, оставляя за собой золотистый след, похожий на рассыпанную корицу. Звезда опустилась прямо на фитиль моей свечи. Свеча запела. Это было тихое, серебристое мурлыканье маминой колыбельной. Я побежал обратно, прижимая этот живой свет к самому сердцу.

Я вернулся в свою разрушенную кухню и поставил поющую свечу на пол, прямо в центр ледяного круга, где раньше стоял наш обеденный стол. Свеча пульсировала. Жемчужный свет становился всё ярче, он касался серых обломков, и те начинали светиться изнутри, как будто старые камни вспоминали, что когда-то они были домом. Я сел рядом и запел вместе со свечой. Я пел о каштанах, о колючем свитере папы, о том, как горько плачет лед, когда его не любят. Я вложил в эту песню всю ту боль, которую отказался отдавать Кузнецу.


"Распахнуто небо, разорваны тени,

Звезда опустилась в ладонь...

И в мире, упавшем на оба колена,

Проснулся домашний огонь..."


И вдруг туман у окна зашевелился. Он больше не был холодным и серым. Свет свечи прошивал его золотыми иглами. Сначала я увидел очертания рук - тонких, знакомых. Потом - край платья, расшитого инеем. Туман начал сгущаться, обретая плоть и тепло. Мама стояла у самого края разбитой стены. Она выглядела так, будто только что вернулась с долгой прогулки на морозе: щеки розовые, а в волосах запутались настоящие снежинки. Она сделала шаг. Её босая нога коснулась ледяного пола, и там, где она наступила, лед мгновенно превратился в мягкий ворс ковра.

- Ты не отдал свое сердце, мой маленький воин, - её голос прозвучал теплым и живым. - Ты сохранил в нем место для меня. И теперь я могу вернуться. Потому что там, где помнят о любви больше, чем о покое, смерти не существует.

- Мама? - прошептал я. Голос застрял в горле.

Она опустилась на колени и раскрыла объятия. Я бросился к ней. Она пахла не туманом. Она пахла домом. - А папа? - спросил я, уткнувшись в её плечо.

Железные заклепки на небосводе начали лопаться одна за другой, как каштаны на сковородке. Сквозь дыры в тучах полился настоящий рождественский свет. Вдалеке зажглись сотни таких же поющих свечей - это возвращались те, кто "забыл дорогу". Папа шел первым.

Я смотрел, как над нашими головами, там, где раньше была крыша, танцуют белые хлопья. Теперь это были не следы от пуль, а добрые звезды. Свеча догорела, но в руинах не стало темно - свет шел от маминых рук.

Я знал, что завтра вокруг всё еще будут обломки. Но это было уже не важно. Потому что пока в одном сердце живет память о тепле, ни одна Серая Тень не сможет по-настоящему выключить солнце...

Рождество - это не когда у тебя есть крыша над головой. Рождество - это когда ты сам становишься домом для тех, кого любишь. Да, кого действительно любишь...

Небо наконец-то расстегнуло свои пуговицы, и на нашу израненную страну посыпался сладкий снег. Я заснул в маминых объятиях, зная: завтра мы вместе встретим отца. Потому что одна маленькая звездочка и одно храброе сердце могут растопить даже самую долгую войну...