# Окно

Дмитрий Владимирович Купер

Начало романа об одержимости идеей, бессмертии и мошенниках

Пролог.

Тяжелая осенняя Луна определенно хотела упасть. Или укатиться. Или даже сначала упасть, а потом уже укатиться. Он замечал это уже не в первый раз: стоило лишь пожелать подняться со скамейки, и тотчас этот блестящий блин начинал колебаться над серыми кронами деревьев, мелко дрожать и вообще вести себя самым непотребным образом, вызывая рябь в глазах и легкое головокружение. И еще это притяжение! Лев физически ощущал эту неодолимую силу - Луна тянула его к себе как океанскую волну. Мощным приливом кровь поднималась к голове, и казалось - еще самую малость, и воспарит он над парком, подобный первопроходцу лунных маршрутов Эркюлю Савиньену де Сирано де Бержераку, открыв еще один - девятый? десятый? а, неважно! - способ достижения поверхности желанного диска. Хотя, конечно, вернее было подумать, что причиной головокружения была все-таки не далекая полупрозрачная в дымке облаков Луна, а гораздо более близкая и материальная бутылка поддельного грузинского коньяка, на донышке которой еще что-то плескалось.

Зачем он знал длинное имя четырехсотлетнего писателя, Лев не вспомнил бы и под пытками, но почему-то оно и еще имя знакомого пса, умершего уже лет тридцать назад - Афлайт дю Поль Дю Батэ - привычно начинали водить хороводы в голове ответственного охранника в положенный час. Наверное, было в родословной Льва - не просто же так дали ему такое звучное имя! - что-то высокородно-французское, заставлявшее искать давно утерянные корни в полузнакомых созвучиях забытых всеми имен.

Обычно эти хороводы чужеземно звучащих слов закручивались после второго часа нелегкой охранной службы на поприще сбережения целостности областного морга. Или, если уж быть совсем точным, происходило такое в последние три-четыре месяца, почти в каждое дежурство, ровнехонько через час после появления на пороге сторожки друга Лёхи. Не сказать, что была у них какая-то система, и в каждый второй час нового дежурства на пустынном посту у запасного выезда с площадки морга друзья грузились до состояния счастливого отправления в лунный алкотрип, вовсе нет! Не часто такое происходило, всего лишь раз в две недели или два раза в неделю - вспомнить точнее не получалось, потому что гораздо чаще всё ограничивалось безобидной парой медных рюмок, пропущенных перед ужином - только для аппетита и скрашивания тягот унылой службы. Но в этот чудный вечер имелся и подходящий повод для мероприятия посерьёзнее: Лёха Старый его еще не озвучил, но успел заявить, что таковой определенно имеется. Лёха Старый - старый друг, тот самый, что определенно лучше новых двух.

Лев довольно улыбнулся родившемуся в сотый раз каламбуру, растянув непослушные губы в добрейшей гримасе, расслабленно махнул рукой на манящую Луну, будто прогоняя назойливую муху, и с ехидцей спросил:

- Старый, а ты ведь мой самый старый приятель?

Леха Стародубов, одноклассник, техногик - как он сам себя называл, и лоботряс - как считали все без исключения его знакомые, покрутил неопределенно указательным пальцем и немного обиделся:

- Не такой уж я и старый, - голос его нес ту самую хрипотцу, которая так желанна для многих ресторанных лабухов. - Бывалый? - наверное. Опытный? - ну конечно! Но точно - не старый.

- А чего ж мы все тебя Старым зовем?

- Дураки потому что, - просто объяснил Леха. - Обижусь сейчас и уйду. Насовсем уйду. У нас контракт послезавтра кончается...

- Дураками нас называешь, а обидишься ты? Нелогично как-то...

Старый, не желавший почему-то сегодня себя таковым признавать, почесал рыжую бороденку, поставил на середину стола пустые стаканы и выплеснул в них остатки жидкости.

- Бонифаций, ты меня слышишь? Контракт, говорю, кончается. Я больше не приду. Так разве что, со скуки. А на работу сюда больше не приду.

Леха, как он говорил "ходил на работу, чтобы работать работу" в какой-то мутной конторе, подрядившейся автоматизировать всю бюрократию морга: свести в кучу паспортные данные клиентов и их скорбящих родственников, анамнезы-эпикризы, доставщиков, бальзамировщиков, химию-инвентарь, патологоанатомов, гробовщиков и бог весть кого еще встречающегося на последнем пути любого смертного, и вот уже третий месяц по окончании рабочего дня регулярно навещал Лёву. Чем он там занимался, Лев не знал. Старый называл себя программистом, но этого его светлого убеждения не разделил бы ни один человек, даже если бы знал Старого лишь поверхностно и всегда трезвым.

Было приятелям чуть за сорок, выглядели они как примученные жизнью мужики, давно утратившие любые амбиции, растерявшие удачу и смирившиеся с существующим положением вещей. Среднего роста, среднего сложения, не худые, не тонкие, так, пузатенькие чуть. Один, хозяин служебного помещения, изрядно лысеющий и потому брившийся наголо - "под Вин Дизеля" - Лев Розанов, по прозвищу Бонифаций, он же - Боня, другой - лохматый обладатель копны непослушных темно-каштановых волос, темно-синих глаз навыкате и скромной рыжей бороденки - Лёха.

Розанов охранял областной морг. Не в одиночестве охранял, конечно, были и другие посты, даже, можно сказать, его вклад в охрану объекта был наименьшим из всех коллег по нелегкому ремеслу на этом объекте. Дежурства ночь через одну, не больше полудюжины машин за ночь, пешеходных посетителей нет, синекура практически, это вам не сутками номера в документах сверять на основной проходной. Служи - не тужи! Но, как обычно, было одно "но": на малопроездном посту у запасного выезда было скучно, чертовски, сатанински скучно! Даже начальством пост проверялся редко - да почти никогда такого не случалось, а когда проверялся (на памяти Бони такое происходило за два года лишь однажды) - за сутки предупреждали о предстоящей проверке, никаких внезапных неожиданностей, тревожных побудок или еще чего-то нештатного.

Синекура... как же! Сидеть всю долгую ночь перед окном и пялить взор в темнеющие дали в ожидании появления слепящих фар подъезжающих гробовозок было тем еще испытанием, какового Лев не пожелал бы никому. Да еще за такую скудную копейку... Порой казалось, что в непроглядной ночи нет более ничего в остывшем мире: ни городов с людьми, ни лесов со зверьем, ни звуков, ни света - кроме далекой холодной Луны, с которой Лёва иногда даже разговаривал. А она - иногда - отвечала!

И потому регулярные в последнее время визиты Стародубова, приносившего янтарное с цветочно-фруктовым запахом отдушки пойло - "для пробуждения памяти и создания доверительного настроения" - стали единственным доступным и привычным развлечением, без которого Лёва уже плохо представлял себе свою утомительную работу. И потому законно возмутился на озвученный повод сегодняшней встречи:

- Как это кончается контракт? Ты же говорил там пахоты немеряно? Что сели вы в этом контракте на пару лет точно.. Так же? Я ничего не путаю?

- Ну да, всё так, - согласился Старый. - Только теперь мы в городской морг перебираемся. Тамошнюю статистику нужно в порядок привести, сечёшь? А это другой конец города. Я к тебе ездить не смогу. Завтра еще приеду, в последний раз - оборудование забрать, и все! И это будет не в твою смену. Так что всё, Боня, сам себе коньяк теперь покупай.

Лев-Боня немного даже опешил от такого заявления и перспектив лишиться дармового угощения, к которому успел серьёзно привыкнуть. Он возмущенно залепетал:

- Лёх, ты что такое говоришь-то? Как это сам? Ты ж знаешь, я здесь практически за одну еду вкалываю как негр на африканских плантациях! Ну хочешь, я больше не буду называть тебя "Старый"? не бросай меня, а? Я ж тогда, я же... я ж здесь от тоски скоро сам в морг командируюсь..., - Лёва жалостливо всхлипнул, но от слезы удержался и лишь залил в себя остатки горючей жидкости. И сразу перешел к угрозам: - ЗеПэ моя не позволит одному продолжать деградировать в столь возвышенном стиле, и уже очень скоро я деклассируюсь, опущусь до самогонки Шараповны и вольюсь в нестройные ряды маргиналов у ее ворот...

Угроза была так себе: Шараповна не была ужасной БабоЯгой, но слыла ушлой бабуськой, внесшей изрядную лепту в сокращение поголовья городских алкашей. Сваренный ею напиток валил с ног любого, кто мог найти в кармане соточку, а некоторых так и вообще навсегда. К тому же склочность ее давно стала притчей во языцах и даже за сотку приходилось прилично унижаться перед старой каргой, буквально мольбами выклянчивая вожделенную чебурашку. Видимо, в таком поведении крылся какой-то тайный психологический (или даже психиатрический) мотив вроде незамысловатого способа самоутвердиться за чужой счет, но ни Старый ни Лёха не могли уразуметь в чем прелесть возвышения над совершенно опустившимися людьми, а других в клиентуре Шараповны и не водилось. Давным-давно оба, не сговариваясь, запретили себе ходить к ней на порог - одного раза, еще в студенчестве, хватило.

- Ничё, - хмыкнул Лёха, - может, наоборот, к трезвости вернешься, за ум возьмешься, тёлку себе заведешь, красивую разведенку с прицепом. Спокойная жизнь, дом - полная чаша, все дела. Еще в дупло меня пошлёшь, если вдруг ночью позвоню. Бухание - зло! Как ты там про апостола и пьяниц говорил?

- Пьяницы не наследуют Царство Небесное? Это не я, это, то Павел-апостол коринфянам-грешникам плел, а он сам тот еще выдумщик, не верю я ему ни на грамм. Христа он не знал, не видел даже никогда, а туда же - учить всех его именем. А Господь наш, между прочим, в сиянии своем божественном, и милости неизрекаемой первым чудом как раз воду в вино превратил! По чужому наущению, правда, но из песни слова не выбросишь - первое чудо все-таки. Заметь: воду - в вино! не наоборот! Будь у него что-то против пьяниц, уж наверное, компот или кисель какой намутил, ага?

Стародубов двумя руками помял лицо, поднял покрасневшие глаза на приятеля:

- Ну, нас с тобой там не было.

- Нас с тобой там не было, - без тени сомнения согласился Лев, - но вот лично мне батюшка игумен проповедь так живо читал, что грезилось, будто сам я там эти хлебы с вином посреди свадьбы в земле Галилейской вкушал... или вкушивал? И такая благость по мне разливалась... вот как сейчас почти, только лучше. Светлее, что ли, осмысленнее бытие мое тогда на миг какой-то стало! Эх, не передать тебе простым словом, а как игумен я не смогу, не направляет Господь язык мой глупый, нет искры во мне, а только коньяк твой есть, но и тот ты у меня отобрать возжелал.

- Это после развода тебе игумен поведал такое? Когда ты в монахи подался? - хохотнул Лёха. - Или до того ещё?

В своё время Бонифаций пережил тяжелейший развод, о котором очень не любил вспоминать и после которого и впрямь какое-то время обретался в монастыре в непонятном для близких статусе. Но вскоре вернулся "в мир" и в тот миг, как он теперь иногда говорил, "погиб философ и народился охранник".

- Да какие монахи! Не успел я до монаха просветлиться. Труженик я при монастыре был, в послушники готовился, Евангелия читал, и если бы не та злополучная драка с рясофорами бесчинными... жаль, конечно, что так получилось, не сдержал я гордыню. Рясофорам-то что? Обетов они не давали, нагрешили, конечно, ну и ладно, наложили на них епетимью, да и вся недолга, не выгонять же недотёп? А вот меня, как самого малоценного из провинившихся, попёрли враз. А ведь тянуло меня тогда к высокому. Так тянуло,... - Боня на секунду задумался и добавил: - Про хлебы, кстати, я тебе наврал. Хлебы в другой раз, не с вином, а с рыбами были. И не на свадьбе, а в пустыне. Много чудес наш божечка сотворил: и оживлял, и исцелял, и по воде ходил, и припасы умножал, и слепоту снимал, и бури укрощал, и расслабленных поднимал, и бесов изгонял - да по нескольку раз, а вот воду в вино только один раз смог обратить. Видать, не простое это чудо, если даже он больше не повторялся. Это тебе не четырехдневной дохлости Лазаря из могилы вытаскивать, посложнее задачка.

Стародубов покрутил в руках опустевшую бутылку и скучно, голосом, истекающим сарказмом, сообщил:

- Надо же, никогда о таком не слышал! "Четырехдневная дохлость"! Хорошо заворачиваешь. Только я больше по древним грекам угораю. - Он вдруг оглянулся на свой рюкзак, хлопнул себя ладонью по лбу - будто внезапно вспомнил что-то важное, и заключил: - Ладно, интересно, братка, вещаешь, но я вот сейчас тоже чудо сотворю - куплю тебе еще одну, но только сам за ней пойдешь, понял?

- А пост? - Лев по привычке попытался откосить от наметившейся командировки в "Пятерочку".

- А что - "пост"? Пьяному на посту сидеть - ништяк, а оставить его на почти трезвого, но немного уставшего друга - западло, да? Так это у тебя работает? - Лёха зло прищурился и забарабанил пальцами по столу. - Или ты про религиозный пост? Так о нем бы тебе вообще помолчать, расстрига несчастный!

- Чтоб стать расстригой, нужно постриг принять, а меня рясофоры избили, - устало вздохнув, напомнил Лев, но что-то всё же заставило его задуматься.

Еще одну ему хотелось, очень хотелось. И хоть понимал Лев, что на самом деле не ему хочется еще одну, а той, первой, очень нужно встретиться с подружкой и поэтому она норовит взорвать ему мозг, уговаривая устроить свидание, но сил сопротивляться этим уговорам не было.

- Эти бутылки - прям как бабы, разница минимальна, - подумал вслух Розанов. - Тоже мозг выкручивают, а наутро и от тех и от этих остаются одни лишь сожаления и расстройства.

Он посмотрел в окошко на дорогу, освещенную окончательно выбравшейся из облаков луной, вернул свой взор обратно на приятеля - тот молчал, пытливо глядя на Боню - и всё-таки решился:

- Хорошо, убедил, только не начинай дуться, Старый, - сложив ладони лодочкой перед грудью, попросил Лев. - Куртку мою черную накинь и нормально. На ней вот "Охрана" написано. И имя мое. Сойдешь за сотрудника. Если кто приедет - посмотри там в путевой лист, головой покачай, - я всегда так делаю, пока прокатывало, да шлагбаум открой. Больше ничего не делай, а то еще подумают что.

Он стал переобуваться в уличные башмаки.

- Ну вот то-то, - умиротворение сквозило даже через опухшие веки Старого, - а то исполняешь тут. Только поторопись, а то я усну, устал сегодня прилично, базы-массивы задрали! Вот карточка, - он протянул добытую из рюкзака кредитку, - она до трехи без пароля. И пожрать что-нибудь возьми, меня проповедными хлебами хрен накормишь.

- Колбасу, сыр, нарезку?

- Ага, такое всё, и что-нибудь ещё с аскорбинкой, типа там перца болгарского, похрустю, токсины из моего организма выводить надо. Я решил с завтрашнего дня в завязку уйти.

- И в этом друга бросаешь? - Лёва, уже полностью экипировавшись в уличное, стоял на пороге.

- Прости, Бонифаций, но Боливар - моя печень - двоих не вывезет. Ты быстрей гони, вернёшься, пока трезвые, я тебе напоследок одну штуку расскажу - закачаешься! Ни в каких твоих Евангелиях такого не напишут. Думаю, диссер кандидатский защитить на этой теме - вообще навоз-вопрос.

- Ну-ка? - Лев от любопытства присел на краешек скамейки.

- Э нет! - Старый загадочно подмигнул. - Как говорил Аристофан в комедии "Квакушки": Поспеши же уже, мой крылоногий посланник, подобный Гермесу,

И пусть подгоняет тебя как челн круглобокий, спешащий к Итаке,

Тайна моя для тебя сохраненная только.

Но помни, несчастный, что стоит уснуть мне сегодня,

Не вспомню я слов для тебя сбереженных.

- Каконогий?

- Крылоногий, ёпта! - подмигнул Старый. - Ага, как говорится - один раз не Пегас. Не гони и гони, дружище! Моя тайна того стоит, поверь!

Подвешенная интрига и в самом деле подгоняла Розанова не хуже кучерского кнута. До магазина и обратно он уложился в двадцать минут и поллитра пота, противно стекавшего по спине, когда он скидывал бушлат.

- Ну? - нетерпеливо выпалил Лев, выставляя провиант на стол.

- Быстрый ты сайгак, братка, - удивился Старый. - Я, кажется, даже моргнуть не успел. Наливай, сейчас всё будет.

Пока Лев откупоривал новую бутылку, вскрывал плоские нарезки и шинковал по-крупному разноцветные перцы, Лёха достал из своего рюкзака потрепанный ноутбук, запустил его, и, как заправский хакер из очередного минаевского киношедевра про загадочных криптомиллионеров, принялся что-то искать в недрах виртуального пространства, звучно шлепая четырьмя пальцами по трекпаду.

- Ну? - повторился подготовивший стол Лёва.

- Гляди, дружище! - Лёха повернул экран к приятелю и торжественно замолчал.

На экране красовалось начало какой-то длиннющей таблицы, бегунок в углу прокрутки был тонкий, едва заметный. ФИО, паспортные данные, какие-то даты. Разные цвета, несколько шрифтов, окошки со стрелочками и без. Лев сразу понял, что читать каждую конкретную строчку бессмысленно, дело в чем-то другом.

- Красиво, - сказал он, разливая коньяк по рюмкам. - Стильно. Молодежно. И что?

- Ты даже представить себе не можешь! - продолжал тянуть игру в загадки Лёха.

- Старый, не душни, а? - Льву не нравилось слишком длинное вступление и он знал, что если Стародубова не остановить, тот может изгаляться до самого утра.

- Как скажешь, Лёва, как скажешь, - усмехнулся Лёха. - Обойдемся без духоты. Ты ж, братка, знаешь, над чем мы здесь работаем? В общих чертах хотя бы?

- Автоматизируете учет покойников?

- Ну да. Вот один модуль нашей программулины, например, считает время смерти людей. Нейросеть там, все дела, сечешь? Начинали только с мертвяцкой бюрократии, но потом чуть расширили функционал софта, теперь мы ведем не просто учет, а еще и проводим слежение за жизненным состоянием людей в реанимациях по всему краю в реальном времени и много чего еще. По больницам наши датчики снимают жизненные показатели умирающих, сводят их на сервер и по этим клиентам мы знаем время смерти вплоть до секунды. По остальным хуже - там фиксируются минуты смерти, а во многих случаях и часы. Для некоторых это могут быть даже недели или даже месяцы, но это совсем редкие случаи вроде утопленников, которых носило течением по морям-волнам.

- Ну и на кой вам сдалось такое знание? До секунды? Кому это важно? Умер Максим, да и хрен с ним...

- Ну, во-первых, потому что можем. А во-вторых, такой функционал был заложен в техническом задании на госконтракт, чтоб его не выиграл кто попало, - Лёха пожал плечами. - Ну, мне так начальник отдела говорил. Думаю, когда программу примут в работу, на эту функцию забьют, конечно, но пока она есть и исправно пополняет нашу статистику.

- На какую только шляпу не уходят государевы деньги, - тяжело вздохнул Розанов. - Вы еще к своей программулине приделайте расчет объема последнего вздоха уходящего - без этого же никак...

Лёха, не обратив внимание на совет, набрал на клавиатуре какую-то комбинацию символов, щелкнул клавишей Enter:

- А вот это, братка, сведенная воедино таблица мертвяков за последние тридцать лет в девяти соседних областях. За небольшим исключением в виде нашего городского морга, в котором мы еще не были. Сейчас я удаляю из нее тех, час смерти которых не установлен достоверно, - Старый еще раз набрал какую-то команду в диалоговом окне, щелкнул Enter"ом и таблица немного уменьшилась, если так можно было судить по едва утолщившемуся ползунку. - Теперь я свожу всех оставшихся в одни сутки с поправкой на часовые пояса, а их у нас в этой локации три. Видишь?

- ЧтО ты делаешь?

- Представляю этих наших бывших сограждан умершими в один день. Умер человек в феврале или там в августе - неважно, в понедельник или в пятницу - наплевать, в четный день или вообще 29 февраля - по барабану! Главное - час и минуты, понятно? Вот, распределяем смертность по суткам.

- Пока понятно что ты делаешь, но возникает вопрос: на кой хрен ты это делаешь? - Лев искренне не понимал и скептически поджал губы.

Старый показал знаками, что следует налить еще.

- Первой это заметила Светка, еще две области назад. Но Светка где-то сильно нагрешила и выползла не в адеквате на дорогу. Больше ее нет. Смотри, теперь мы строим суточный график смертности. Перед тем, как я нажму "ввод", скажи мне, братка, что ты ожидаешь увидеть? Когда люди умирают чаще?

Разговор о мертвяках, да еще на территории морга, Розанову совсем не нравился, но все равно вызывал какой-то нездоровый интерес. Чуть дрогнувшей рукой он наполнил рюмки.

- Ну, будь я обычным обывателем, сказал бы, что ожидаю равномерное распределение. По часам. Но я практически работник морга уже два года. Я знаю, что в предрассветный час смертность выше - кортизол организм выделяет, адреналин, это все сказывается. Циркадные ритмы вроде? Так?

- Так. Для естественных смертей. От старости или по болезни, как говорят докторишки. С насильственными смертями, самоубийствами, несчастными случаями все иначе. Вздрогнем?

Лев согласно кивнул, друзья залили в себя еще по рюмке и дружно захрустели дольками сладкого перца.

- Армянский? Грузинского не было? - поморщился Старый.

- Был какой-то незнакомый, дешевый. Я, честно сказать, застремался такой брать. Вообще нет гарантий, что он не из подвалов Шараповны, - оправдался Лев. - Этот проверенный, после него точно выживем. Так что там?

Старый вернулся к ноутбуку, вывел на экран еще один график:

- В общем, после очистки данных от всей плохоучитываемой шелухи получаем такое вот полотно.

По экрану тянулась почти ровная полоса с пилообразной верхней кромкой, ряд зубьев то немножко поднимался, то чуть опускался.

- Вот так это выглядит на дневных таймфреймах, за весь год. Примерно равномерно, да? - пояснил Лёха. - Никаких неожиданностей, как видишь.

- Ну уж это точно ни на какой диссер не тянет, - согласился Лев.

- Вот так это выглядит на часовых интервалах, - внес корректировку в настройки Старый.

- Ничего не изменилось, - флегматично пожал плечами Розанов.

- А вот так - на минутных, - Старый еще раз поменял настройку и полоса стала еще ровнее.

Розанов долго смотрел на экран, потом внимательно оглядел приятеля, словно надеялся найти в его внешнем виде признаки сумасшествия.

- И что? - нетерпеливо и немного раздраженно спросил он. - Божечки мои, ничего не происходит! Какая мистерия!

- А теперь обещанное чудо, - Лёха, не обратил внимания на скепсис и говорил теперь почему-то шепотом. - Ты же вроде физик по первому образованию? Должен понять. Не прогляди!

Он медленно потащил появившийся бегунок прокрутки снизу. Полоса тянулась, тянулась, тянулась и в какой-то момент Розанову показалось, что экран ноутбука треснул, но, быстро моргнув, он понял, что это вовсе не трещина, а провал! В равномерных значениях был провал! И не какой-то там минимум с небольшими, но все-таки значениями, а чистый, глубокий провал до самой оси!

Лёха продолжал тащить бегунок и провал скрылся под левым краем экрана. Дальше была та же самая полоса до самого конца.

- Теперь, для наглядности, расположим все дни друг за другом, - новая команда полетела в программу и график чуть изменился. - В любой год, в любой области. А лучше сразу во всех девяти, для массовки.

Старый потянул нижний бегунок и по экрану побежала синяя лента минутных значений за каждый день. И в каждый из них вписалась узкая белая полоса - словно финишная лента на трассе.

Повисла долгая тишина. Где-то далеко послышался клаксон нервного автолюбителя, ночь за окном стала вроде бы гуще, темнее и загадочнее.

- Никто не умирает, - заключил Лев.

- Вообще никто, - подтвердил его озарение приятель. - В эти три минуты никто-никто-никто в последние тридцать лет, в девяти областях, из тех, чью смерть установить удалось до минуты - а это чертовски много народу, не умирал в этом интервале.

В такое было трудно поверить, и Розанов, конечно, не поверил. Он улыбнулся как жертва мошенника, догадавшаяся о том, что ее разводят. Взял в руки бутылку, повертел ее в руках.

- Не может такого быть! - твердо заявил Розанов и для пущей уверенности прихлебнул прямо из бутылки. - Это чепуха какая-то! Баг?

Странным образом с каждым глотком опьянение уходило, словно пил он не проверенный армянский шмурдяк, а новую патентованную формулу антиопьянина. Должно быть, возбудившийся организм подбросил в кровь какой-то хитрый гормон, мгновенно уничтоживший благостное настроение. К своему совершенному неудовольствию стремительно трезвея, Лев отставил бутылку в угол стола и уставился на Лёху, ожидая объяснений.

- Нет, не баг, - просто ответил тот. - Мы со Светкой проверили сотню раз. Нет багов, все верно.

- Мало данных, вот статистика и дурит, - с тайной надеждой в голосе предложил еще одно объяснение Боня. - Ты ж сам говорил, для некоторых время смерти установить трудно?

Стародубов усмехнулся и постучал ногтем по экрану:

- Посмотри, братка, в любом из этих минутных баров насчитывается не менее пяти тысяч мертвяков. Там где-то даже Светка есть. Где-то наверняка твои дедки с бабками присутствуют. И мои тоже. Больше семи с половиной миллионов подтвержденных записей, сечешь? Я полтора года вношу этих бедолаг в списки. И я не один, и я не первый это начал! Проекту уже семь лет. Оцифровка началась параллельно с кодированием. Я так замудохался читать имена! Я таких людей видел! Куропалатов Жан-Мария-Жульен Поликарпович, каково, а? Кого там только нет - наши, не наши, чужие, совсем непроизносимые, братка! По пять тысяч в каждой минуте, Лёва! А вот в этих трех минутах - ноль! НИ-КО-ГО, - произнес он по слогам со странной интонацией, в которой читалась запредельная усталость и рухнувшие надежды. - При таких объемах статистики ошибка практически исключена.

- Все равно не может быть, - не мог поверить Розанов. - Это обязательно должны были заметить, человечеству уже триста тысяч лет!

- А вот скажи мне, дружище, как это заметить, если не сделать работу, которую я тебе сейчас показываю? Как ты себе это представляешь? Сидит шаман и старательно записывает кривым пальцем кровью летучей мыши на стене в черной пещере: "умер охотник Юмумба в тринадцать сорок пять после ущербной луны в декабре. В это время уже никто двенадцать поколений не умирал"? Так? Человечеству триста тысяч, ага, так и есть, а понятие "минута" придумали всего-то две тысячи лет назад, считать точно эту минуту научились еще позже, а уж собрать статистику по такому количеству умерших и сейчас задачка с десятком звездочек. Какие-нибудь американцы такой шляпой заниматься не станут, под ней денег нет. Это только у нас возможно, в стране победившего, а потом проигравшего социализма.

Он усмехнулся каким-то своим мыслям и продолжил, глядя прямо в глаза молчавшему Розанову:

- Но и это еще не все. Этот проект, в котором я работаю, он ведь вовсе не для фиксации времени смерти задуман, это так, побочка. Если бы Светка не придумала сделать такую странную выборку, мы бы и сейчас ничего не знали об этих трех минутах. Программа не только для этого создавалась...

Лёха внезапно на полуслове замолчал, а Розанов растерянно потянулся за перцем, машинально откусил и стал хрустеть плотной мякотью. Вкуса почти не чувствовалось. Мыслей появилось много, очень много, но ни на одной из них остановиться не получалось.

- Через пару месяцев коллеги должны закончить и залить оцифровку по Питеру, - вспомнил Стародубов. - А к Новому году, если ничего форс-мажорного не случится, Москва подтянется. И, если в тамошних массивах окажется такой же узор, то на все эти неустановленные смерти, на пропавших без вести, на всплывших из болот солдат Наполеона Бонапарта можно просто забить, они ничего не добавят. И без них будет достаточно статистики для однозначных выводов.

Розанов подошел к окну, оперся руками о подоконник и потряс головой, сбрасывая последние остатки хмеля.

- Но почему? Почему так то? - все еще не желая поверить в происходящее, спросил в пустоту Лев. - Почему именно эти три минуты? Не понимаю.

- Братка, я ж тебе сказал, что можно диссер на теме защищать. Только лишь на формулировке твоего "почему" кандидатом стать можно. А уж ответ наверняка докторской стоит. Дай-ка мне бутылку, чувствую, в тебя оно нормально уже не заходит.

Отхлебнув солидно, будто заливался минералкой, а не коньяком, Старый вытер рукой губы и бороду, тоже захрустел перцем, глядя в окно из-под руки друга Бони:

- Светка сначала в бога не верила, - говорил он уже совершенно трезвым голосом, - она три месяца искала ошибку в учете. Нет ошибки, не нашла. И я не нашел, но, честно говоря, я так себе искатель по сравнению с ней. Потом месяц мы с ней ждали данных из реанимаций областных, городских, специализированных клиник - от сердечников, коматозников, прооперированных, разбившихся в ДТП, из роддомов, сверяли секунды, делали поправки на часовые пояса - никто, мать их, никто не желает умирать в эти чертовы три минуты! На этой почве Светка постепенно начала свихиваться. К каким-то бабкам ездила, экстрасенсам. Ничего им не рассказывала, это я точно знаю, все пыталась выведать - что такое смерть. Какой только дури не набралась! Реинкарнации нескольких видов, "астральные тела", ворота в верхние миры, сансара, бардо тибетское - чего только люди не напридумывали! На теме смерти и без нашей программулины трёхнуться не очень сложная задача, а уж с этими тремя минутами... Последние две зарплаты потратила на книги о смерти, о белой и черной магии, эзотерика всякая, Папюс там, Блаватская, Андреев, Кроули, Фичини... Прикинь, жратву в кредит покупала, а весь кэш на это дерьмо уходил. Последние пару недель мы уже почти не общались, она конкретно сдвинулась. И вся хата у нее в черных свечах, пентаграммах, крестах. Раз зашел к ней, квартира открыта, Светка в пентаграмме голая лежит, в потолок таращится, под ней лужа, вонища стоит - боже мой! Какие-то кишки по стенам висят, веники сухие, лучина вонючая тлеет, мракобесие на марше, в общем. С самыми разными сектантами у нее дела были мутные. Пару раз видел, как за ней приезжали "харерамы, харекришны" доморощенные - блондины да рыжие вроде меня, но руках мриданги с караталами. Несло ее как испуганную лошадь по степи. Потом сожгла все и в церковь на коленях поползла. Ну то есть я думаю, что в церковь - с крестом в руках, в рубище дырявом. Здесь-то под "Газель" и заползла. Дальше уже я один собирал эту трехминутную статистику.

Лев повернул к себе ноутбук и какое-то время гонял ползунок под темной лентой смертей влево и вправо - светлый провал шириной в три минуты никуда не пропадал.

- Ты спал с ней? - вдруг спросил он приятеля.

- С кем? Со Светкой?

- Ну.

- Не, братка, она ж из этих...

- Лесба?

- Сам ты лесба! Вот ты точно дурак, ну какая лесба?! Нет, она свой дружище в доску! А с друзьями не спя-а-а-ат, - последнее слово Старый произнес поучительно нараспев уже в абсолютной темноте.

Темноты Лев успел испугаться, и полсекунды промаргивая наступившую непонятность, не мог сообразить - что произошло, однако довольно быстро догадался, что просто отключился свет, а Луна, еще совсем недавно тянувшая его к себе, уже перебралась на другую сторону крыши и более не отсвечивала. Только лишь экран ноутбука продолжал исправно отражаться в глубокой темноте окна.

- Да и страшная она была, как на мой вкус, - закончил Лёха. - Авария на линии?

- Похоже так, - уже совершенно успокоившись, сказал Розанов и потянулся к настольному телефону.

Телефон молчал.

- Наверное, и мини-АТС обесточена, - пожал плечами в темноте Лев. - Где-то здесь рация болталась, нужно с центральным постом связаться.

Сквозь шипенье радиопомех послышался голос Семеныча - седоусого старшего смены, с которым у Розанова давно установились нейтрально-деловые отношения:

- Парни, прием, слышно меня? - голосил старший.

- Да, на первом слышно, - отозвались с центрального поста.

- Я тоже, - просипел человек с внутренней проходной.

- Я тоже на месте, - втиснулся в разговор и Розанов.

- Здесь авария, ВэРэУ искрит и дымится, - сообщил Семеныч. - Ванёк диспетчеру электрическому звонит, скоро починят. Зенки все протрите, ухи - повторяю - ухи! Не наоборот слово слышать! Ухи развесьте и внимательнее по сторонам гляньте. Камеры пишут, но хрен знает, на сколько времени их батарейки хватит. В позапрошлом году под такой фейерверк банда некрофилов-пироманов пыталась для своих гнусных утех выкрасть из мертвяцкой подтанцовку балетного театра.

В ответ послышалось дружное ржание с постов.

- Хорош, Семеныч! В том годе автобус с хором бабушек был, - хрюкнули с проходной.

- Кому бабушки, а кому и подтанцовка, - сказали из центра.

- Цыц, - оборвал смех старший смены. - Все живы, настроение хорошее, работаем. Розанов, шуруй в обход, четвертый час уже на заднице сидишь, алкашина. Я за тобой по камерам слежу! - по замолчавшей радиостанции стало понятно, что продолжения инструкций не будет.

Обходом называлась почти ритуальная процедура трехсотметровой пешей прогулки с фонариком, которым следовало светить на темные участки стены для обнаружения подкопов, проломов, или еще какой неурядицы, каковой никогда не происходило за тридцать лет существования морга на этом месте.

- Ну и слава деве Марии, - пробормотал Лев. - Стало быть, не видел он, как я до магазина гонял. Пойдем, погуляем, дружище, заодно отольем в кусты.

Розанов не особо рассчитывал на согласие, но к его удивлению Стародубов поднялся, расправил сгорбленную спину, потянулся и первым вышел за дверь.

- Знаешь что, Бонифаций, - сказал Лёха, когда Розанов включил фонарь и его луч пробежался по черной полосе кустов. - Светки же нет уже?

- Ну?

- И получается так, что теперь только ты и я знаем эту странную историю. Но я знаю ее полностью, а ты кое-как. Было бы обидно, если б наши с ней труды вдруг пропали.

- Хм.. Так ты начальству скажи, - хмыкнул Лев, вглядываясь в ночь. Алкоголь уже совершенно отпустил сознание, шагалось легко и свободно.

Стародубов помолчал недолго и процедил зло:

- Этим сукам я даже ключ от своего сортира не доверю, они из него все говно стырят - не задумаются. Наша работа наверняка денег стоит и денег немалых, но я пока вообще не понимаю, как этим воспользоваться. А уж оно-то - начальство - выжмет всю тему досуха, а мне лысого на воротник. Нет, Боня, только сами мы сможем что-то сделать. Такими шансами не разбрасываются. Не для чужого дяди, а для себя. Сечёшь, братка?

- Звучит разумно. Но я тоже не вижу, на чем здесь можно заработать.

- Не знаю, как-то наверняка можно. Да вот хотя бы! Представь афиши "Смертельный аттракцион! Прыжок из-под купола цирка на свинцовый ковер!" Ты прыгаешь с высоты двадцати метров - ровно в эти три минуты, но к удовольствию и изумлению публики не умираешь!

Лев засмеялся громко, спугнув в кустах ворон:

- Ага, только ломаю спину, руки и ноги и полгода живу в гипсе, - как та лошадь из анекдота. А потом...

- Ну да, согласен, такой себе заработок, - перебил его Старый. - Видишь, я тоже не знаю. Но поверь мне, это всего лишь значит, что мы с тобой совсем не коммерсы и с чего попало навар не снимем. А уж один я и подавно, - вздохнул, и зачем-то добавил: - Ты ж меня знаешь, я с людьми очень трудно схожусь.

Он тяжело вздохнул, достал телефон и что-то в нем набирая, заговорил заговорщицким шепотом:

- Я тебе файл сбрасываю. В общем, в нем все наши со Светкой труды. Что такое "облачный сервер" знаешь?

- Даже не слышал, - так же шепотом ответил Лев. - Как с физикой завязал, я к компьютерам не приближался. Лет десять уже.

Путь налево от сторожки закончился тупиком, и теперь нужно было вернуться и пройти метров двести направо.

- Фигня, разберешься, - отбросил сомнения Лёха. - По большому счету ничего не поменялось. Вот, короче, в файле адрес сервера, все пароли и допуски. Сейчас он настроен так, что сам примет всю инфу, которую зальют коллеги из Питера и Москвы...

- Стой, Старый, ты чего-то не договариваешь? Я слышу в твоих словах "прощай, братка, выполни последнюю волю умирающего".

- Да нет, нормально всё пока, если Светку не считать. Да... Жалко дуру, конечно. Но не о ней сейчас. Просто жизнь полна случайностей, брат, и ты, как работник при морге, должен бы это знать лучше других. И не хотелось бы, чтобы какая-нибудь абрикосовая косточка, застрявшая в горле, похерила все мои труды. И Светкины.

- Ты все-таки спал с ней, - утвердительно сказал Лев. - Светка-Светка-Светка-Светка, так часто говорят только о тех, с кем спят. Или собираются.

- Да нет же, говорю! Она же страшная была! Вот подружка Люся у нее - просто пожар, огонь, фейерверк! С ней бы я замутил, да! Хотя, конечно, Светку бы это расстроило. Хотя какая теперь разница? Светки нет, ей по барабану. Если тебе так удобнее думать, считай, что спал со Светкой. Договорились?

- Она же страшная, ты говорил?

- Пьяный был, отвяжись. Лучше слушай.

Розанов кивнул.

- Там есть что-то вроде мануала по работе с программой. Попробуй сегодня же. Если что-то окажется непонятно, я объясню.

- Сегодня не получится. Я со смены приду уставший. Тема, конечно, прелюбопытная, но сутки без сна, да еще похмелье..., не, Старый, точно не сегодня. Завтра пойдет?

Розанов совсем не хотел показывать, что рассказанное другом сильно его задело. Он знал Лёху не первый день и лучше многих мог предсказать, что стоит тому почувствовать чужую заинтересованность в себе, самомнение его раздуется до самого неба, а то и повыше. И потом он станет непереносим в своем нарциссизме. Отчасти поэтому мало кто мог его терпеть в долгой перспективе. Льву показалось правильным немного остудить горячку, и он решил притормозить развитие событий насколько получится:

- Или даже послезавтра. Завтра тоже некогда будет, матери обещал погреб разобрать.

- Послезавтра? - Лёха обречённо пожал плечами. - Наверное, пойдет. Я вроде под "Газель" пока не собираюсь. Черт, почему так темно-то?

- Так ночь ведь, - Розанов повел фонарем по кругу, словно пытался показать всю глубину наступившей темноты.

- А самое главное, Бонифаций, думай, как на этом заработать не прыгая из-под купола цирка. Что-то должно быть. Более-менее законное.

- Хорошо, считай, что договорились. Я подумаю. Профит пополам?

- Щаззз, - криво усмехнулся Старый. - Ты еще никак не показал свою эффективность кроме ахов и охов, чтобы говорить о профитах. Пока что сто на ноль. И не говори, что я жадная пьяная скотина. Это просто справедливость.

За таким разговором они вернулись к посту. К удивлению Розанова пить больше не хотелось, он перевернул свою рюмку, и Стародубов, не найдя в нем поддержки для продолжения вечера, стал собираться. С тоской глядя на полупустую бутылку, Лёха попрощался:

- Завтра заскочу за оборудованием, а потом на созвоне, братка. Чего надумаешь - не тяни, я за последние месяцы извелся весь. Светка опять же. Понимаешь? Результат какой-то нужен. Понимание, что все не зря. Да?

- Конечно, Лёх. Как что придумаю - сразу наберу.

- Ну, бывай...

- Давай.

............

Утро следующего дня выдалось ненастным, а сразу после пересменки, едва он вышел с проходной морга и встал на автобусной остановке в ожидании маршрутки, раздался телефонный звонок:

- Привет, Лев, - сказал незнакомый мужской голос.

- Кто это? - Лев зашел за остановку, чтобы спрятаться от дорожного шума.

- Андрей Стародубов, брат Лёхи. Помнишь?

- А-а-а! Да, конечно. Привет. - Розанов немного удивился, потому что с младшим братом своего старого приятеля никогда близко знаком не был и звонок от него принимал едва ли не впервые. - Чего звонишь?

- Брат умер.

- Что?!

- Да, вчера возвращался с работы, поздно уже было, магазины закрыты. Зашел к Шараповне, взял какой-то шмурдяк, ну и все. До дома уже не дошел.

Розанов молчал, пытаясь как-то осмыслить произошедшее.

- Аллё? - спросил далекий голос.

- Да, да, я здесь, - ответил Лев.

Он стоял посреди безлюдного тротуара, под мелким моросящим дождем, перед бетонной стеной остановки с бездарным двухцветным граффити, жадно глотал мокрый воздух, и никак не мог понять - почему он отказался пить со Старым оставшийся коньяк?

- Я чего звоню-то? - говорил в трубку брат Старого. - Нам бы к похоронам помощь не помешала. Не деньгами, с этим все нормально. Ты вроде с ним дружил? Поможешь с похоронной суетой? А то мать совсем плохая, я не могу её оставить. Поможешь?

- Конечно, - сказал Розанов, сбрасывая оцепенение и уже придя в себя окончательно, повторил: - Конечно. Через полчаса буду.


## Глава 1.


Над высоким коньком крыши восстановленного поместья купцов Кабановских еле слышно поскрипывая подшипником ворочался флюгер. Приглядевшись к этому предмету примитивной метеорологии, можно было с уверенностью сказать, что изображает он человека, сидевшего верхом на несущейся галопом свинье. Под металлическими сапогами наездника блестела частыми солнечными зайчиками на слюдяных зернах черепичная кровля, уложенная с таким тщанием, будто хозяева дома наняли для ее возведения не умелых кровельщиков, а по меньшей мере ювелиров. Из открытого верхнего окна многогранного эркера доносились нестройные звуки рояля, иногда сливавшиеся во что-то похожее на какое-то малоизвестное творение Листа, но чаще напоминавшие упражнение для разминки пальцев пианиста.

Еще ниже, чуть левее широченного крыльца, к которому, выгибаясь дугой к парадным дверям особняка, поднималась въездная арка, белела полупрозрачным пологом летняя беседка. Иногда, в тот редкий миг, когда порыв ветра отгибал ткань и позволял внешнему наблюдателю заглянуть в глубину сооружения, открывался вид на то, как представительный мужчина, лет шестидесяти, может быть, с небольшим хвостиком, одетый в просторный шелковый халат, склонился над лежащим на кушетке ребенком.

- Да, Варежка, - говорил он мягким, но властным голосом, заставлявшим в иных местах любого становиться гораздо внимательнее к произносимым словам. - Звали этого джинна Гассан ибн Хоттаб бен Сулейман ибн Мария-Берта бей. Ну или как-то похоже. Вот. Прости меня, дедушка старенький, уже кое-что забывает, простишь деда?

- Хорошо, - великодушно согласилась девочка, - Твоя сказка, деда, тебе виднее как их зовут.

- Виднее как зовут? - пробормотал мужчина и умиленно кивнул несколько раз. - Конечно, Варечка, именно так, виднее. Но продолжим... Волька с другом решили, что такое длинное имя им не запомнить никогда, а тем более в тот момент, когда нужно было готовиться к экзамену по географии.

- Что такое география, деда? - спросила девочка, подняв с подушки светловолосую симпатичную головку с озорными голубыми глазенками.

- Это такая наука, малыш, где и без Гассана Хоттаба бен Сулеймана ибн Марии-Берты бея столько мудреных названий и имен, что хоть рюкзак к голове привязывай, чтоб их все туда сложить! Через несколько лет и тебе придется немного помучиться. Вот.

Девочке было на вид лет девять, она только что закончила третий класс, считала себя совсем уже взрослой, и очень-очень-очень серьезной. Для всех окружающих взрослых она была Варварой, редко кому позволялось назвать её Варей. Для самых близких, для тех, кто добился ее величайшего расположения и доверия - она иногда соглашалась отозваться на ласковое Варежка. Но лишь одному деду можно было называть ребенка малышкой или даже зайкой без последствий в виде надутых на полдня губок и сморщенного неудовольствием носика.

Девочка задумчиво кивнула, принимая объяснение.

- И Волька сказал, что будет звать джинна Хоттабыч. Он ведь уже знал, что всех пожилых людей уважительно называют по отчеству. "Степаныч", "Сергеич", "Андреич". А джинну было уже три тысячи лет, а значит, был он весьма уже пожилой мужчина, вернее - джинн...

- Деда, а тебе тоже уже три тысячи лет? - зевнув, перебила рассказ девочка.

Мужчина тоскливо и как-то даже слегка растерянно улыбнулся.

- Нет, зайка, увы, нет. Люди, к моему большому сожалению, так долго не живут, мы ведь не джинны. Мне всего-то шестьдесят восемь. Вот. Продолжим?

Варя кивнула, но в ту же секунду снаружи раздался негромкий стук по деревянной колонне беседки:

- Аркадий Петрович, прошу прощения, вас к телефону просит господин Свешников.

- Да, Сережа, спасибо, сейчас подойду, подержи его на линии минуту, - ответил мужчина. - Отпустишь, малыш? Я быстро, даже заскучать не успеешь. Мне очень нужно поговорить с этим дядькой.

- Иди, деда, я понимаю, дела важные. Я пока журнал полистаю.

- Спасибо, моя хорошая, - дед наклонился и, быстро обозначив поцелуй в доверчиво подставленный гладкий лоб ребенка, поспешил вслед за помощником. - Наталья, - бросил он мимоходом сидевшей у выхода из беседки гувернантке, - присмотрите за Варварой.

Полы халата развевались на легком ветру, обнажая не по годам мускулистые икры мужчины. В два десятка легких шагов он взбежал по пандусу до крыльца, перед ним открылась тяжелая створка дверей, и сразу за ней он плюхнулся в предусмотрительно подготовленное для него кресло перед аппаратом защищенной связи.

- Куманов здесь, слушаю, - он старался говорить растягивая гласные, чтобы компьютерные алгоритмы не превращали сказанное в неразборчивую мешанину звуков. Он знал, что со времен его армейской молодости, когда ему впервые пришлось столкнуться с секретным шифрованием в телефонии, компьютерные технологии шагнули далеко вперед и уже не требовалось как-то особенно следить за произносимыми звуками, но отделаться от привычки не мог.

- Здравствуйте, Аркадий Петрович, - обработанный компьютером голос был лишен индивидуальных черт. - Звоню сказать, что собрание акционеров "Эскулап Индастриз", к большому моему сожалению, не утвердило наши кандидатуры в совет директоров... Не хватило всего половины процента голосующих акций, но в следующий раз...

Лицо Аркадия Петровича Куманова мгновенно налилось кровью и побагровело:

- Какой "следующий раз", Илюша? - голос его все так же был тих, но теперь в нем явно звенел жесткий металл. Забылась и привычка говорить нараспев. - Ты там совсем ополоумел? У тебя какая задача была? Что трудного сделать так, как я сказал?

- Мы сделали всё, Аркадий Петрович, как вы говорили, но Смолин в последний момент отказался уступать свои два процента по предложенной цене, а мы не успели сформировать новое предложение...

- Я почему узнаю об этом только сейчас?

Трубка молчала, видимо, подходящего объяснения оплошности не находилось.

- Послушайте меня, господин Свешников, - металла в голосе Куманова становилось все больше, а дыхание тяжелело. - Мы ведь говорили с вами, что я работаю только с людьми, которые умеют решать проблемы, иногда прибегаю к услугам тех, кто может создавать и решать проблемы, и никогда не связываюсь с теми, кто умеет только создавать проблемы? У меня зарождается стойкое убеждение, что вы стремительно перемещаетесь из первой категории людей в третью. Подумайте об этом до... послезавтра. Не знаю, что вы будете делать - опротестуйте голосование, объявите дурака Смолина сумасшедшим, взорвите чертов сервер реестродержателя! Но послезавтра мне нужна эта контора под моим советом директоров, вам это понятно?

После недолгого молчания трубка ответила:

- Да, Аркадий Петрович, я вас услышал.

- Всего хорошего, господин Свешников, я в вас пока еще немного верю.

Куманов положил трубку и посмотрел вверх на стоявшего за креслом помощника.

- Сереж, набери мне Еремеева.

Он закрыл глаза в ожидании. Несколько раз глубоко вздохнув, он соединил ладони в замок и хрустнул суставами.

- Виталий Андреевич? - раздался над головой голос Сергея. - Здравствуйте. С вами будет говорить Аркадий Петрович.

Трубка снова привычно легла в руку Куманова.

- Здравствуй, Виталий Андреевич. Как жизнь молодая? Не женился еще?

- Вы, Аркадий Петрович, через день меня об этом спрашиваете, - сказал всё тот же компьютерный голос, сопроводив фразу коротким звуком, который в оригинале наверняка звучал как короткий смешок. - Я вам что плохого сделал, что вы так сильно желаете мне зла? Здравствуйте.

- Семья отнюдь не зло, Виталий Андреевич. Вот умрем мы, кто о нас вспомнит? Никто о нас не вспомнит. Только семья. Остальным на нас плюнуть и растереть. А семья без жены не бывает. Ко злу ли, ко счастью, но не бывает, - улыбнулся в короткие усы Куманов. - Так что если хоть как-то думаешь о вечном, подумай и о жене. Я вот, к примеру, уже трижды успел подумать. Вот. И с каждым разом все лучше думал! Жаль, конечно, что каждый раз о новой жене думал, но лучше больше, чем ничего, верно?

- Я подумаю, Аркадий Петрович. Обязательно подумаю над вашими мудрыми словами.

- Вот и чудесно, Виталий Андреевич. Я чего звоню? Повод есть серьезный. Ну, помимо твоей гипотетической свадьбы. Помнишь Илюшу Свешникова?

Трубка молчала три-четыре секунды, Куманов терпеливо ждал.

- Юриста из "Кабановского с партнерами"?

- Да, верно всё. Я о нём говорю. Слышу, помнишь. Проверь его тихонько, аккуратно, но скрупулёзно. Выверни мехом наружу, я хочу знать о нём всё: с кем спит, с кем пьёт, с кем в караоке фальшивит, никнейм на порнохабе, сколько заносит в Фонбет какой-нибудь, и сколько подписок на онлифансе. Вообще всё. Особенно важно - контакты в последние пару недель. Аккуратно.

- Что-то случилось? Я должен об этом знать?

Куманов беззвучно пожевал нижнюю губу:

- Пожалуй, должен. Илюше было поручено голосование в "Эскулап Индастриз", а он его бездарно слил. Конечно, и на старуху бывает проруха, но есть мысль, что не по глупости он так сделал, а для кого-то. И этот кто-то явно не я. Я не просил его сливаться. Вот ты и выясни - кто виноват? а потом посоветуй - что делать? Про частности узнай у Светланы, она вела тему.

- Хорошо, я все сделаю. Сроки?

- Делай, Виталий Андреевич, я не тороплю, делай, как умеешь, не мне тебя учить в таком бизнесе. Но делай очень тщательно и... все-таки не затягивай. Он парень хоть и молодой, но шибко перспективный. Жаль будет с ним расставаться, если потом вдруг выяснится, что он ни к чему плохому непричастен. Мне не хотелось бы ошибиться в решении, основанном на неполной информации, но и время не ждет. Вот, в общем-то, и всё. Сделаешь?

- Да, Аркадий Петрович, - бодро отозвалась трубка. - Сделаем как надо.

- Ну вот и чудесно, Виталий Андреевич. Тогда пока, и привет будущей жене... - Куманов улыбнулся своей незатейливой шутке и отключился.

Долгую минуту он сидел в кресле неподвижно, о чем-то напряженно думая, затем щелкнул пальцами.

- Сереж, ты не помнишь, за каким чертом и куда Хоттабыч с Волькой на ковре-самолёте летали?

- Простите, Аркадий Петрович, не интересовался. Мне стоит узнать об этом подробнее?

- Жаль. И я не помню, опять придется что-то придумывать...

Откуда-то сверху, куда уходила винтовая лестница, и где еще минуту назад кто-то то ли наигрывал Листа, то ли разминал пальцы перед чем-то очень сложным, послышался заливистый собачий лай. Не прошло и секунды, как вниз, почти к ногам Куманова, скатились по ступенькам сначала желтый теннисный мяч, а за ним следом и белый веселый пес с покрашенными фиолетовыми ушами. Если бы не эти уши, любой собачник сразу признал бы в нем достойного представителя породы бишон-фризе, но замечательные фиолетовые уши, ничтожа все искусство грумера, делали пса похожим на обычную цирковую болонку.

- Габи, вернись, мелкий пакостник, - женский голос, раздавшийся сверху, имел ту чувственную глубину, что заставляет оборачиваться любого мужчину даже в гомонящей толпе. - Габриель, кому я говорю!

Пес погнал мячик в сторону столовой, а по лестнице поспешно спустилась невысокая миловидная брюнетка лет тридцати, и еще между вторым и первым этажом на лице её появилась самая обаятельная улыбка из тех, какими одаривают любимых людей.

- Аркаш, вы уже закончили?

Аркадий Петрович с видимой симпатией смотрел на подходящую женщину и уже тоже улыбался.

- Нет, душа моя. Мы только начали про Хоттабыча, но я совсем забыл, что в этой истории было дальше. Даже не знаю - как быть теперь? Варежка расстроится, и точно не уснет. - Он поднялся из кресла и раскрыл объятья, словно приглашая.

Женщина подошла к нему совсем близко, чуть приобняла, но сразу отстранилась, продолжая все так же завораживающе улыбаться:

- Ты что-нибудь придумаешь. Ты всегда что-нибудь придумываешь. Не помню такого случая, чтоб ты не выкрутился.

Были у нее совершенно теплые карие глаза, тонкий нос и всегда немного удивленное выражение на лице. Длинные прямые волосы она стянула на затылке заколкой в виде ящерицы с блестевшими красными камешками глазами. Домашний спортивный костюм, на любой другой женщине висевший бы мешком, на ней самым удивительным образом подчеркивал все достоинства фигуры, на поддержание формы которой ушла явно не одна сотня часов изнуряющих тренировок.

Аркадий Петрович умиленно смотрел на жену и молчал.

- Куда побежал этот мелкий пакостник? - спросила она, но сразу же оглянулась на резкий звук зазвеневшего где-то в столовой металла. - Понятно. Сейчас кто-то получит порку.

Быстрым легким шагом она поспешила вслед за псом.

- Лида! - окрикнул её Куманов.

- Что? - Она не обернулась, лишь замедлила шаг.

- Люблю тебя, душа моя!

- Все вы так бедной женщине говорите, - имитируя сварливость, ответила Лида и сразу же весело рассмеялась: - Я тоже! Себя люблю. Ну и тебя, конечно, немножко. Габи, берегись! - и женщина исчезла за аркой.

Куманов еще недолго смотрел вслед жене, по лицу его пробежала тень, он нахмурился.

- Сереж, набери мне Веронику.

Аркадий Петрович не успел толком устроиться в кресле, как помощник снова протянул ему трубку:

- Вероника Сергеевна на проводе.

- Спасибо, Сереж, - ответил Куманов, зажав микрофон ладонью. - Будь еще столь добр, скажи на кухне, чтоб приготовили литр лимонада, ну, знаешь, как Варенька любит? И принесите потом нам, хорошо? - И, не дожидаясь ответа, радостно сказал в трубку: - Вероника, привет. Как, сама, как дети?

- Благодарю, Аркадий Петрович, все живы-здоровы, - этот компьютерный голос все-таки определенно был женским. - Чем могу помочь?

- Ну вот и славно, моя хорошая, что все живы-здоровы. А помочь можешь, милая, определенно можешь. Подготовь, пожалуйста, мне справочку по движению средств на счетах Свешникова Ильи из "Кабановского" за последние полгода. На тех счетах, что в моих банках. Меня интересуют все приходы и расходы от миллиона и выше. Узнай, есть ли счета где-то ещё и если получится, тоже попроси подготовить справки. Кроме того, с этого момента я хочу знать о счетах всех его близких родственников и подружек... Скажем, включая двоюродных братьев, дядь, тёть...

- Как в прошлом году с Толочко?

- Да, Вероника, точно. Хотел сам вспомнить этого упыря, но что-то выпало из памяти. Видимо, с годами все плохое забывается, а очень плохое забывается моментально, - он хохотнул, но сразу сделался серёзен. - Да, милая, точно по схеме Толочко. Сделаешь?

- Да, Аркадий Петрович, сейчас же займусь. Послезавтра к обеду будет готово. Что-то ещё?

- Не устаю тобой восхищаться, Вероника. Эх, был бы я лет на тридцать-сорок моложе...

- Такие молодые юноши совсем не в моем вкусе, Аркадий Петрович, - серьёзно заметила собеседница. - Да и женаты вы.

- Ну и ладно, - легко согласился Куманов, - Не хочешь помечтать - не надо. Тогда просто подготовь всё по Свешникову. Послезавтра к обеду. Привет детям.

- Пойду к Варежке, а то совсем заждался ребенок, - извиняющимся тоном сказал он вернувшемуся с кухни Сергею, протягивая трубку. - Вспомнил я про Хоттабыча, Сереж. Женьку непутевого из рабства в Индии они спасали на ковре-самолёте.

И уже в дверном проеме, оглянувшись на застывшего помощника, спросил:

- И, Сереж, кажется мне или все же уже сегодня ко мне Иван с Николаем приехать должны?

- Сегодня, Аркадий Петрович. В девятнадцать ровно. Мы готовимся.

- Ну а мы так и подавно, вот и славно, трам-пам-пам, - напел полузабытую песенку Куманов и вышел из дома.

К вечеру Варежку в сопровождении гувернантки увезли в город, Лида вскоре уехала следом, чтобы не мешать важной встрече мужа. Она пообещала вернуться к десяти, а еще через час в усадьбу купцов Кабановских съехались гости.

Их было всего двое, но переполох в хозяйстве случился такой, будто, по меньшей мере, сам губернатор осчастливил дом своим визитом. Впрочем, и не всякому губернатору полагалось такое внимание.

Первым на территорию въехал и сразу за воротами остановился черно-серебряный Rolls-Royce Cullinan. С достоинством британского лорда выйдя из машины, на мощеную площадку двора ступил совершенно лысый, очень худой человек среднего роста с висящими щеками и множеством морщин на высоком, но узком лбу. На вид ему можно было дать любой возраст от сорока пяти до восьмидесяти. Он приветливо улыбался, обнажая крепкие зубы, но его внимательный и цепкий взгляд успел пробежаться по фасаду здания, отмечая каждое изменение, произошедшее со времени последнего посещения.

Галстук-аскот такого глубокого и насыщенного изумрудного цвета, что казался сделанным из драгоценного камня, обтягивал тонкую шею прибывшего, скрывая складки сухой висящей кожи, какие обыкновенно образуются у быстро похудевших людей.

Куманов, встречавший гостя на высоком крыльце, замер, некоторое время вглядывался в лицо визитера, по его лицу пробежали одна за другой несколько волн эмоций - удивление, неверие, узнавание, и, в конце концов, выйдя из ступора, он бросился вниз по эстакаде.

Гость же, стряхнув указательным пальцем правой руки что-то видимое только ему с белоснежной французской манжеты левой, шагнул навстречу подбегающему Куманову и с искренним радушием произнес:

- Боже мой, Аркадий Петрович, сколько лет, сколько зим! Ты все такой же. Бегаешь! Не берут тебя годы, да? Завидую. Люто, безжалостно, самой черной завистью завидую! Ты же старше меня лет на десять, а все такой же огурчик - как с утренней грядки!

Куманов, краем глаза следя за тем, как "Роллс-Ройс" покинули два охранника и встали за спиной гостя, а сама машина направилась знакомым путем в сторону гаража, раскинул руки в самом добродушном приветствии:

- Иван Матвеевич! Уж кому-кому, а тебе-то грех жаловаться. Гляжу, килограммов восемьдесят сбросил? Или даже сто? - заметив короткий счастливый кивок старого компаньона, похвалил: - Молодец! Вообще молодец! Вот умеешь людей радовать! А чего здесь остановился? У меня можно к дверям доехать...

- Пройтись захотелось, Аркадий Петрович. Я теперь ходить полюбил, представляешь? Пройдемся?

Они обнялись.

- Да как сбросил, - скромничал Иван Матвеевич, когда они не торопясь шли к дому. - Нынешняя пластическая хирургия творит чудеса. Я ведь уже еле ползал, Аркаша. Колени, позвоночник, столько болячек из-за этого жира, ты не представляешь! Ничего не помогало: ни диеты, ни эти чертовы уколы в пузо от аппетита, а спортом с таким весом вообще запрещено заниматься - даже шахматами, чтоб не нервничать. Только хирургия, Аркаша, только она творит чудеса. Из меня столько всякого неаппетитного выкачали, что удивляюсь, как носил в себе всё это? Ну и полжелудка отрезали, конечно, иначе все мучения псам под хвост.

- Ну теперь-то всё позади, второе дыхание, седина в бороду, бес в ребро? - пошутил Куманов.

- С бесами пока повременим, - немного кокетливо отозвался Иван Матвеевич. - Швы еще толком не зажили. Представь себе - одной только шкуры двенадцать килограммов удалять пришлось, чтоб не таскать на себе. Хотел из нее чемодан себе сделать, но отговорили. Говорят, что не очень-то морально с такими чемоданами жить, да-с... Хожу сейчас и думаю: как это всё во мне и на мне помещалось? А как я пыхтел раньше, помнишь? Что твой пароход.

-Так мы тебя и звали меж собой "Иван Матвеевич Карасёв - человек-пароход"!

Они засмеялись.

- Всё, Аркаш, теперь я больше не пароход, а так, шлюпка шестивесельная...

- Почему шестивесельная? - немного отсторонясь, еще раз внимательно осмотрел его с ног до головы, словно надеялся увидеть вставленные в друга уключины, Куманов.

- Две жены, детей четверо и каждый в свою сторону гребет, - просто объяснил и немного помрачнел от своего объяснения Карасёв. - Давай сегодня не будем о грустном?

- А и не будем! - легко согласился Куманов. - Сегодня только о хорошем!

Остановившись на крыльце, он оглянулся на ворота, немного поморщился и легонько подтолкнул гостя в спину:

- Слышишь? Колян едет, проходи, Вань, устраивайся пока, я его встречу.

- Я тоже хочу, - встрепенулся Карасёв. - Я его тоже тысячу лет не видел. По юмору его дебильному соскучился.

- Не тысячу, а всего год, вот, это раз. - Поправил его Аркадий Петрович. - А во-вторых, хочу насладиться его реакцией на обновленного тебя. А если мы будем сразу вдвоем, она смажется. Уважь, Вань, мою хозяйскую прихоть, иди, устраивайся. Постарайся появиться перед нами внезапно.

Вторая машина - серый Mercedes Maybach - въехав во двор, покатилась сразу к пандусу и остановилась только у самых ног Куманова. Следом за ним на территорию въехал черный Lincoln Navigator с охраной. Выскочивший водитель - Аркадий Петрович знал его, но постоянно путал имя - то ли Иннокентий, то ли Викентий - открыл тяжелую дверцу Майбаха.

Имя Николай этот гость получил уже в сознательном возрасте от друзей, в паспорте же было записано другое - Нурмухаммад Галлоев - и этот человек соответствовал настоящему имени чуть больше, чем полностью. Уже долгие годы он носил на лице холеную бородку с частыми прожилками проседи, стригся очень коротко, но не наголо. Длинный, чуть крючковатый нос подчеркивал выпуклость темных глаз - не понять карих или же черных, придавая ему некоторое комичное сходство с совой или филином. Одевался Николай на удивление просто: идеально сидящая на плотном торсе синяя рубашка-поло, светлые брюки, да парусиновые башмаки на тонкой кожаной подошве, сшитые точно по ноге каким-то широкоизвестным в очень узких кругах обувщиком из родного аула Нурмуххамада.

Веселым чертиком Николай выскочил из темного салона автомобиля и без малейшего акцента затараторил:

- Аркадий, почему ты так редко зовешь меня в гости? Я мало для тебя сделал, да? Или я тебе денег должен? Или ты всё еще помнишь мне ту историю с серебряными ложками? Я же тебе сто раз говорил: не брал я никаких ложек! И не серебряные они были, а мельхиоровые. И потом, вспомни, друг, я ведь все ложки вернул! - И весело расхохотавшись, протянул руки в приветственном жесте: - Ну, здравствуй, дорогой! Как я рад тебя видеть в добром здравии!

Он был выше Аркадия Петровича на полголовы и, казалось, немного присел, чтобы не возвышаться над Кумановым.

Они пожали руки, обнялись, немного потоптались на месте, силой объятий показывая глубину нахлынувших чувств, и Аркадий Петрович чуть отступил, оглядывая гостя:

- Да ты, Коля, еще поздоровел, что ли? Ты, конечно, самый молодой из нас, но мы-то знаем, что и из тебя тоже песочек сыплется потихоньку! Что за терапия?

- Да какая там терапия, Аркадий! Я же достроил себе резиденцию! Ну, помнишь, ту, на краю заповедника? Шесть лет! Зря что ли я ее лет шесть оформлял как биологическую станцию? Ха! Электростанцию на реке поставил! Тоже незаконно, конечно, - он заговорщицки подмигнул, но выпуклый глаз веком почти не закрылся. - Еще оформляется. Я к ней два аула прицеплю - сразу согласуют! Зато провода через заповедник не тянуть! Горы, река, воздух без смога! Да?! Вкусная и полезная пища, понимаешь? Охота в заповеднике, омовения в горной реке! Какая там вода! Японская сауна, йога эта еще и красивые очень молодые женщины! Много женщин разных, и все молодые! Больше нет секретов, Аркаша! - Приобняв Куманова за плечи и чуть склонясь к нему, вещал Николай. - Полгода такой терапии и станешь на двадцать лет моложе! Я тебе такое устрою однажды потом. Прости, друг, в гости пока не позову. Не все еще в порядке. Ну, знаешь, то-сё, вот жду паркет. Чудо, а не паркет! Из парагвайского клёна. Я такой в каком-то дворце в Бразилии видел - загорелся, не потушишь! Я загорелся, не паркет, конечно! Как только постелят - тебе первый билет на бал! Обещай, что приедешь!

- По первому приглашению, Коля!

- Отлично, друг! А повод скоро будет. У моего младшего племянника восемнадцатилетие! Всего-то через каких-то семь месяцев. Я с паркетом успею. Должен успеть. Как думаешь, что парню на восемнадцать лет подарить? Ну, кроме мозгов, конечно! Ему мозги не надо! Он без мозгов жить собирается! На дядины деньги! Такой горячий, знаешь? Я сам такой был!

Так разговаривая, они вошли в просторный кабинет, где у книжной полки, опираясь на каминную кочергу, стоял спиной к входу Карасёв.

Кабинет был темен, монументален и плохо освещен. Светильники были приглушены, световые пятна от них выхватывали незначительные фрагменты: видно было середину помещения - здоровенный деревянный стол, столик с тремя креслами вокруг чуть поодаль, да книжную полку, у которой стоял Иван Матвеевич. Стены же были окутаны загадочной темнотой.

- Кто это, друг? - Остановившись на пороге, спросил тревожным полушепотом Николай. - Что за дела?

- Не узнаешь? - Аркадий Петрович был явно доволен реакцией гостя. - Присмотрись получше.

- Никогда не видел это...- пробормотал Галлоев, настороженно ступая по мягкому ковру.

Иван Матвеевич повернулся к вошедшим лицом и поприветствовал учтивым кивком.

- Чито? - У Николая внезапно прорезался тщательно скрываемый акцент. - Ив...Ваня? Чито ты с собой сделал? Такой большой, важный шишка был, а теперь чито? Фантомас? Кощей Бессмертный? Чито ты такое? Э?!

Карасёв заулыбался, отчего морщин на лбу стало заметно больше.

- Какой некрасивый мой друг стал, - повернувшись к Куманову, пожаловался Николай. - Был большой, красивый, круглый, розовый и блестящий! Резиновый мяч, у детей бывают, есть же, знаешь? А теперь смотри: тощий, шкурка желтая на лбе висит, глазки печальные пык-пык хлопают... Беда, жалко его! Иди ко мне, Ваня, буду жалеть тебя!

Говоря эти слова, он приблизился к Ивану Матвеевичу, сгреб его в охапку и жарко заговорил в ухо:

- Ты сделал это, друг! Поздравляю! Столько разговоров, "я жирный, я больной, я умираю, помогите", да? Все нервы мне истрепал! Я уже киллера хотел нанять, чтоб шлепнули тебя к чертям свинячьим и я б не слышал больше твоего нытья про толстоватость, а ты сделал всё сам! Молодец, да! Мужчина!

- Аркаш, его шутки стали ещё дебильнее, - вырываясь из волосатых рук Николая, посетовал Куманову Карасёв. - Вот так на людей влияет ордер Интерпола.

- Эй, не завидуй! - Николай только теперь отпустил друга и направился к гостевому креслу, перед которым на столике стояла приготовленная специально для него медная тарелка с плодами жабутикабы. - По нынешним временам ордер на арест от этой конторы - как знак качества! Не зря жил, да! Его получают не только лишь все, вообще мало кто может его получить.

Забросив в рот темно-синюю, почти черную ягоду величиной с пинг-понговый шарик, Николай довольно осклабился:

- Бразильская? Одобряю. А то мне, понимаешь, повадились тайваньскую возить! - Он скривился недовольно, - так кислит, сволота, хуже лимона. Не, про лимон вру, конечно. Но кислая все равно. Очень.

- Угощайся, Коля, всё для тебя.

- Благодарю, друг, ты как никто знаешь мои вкусы, - и еще одна ягода отправилась в рот Николая. - Как сам, как твоя новая жена?

Аркадий Петрович довольно зажмурился и просто сказал:

- Знаешь, я почти счастлив. Наверное, впервые в жизни. Теперь у меня есть почти всё: любимое дело, деньги, имя, положение, любовь самой желанной женщины, благодарные и нежно любимые мною дети и внуки, и, само собой, вы! Вы, парни, вы! - мои лучшие друзья! Мои компаньоны, моя опора...

- Ты два раза сказал "почти", - внимательный Иван Матвеевич уселся в свое кресло.

- Верно, Ваня, ты всегда был самый наблюдательный и цепкий из нас. Все дело в этом "почти". И для этого я вас собрал.

Куманов на долгую минуту замолчал, а друзья-компаньоны не спешили его перебивать, зная, что Аркадий Петрович обдумывает точность формулировки своей речи.

- Вообще я планировал, - начал он, - что сначала мы побеседуем, вспомним старое, помянем ушедших. Поделимся текущими делами, переживаниями. Вот.

- Аркадий, у нас с памятью всё хорошо. С жирком у Вани сейчас плохо, а с памятью у нас хорошо, зачем еще раз вспоминать? - и очередная ягода исчезла в бороде Галлоева. - Давай к делу, времени не так чтобы много.

- Вот об этом я и говорю, друзья. У меня, как и у вас, есть всё, кроме времени. Но вы помоложе, вы так остро этого ещё не чувствуете. А дело серьёзное, вот. Шестьдесят восемь, это вам не шутки, тут каждый день как последний живешь. Инсульты, инфаркты, Альцгеймер, Паркинсон, стариковское слабоумие, маразм опять же. Организм изношен. Выгляжу я неплохо, но доктора говорят, что кардиограмма могла бы быть и лучше.

- Ты умирать собрался? Завещание хочешь написать? - Иван Матвеевич чуть потянулся навстречу Куманову.

- Тьфу на тебя, - немного рассердился Аркадий Петрович. - Я еще поживу.

- Тогда в чем дело, Аркадий? - Николай вытер рот салфеткой и, аккуратно свернув ее, положил на стол перед чашкой с ягодами. - Что за настроение?

Куманов помолчал недолго, в очередной раз собираясь с мыслями и заговорил:

- Послушайте меня, парни. Только не перебивайте, я и без вас легко с мысли собьюсь. Договорились?

Увидев два синхронных кивка, продолжил:

- Мы прожили хорошие, насыщенные событиями жизни. Мы дрались, ставили цели, достигали их и шли дальше. Мы поднялись с самого низа. Там, в прошлом, остались наши друзья, враги, спутники, случайные люди. Те, которые не смогли. Чего-то им не хватило, чтобы успеть за нами. А мы теперь здесь. Богатые, полностью состоявшиеся люди, много раз прыгнувшие выше любых голов. Вот. И казалось бы - вот оно, счастье! Но нет... Нет, парни, нет счастья в том, чтобы жить, каждый день ожидая секунды когда тебя настигнет карачун - то ли при просмотре котировок, то ли при известии, что у внучки ОРЗ. Я лично от этого устаю похуже, чем уставал от гребли на байдарке в молодости. Это изматывает. Вы помоложе, может быть, не чувствуете еще.

- Чувствуем, друг, - вырвалось у Николая, он осекся, пробормотал: - Прости, - демонстративно закрыл рот рукой.

- Ну вот, и вы чувствуете. А у меня, честно сказать, мозги от этого кипят. Это так несправедливо, когда я дрался, я победил, но плоды этой победы достанутся другим. И пусть они трижды родные, но они не я! Не я! А когда подумаешь, что они уже совсем не такие как я и без меня все быстро пустят по ветру, аж плакать хочется! Не хочу! Так - не хочу! Понимаете? Наш возраст обесценивает наши достижения!

- Верно ты говоришь, Аркаша, но ведь се ля ви, - пожал плечами Карасёв. - По-другому ведь не бывает.

- Не бывает, - согласился Куманов. - Вернее сказать - не бывало.

- О чем ты? - Иван Матвеевич потер сразу обеими руками морщинистый лоб.

- А вот о чём! - Аркадий Петрович потянулся рукой к выдвижному ящику тумбы, стоявшей неподалеку, достал серый пухлый пакет с документами, бросил его на стол, - Послезавтра, парни, я намерен стать владельцем одного интересного предприятия. Если всё обстоит так, как мне известно, то уже при нашей с вами жизни мы сможем рассчитывать еще лет на пятьдесят! Клинические исследования на макаках показывают рост продолжительности жизни втрое! И это без ущерба ее качеству! Старение прекращается, парни!

- "Эскулап Индастриз", да? - высказал догадку Николай.

- Ты знаешь?! - Куманов выглядел удивленным. - Откуда?

- Я?! Знаю ли я?! Откуда? Боже мой, Аркаша! - всплеснул руками Николай. - Ты даже говоришь сейчас словами последней их рекламной листовки! А я-то, дурак, думаю - чьи там мохнатые уши торчат за этим пронырливым ублюдком Свешниковым? Кто там последние два свободных процента у Смолина перекупить хочет? Твою мать, Аркадий! Ты знаешь, сколько денег из меня этот Смолин вытянул, чтоб не продавать свой сраный пакет тебе? Аркаша, почему ты не сказал! Я тебе враг, да?

Николай вскочил на ноги, нервно зашагал по кругу вокруг ансамбля из темных кресел. Аркадий Петрович и Карасёв крутили головами ему во след. Правая ладонь Николая непроизвольно сжималась и разжималась, он мерно шагал по кругу, чуть кивая каждому шагу. На третьем круге остановился и заговорил:

- Аркаша, две недели назад, когда я заходил в эту тему, акция стоила один доллар. Теперь триста пятьдесят. Ты понимаешь, что это произошло благодаря нашим несогласованным действиям?

Куманов кивнул, и сделал неопределенный жест руками - дескать, так получилось, чего теперь-то?

- Серьезно? - подал голос Карасёв. - Вы полезли в скупку контрольки не согласовав позиции? Какое-то детство, парни. Неужели так проявляется маразм? Или все еще хуже

- Да причем здесь маразм! - возмутился Николай и промокнул вспотевшую голову шелковым платком. - Я столько денег потерял! Когда на мне этот сраный ордер Интерпола! Когда каждый перевод дается как подвиг!

- Не причем здесь маразм, - согласился Куманов. - Нам нужно остыть, Николай. Послушай меня, пожалуйста.

Николай раздраженно плюхнулся в свое кресло и схватился за чашку с ягодами.

- Не хочется уподобляться бравому солдату Швейку, - начал Аркадий Петрович, - но я всё же напомню вам одну историю. На пару минут, как любит говорить наш национальный лидер. Произошла она с нами задолго до самых первых намеков на любой маразм, в те времена благословенного первоначального капитала, когда находчивому человеку можно было всё. А мы с вами тогда купили свой первый завод. Мы с Иваном никогда тебе, Коля, эту историю не рассказывали, потому что нам обоим тогда было очень-очень-очень стыдно. А ты её помнить не мог, потому что был в ту ночь уже совершенно невменяем. Но сейчас ситуация повторяется и память...

- Ну зачем, господи? - прервал его Карасёв. - Было и было...

- Я расскажу всё-таки, - Аркадий Петрович накрыл ладонь компаньона своей, успокаивая Ивана Матвеевича и тот, недовольно отвернувшись, все же замолчал. - Так, стало быть, купили мы свой первый завод. Химический какой-то, да, Вань? Собственно, после этого действия денег у нас совсем не осталось, так, на карманные расходы. Но первый завод - это даже покруче, чем первая машина! Круче, чем первая женщина. Я не знаю даже с чем сравнить тогдашнюю эйфорию, которая всех нас охватила. Помните, мы весь день, после того как получили подписи, истерично ржали как профурсетки под кокаином, творили какую-то неописуемую дичь - Иван вон мочевой пузырь опорожнял из окна директорского кабинета на заводскую площадь. Как вспомню - чувства одолевают. Весь спектр: от радости до тоски. В общем, мы тогда сильно наотмечались, а нашего общего водителя - помните, у нас на троих была одна машина с водителем Анатолием? Отпустили мы тогда Анатолия. И сильно пьяные решили идти по домам пешком. Прямо по проспекту. Зима, ночь, снег валит и от него светло, как в летних сумерках, а мы радостные идем, песни горланим. Хот-доги, помню, купили. Клянусь, это были самые вкусные хот-доги в моей жизни! Где только потом я не искал этого вкуса - от Москвы до Лос-Анджелеса, от Оттавы до Сиднея - всё не то, всё какая-то гуттаперча горчичная! Помнишь, Вань? А город как вымер - ни души, даже машины не ездят. Или в своем счастии не видели мы их? Не знаю. Кажется, их все же не было. Ничего не было кроме нас, нашего новехонького завода и мягкого снега. Пьем по дороге, конечно! Дошли до Дома Офицеров. А там крыльцо мраморное под снежком, огромное, скользкое! - ну чем не каток? А ты, Коля, к тому времени уже так набрался, что идти сам не мог и, думаю, вообще не представлял где ты и кто ты. Бросили мы тебя на лестницу и ну - кататься по крыльцу! Точно как Катя Гордеева с её Гриньковым - блистали тогда такие фигуристы. Или чуть раньше они были? Неважно. Катаемся по снежку вдвоем, пьяные, счастливые, настоящие молодые буржуины - точно как из романов Драйзера или Фицджеральда. Песни горланим дурниной, триумф празднуем! И вдруг замечаем, что Коли на лестнице уже нет, а к дороге двое ухватистых ментов тащат тяжелый куль и кидают его в воронок.

Иван Матвеевич закрыл лицо руками и негромко засмеялся.

- Да, Вань, смешно, - рассказчик ненадолго задумался, и продолжил, - А мы ж с Ваней отважные друзья? А друзья, как известно, всегда спешат на помощь! Бежим мы к этой машине, спотыкаемся, падаем, поднимаемся, я первым, Ваня за мной не отстаёт. Я с разбегу запрыгиваю на место переднего пассажира, вижу внутри храпящего Николая и двух ментов - сержанта за рулем и лейтенанта рядом с Колей. И я начинаю бешено торговаться, вызволяя заложника из плена! Я несу какую-то такую закрученную ахинею, что, клянусь вам, если бы все это красноречие я проявил днем раньше, завод достался бы нам втрое дешевле! Торгуюсь как черт, а в машине тепло, чувствую, как плыть начинаю потихоньку, но - чудо! В тяжелой ситуации обязательно должно произойти чудо! Когда я выкладываю последнюю сторублевку, открывается дверь, появляется третий мент - капитан, место которого я занимал, и выкидывает тебя, Николай, на снежный тротуар. Я выскакиваю следом, падаю, капитан прыгает на свое место, машина срывается и уносится вдаль, блестя проблесковыми огнями, а над нами с тобой, Коля, возвышается Иван Матвеевич всем своим центнером живого веса и важно так говорит: "Спокойно, пацаны, я вас обоих выкупил"!

Карасёв нервно прыснул в кулак, вспоминая идиотскую ситуацию.

- Да, Коля, представь себе, пока я пытался выкупить тебя внутри машины, Иван не терял времени даром и побеспокоился о нас обоих! Оптом, так сказать. Но это мы сообразили только утром. А тогда мы были счастливы от того, как ловко провели глупых ментов!

Иван Матвеевич улыбался воспоминаниям, Куманов ждал реакции Николая, тот долго молчал, переводя взгляд выпученных глаз с одного друга на другого.

- К чему ты это рассказал? - Николай почему-то не разделял веселого настроения обоих товарищей. - Нынешнюю глупость объясняешь какой-то давней глупостью?

- Нет, Коль, что ты! Я хотел сказать, что всё, что с нами происходит - только укрепляет нашу дружбу!

Николай тяжело выдохнул, поставил на столик чашку с ягодами, промокнул крепкую шею платком и заговорил, взвешивая каждое слово:

- Да, Аркадий, так и было. Раньше. Теперь же всё изменилось. Зачем ты полез в эту сделку? Зачем ты мне помешал? Почему ты не позвонил мне и не сказал, что имеешь свой интерес? Ты знаешь, сколько я теперь денег должен? Кто мне их вернет?

Аркадий Петрович, явно не ожидавший такой странной реакции, немного оторопел:

- Коль, послушай, я тоже потерял много денег, получается...

- Именно, Аркадий, именно потерял! - рявкнул Галлоев, разбрызгивая слюну. - ты потерял много, а я потерял почти всё! Ты не слышал, но я клялся перед своими людьми найти и убить ту тварь, которая помешала мне!

- Тихо! - Куманов стукнул кулаком по столику и вскочил на ноги. - Какого черта ты орешь на меня? Тебе-то зачем этот "Эскулап"? Если уж на то пошло, давай скинемся долями и будем управлять вдвоем? Меж собой-то мы договоримся всегда?

- В самом деле, - поддержал его Иван Матвеевич, - почему бы вам не объединить теперь ваши пакеты? Денег-то еще заработаем!

- Не получится, - устало махнул рукой Николай. - Я не себе покупал. Я - агент, понимаете? И я должен отдать контрольный пакет. Не контрольный минус два процента, а весь контрольный пакет. Иначе жесткие штрафняки. Выход для меня только в том, что Аркадий отдаст мне свои проценты. Желательно бесплатно, потому что платить мне уже нечем. Но ведь Аркадий не отдаст?

И Карасёв и Галлоев уставились на Куманова, ожидая его решения.

Аркадий Петрович покачал головой из стороны в сторону:

- Прости, Коля, мне очень нужна эта контора. Отдай бумаги мне, и я компенсирую твои потери.

- Пошёл ты, - резко рыкнул Николай, вскочил на ноги и в несколько нервных шагов покинул кабинет.

- Ты что-нибудь понял? - повернулся к Ивану Куманов, когда за ушедшим закрылась дверь.

- Да понятно всё, здесь нет загадок. В последнее время он заигрался в бигбосса, наделал кучу ошибок, попал под каток правосудия и сильно потратился. Простая история, без тайн. А вообще он давно смотрел в сторону Лондона и когда получил уверения, что после завершения сделки с него снимут все претензии Интерпола, закусил удила. Кто ж знал, что тебе тоже понадобится эта сомнительная контора.

- Нет, Вань, не сомнительная! Я читал отчеты, видел результаты экспериментов, видео, документы - всё верно!

- Брось, Аркаш. Сколько их было в нашей жизни - этих стартапов с потрясающими перспективами, которые оказывались простым разводиловом на деньги? Думаю, нет, глубоко убеждён - здесь то же самое. Анализ крови по капле, искусственный интеллект, МММ, Хопёр-инвест? Во что ещё мы готовы поверить? Нет пределов у фантазии человеческой, подгоняемой жаждой лёгкой наживы.

- Не в этот раз, Вань! - Куманов потянулся под столик и извлек с нижней полки пухлую папку с документами. - Вот, посмотри хотя бы одним глазом! Речь про... практически вечную молодость!

- Не сходи с ума, Аркадий! Ну какая еще вечная молодость? Что за блажь? Скажи еще - бессмертие!

Куманов облизал сухие губы, бросил папку на полку, и прямо спросил:

- Я правильно понимаю, что участвовать в этом проекте ты не будешь? Как бы я не просил.

- И не проси. Нет. Я в это не верю. И это мое последнее слово.

- Жаль, - грустно вздохнул Куманов. - Я надеялся на вашу поддержку.

- Прости. Её не будет. Если сам не потянешь, отдай всё Николаю - хоть ему поможешь.

- Нет. Он всё испортит.

Иван Матвеевич поставил к камину кочергу, которую так и держал весь разговор в руках, и направился к выходу. На пороге оглянулся:

- Хорошо выглядишь. Без всяких омоложений. Пока, Аркаша.

Целый час Куманов сидел и соображал, что же делать дальше.

По всему выходило, что нужно дожимать Смолина. Но если тот в курсе, что оба лагеря уперлись в его два процента, а пока что все выглядело именно так, доступной его доля быть перестанет. В обозримом будущем точно перестанет. То еще положение. Не привычные цугцванг или цейтнот - там можно было бы еще повертеться, а самый настоящий, неподдельный, форменный пат. Некуда ходить.


## Глава 2.


- Мне все больше кажется, что я сошла с ума, - Светлана дыхнула не зеркало над раковиной и сразу затерла запотевшую поверхность. - Да, подруга?

Отражение молчало. Холодная вода тонкой струйкой текла из крана и убегала в канализацию. Светлана еще раз подставила под струю руки, набрала полные ладони и выплеснула воду на лицо, размазывая последние остатки косметики по щекам.

- Это все потому, подруга, что ты страшная, - сказала она себе, неотрывно глядя в голубые невыразительные глаза отражения. - Была бы красивая как Люська, нашла бы себе папика, да жила в ус не дула. Но ты, страшная. Да, да, даже не думай возражать мне! Ты страшная и потому умная. Ровно настолько умная, чтобы понимать, что ты страшная. Прям какой-то Даннинг-Крюгер наоборот. Прикинь, да? Поняла?

Сколько она себя помнила, столько же времени и велся этот странный диалог с отражением.

- Ну, ладно, может быть, еще самую чуть умнее. Херово только, что это обстоятельство никак не помогает стать счастливой.

Светлана оттянула нижние веки, все так же неотрывно глядя в зеркало показала себе язык - был он тоже какой-то некрасивый, распухший, что ли, с пупырышками - и обиженно шмыгнула носом.

- Да, подруга, с такой рожей и хирурги не помогут. Даже Лёха, даже пьяный Лёха не видит в тебе бабу! Как он сказал? "Эй, братуха?" Дожила. Доска плоскодонная!

Она зачем-то еще раз спустила воду в унитазе, вытерла руки о джинсы.

- Испытание по силам, да? Так же этот батюшка на "Спасе" говорил? Боже мой, прекращай уже это испытание, видишь же, я не вывожу. И не реви, дурр-ра! Ты сильная! Сильная, умная и страшная. И зачем накрасилась? Только хуже сделала. Мало того, что страшная, теперь еще и накрашенная страшная. Ладно, прорвемся.

Она глубоко вздохнула и вышла из санузла.

- Ну чего так долго? - подруга Люся, топтавшаяся в узком коридорчике, недовольно сморщила носик.

Подруга была той самой - в меру соображающей и без меры красивой. Той самой, что на выход в люди обязательно прихватывает с собой подругу пострашнее, чтобы ни у одного половозрелого самца не возникало сомнений кто здесь настоящая принцесса. Светлана на роль страшилища подходила идеально - тощая, с мальчишеской фигурой, с огромными ладонями несуразно длинных рук и серой сухой кожей со множеством морщин на узком лбу, даже в своих собственных глазах она выглядела настоящим пугалом. Она прекрасно осознавала свою роль на этих встречах, после каждого приглашения "прошвырнуться на парное свидание" клялась себе, что идет с Люськой позориться в последний раз, но забывала о своих клятвах на следующий день, потому что надежда никак не желала умирать.

- Чего-то тошно мне, Люсь, - пожаловалась Светлана. - Переработала, наверное.

- С твоей работой с ума сойти можно, - заявила подруга, поправляя помаду на губах. - Программировать мертвяков - это уже вообще где-то за гранью добра и зла.

- Я и схожу, - подтвердила Светлана. - Такое мерещится!

- Вот это все потому происходит, что ты слишком много и долго думаешь. Мне психолог сказала, что думать много вредно. В мире миллиарды людей, они уже все давно передумали. Передумали, придумали и даже исполнили! Кто-то придумал и сделал все правильно - и теперь в шоколаде, а кто-то придумал плохо, сделал кое-как и теперь выгребает. Просто надо смотреть на них и не совершать чужих ошибок. Я всегда так делаю.

Светлана посмотрела на подругу заинтересованно:

- Ты ходишь к психологу?

- Да нет, зачем? Мы же в двадцать первом веке живем. В Инстаграмме на канал подписалась. Она там такие интересные вещи говорит...

- Понятно, - заключила Светлана, обрывая подругу на полуслове. - И сильно тебе помогает этот самурайский путь?

- Чего? - Люся округлила глаза, отчего стала еще симпатичнее.

- Спрашиваю, сильно тебе помогает совет избегать чужих ошибок?

- Ну конечно, Свет, что за вопрос! - Люся, казалось, удивлена тугодумием подруги.

- Поправь меня, если я что-то неправильно вспомню, ладно? Тебе тридцать восемь. Шесть лет назад ты соблазнила зятя Аркадия Куманова, решив, что после развода с сестрой олигарха ему почему-то что-то достанется от щедрот миллиардера. Ты забеременела и родила Максимку, которому сейчас уже почти пять. Когда поняла, что кроме понтов и бывшей жены за твоим муженьком ничего не стоит, бросила его и теперь ищешь нового спонсора. А пока живешь на съемной квартире, маникюришь по вызову и таскаешься по свиданиям с малопонятными чуваками с сайтов знакомств. Всё правильно?

- Ну это жизнь, Свет.

- Прям завидую смертельно твоей истории успеха, подруга. Больше народной психологии в жизнь обывателя и тогда заиграет она бриллиантовыми красками! Даже боюсь представить, что случилось бы с тобой, если бы ты еще и не избегала на этом пути чужих ошибок!

- Ой, ладно, разумная ты наша! Сама-то! - Люся насупилась недовольно.

- Я страшная, Люсенька. Здесь уже психологом из Инсты не спасешься. Подожди-ка, телефон звонит.

Светлана достала трубку.

- Да, Лёш, слушаю. Проверил? Совпадает? Я не сомневалась. Сама уже раз десять проверила. По моим прикидкам минуты три-четыре. Хорошо, давай дождемся питерских данных. Нет, не придумала. Не знаю почему. Давай завтра на работе, я немножко занята. Да, с Люськой.

Она знала, что Лёха отдал бы сразу пять пальцев с любой из своих рук, лишь бы оказаться на свидании с Люськой, но мстительно отказывалась их сводить, помня его "эй, братуха!". Когда Люська изредка забегала к ним в офис, изо рта Стародубова разве что слюна не текла, он, как матерая акула, нарезал круги вокруг стола Светки, но та старательно делала вид, что сильно занята болтовней с подругой и не видит его умоляющих глаз.

- Нет, Лёш, не сегодня. Мы уже расходимся, завтра много работы и у меня и у Люси. И мне тоже жаль. Да, пока, увидимся.

- Почему это мы расходимся? - спросила Люся, едва телефон снова оказался в кармане джинсов.

- Да это Лёха Стародубов. Он мне за день так надоел, что еще даже часа с ним сегодня я не вынесу.

- Мне казалось, вы друзья?

- Братухи не разлей вода, - усмехнулась Светка. - Пошли, тебя уже наши кавалеры заждались.

Свидание продолжилось по давным-давно устоявшемуся сценарию: оба мужичка выделывались перед Люськой, уныло сопели над остротами Светки и искали повод спровадить её подальше. И побыстрее.

Еще через пятнадцать минут этой странной пытки Светлана вдруг поняла, что в этот раз надежда, кажется, оставила ее одну навсегда.

- Пойду, я, Люсь, - сказала она, - пора мне.

- Я тоже, - подхватилась подруга, как будто только этого и ждала. - Мальчики, нам пора.

Мужчины принялись наперебой уговаривать остаться еще на часок, но Люська была непреклонна. К положенной Светке на стол тысячерублевой купюре она добавила пятисотку и, подхватив удивленную подругу под руку, поспешила к выходу.

- Мне казалось, тебе хорошо? - спросила Светлана, принимая в гардеробе плащ.

- С этими-то? Не смеши мои носки. Два "дайкири" за час? Они же нищие! Даже Стас на их фоне миллионер из списка Форбс.

Светлана знала, что с бывшим мужем Стасом у Люськи очень странные, никогда не прекращающиеся отношения. То они искренне ненавидели друг друга, то вместе придумывали какие-то проекты, никогда, впрочем, не имевшие реального воплощения. То едва ли не до драки делили пополам несчастного Максимку, то ехали все вместе в какой-нибудь развлекательный парк. Не брак, не развод, не партнерство, не товарищество - а точно такая же неопределенная муть, какой была, по мнению Светки, вся жизнь ее подруги. Люська не могла простить ему своей несостоявшейся сладкой жизни и считала его по-прежнему обязанным исполнять её капризы, а он не желал принять действительность и почему-то надеялся, что однажды бывшая жена одумается и все вернется назад. Так и жили, не опуская друг друга и отчаянно что-то доказывая.

- Как он? - спросила Светка.

- Стас? А чего ему сделается? Как обычно - ветер в голове. Всё ищет проект, который его обогатит. Говорю ему - купи шиномонтажку, или там ларёк с мороженым - это твой уровень! Нет, все чего-то ищет. Говорит, что если бы тема попалась подходящая, он бы даже к Аркадию пошел за инвестициями. Ага, прям Аркадий ждет его! Думает, что если денег срубит, я сразу к нему в койку кинусь.

- А ты не кинешься?

- Ни за что! Нельзя в одну реку дважды. Лучше уж сдохнуть!

Светка посмотрела на часы, усмехнулась:

- Только не сейчас. Сейчас у тебя и сдохнуть не получится. Еще пару минут точно.

- Почему это?

- Не судьба, - просто объяснила Светлана.

- Ну и ладно. Значит, не сегодня.


## Глава 3.


Мы познакомились на похоронах Лёхи. Сразу было видно, что она не из числа родственников или друзей моего безвременно ушедшего приятеля. Слишком красива для родственницы и слишком женственна для друзей Старого. Она стояла чуть в стороне от основной группы скорбящих, в темном, почти черном, платье, в её ясных глазах читалась какая-то безмерная тоска. Таким красивым женщинам совсем не место на похоронах запойных программистов. Я постепенно подобрался к ней поближе, постоял рядом минут пять, пока приглашенный батюшка поставленным голосом отпевал усопшего, и все-таки осмелился спросить полушепотом:

- Вы знали Алексея?

Она немного нервно обернулась и отрицательно качнула красивой головкой:

- Нет, не очень. Так, виделись пару раз на работе.

- Вы работали вместе? - обычно я не столь навязчив, но здесь словно что-то заставляло меня удерживать её внимание.

- Нет, мы дружили с его коллегой - Светланой Дуреевой. Я иногда заходила к ним.

- Со Светкой? - мне показалось, что Вселенная подает мне какой-то знак, но значение этого знака я разобрать не мог. - Она ведь тоже недавно...

- Да, Света погибла. Сорок дней сегодня. Авария, говорят. Но я не верю в это. Я думаю, она специально под машину попала. Она ведь очень несчастна была. И любила его. А я вот, пришла помянуть, а тут такое, - ей, похоже, хотелось выговориться. - Я Алексея по фотографии узнала, он мне точно так же улыбался, когда я к ней заходила. Смешной такой. Думал, что ни я, ни Света ничего не видим. Мне было весело, а Света ревновала безумно. И злилась. Если б я знала, чем это кончится... А вы?

- Меня Лев зовут. Лев Розанов. Мы были близки с усопшим, - собственные слова показались мне какими-то деревянными, но уже были сказаны. Я немного смутился от своей официальщины, но она, кажется, не обратила на это внимания.

- Людмила Лобова, - она протянула мне ладонь, и, боясь сделать больно, я еле заметно ее пожал двумя пальцами.

И понял кто это. Та самая Люся, с которой Старый "замутил бы", та самая - "пожар, огонь, фейерверк!". Все его слова о ней были правдой. И впрямь "пожар"! Лицо, фигура, голос, манера говорить - все это производило такое магнетическое действие, что даже просто отойти на шаг было решительно невозможно.

Батюшка закончил отпевание, и родственники Старого принялись креститься. Люда тоже осенила свой светлый лоб знамением, привычно махнул и я.

- Света так сильно переживала, что у них не складывается?

- Нет, не думаю. Она ведь очень умная была и знала, что совсем не идеал женской красоты. Она привыкла к этому, но знаете, Лев... Лев, да?

- Да, верно, - черт, да назови она меня сейчас хоть крокодилом, я бы с радостью подписался и под таким именем.

-.....


## Глава 6.


- Знаешь, зёма, когда-то давно я ведь не был бомжем. У меня даже было какое-то образование. Да! Я так шарил в этих интегралах всяких, что... Эх, были годки! Помню всё как будто вчера было - проектировали на кафедре такой шестилапый стол-станину для станка, понимаешь? На каждой лапе управляемый электропривод. Трамвай мимо катит - лапа сгибается, дрожит - ну, чтоб вибрацию погасить! В противофазе. Во! Критерий устойчивости Гурвица! Можешь прям сейчас меня убить, если я вспомню что это такое!

Я уже второй час сидел и вникал в тонкие перипетии запутанной жизни Николая Ивановича. И очень хотел его убить.

Моё желание было совсем не спонтанным продуктом раздражения обществом старого пьяницы. Нет, вовсе нет. Я долгих три дня ходил за ним как заправский сталкер. Выслеживал, фотографировал, запоминал. Где он выпрашивает "лишнюю мелочь", на какой помойке ищет остатки пищи, где спит и с кем пьет - все тщательно протоколировалось. Я еще не понимал, зачем мне нужно это знание о его никчемном существовании, но тогда, в первый день моего с ним знакомства, мне почему-то это показалось важным. Показалось обязательным условием для выдачи самому себе разрешения на его убийство.

Точно так же всю прошлую неделю я преследовал двух других попрошаек - Илюху Хромого и вечно бухую его знакомицу Наташку. Впрочем, как их настоящих имен я не знал сначала, так не узнал и потом, когда понял, что убивать их не стану, ведь они совсем не заслуживали той чести, что должна была теперь быть оказана Николаю Ивановичу. Нет, те двое были грязными, опустившимися существами ещё задолго до того как потеряли человеческий облик, и очень задолго до того как встретились мне. Они были хуже помоечных голубей, хуже крыс, хуже любой дряни, которая могла прийти в голову, когда ищешь название для самой воплощенной мерзости. Они, вечно похмельные или пьяные, постоянно грязные и дурнопахнущие - от нестерпимого амбре прошлогодней мочи в карманах неопределенного цвета штанов, через кислятину их общей блевотины на чем-то, что раньше было сапогами, а теперь мешало ходить Наташке, до приторной вони гниющих струпьев на замотанной полиэтиленом ноге Илюхи, - они внушали максимальное отвращение у каждого, кто оказывался к ним ближе десятка шагов. Любая бородавчатая жаба выглядела бы по сравнению с этими двумя образцом соблюдения санитарии и хороших манер. У них не было ничего - ни сознания, ни имущества, ни целей. И имен не было - имена я придумал им сам, чтобы просто хоть как-то называть. Друг друга они звали просто "Эй!". Они совсем не подходили для моих целей и поэтому должны были сдохнуть сами - немного позже, чем поначалу едва не определил их срок я, но зато без малейших последствий для остального мира. И это было правильно и справедливо. Мир не должен страдать из-за моего неправильного выбора.

К тому же вскоре я встретил Николая Ивановича. Он был таким же пьяницей, почти потерявшим человеческий облик. Но только он из всей их зловонной тусовки мог протянуть руку упавшему приятелю. Только он мог поделиться с другими собранной мелочевкой, не в обязательном ожидании продолжения своего акта милосердия в виде совместной попойки, а просто потому, что ему могло показаться, что другому бомжу деньги сейчас нужнее. Только в его глазах иногда мелькало сознание и ужас от понимания своего текущего состояния. Был он невысок, тощ и слаб, с явными признаками цианоза, читающимися в тонких, почти синих губах.

За все три дня наблюдений он ни разу не упивался до поросячьих соплей, просто весь день пребывал в приличном подпитии. Не приставал назойливо к людям. Не валялся на тротуарах и всегда возвращался на ночевку в подвал, в котором то ли придумал, то ли подсмотрел у кого-то весьма нетривиальный способ запирания своего логова: выглядевшая обычной и надежной железная дверь с навесным замком, при должном старании и умении нетрудно открывалась со стороны казавшейся прочной петли. Там, через пару пролетов от входа, у деда было организовано лежбище. Матрас без простыни на скрипящей панцирной сетке, покоящейся на четырех основательных чурбаках вместо ножек. Батарея почти пустых туалетных ароматизаторов: одну ночь он пах лавандой, другую морским бризом, а третью - смесью цитрусовых. Он даже где-то мылся наверняка, однако за три дня я этого не выяснил. Но общее мнение о нём у меня сложиться успело - аристократ в депрессии и затруднительном положении. Из тех, кто реально "сами мы не местные, поезд с документами и деньгами уехал, кушать хочется".

Словом, он меня заинтересовал, и я увлеченно преследовал его, пока не созрел в своей уверенности окончательно. Взвесив всё, что смог о нём узнать, я счёл, что этот обмылок человека подходит мне как никто другой.

И вот сегодня с утра, пока еще Николай Иванович был абсолютно трезв, я купил чебурашку дешевой водки и предложил её старику, чтобы немного его приручить.

- А на каникулах поехал я к дядьке, - захлебывался передо мной воспоминаниями Николай Иванович. - Он у меня в Узбекистане работал. На санэпидемстанции начальником. Ну не только в Узбекистане, там какая-то межреспубликанская станция была. Чуму искали по всей Средней Азии. Туркмения, Таджикистан, Киргизия даже. Долго меня зазывал, зарплату сулил такую хорошую, что мне, студенту, нигде не заработать! И уговорил. Через казахскую степь я ехал на поезде двое суток. Точно, как у нас в Питере равнина, вот ровно как тот стол в "Чебуречной на Майорова" - ни единой складочки, только ветки серо-коричневые какие-то. И верблюды. Стоят, смотрят вдаль. Загадочные. Корабли пустыни, да.

Я не мешал ему. Пусть. Я ведь еще совсем не знал, как всё повернется. Получится ли у меня? В себе я был уверен, но силы, с которыми мне предстояло столкнуться, были куда выше любых моих расчетов.

- Выдали мне на станции энцефалитку, рюкзак, сухпай и определили в бригаду к Турбеню. Это фамилия такая - Турбень. Честно, не вру, даже паспорт видел. Кандидат наук по чуме он был. А кроме меня еще двух бедолаг к нему определили. Опытные дядьки, но с изъянами оба. Один запойный алкаш. А второй - Игорёха - глухонемой. Ну мы меж собой его звали Игорёха. Он ведь не откликался никак на звуки. Совсем глухой, наглухо!

Он покрутил перед глазами бутылочку, в которой плескалась еще добрая половина жидкой сорокаградусной субстанции, удовлетворенно крякнул и сделал пару глотков.

Я же не пил. Я больше не пил спиртного вообще с того самого дня, когда похоронил Лёху Стародубова.

- Так-то, Лёва, - вспомнив что-то, беспомощно улыбнулся полубеззубым ртом Николай Иванович. - Хорошая была работа. Если бы не этот злыдень Мишка Меченый, я, может быть, и по сей день мотался там по пескам, да на тушканов охотился.

- Зачем? - я спросил просто для того, чтобы он говорил. Долгий разговор вызывает доверие. А его доверие мне было очень нужно в ближайшие три часа.

- На тушканов-то? А то ж! Они ведь наипервейшие переносчики чумы! Нас на вертушке в такие господни ебеня забрасывали, что иной раз оглядишься кругом, да и не поверишь, что мы все ещё на Земле-матушке. Пейзажи марсианские, ей-богу! Гейзеры, пески, солевые дюны... Красотища! Вот разойдемся от лагеря веером, возле нор расставим ловушки, да назад, в лагерь - жару пережидать. Утром в другую сторону тоже веером. Турбень жалел нас, сильно стаханить не позволял. У него как-то хлопец заблудился в пустыне, нашли на следующий день рано утром, уже холодного. Там же почти вся ползающая дрянь - ядовитая. Тарантулы, скорпионы, змеи, фаланги. Боже мой! Создал же Господь тварей! Вот и стерёгся шеф.

Он отхлебнул еще чуть и снова предложил мне остаток. Я улыбнулся ему в ответ самой добрейшей из всех своих улыбок, но покачал головой, отказываясь.

- А потом к старым ловушкам возвращаемся, - продолжил Николай Иванович. - Там уже трупики тушканские собираем в мешки, да пометки ставим - где, когда пойман. На станции уже их потом лаборанты вскрывали, чумную палочку искали. Как найдут - район в карантин! Ни въезду, ни выезду из него! На месяц. И все поголовье грызунов - под нож! Вот так коммуняки о населении заботились.

В горло Николая Ивановича отправилась последняя порция теплой жидкости, но бутылку он выбрасывать не спешил, видимо, рассчитывал выжать ее досуха.

- И вот однажды вызов в Уч-Кудук, помнишь, песня еще была? Уч-кудук - три колодца? Усатый молодец Фаррух Закиров пел? У него потом еще дочка такая лысая была с партаками на всю башку! Земфира? Лейла? Как же её звали? Не помнишь? - я покачал в стороны головой, а Николай Иванович растерянно шмыгнул носом, но продолжил: - Да и пёс с ней. Не в ней дело-то. Наш алкаш тогда как раз в запой ударился, а Турбеню по статусу с тушканоловушками бродить по городу не должно. Он всё больше в городах по лаборанткам шарился. В поле-то, конечно дело, с нами ходил, а в городах - только в СЭС и дневал. А у узбеков, надо тебе сказать, Лёва, дома такие, как говаривал Аркадий Исаакович Райкин, "специфические". Дом на сто квартир, а парадная всего одна. Но вдоль всего фасада тянутся галереи, и на них, что твои пчелиные соты, расположены входные двери в жилища их. Летом, чтоб не свариться на жаре, они эти двери открывают на цепочках, подпирают снизу чем, чтоб на ветру не хлопали, сквознячок делают. Только тем и спасаются. Бывает, хозяева спят, двери открыты - заходи кто хочешь, бери, что хочешь. Наргиз её звали!

- Разве тушканчики в городах водятся? - спросил я, проигнорировав внезапную вспышку памяти старика.

- Откуда им в городе взяться? - удивился Николай Иванович. - Нет, конечно. На крыс тогда думали. Они тоже переносчики. Ну вот, в районе тревога, и нам надо в каждой квартире варфарина накидать, да крысоловки поставить от греха. Пошли мы с глухонемым, больше некому. Турбень ведь по лаборанткам больше ходил. Я по четным этажам, Игореха - по нечетным. Идем, стучимся в квартиры, кто дома - показывают куда насыпать, куда поставить. Я-то иду, стучусь, с жителями переговариваюсь, а Игорёха - мычит, пальцами им что-то показывает, объясняет как-то.

История начинала мне нравиться - у нее явно был какой-то необыкновенный финал.

- Стучится в одну квартиру, а там молчок. Был бы он слышащий - сразу бы понял в чем дело, но он не слышал. Дверь на цепочке, но никто не отвечает. Ясно дело - либо спят, либо в булочную побежали. Не ждать же их. Игорёха изловчился, цепочку откинул, да вошел. Там двушка. В спальню дверь чуть прикрыта. В зале, на кухне он яду по углам набросал, да в спальню двинул. А там - картина Бажова, ага: мужик на бабе такое заводное танго устроил - кровать дрожит! Игорёха думает: я бочком-бочком яда под шторку, да на выход. Ан херка с бугорка тебе! Мужик вдруг его увидел и как был - с писюном наперевес - в драку! Баба на кровати визжит, Игорёха мычит, хахаль ейный ему уже юшку кровавую из сопатки пустил - прям бокс! Жители на галерею выбираться стали, любопытствуют, значится. Я этажом выше был, но тоже услышал, метнулся вниз. А Игорёха мужику по яйцам между ног его волосатых сапогом, да бежать! Мужик с копыт на пол, мой глухонемой уже думает, что спасся, но хрен там плавал! Баба эта отчаянная то ли от испуга, то ли что - с кровати на него прыгает и когтями в харю! Он и ей по мордасам! Она настырная, воет, не отстает, в сапог руками вцепилась, по полу за ним ползёт! Почти добрался до выхода, но тут дверь открывается и, - Николай Иванович дробно тоненько рассмеялся, - как в дурном водевиле, ага! Входит... муж! Ой, ля! Что тут началось! Вторая серия. Все бьют всех! Голая баба Игорёху, Игореха с полосатой кровавой харей сдуревшего мужа по башке крысоловкой лупит, с другой стороны голый гражданин...

Ситуация не показалась мне комичной. Скорее, драма с явными признаками трагедии. У нескольких людей так внезапно и глупо сломалась жизнь. Ничего смешного в этом не было. Но Николай Иванович, ещё не зная, что уже совсем скоро придется умирать, счастливо смеялся, и я не стал упрекать его в черствости. До времени предстоящего убийства оставалось чуть больше трёх часов, пусть отведёт душу, ведь что будет потом, после убийства - не знает никто. Даже я.

Вернее, я очень рассчитывал, что теория моя окажется верной и всё пройдет как мною задумано - и до и после того, как жизнь оставит тело несчастного бомжа. Но без предстоящего подтверждения моя теория была всего лишь красивой догадкой, не более. И чтобы сделать её истиной, Николай Иванович должен был умереть. В назначенный мною сегодня час. В тот час, в который прежде не умирал никто и никогда.

Я не стал выяснять, было ли у него такое желание, потому что не смог бы никак объяснить, зачем это нужно, не будучи заподозренным в душевном заболевании. Ведь если я прав, убийство мы переживем оба. Но еще на какое-то время я останусь прежним, а Николаю Ивановичу предстояло здорово измениться.

- Ещё одну, Николай Иванович?

- А чего ты такой добрый, зёма?

- День рождения у меня сегодня, а друзей нет, - соврал я. Объяснение было заготовлено заранее и вот пригодилось. - И жены нет, и детей. Даже собаки нет. Никого нет. Понимаешь?

- Одному плохо, - дед печально и как-то особо проникновенно посмотрел на меня своими белесыми глазами. - Хуже всего одному. Человек один зверем становится, облик человеческий теряет. Нельзя быть одному, Лёва. Одному трудно с мыслями бороться.

Я оглядел его с головы до ног и подумал - "когда же и почему ты свернул не туда, дед?" Но вслух, разумеется, ничего не сказал.

- Тебе бы бабу справную, зёма, - поучал меня Николай Иванович, пока мы брели к магазину. - Чтоб вот так, - он показал как сжимается кулак, - тебя держала. Тогда и мыслей много не появится. С мыслями же оно как? Вот если человек не подготовлен к мыслям, то они его обязательно одолеют, такое в голову полезет, что хоть святых выноси! А баба своими капризами будет эти мысли отсекать и внушать другие, простые, правильные: деньги, хозяйство, дети, наследство. Бабы, они такие... Приземленные, им не до мыслей.

Про баб не знаю, а насчет мыслей он был абсолютно прав. Вся моя жизнь в последние несколько лет состояла из борьбы с мыслями. Порой они были такие странные, не свойственные мне прежде, будто кто-то извне внушал мне запредельную дичь. Индуцированное сумасшествие. Не знаю, бывает ли такое в официальной медицине, но в полной мере прочувствовал на собственной шкуре. Чтобы бежать от них - я пил. Такое себе лекарство и привело бы оно меня, скорее всего, в какой-то подвал, похожий на тот, что облюбовал себе Николай Иванович. Чтобы бежать от них, я пытался уйти в религию, но всего лишь открыл новое русло для мыслей. Теперь же, когда мой безвременно ушедший приятель Лёха Стародубов бросил меня наедине со своей находкой, я, кажется, окончательно помешался. Возможно, лучшим выходом было бы просто сдаться психиатру и не придумывать себе высокую миссию, но я чувствовал, что точно сойду с ума, если не открою сам тайну трех бессмертных минут.