# Генрих Гейне. Сумерки богов

Юрий Аркадьевич Куимов

Май наступает в золотом своём сиянье.

Шёлк ветерка разносит пряный дух цветов,

Манящих дружески своими лепестками.

Тысячи фиалок голубых роскошный

Раскинули ковёр на зелени травы.

Из солнечного света соткан май

И утренней росы. Приветы шлёт он

И приглашает смертных счастьем насладиться.

Робко люди прислушиваются к первым зовам.

Мужчины надевают новые штаны и сюртуки

Воскресные с сияньем пуговиц зеркально-золотых;

В невинно-белые наряды женщины оделись;

Закручивают парни подросшие весной усы;

В груди у девушек невыразимый трепет.

Поэты городские по карманам

Рассовывают карандаши, бумагу и лорнеты. -

В весёлом ликовании толпа, бурля, выходит за ворота, -

Расположилась на лужайках изумрудных

И восхищается цветением обильным.

Играя с пёстрыми и мягкими цветами,

Внимая пению задорных соловьёв,

Ликует, глядя в небосвод хрустально-чистый.


Май и ко мне пришёл. Три раза постучал

Ко мне он в двери и воскликнул: "Мечтатель бледный,

Я - май! Ну, выходи же, тебя я встречу поцелуем!"

Но на запоре дверь моя, и я ответил:

"Выманиваешь ты меня напрасно, гость незваный!

Тебя насквозь я вижу. Мироустройство всё

Насквозь я вижу, вижу слишком много

И слишком глубоко; ушла вся моя радость,

И только скорби вечные здесь, в сердце поселились.

Смотрю я сквозь окаменевшую и жёсткую кору

Людских домов и человеческих сердец -

И вижу в них лишь ложь, обман и нищету.

На лицах всех так и проступают дурные мысли.

Сквозь стыдливый девичий румянец пробиваясь,

Трепещет тайная и чувственая похоть.

У юношей на поднятых так гордо головах

Звенят бубенчики дурацких колпаков.

Лишь тени чахлые да дикие гримасы

Повсюду вижу на земле я - и не знаю,

Больница это или сумасшедший дом.


Я проникаю взором шар земной насквозь,

Как будто я смотрю в кристалл и вижу в нём лишь ужас,

Который май пытается напрасно

Укрыть от глаз весёлой зеленью своей.

Я вижу мёртвых, лежащих под землёй в могилах тесных. -

Покоятся их руки на груди, глаза открыты,

Их саваны белы и бледны лица,

И черви жёлтые в губах их копошатся.

Я вижу, как с любовницей своею сын

Садится на отцовскую могилу для забавы.

Вокруг галдят с насмешкой соловьи,

Цветы лугов язвительно хохочут.

В могиле мёртвый шевелится отец;

Старуха-мать сжимает в пальцах комья праха.


О, бедная земля, я знаю боль твою!

Я вижу, как в груди твоей клубится жар

И кровью пышут тысячи артерий.

Я вижу, как разрываются, зияя, твои раны,

И бурно вырываются из них дым, кровь и пламя.

Отродье древнее из мрачных недр выходит,

В руках вздымая красных факелов огонь:

Расставив всюду лестницы стальные, бесы

Карабкаются с диким рёвом вверх, к небесной тверди;

За ними лезет чёрных карликов орава

И с хрустом золотые звёзды крошит;

Рукою дерзкою срывают золочёные покровы

С Господнего шатра и с завываньем

Свергают кротких ангелов с небес.

Сидит на троне побледневший Бог,

Корону с головы своей срывает,

В отчаянье рвёт волосы себе.

Всё ближе напирает дикая орава.

Великаны бросают огненные факелы свои

В далёкую империю небес; горящими бичами

Хлещут карлики по спинам ангелов, кричащих,

Согбенных, изивающихся в муках;

За волосы схватив, вышвыривают прочь их.


Мой ангел, вижу я, он тоже там, -

С кудрями белокурыми, с чертами нежными лица

И с вечною любовью на устах,

С блаженным светом голубых очей. -

Ужасный мерзкий чёрный кобольд

Его хватает, поднимает над собой с гримасою на роже,

Разглядывает стройную фигуру,

В объятья крепкие, как брата, заключая, -

И вопль пронзительный по всей вселенной слышен,

Колонны рушатся, свергаются земля и небо. -

И древний мрак повсюду воцарил.