# Семенов константин сергеевич зеленое золото

Евгений Павлович Ладик

книга моего земляка Семенова К.С. пытался выложить в Литмире. не получилось.издана в 1958 году. в электронных библиотеках отсутствует. помогите выложить.

Ладик Евгений Павлович

Семенов константин сергеевич зеленое золото

Origin: http://samlib.ru/l/ladik_e_p/semenowkonstantinsergeewichzelenoezoloto.shtml

Создан: 11/12/2016, изменен: 11/12/2016, 481k

Роман: Мемуары

книга моего земляка Семенова К.С. пытался выложить в Литмире. не получилось.издана в 1958 году. в электронных библиотеках отсутствует. помогите выложить.

____________________________________________________________

ПОВЕСТЬ ОБ УРАЛЬСКИХ ЛЕСАХ

Автору этой книги Константину Сергеевичу Семенову восемьдесят один год. Более полстолетия принимал он участие в развитии лесного дела на Урале: до революции был лесничим больших заводских округов, а позднее подготовлял кадры ученых лесоводов для социалистического хозяйства страны. Все, о чем он пишет, он знает хорошо, как знают дело своей жизни. Книги таких бывалых людей имеют особую ценность.

"Зеленое золото" -- рассказ об уральском лесе, о дикой, грабительской эксплуатации его в прошлом как отечественными, так и иностранными дельцами-капиталистами, о людях, пытающихся сохранить это огромное национальное богатство. Особый быт Урала и проникновение в его хозяйство крупного акционерного капитала нашли отражение во многих ярких эпизодах книги.

В книге описывается один из крупных заводских округов, сохранивший к началу XX века свои колоссальные лесные богатства. Это Николае-Павдинский округ, находившийся на территории современных Исовского и-Ново-Лялинского районов, на северо-западе Свердловской области. .

Здесь, впервые на Урале, эксплуатация лесов приобрела значение самостоятельной отрасли крупной капиталистической промышленности. Были построены деревообрабатывающие заводы и бумажные фабрики, проведены новые железнодорожные линии, давшие выход лесной продукции на широкий капиталистический рынок. Но вместе с оживлением промышленной жизни края проявилось то, что составляет сущность капиталистического хозяйничания -- извлечение максимальных прибылей без всякой заботы о будущем земли и настоящих нуждах трудового народа.

В повести "Зеленое золото" жизненно достоверно изображены представители капиталистического мира: купец Воробьев, "ученые" дельцы Давыдов и Потапов, верный "слуга дивидендов" Гвоздилин и другие. Убедительно показано, как разрушительно сказывалась их "деятельность" на уральских лесах.

Специфическим для Урала явлением были посессионные заводские округа, сохранявшиеся вплоть до Великой Октябрьской социалистической революции. В книге рассказывается об Осиновском округе, в котором нетрудно узнать Алапаевский. Эпизоды, рисующие хищничество посессионеров, дают также яркое представление о работе горного управления, которое ничем не могло препятствовать все растущим аппетитам промышленников. Государственная система контроля за лесоиспользованием сводилась к ряду пустых бюрократических формальностей. Карьеризм, взяточничество,' равнодушие к подлинным интересам страны и народа характеризовали среду государственных чиновников. Лесные ревизоры в большей степени являлись помощниками капиталистов в беззастенчивом уничтожении народного богатства -- леса, нежели его хранителями.

Много внимания в книге уделено положению технической интеллигенции, деятельности ученых лесоводов в условиях буржуазного строя. Не всегда подробно и убедительно, но, во всяком случае, ясно показаны в "Зеленом золоте" различные судьбы специалистов, вынужденных работать на капитал: таких, как Потапов, настойчиво пробивающихся в ряды хозяев жизни, и таких, как Ярцев, которые пытаются бороться за сохранение и разумное использование лесов.

Сравнительно немного места в книге занимает изображение трудовых людей Урала, рабочих и крестьян, их борьба против эксплуататоров. Но даже эти немногие эпизоды дают верное представление о положении рабочего класса на Урале.

Повествование завершается изображением первых дней жизни нового Советского государства.

К. С. Семенов только коротко информирует читателя о некоторых первых мероприятиях Советской власти в области лесного хозяйства, что было лишь началом грандиозных преобразований Советской России.

Но картины мрачного прошлого, созданные им и рисующие разграбление национальных богатств, бессилие прогрессивной интеллигенции, глухой протест народа помогают понять историческую неизбежность совершившейся революции, величайшую справедливость пролетарского социалистического переустройства страны.

Надо заметить, что за образами героев книги не следует искать реальных прототипов. Исторически верно воспроизводя общественно-политические, хозяйственные и бытовые отношения, автор многое обобщил, домыслил в характеристиках героев, добиваясь показа типических черт людей того времени, порожденных капиталистической действительностью.

Необходимость отобрать наиболее яркое и ценное из впечатлений прошлого, желание передать все это современному читателю с возможной непосредственностью и доходчивостью обусловило обращение К. С. Семенова к форме художественного произведения--к повести. Как автор художественного произведения К.С. Семенов выступает впервые.

А. М. Горький, говоря об истории фабрик и заводов, указывал: "Для того чтобы понять огромное значение своих завоеваний, своих хозяйственных успехов, рабочий класс должен знать и прошлое, ту глубоко засоренную почву, на которой он начал строить свое новое государство". Книга К. С. Семенова -- интересный и очень живой материал к историй уральского "зеленого золота", тех заводов, которые превращали его в необходимую человеку продукцию.

Профессор Уральского лесотехнического института доктор биологических наук

Н. А. КОНОВАЛОВ

ГЛАВА ПЕРВАЯ Астраханский рыбопромышленник Воробьев случайно узнал, что на Урале недорого продается округ с нерубленными лесами. Это заинтересовало его. С Уралом Воробьев вел торговые дела. Он закупал на Каме соль для засолки рыбы. Вываривалась эта соль на соляных варницах графа Строганова, про которого рассказывали, что он первейший богач и у царя сильный человек, имеет и заводы, и земли, и леса, и чуть не пол-Урала в своих руках держит. Он и лес с Урала на Нижнюю Волгу сплавляет.

Откуда-то сверху, с Камы и с реки Белой, приходят в Царицын и в Астрахань богатые плоты и баржи с первосортными бревнами, дровами и целыми избами. Бревна распиливаются на доски и тес и широко расходятся по безлесным степям, по берегам Каспийского моря, в Персию и другие заморские страны.

Воробьева прельщала мысль стать крупным владельцем Урала, как Строгановы, Демидовы, Шуваловы, и каждый год класть себе в карман десятки тысяч от продажи уральского леса. Свободные деньги у него были, и, обдумав хорошенько дело, он дал распоряжение своим доверенным немедленно купить уральский округ.

Округ, называвшийся Николае-Павдинским, был куплен. За 315 000 десятин уплатили 2 миллиона 100 тысяч •рублей. Покупка состоялась в 1902 году.

Чтобы поставить работы в новокупленных лесах, Воробьев отправил на Урал своего доверенного и дал ему в помощь двух приказчиков помоложе, которые знали лесное дело. Они бывали раньше в прикамских лесах.

Воробьевские приказчики снарядились в дальнюю поездку. Пароходом доплыли до Перми, там пересели на железную дорогу, которая шла в глубь Урала: через Чусовую, Кушву, Нижний Тагил в Екатеринбург.

Наконец, приказчики добрались до Кушвинского завода. Узнали, что дальше надо ехать в старинный город Верхотурье.

- Как дорога?-- спрашивали приказчики.

- Дорога хороша,-- отвечали им.- Богословский тракт. Медь возят. Постоянно ездим. Ямщиков -- сколько хочешь. А уж дальше, к Николае-Павдинекому заводу -- не знаем. Там спросите.

В Кушве приказчики увидели знаменитую гору Благодать, про которую говорили, что вся она -- из железа. Гора была как гора. По склонам ее росли деревья, а на вершине виднелось какое-то сооружение'. Приезжим объяснили, что это памятник вогулу Чумпину, который указал русским руду и за это был убит вогулами.

Пока доверенный управлялся в Кушве с делами, приказчики соблазнились сходить на гору. Было несколько боязно: на сапогах у них железные подковы -- а вдруг притянет так, что ногу не отдерешь. Но доверенный категорически запретил:

- Нечего шляться! Магнит -- он магнит и есть. А наше дело--лес. Во куда еще ехать надо!--и он ткнул пальцем куда-то вперед.

Через высокие сосновые и еловые леса, через вырубки и громадные площади выгоревших лесов, через красивую реку Туру по широкому, хорошо укатанному Богословскому тракту приказчики благополучно прибыли в город Верхотурье.

Они приехали в субботу вечером, когда колокола многочисленных церквей небольшого "городка наполняли воздух торжественным благовестом. Особенно выделялся своим бархатным голосом басовой колокол. Доверенный, большой любитель колокольного звона, осведомился, где это звонят.

-У Симеона Праведного в монастыре,-- сказали ему.

- Надо ко всенощной сходить,-- решил он.---А завтра с божьей помощью в путь.

В Верхотурье узнали, что до Николае-Павдинского завода надо ехать еще около ста верст на запад.

- А как дорога? -- спрашивали приказчики.

-- Да обыкновенно, как в лесу. До Караула, ежели по сухому, на колесах доберетесь... Ну, кое-где, может быть, и на себе коробок потащить придется. А к Мелахам -- не иначе как верхами.

Решили ехать верхами. Наняли лошадей с проводником. Одну лошадь под поклажу. На верховых лошадей навьючили переметные сумки и поехали. Через двое суток добрались до Николае-Павдинского завода. Тут был центр купленного округа. Да одно это поселение и было, в Николае-Павдинском округе. Кроме него, можно было найти лишь охотничьи избушки да землянки старателей.

Но какой, же это завод? Напрасно приказчики искали взглядом высокие трубы или крупные строения. Их не было. Несколько десятков серых домиков, а среди них на зеленой площадке старенькая церковь. Шумливая небольшая речушка пробиралась между постройками. За домами, огороженными заборами, уходили во все стороны огороды, а за ними виднелись деревья. Ближе к селенью -- береза и осина, молодые елочки, а дальше шел старый лес. Он поднимался по пологим склонам, на западе взбираясь на высокие горы, которые волнистой чертой окаймляли горизонт.

Жители рассказывали приказчикам, что лет пятьдесят назад здесь работал завод. Железо катали. Вот и пруд здесь был, от запруды на речке еще след остался. Николае-Павдинский завод--как же! И теперь селенье заводом зовется.

Приказчики интересовались, найдут ли они здесь рабочих для заготовки леса. Как не найти? Рабочих много, все рабочие. Крестьян здесь нету. Кто чем промышляет, кто охотой, кто у золота старается. Всё лесные люди. А вот пойдут ли к купцам робить -- спросить надо.

Но, когда приказчики заговорили о сплаве леса на Волгу, николаепавдинцы стали поглядывать на них подозрительно, не то как на дураков, не то как на сумасшедших. Затем появились улыбки и даже хохот:

-- Однако ты, парень, в своем уме? Понимаешь, что городишь? Кама-то где?

И они указывали на запад, на дальние - горы, вырисовывавшиеся своими вершинами-колцаками.

-- Там-за Уралом. А наши речки -- Павда да Ляля -- на Сибирь пошли.

Приказчики были озадачены; занялись подробными расспросами и осмотром местности.

Оказалось, что павдинцы не врут. Речки Павда, Ляля, Нясьма, Лобва и все другие, что были в Николае-Павдинском округе, текли на восток, на Верхотурье, Тюмень и Тобольск -- в Сибирь. А Кама со своими притоками была далеко за горами. Ближе пятидесяти верст ее притоков не было. Чтобы попасть на них, надо было перевалить через горы, да еще найти те речки, что подымут весною бревна: не по всякой речке можно сплавлять лес.

-- А хозяин-то наш, видно, ошибку давал!-- попробовал было заметить молодой приказчик. Но доверенный свирепо посмотрел на него.

-- Не твоего ума дело! Люди побольше тебя понимают.

Так же резко оборвал доверенный молодого приказчика, когда зашел вопрос, что же теперь делать. Приказчик настаивал, что надо возвратиться в Астрахань или отбить хозяину телеграмму.

-- Молод ты еще указки давать,-- сказал доверенный.-- Хозяин сам знает, что к чему. А твое дело маленькое.

-- Воля ваша,-- ответил присмиревший приказчик.

Приказчик постарше, глядя в землю, молчал. Ему пришлось повидать на своем веку всякое.

Посоветовавшись с местными охотниками и старателями, которые знали в горах каждый ложок, каждую звериную тропу, составили план действий.

Граница Николае-Павдинского округа проходила по Уральскому хребту -- по самому водоразделу между системой европейских рек, текущих в Каму, и азиатских -- текущих в Обь.

Рубку леса наметили в горах (поближе к границе), чтобы можно было возить бревна к камским притокам. Дорог там не было. Только кое-где в горах по направлению к селению Ростес была тропа, про которую говорили, что это остаток от старой "царевой дороги", прорубленной когда-то Ефимом Бабиновым. Бревна придется волочить по лесу без дорог и не один десяток верст до сплавных рек... но "никто, как бог... Авось справимся..."

-- Надо справиться,-- говорил доверенный.-- Хозяин приказал. Как без этого на глаза ему покажешься?

Пока знакомились с лесами, подготовлялись к заготовкам, договаривались с рабочими, запасали овес и муку, рубили бараки и дороги, выпал снег, пора было и за работу. Проводником был и указания давал старый охотник Кумба.

Зима ударила снежная. Завыли в горах вьюги, намело по логам снега. Глубокие лежат сугробы по лесам, на тропах. По брюхо уходит в них лошадь. Не повезешь сразу бревна: сначала надо мять дорогу, а только промнешь, гляди, опять заносит. Там, внизу, у Николае-Павдинского завода, солнце светит, елки под солнцем сияют, а тут, наверху, только солнце проглянуло, и снова гудит ветер, снова снег глаза слепит. А уж туча попадет -- никогда не уйдет. Путается между горами, пока не просыплется снегом.

Молодой докладывает доверенному:

-- Так что не проедем. Рубить дорогу надо...

Доверенный соглашается. Но приказчики недоумевают: "Как рубить будем? Лес-то не наш. Князя, какого- то, Абамелека, что ли, сказывают... Как бы в ответ не попасть..."

-- Руби в мою голову!-- приказывает доверенный.

Рабочие рубили и волокли бревна, где лошадям плечом подсобляли, а где и с "дубинушкой" на себе тащили. Добрались до речки: "Здесь сваливай! Авось, вода весной подымет..." И охотники подтверждали: "Подымет, здорово здесь вода весною берется. Видишь, паря, какая сила снега навалена... Только недолго вода держится..."

Всю зиму промучались. К апрелю две тысячи бревен к речке выволокли.

-- Слава тебе, господи! -- крестились приказчики.--Теперь пошли нам, господи, высокую и долгую воду.

И вот пришла весна. Пригрело солнце. Налились зеленью елки, что всю зиму простояли тускло-черными. Зажурчали ручьи, превратились в бурные потоки, и вода побежала по замерзшим рекам... Вода, бежит, а лед не ломается. Сбросили бревна на лед, а вода рядом да вокруг бежит, не может поднять тяжелые бревна. Что делать? Того и гляди, вода уйдет, а бревна с места не сдвинутся...

-- Не иначе, как канаву рубить надо!--советует Кумба.

-- Рубить канаву?--недоумевают астраханские приказчики.

Но Кумба с рабочими уже взялись за топоры и рубят во льду неглубокую канаву. Бревно валят, с уханьем по канаве баграми тащит, спереди крючком, а сзади на пику берут. Трудно дается. Но второе бревно уже легче идет, а третье только подталкивать надо. А там и вода ринулась в канаву, лед разъедает, бревна волочит... Рабочие обрадовались: толкают бревно за бревном. Так все две тысячи спустили в речку, где уже лед взломан и вода на просторе с гор к Каме несется.

Как ни старались сплавщики, как ни поощряли их приказчики, не удалось угнаться за водой. Высокая вода ушла, и бревна астраханского рыбопромышленника Воробьева остались лежать и обсыхать на речных отмелях, принадлежавших крупному магнату, князю Абамелеку- Лазареву.

Только на следующую весну астраханские приказчики вышли, с бревнами на Каму.

А к середине лета, через два года после того, как купец Воробьев отправил своих приказчиков на далекий Урал за бревнами, усердные приказчики вернулись в Астрахань.

Когда Воробьеву доложили о приезде приказчиков, он только что поднялся, от послеобеденного сна, выпил графин квасу и сидел за самоваром, утирая полотенцем крупные капли пота, собиравшиеся на кончике носа. Посоловелые глаза его были устремлены на картину, висевшую на стене. Там мелким бисером был вышит старый воробей на ветке, а пониже -- малые воробьи; они смотрели наверх, раскрыв свои клювы. Сверху вышито крупными буквами: "Воробьев", а снизу помельче: "деду от внучек".

Смущенный доверенный с двумя подручными предстали пред очи хозяина. Низко поклонились. Купец молча, прищурившись, посмотрел на приказчиков.

-- Рассказывай дело, -- проворчал он. -- Где пропадали?

Все более и более хмурясь, слушал купец доклад доверенного. Не раз прерывал он его и распрашивал. Потребовал счета и расписки. Записывал расходы, что-то считал. Призвал на помощь конторщика. Подсчет показал, что бревна из лесов, принадлежавших его степейству, поистине золотые. Только золото шло не в карман Воробьеву, а из кармана.

Воробьев долго сурово молчал, наконец, коротко, объявил:

- Вижу... старались... хозяйскую волю выполнили...

Он вытащил из кармана большой бумажник, долго перебирал в нем ассигнации, мусолил пальцы и, наконец, подал доверенному двадцать пять рублей.

-- Получай беленькую...

Потом он опять стал перебирать деньги, не то обдумывая, сколько дать, не то жалея распрощаться с деньгами, и, вытащив две бумажки, подал их подручным:

-- Вам по красненькой...

Помолчал. Посмотрел на приказчиков мутными глазами:

-- Больше плавить не будем...

Приказчики постояли, почтительно глядя на хозяина, подождали, не скажет ли он еще чего, и вышли.

Сумрачно ходил по комнате старый купец. Тяжелые неотвязные думы медленно ворочались в его крепкой голове. Ему льстило, что из купца-рыбопромышленника он превратился в крупного уральского собственника. Он с удовольствием повторял про себя: граф Строганов, граф Шувалов, князь Демидов Сан-Донато и купец первой гильдии Воробьев. Ловко! Одно смущало его, что он ошибся, опростоволосился. Хотел стать волжским лесопромышленником и вдруг -- в Сибирь угодил. Жалко было и загубленных денег. Перед людьми совестно. Вот, скажут, старый дурак, а еще купец первой гильдии. Смеяться будут... и как бы в делах чего не вышло. Посоветоваться бы, да не с кем... Не рассказывать же людям про свой промах. Чем торговать-то? А золото... уральское золото...

Через, неделю купец послал за своим доверенным приказчиком и приказал снова собираться на Урал.

-- Поедешь в наш округ. С лесом-то подождать можно. Насчет золота поразведай-ка там. У старателей скупай, а пуще всего поищи, где большое дело наладить можно...-- Купец помолчал, подумал: -- Береги хозяйскую копейку. Помни, копейка -- рубль бережет... А где надо,-- не скупись. Не подмажешь -- не поедешь. Тоже, ежели там с исправником придется... или.. скажем... с самим губернатором... ты... не того... помни... не какие-нибудь... купцы первой гильдии Воробьевы... с Сан-Петербургом дела имеем... Поставщик двора... Это тоже понимать надо...

Он отер пот с лица и строго произнес: -- ...Владеем уральским округом... Строгановы, Демидовы, Воробьевы... Вот! -- и, помолчав, добавил: -- В конторе получишь деньги и все такое...

Доверенный вышел. После необычно большой речи купец облегченно вздохнул и закрыл глаза.

Так было положено начало эксплуатации Николае- Павдинского округа, позднее ставшего крупнейшим лесообрабатывающим предприятием на Восточном Урале. ГЛАВА ВТОРАЯ

В вагоне Ярцев с нетерпением поглядывал в окно, желая уловить первые признаки приближающегося Урала.

Вот и Кама, а за ней Пермь. Пермь, которая казалась такой далекой и обычно упоминалась как место ссылки.

"Сам еду, и в мягком вагоне, а не за арестантской решеткой или в барже с ссыльными",--с усмешкой думал Борис Сергеевич.

Извозчик привез его в "Королевские номера" -- лучшую гостиницу города, хотя название "королевские" происходило не от слова "король", а от фамилии ее владельца Королева. Было приятно чувствовать себя крупным работником промышленности.

В Перми Ярцев экипировался по северному. Купил пыжиковую шапку-ушанку, черный романовский полушубок и уральскую ягу -- шубу, сшитую мехом вверх, длиною до земли, с широкими рукавами. Она была подобрана из черных собачьих шкурок. На Урале носили яги всевозможных цветов. Можно было видеть рабочих и крестьян в пестрых ягах, где рыжее сочеталось с белым и черным, как у трехцветных кошек. Собачья яга тяжела, но хорошо закутаться в такую доху в мороз. Хорошо лечь спать на ней где-нибудь в бараке или кордоне, или в лесной избушке: мех толстый, теплый. Яга большая: и подостлать можно и укутаться ею же.

В Чусовую поезд пришел вечером. Станция тонула в морозном тумане. Из открываемых дверей клубами вырывался пар. Среди пара и полутьмы вырисовывались бесформенные фигуры.

Это был уже настоящий Урал.

В Гороблагодатской пересели на поезд Богословской железной дороги Гороблагодатская--Надеждинск. Надо было выйти из вагона на станции Выя: оттуда начиналась Воробьевская узкоколейка, по которой можно доехать до места назначения -- до Лялинского лесопильного завода.

На Выю приехали ночью. Носильщиков не оказалось. Но к Ярцеву подошел человек, весь укутанный в шубу, из которой виднелись только борода и глаза. Он осведомился, не это ли лесничий, ожидаемый в округе. Забрал веши, посадил Ярцева в сани и повез к Воробьевской узкоколейке.

После тусклого света в вагоне ночь не казалась очень темной. Сквозь дым углевыжигательных печей виднелись громадные сосны. Прошумел вдали отошедший на север поезд, и все замолкло. Казалось, что ничего, кроме уносящихся во тьму саней, не существует. Дым остался позади, и над головой раскинулось во всей красе морозное небо. На севере стояла Большая Медведица. "Никуда не уйдешь от нее",-- подумал Ярцев. На юге над лесом поднимался нарядный Орион, а между вершинами сосен сиял его неизменный спутник Сириус.

-- Здравствуй, Урал!--проговорил очарованный Ярцев.

На Воробьевской станции ждал поезд. Проводник, ввел Ярцева в салон-вагон и оставил там.

Вагон был одним большим помещением, где топилась железная печка и стояли плюшевые диваны. Время от времени входил проводник и подбрасывал в печку дрова. Других пассажиров не было. Вагон был подан для Ярцева. Это наполняло его некоторой гордостью и в то же, время вызывало беспокойство. Невольно вспоминалось напутствие, данное ему в Петербурге, в лесоустроительном бюро: высоко держать марку.

Вагон гремел и вздрагивал. То он медленно покачивался, очевидно, на подъемах, то стремглав летел под уклон, как будто слетая с насыпи, то толчками замедлял ход, и едущего по инерции бросало на стену вагона, С непривычки было жутко.

Поезд остановился в пути. Светало. Ярцев вышел на площадку. Станции не было: паровоз набирал дрова. Звонко цокали поленья, забрасываемые в тендер, и гулко "отдавались удары в стенах леса у железной дороги. Не было ни ветерка. Тихо стояли сосны и ели, окутанные снегом. Вершины их розовели от разгорающейся за деревьями зари.

Поезд подошел к конечной остановке. Ярцева встретили и повели в "хозяйский дом"---дом для приезжающих членов правления, инженеров и высших служащих. Начиналась новая жизнь.

***

Отец Бориса Ярцева был мировым судьей. В шестидесятых годах он принимал участие в студенческом движении, пострадал и круто отошел от него. Он сделался консерватором, государственником, но остался человеком по-своему справедливым и честным. В семье он поддерживал патриархальные порядки. Мать, интеллигентная, деликатная, была в полном подчинении у отца. Мягкость матери, честность и справедливость отца передались и Боре. Но, тщательно оберегаемый "от грубого влияния улицы", он вырос нелюдимым, робким, малопредприимчивым, мечтательным, далеким от реальной жизни.

Боря рано пристрастился к чтению. От детских книжек он перешел к классикам. "Вечера на хуторе", "Тарас Бульба" увлекали его и очаровывали. Из "Демона" он выучил наизусть целые страницы, и образ Демона, прекрасный и непонятный, слился в его сознании с образом Печорина. И ему казалось, что он находит у себя какие-то общие с ними черты.

Писатели-шестидесятники, бывшие под запретом в гимназии, всколыхнули его и дали критическое направление его мыслям.

Писарев, Добролюбов, Некрасов и Белинский раскрывали перед ним безрадостную картину русской действительности. Борис загорелся желанием вступить в борьбу с "темным царством", за униженных и оскорбленных. Что он будет делать,-- он не знал, но с твердой верой он часто декламировал:

Мир устанет от слез, захлебнется в крови.

И поднимет к любви, к беззаветной любви

Очи, полные скорбной мольбы... Борис и сам бы не мог разобраться, что в этих его юношеских устремлениях было искренне, серьезно, что шло просто от мечтательности. Сам себе он казался непонятным, интересным, трагическим, как лермонтовский Демон.

Среднего роста с чуть пробивавшейся русой бородкой на простом юношеском лице, часто красневший, Борис хотел казаться старым студентом. Для этого он стал отращивать волосы и носить добытую откуда-то поношенную форменную тужурку без единой пуговицы.

С расплывчатым миросозерцанием, но с сердцем открытым для всего хорошего, с желанием послужить людям и приобщиться к высотам науки пришел Борис Ярцев в лесной институт. Мягкость и стеснительность удерживали его от резких выступлений, и у начальства он был на хорошем счету. Только институтский педель, которого начальство звало "служитель инспекции", отмечавший в своей записной книжке о студентах: "крикун", "сицилиствон", "грозился на директора", сомнительно поглядывал на Ярцева и заносил в свою книжку. "Много ходит, много думат" или "тихой, но вредной".

Ярцев поселился в институтском общежитии. Было дешево и удобно. Первокурсников селили по три человека в одной комнате, но было просторно: каждый имел по большому столу у своего окна. Необщительные: студенты или желавшие усиленно заниматься разделяли комнату занавесками. В комнате вместе с Ярцевым жили уральцы Юрмин и Потапов.

Одной из первых тем разговоров сожителей был Урал. Высокий, худощавый и слегка сутулый брюнет Юрмин родом с Южного Урала с увлечением рассказывал про Уральские горы, про светлую речку Миасс, про тихое озеро Тургояк в малахитовой оправе из сосен, поднимавшихся на горы. Миша Потапов, напуская на себя солидность, охлаждал его базаровскими словами: "Природа не храм, а мастерская" и расписывал природные богатства Северного Урала.

-- Видели в зале института витрину "Нераздельное имение графов Строгановых"? Ее с нижегородской выставки в институт перевезли. Что там -- озеро Тургояк или горы художники нарисовали? Нет. Там выставлены толстые стволы елей и кедров, да соль, да руда... Это богатство Урала...

-- А золото?-- интересовался Ярцев.

-- Ну и золото. Только что о нем говорить? Людям золото не нужно. Им нужен лес, соль, железо.

-- Но ведь золото -- средство обмена, мерило ценности,-- настаивал Ярцев.

И начинался беспорядочный разговор о золоте, о деньгах, о товарах, о положениях политической экономии, вычитанных в популярных, книжках, о задачах "критически мыслящей личности", о героях Чернышевского. О чем только не говорили!

Говорили о женщинах. Ярцев с уважением отзывался о студентках, которые сумели преодолеть провинциальную рутину и вырвались на вольный воздух столицы. Он вспоминал при этом студентку Марию Судакову, с которой недавно познакомился. Для того чтобы поехать учиться, она оставила где-то в Пензе мужа; пережила тяжкую семейную драму. Мария нравилась Ярцеву, поэтому он защищал студенток с особым пылом. Потапов охлаждал его насмешливой репликой: "Женихов ищут! Дома замуж не берут". И доказывал, что женщина назначена для услуги мужу и продолжения рода.

Юрмин скоро замолкал. Его глубоко интересовало, как он считал, только естествознание. Но Ярцев увлекался спором. Обычно молчаливый, стеснительный, он разгорался, ссылался на мнения любимых писателей. Потапов, сдержанный, спокойный, то легкой иронией, то своей силой и апломбом легко забивал его. Ярцев с большим интересом присматривался к своим товарищам. Действительно, это были глубоко различные люди. Различные по биографии, по своему отношению к жизни.

Юрмин был коренным уральцем. Отец его, со слов старых людей, говорил, что прадед его на горе Юрме открыл какую-то "богатимую жилу", потому его Юрминым и прозвали.

Жили Юрмины в маленьком веселом городке Южного Урала.

Здесь белые каменные домики-особнячки, принадлежавшие мелким золотопромышленникам, теснились к текущей среди зелени речке Миассу. В этом уголке Урала сходились ковыльные степи Зауралья и мягкие холмы Уральских гор, покрытые сосною и лиственницей, а на западе мрачно синел Большой Таганай.

Отец Гриши любил себе горное дело. Особенно увлекался поисками минералов. Он восторгался замысловатыми по расцветке яшмами, зеленым волнистым малахитом, пестрым орлецом, многоконечными друзами, собирал коллекции и изготовлял для екатеринбургских магазинов минералогические горки. Он, постоянно бродил по окрестностям и часто брал с собою Гришу, так что тот побывал на Ильменских горах и на чудном озере Тургояк, и в башкирских кочевьях.

Сам Гриша с товарищами проводил целые дни на рыбной ловле или в близких от города лесах, где никогда не было скучно. Надо было посмотреть, как муравьи суетились на своем доме-горке из сосновых игол и палочек; надо было найти гнездо птицы, которая так хорошо свистала где-то в ветвях; надо было поймать ширококрылого желтого махаона, чтобы украсить им свою коллекцию; надо было посмотреть на белку, которая лукаво выглядывала черными глазками из-за высокого ствола сосен. Да и мало ли что еще надо было! Вот, например, увидеть лису. Ведь за это можно отдать, самое что ни на есть дорогое.

Особенно увлекался Гриша муравьями. Он приносил их вместе с частичкой муравейника домой и помещал у себя в садике. Товарищи смеялись над ним и пытались его дразнить:

-- Юрма-мура-вей-вей...

Но он не обижался на это. Сам с ними повторял весело дразнилку, и у них отпадал интерес дразнить его.

Зимой природа была однообразнее и много скучнее. Только птицы -- воробьи, синички и снегири -- оживляли мертвые снеговые просторы.

За окном у себя Гриша устроил кормушку. А чтобы птицы не боялись клевать крошки,-- ведь им неизвестно, для кого крошки поставлены,-- он прикрепил к кормушке дощечку с надписью крупными печатными буквами: "Принимаю воробьев".

Когда Грише минуло 8 лет, отец его перевелся на службу в Екатеринбург. Тут было не менее интересно.

Большой голубой пруд в середине города с заросшим деревьями полуостровом. Засаженная деревьями плотина, под которой шумела вода, вращая колеса в гранильной фабрике. На окраине -- горка, поросшая густым

сосняком, над которым поднимались какие-то башни. Говорили, что это обсерватория.

А вокруг города во все стороны тянулись сосновые леса. В одной стороне большое озеро, а вблизи его целая гора, сложенная из крупных каменных пластин. Их называли Каменными палатками. Вниз от города, по реке, какие-то не то мельнички, не то фабрички -- белые с красными крышами. За ними село Уктус, и опять озеро -- большое озеро, за которым виднелся вдали какой-то завод, а сбоку две горы с часовнями над ними. И все это окружено лесом, где опять муравьи, птицы, бабочки, жучки...

Но надо было учиться. Не хватало времени побывать повсюду, узнать, что там дальше, а хотелось все видеть, все знать... В реальном училище Гриша сошелся с несколькими наиболее развитыми товарищами, но близких друзей у него не было. Не было и настоящего совпадения интересов. Товарищи интересовались больше всего общественной деятельностью -- его увлекали естественные науки.

По окончаний реального училища само собой подразумевалось, что надо продолжать образование, в высшем учебном заведении. Грише хотелось в университет на естественный факультет. Но, как окончивший реальное училище, а не гимназию, он не имел на это права.

-- Пойдешь в горный институт?--спросил его отец.

Но Гриша категорически заявил, что он пойдет в лесной, если нельзя в университет: там преподают ботанику, зоологию и другие естественные науки.

Отец не препятствовал ему.

В противоположность Юрмину Миша Потапов не любил рассказывать о себе, о своем детстве. Он вообще мало говорил, но говорил веско, убежденно, авторитетно. Небольшого роста, плотный, с черной бородкой, с тяжелым взглядом выпуклых глаз, с низким голосом, он производил сильное впечатление. Его даже звали по имени и отчеству -- Михаил Данилович.

Скоро трое случайных товарищей по комнате приспособились друг к другу. Друзьями они не сделались, но уживались рядом и привыкли друг к другу. Юрмин весь ушел в занятия, пытаясь заменить суррогат науки, который часто давался с кафедры, настоящей наукой, почерпнутой из серьезных книг. Ярцев с жадностью воспринимал окружающую жизнь. Он посещал публичные лекции в "Соляном городке", высиживал часы на заседаниях в Вольноэкономическом обществе, ночами простаивал в очереди за дешевыми билетами в Марианский театр, бродил по широким шумным улицам и добирался на конке до окраин, а оттуда и в окрестности Петербурга.

В институте сначала его интересовала группа "аристократов". Здесь были вежливые, интеллигентные студенты, хорошо одетые. Но примыкавшие к "аристократам" бароны с толстыми грубыми лицами, самоуверенные и надменные, ему сразу не понравились.

Это была наиболее реакционно настроенная часть студенчества. К ним приближались и так называемые "первые ученики", карьеристы и сторонники "порядка". Их не интересовала политика, они не знали передовую литературу, для них авторитетом был "господин инспектор".

Встречались такие, как Юрмин, которые, тяготея к чистой науке, стояли совершенно в стороне от общественной жизни.

Но большинство студентов живо интересовалось всеми событиями, особенно политическими. Молодежь всегда чутко воспринимает все новое, хотя порою и не умеет правильно в нем разобраться. По рукам ходила самая разнообразная литература, которая подчас вносила еще большую путаницу в умы.

О чем только не говорилось на студенческих сходках!

Ярцев охотно присутствовал на них, слушал молча. Ему не по душе были эти шумные споры, громогласные заявления. Хотелось какого-то серьезного дела.

Оказалось, что и Потапов относится к студенческим делам и интересам холодно. "Все это разговоры,-- солидно заявлял он, --- никто ведь из них жизни не знает".

Несколько раз, поговорив с Потаповым, Ярцев убедился, что Потапов действительно знает больше, чем другие, и не из книг, а по жизненным наблюдениям.

Как сильно и правдиво, например, рассказывал Потапов о положении лесных рабочих на Урале!

Его отец был средней руки лесопромышленник. На Урале ему принадлежал небольшой лесопильный завод. Он приобретал делянки леса в казенном лесничестве и тщательно их разрабатывал.

Данила Иванович не был особенно прижимчив или жесток с рабочими. Он только умел взять с них все, что можно.

Миша Потапов, говоря об отце, умалчивал, что дома тот тоже был требователен и нетерпим с детьми. Он послал сына учиться в Петербург только после того, как рассчитал, насколько это ему выгодно в будущем.

Миша не сказал ни слова о том, что его наблюдения и замечания по поводу лесного дела не нравились отцу.

А положение рабочих на лесопилке было действительно тяжелым.

Рабочие в прохудившихся полушубках, а кто и в кафтане, согревались на морозе только работой. Подойдя к дереву, они долго выстукивали и оглядывали его, раньше чем свалить, чтобы вышло сходное бревно. За гнилые или недомерки хозяин не платил ни копейки. Обрубив сучья и отрезав вершину, они взваливали на сани многопудовые бревна и через глубокий снег, через кустарник и валежник с трудом, помогая лошади, вытаскивали сани на дорогу. Там было легче. Но дорога была выбита. То и дело попадались нырки, на поворотах сани закатывались, и только величайшими усилиями удавалось удержать сани от перекувыркивания.

Вечером, усталые, иззябшие, рабочие ужинали и заваливались спать, чтобы еще до света подняться.

И так изо дня в день, пока дорога не падет под весенними лучами солнца и когда никакими ударами кнута не заставить лошадь вытащить бревно. За всю длинную зиму только и разнообразия, что повалит густой снег день, другой и третий, когда никакая вывозка невозможна, или когда изредка "баловались монополькой", как звали казенное вино, которым спаивал рабочих царский министр Витте. Но в лесу достать это вино было трудно. Ближайшая "монополька" была верст за двадцать-тридцать. Разве забредет с приисков или с завода спекулянтка-бабенка, которая принесет долгожданное вино, продавая его в три-четыре раза дороже.

Рабочие жили в землянках, в грязи и тесноте. Пока в очаге горел огонь, дым резал глаза и вызывал слезы. Прекращался огонь -- и мороз забирался под тулуп. Надо было всю ночь поддерживать пламя. Болели глаза, людей душил кашель.

-- А здесь, в Петербурге, на больших заводах, что происходит? -- говорил Потапов поражавшемуся и возмущавшемуся Ярцеву.-- Вы побывайте в общежитиях, например, у ткачей Чешара. Та же теснота, грязь, голод. Заработки низкие. Администрация заводская еще их снижает -- штрафует за каждый пустяк. Мой отец и не додумается до таких ухищрений...

Ярцев слушал Потапова жадно. Его сухая, лаконичная манера говорить не мешала Ярцеву живо представлять себе образные картины "темного царства". Он испытывал чувство стыда, что он до сих пор "почти ничего не знал и не замечал в действительности и, главное,-- ничего не делал по-настоящему хорошего. В памяти его звучали слова поэта:

Кто, служа великим целям века,

Жизнь свою всецело отдает

На служенье брата, человека,

Только тот себя переживет..,

Нет, он, Ярцев, больше не может так жить. Что-то совершается в обществе, что-то назревает, а он в стороне.

-- Хорошо,-- сказал Потапов, выслушав его, -- попробую вас познакомить с людьми, с теми, которые делают сейчас полезное дело.

Так Ярцев стал членом одного из революционных кружков.

В этом кружке тоже шли споры: критиковали народничество, превозносили новое учение -- марксизм. Ярцев так и не разобрался в теоретических взглядах этого кружка, где в основном были сторонники "легального марксизма".

Его больше увлекала практическая сторона дела. Он получал через молодых девушек, по-видимому, курсисток, пакеты с книжками или прокламациями. Пробирался в глухие переулки Выборгского района, встречался там с молчаливыми парнями, узнавая их по условному знаку, и, обменявшись паролями, передавал им пакеты...

В 1901 году трое уральцев должны были закончить лесной институт.

Юрмин уже гадал, где ему предстоит работать -- в лесничестве или в лесной школе. Судьбы Потапова и Ярцева складывались иначе. Им не пришлось идти в лесной департамент просить назначение на службу: Ярцев был арестован как участник первомайской демонстрации, Потапова взяли немного позднее.

Следствие раскрыло их причастность к кружку.

Потапов был сослан на пять лет в Восточную Сибирь. Ярцев, за которого хлопотали влиятельные родственники, отделался легко: его обязали выехать к родителям и жить там безвыездно.

Через некоторое время Ярцеву удалось уехать за границу, откуда он возвратился три года спустя. Все было уже забыто, об этом постарались родственники. Ярцев даже смог закончить институт и получить звание лесовода.

"Куда же теперь?" -- возник вопрос перед Ярцевым. В Петербурге, куда он приехал в поисках службы, произошла неожиданная встреча с Потаповым.

В прошлом участник нелегального политического кружка, чуть ли не революционер в представлении Ярцева, Потапов теперь стал преуспевающим дельцом, главой Бюро землемерных, лесоустроительных, таксационных и прочих работ.

Внешне Потапов мало изменился, только поблиднел и речь стала еще более внушительной.

Коротко, явно нехотя, Потапов рассказал Ярцеву о пребывании в ссылке, более оживленно распространился о своей настоящей деятельности в Петербурге и, особенно о своих связях с промышленными и финансовыми кругами, заинтересованными лесом. Важно повествовал он, как к нему приехал сам председатель правления Николае-Павдинского округа и предложил заняться уральскими лесами. Потапову это предложение показалось выгодным, он решил взять дело в свои руки. Встретив Ярцева, он счёл выгодным привлечь и его, как "своего человека".

-- Рекомендую вам пойти главным лесничим в Николае-Павдинский округ. Правление просило меня подыскать им энергичного, знающего лесовода. Условия прекрасные, работа широкая, интересная. Подумайте, Борис Сергеевич,-- так закончил разговор Потапов.

Борис Сергеевич попросил несколько дней на размышление. Сам он поехал бы на Урал не раздумывая, но нужно было посоветоваться с женой.

Женился Ярцев совсем недавно на молоденькой курсистке-рождественке и не знал, захочет ли она ехать из Петербурга в глухой уральский поселок.

Возвращаясь от Потапова, Ярцев долго пытался понять, что не нравилось ему сейчас в этом человеке. Самоуверенность Потапова, апломб, хозяйский тон? Но все это и раньше было свойственно Михаилу Даниловичу. Только раньше, раньше он говорил о необходимости борьбы с капиталом, а сейчас стал откровенным и даже ревностным его служителем. А прошлые идеалы? Да, изменился Потапов. И вдруг Ярцеву стало стыдно: ведь он сам уже не тот. Он теперь не верит в какую-либо возможность улучшения существующего порядка. Он, Ярцев, тоже с охотой идет на службу к капиталистам.

Ярцев попытался оправдать себя: а разве нельзя сохранить себя, свои убеждения на этой службе? Ведь упорядочение лесного хозяйства -- это работа для будущего, для всего человечества. А главное -- ничего другого не остается делать.

Жена Ярцева, Ольга Васильевна, охотно, согласилась ехать на Урал.

- Буду ближе к дому,-- сказала она. Ольга Васильевна была родом из Миасса.

Потапов был рад согласию Ярцева, но сказал величественно:

- Рад, очень рад. Будем работать вместе. Там все есть. Вам подадут салон вагон, вас будут возить на тройке, в приезжей найдется вино заграничной марки. Но... держитесь с достоинством. Всем дайте почувствовать, что вы ученый лесовод. Сами понимаете: акционерное общество Николае-Павдинского горного округа! И моя рекомендация,-- подчеркнул Потапов.

Ярцев с интересом посмотрел на него, но ничего не возразил.

Так Ярцев попал на Урал.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Поселок лежал у впадения реки Нясьма в реку Лялю. Здесь был построен большой лесопильный завод. Здесь же находилось управление Николае-Павдинским горным округом.

Расположенный среди поселка, день и ночь гудел завод, поглощая тысячи бревен.

Здание завода было деревянное, невысокое--обычный сарай. Трудно предположить, что это один из крупнейших заводов не только Урала, но и России.

Кругом были размещены склады, или, как их называли, "биржи" бревен и готовой продукции. Дальше по площади -- жилые помещения, дома служащих, бараки, магазины, школа -- в одном здании с небольшой церковью. Все это было покрыто толстым слоем снега. Только протоптанные тропинки и дороги перерезывали снег. В поселке ни дерева, ни кустика.

Днем, особенно в пасмурную погоду, поселок казался безлюдным и погребенным в глубоком снегу. Зато ночью, освещенный электрическим светом многочисленных дуговых ламп завода, он сиял и отсвечивал в облаках белого снега, и управляющий с гордостью говорил: "Светится наш Париж".

Лесопильный завод получал бревна по рекам Ляле и Нясьме сплавом, а с ближайших расстояний; "гужом", то есть конной подвозкой. Летом бревна пилили прямо с воды. На реке их подхватывали цепные лесотаски и тащили вверх по наклонной плоскости в лесопильный сарай -- к пилам.

Зимой на лошадях подвозили бревна к лесотаскам, взваливали на цепь для подачи к пилам. Пилы, закрепленные в рамах, двигались вверх и вниз и вгрызались в надвигающиеся на них бревна. За рамой распиленные бревна рассыпались на доски, передавались на круглые пилы, которые обрезали их вдоль и разрезали поперек. Готовые доски сами уходили по наклонным лоткам вверх на биржу готовой продукции.

Узкоколейный паровозик, прозванный "Карлушей", подавал платформы под погрузку досок и увозил их на станцию.

На заводе было холодно. Заводской сарай закрыт только с боков и сверху, передняя сторона, откуда поступали бревна, и задняя, куда уходили доски, были открыты. Леденящий ветер свободно проникал к пилам. Можно было бы утеплить здание, закрыв сарай со всех сторон стенами. Но администрация не видела в этом надобности.

--- Они привыкли!--говорили про рабочих.

Работали в три смены. Работа шла круглые сутки, с остановкой машины только на время перемены пил.

За смену каждая пила распиливала около ста толстых бревен объемом в среднем по тридцать пять кубических футов. Половина древесины шла в доски, остальное -- в отход. Часть отходов использовалась на топливо заводу, а остальная вывозилась на берег реки, где и сжигалась.

Красиво было на огнище в темную ночь. С треском и шипением охватывало пламя горбыли и рейки, а огненные языки рвались вверх, в небо. Но жаль было смотреть на бесполезное уничтожение древесины, которая могла быть использована на что-то лучшее.

Прежде всего Ярцеву пришлось представляться управляющему округом Гвоздилину, жившему здесь на лесопильном. Ярцев уже слышал кое-что об этом человеке.

Гвоздилин начал свою карьеру простым конторщиком. Ловкий и сметливый, он был на хорошем счету у начальства.

Старик Воробьев, владелец Николае-Павдинского округа, как-то пожелал лично посетить свои владения. Его беспокоило то, что добыча золота шла плохо, богатых месторождений не обнаружилось. Воробьев приехал на Урал вместе со своим зятем полковником Лосевым.

Воспользовавшись случаем, Гвоздилин попросил разрешения поговорить с хозяином. Оказалось, что простой конторщик прекрасно разбирался в деле, которое и для Воробьева с некоторых пор стало представляться иным. Соображения их совпали. Действительно, будущее Николае-Павдинского округа заключалось не в золоте и платине, а в лесных богатствах.

Гвоздилин рассказал Воробьеву, что теперь, с проведением железнодорожной ветки от Гороблагодатской к Верхотурью и дальше, по всей линии строятся лесопильные заводы, что лес начинает расти в цене, что повысился спрос на него за границей.

Молодой конторщик хорошо понимал каждую операцию, ее выгоду или невыгоду, знал, что делается в соседних округах и заводах. Старый опытный купец оценил знания, деловитость и ловкость Гвоздилина.

Когда, после смерти Воробьева, Николае-Павдинекий округ перешел в руки акционерного общества, положение Гвоздилина было высоким и прочным.

В кабинете управляющего Ярцев увидел человека средних лет, сухого, рыжеватого, гладко выбритого и весьма высокомерного на вид. Впрочем, Гвоздилин держался с вновь приехавшим| достаточно любезно.

Поговорили о Петербурге, о делах и распоряжениях правления акционерного общества, об округе, о работе. Гвоздилин согласился с Ярцевым, что общее знакомство с округом должно начаться с объезда лесов.

Было намечено проехать в Николае-Павдинский завод, расположенный в центре округа, оттуда на север на заготовки леса по реке Лобве, затем на Кытлымские платиновые прииска.

После этого Ярцев попрощался с Гвоздилиным. На другой день он собирался начать свою поездку.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В спутники Ярцеву дали старшего приказчика -- Емельяна Артемьева. Он ввалился в комнату, громоздкий, широкий, в уральской яге и пимах, и стал стаскивать с головы меховой треух. Увидев, что Ярцев пьет чай, он сконфузился, пробормотал:

-- Приятно кушать вам.-- Стал извиняться и просил продолжать:--Покушайте хорошенько: ехать, видите, далеко.

Емельян заинтересовал Ярцева: это был новый для него тип приказчика в крупном промышленном предприятии. Большой, тяжелый человек, с рыжими непослушными волосами и рыжей курчавой растительностью на подбородке и щеках до самых ушей. Его красное обветренное лицо суживалось кверху -- ко лбу. Живо смотрели узенькие, умные глаза. Он говорил о предстоящей поездке, с большой осведомленностью рассказывая о делах округа.

Перед крыльцом стояла тройка лошадей, запряженная "гусем"---лошадь за лошадью. Около них топтался кучер в коротком полушубке, с длиннейшим кнутом. Сели. Кучер взмахнул кнутом, и лошади помчались.

Кошевку мотало из стороны в сторону. Так и казалось, что она перевернется, но высокие сугробы по краям дороги снова выправляли ее. Только кое-где на открытых местах кошевка закатывалась и сильно накренялась.

Ярцева заинтересовала эта езда. Почему лошади запряжены гуськом? Ведь трудно управлять передней лошадью? Вожжей она не слушается. Но потом он понял: по узким лесным дорогам среди глубоких сугробов нельзя ехать по-другому. Конечно, надо было уметь править. Если передняя лошадь сворачивала в сторону или поворачивалась головой обратно, вожжами нельзя было ничего сделать. Только длинный кнут в руках кучера мог направлять тройку, куда следует.

Ехали быстро. Кучер держал одну ногу наружу и при наклоне саней упирался ею в снег и выправлял сани. По узким дорожкам в глубоком снегу ехали много медленнее.

При встрече с кем-нибудь на узкой дороге разъехаться было невозможно. Кто сворачивал с дороги, тот глубоко погружался в снег. Еще труднее было обогнать двигающегося впереди.

По дороге встретили крестьянина-переселенца верхом. Он торопливо уступил дорогу и вдруг оказался сидящим в сугробе, его малорослая лошадка барахталась где-то под снегом.

Как правило, встречные рабочие и крестьяне уступали дорогу хозяевам и начальству. Они знали: не уступавший дорогу рисковал получить удар кнутом.

Ярцев любовался зимним пейзажем. Девственный снег покрывал всю землю и висел крупными хлопьями на ветвях деревьев. Невысокое солнце с трудом просеивалось сквозь плотную стену леса, придавая снегу желтоватый оттенок, прерываемый голубоватыми тенями-- отсветом зимнего неба. Было приятно быстро скользить в этом сказочном неподвижном царстве, закутавшись в теплую ягу, с пушистой теплой шапкой на голове.

Меньше чем в два часа проехали 32 версты и прибыли в Николае-Павдинский завод. Там в "хозяйском доме" были чистые комнаты для приезжающих, с постелями и свежим бельем. Отдохнувшие и насытившиеся путешественники поехали дальше.

Продолжительная поездка вдвоем сближает. И Ярцев близко познакомился с Емельяном. Лучшего спутника нельзя было желать. Емельян прекрасно знал лес, знал окружающие поселки, рабочих, подрядчиков и все

хозяйство округа. Он был общительным, но ненавязчивым, толково объяснял.

С детских лет Емельян работал у купцов-лесопромышленников. Был мальчиком на поручениях, помогал десятникам в приемке леса, присматривал за рабочими на складах. Работал на лесопильном заводе и, уже будучи работником по заготовке леса, время от времени откомандировывался на завод, где наблюдал за распиловкой бревен, так что по одному взгляду мог определить, сколько и каких досок получится из дерева после распиловки.

Зимой Емельян заведовал заготовками леса. Он руководил куренщиками, так назывались десятники, работавшие в курене в лесу, на месте рубки леса, и "смотроками" --десятниками, присматривавшими на складах за вывозимыми из леса бревнами: за их качеством, размером и размещением. Весной он руководил сплавом. Летом он вместе с куренщиками и "смотроками" таксировал лес, проходя по прорубленным в лесу визиркам и учитывая, сколько товарных бревен получится с десятины.

Одна беда была у Емельяна: он был малограмотен и без чужой помощи не мог произвести расчет рабочих. На помощь ему давали подростка-счетовода.

Много пришлось Ярцеву проехать с Емельяном при первом объезде лесов. Ехали по тракту, ехали по лесным, мало наезженным дорогам, где кошевка загребала бортами снег и нависшие на деревьях массы снега осыпались при легком прикосновении.

На целые версты тянулся старый сосновый лес. Между соснами высились лиственницы, толщиною в несколько обхватов. Их не рубили, так как считали, что есть какое-то запрещение, чуть ли не Петра I.

Иногда дорогу обступали густые ельники и пихтачи, доверху засыпанные снегом. Изредка попадались березовые участки. По дороге встречались печальные пространства с мертвым обгоревшим лесом. Местами обгоревшие деревья уже свалились, и только отдельные стволы, лишенные сучьев, еще держались на корне, означая кладбище погибшего леса.

Просветами мелькали болота, покрытые мелким лесом. Участков с молодым лесом почти не встречалось.

В Николае-Павдинских лесах не вели сплошных рубок. Рубили выборочно. Выбирали деревья, дающие товарные бревна. А товарным бревном считалось бревно, которое при длине в двенадцать аршин (8,5 метров) имело толщину в верхнем отрубе не меньше шести вершков (26 сантиметров). По словам Емельяна, в среднем, таких бревен набиралось на десятине соснового леса штук пятьдесят. Но были и участки, где количества таких бревен достигало трехсот штук и запас древесины поднимался до маловероятной величины в тысячу кубометров. Участки, где на десятине оказывалось меньше двадцати -- тридцати деревьев, не разрабатывались Ярцева поражали груды сучьев и вершин, заполнявшие лесосеки, между ними с трудом пробивался молодой подрост.

Емельян объяснил, что от дерева брали только одно комлевое бревно. Все остальное бросали на месте. Так выгоднее. Ярцев ехал, закутавшись в доху, подавленный виденным. Он еще не встречался с такими безмёрными лесными богатствами и поражался расточительным использованием этих богатств.

- Сколько рубите в год?--спросил он спутника.

- По два бревна с десятины. По семьдесят кубических футов, как всюду по заводам. Так, видите, господин Гвоздилин определил.

- Вы, можно сказать, сливки снимаете, а молоко бросаете. Что будет с оставшимися толстыми деревьями? Ведь так они и засохнут, сгниют, если их не погубят пожары. Страшно смотреть, сколько здесь сучьев навалено. Что, если сюда огонь попадет!

- Два бревна в год, -- продолжал соображать Ярцев: -- вы считаете с десятины и лесной и безлесной... Значит, в год вы берете до шестисот тысяч бревен. Это составляет больше двадцати миллионов кубических футов, а в лесу вы бросаете не меньше половины. Да... Это значит, что каждый год остается на гниение и для пожаров больше десяти миллионов кубических футов. Десять мил-ли-онов! Три-ста ты-сяч кубических мет-ров! Из этого количества древесины можно бы ежегодно построить тысячу домов, или целый город. Им можно бы год отапливать губернский город.

Емельян внимательно слушал его.

-Господин Гвоздилин говорит: два бревна, с десятины... Второе бревно надо бы брать, а вот на завод не принимают: из него хуже тес получается... И сучья бы убрать надо. Однако где рабочих возьмешь? Так вот, видите, и бросаем, и горят, а мы потом тушим. Вот что выходит.

И он стал рассказывать про грандиозные пожары, которые недавно прошли на даче, захватив десятки тысяч десятин, как их тушили и как несколько человек сгорело. Рассказывал про хищнический сбор кедровых орехов, когда для упрощения сбора просто рубят кедр, простоявший сто, а может быть, и двести лет. Правда, делают это не местные жители, те бережно относятся к кедровникам, а пришлые, со стороны.

В разговорах ехали все дальше и дальше.

Впереди показались засыпанные снегом низкие постройки, где жили во время заготовок леса рабочие.

По берегам реки были накатаны высокие штабеля бревен, чтобы весной, когда вскроются реки, сбросить бревна в воду для сплава к заводам.

В районе главного хребта, по склонам гор Ярцев с удивлением увидел целые участки леса с пнями, срезанными выше роста человека. Для пней они были слишком высоки.

- И кто это надумал резать деревья на такой высоте?

Емельян объяснил, что покров снега здесь на склонах гор и в долинах достигает сажени и больше, а лесорубы рубят дерево выше поверхности снега.

Все это еще раз подтверждало, что здесь не ценили лес и губили его со спокойной совестью.

Лошади приближались к Кытлымскому прииску, лежавшему в горах в восьмидесяти верстах от Лялинского завода.

Поднялись на перевал, и перед едущими открылась волшебная картина:

залитая лучами зимнего солнца уходила вниз глубокая снежная долина,

окруженная высокими горами. А впереди, несколько правее, в синеве неба

белела непередаваемой белизны вершина северного великана --

Конжаковского Камня.

Далеко из-за леса поднимался дым, и краснели кирпичные здания. Это

был платиновый прииск. Быстро понеслись лошади по склону под гору.

Чтобы завершить первое ознакомление с округом, Емельян предложил

проехать на Лобвинский завод.

-- Я вам, конечно, не могу указывать, Борис Сергеевич, но, видите ли, это наш завод, и завод громадный, интересно полюбопытствовать вам.

Действительно, это было интересно, и Ярцев решил поехать.

Лобвинский лесопильный завод был расположен вне Николае-Павдинского округа, на Богословской железной дороге, там, где она пересекала реку Лобву. На завод шли бревна сплавом из своих лесов, но, кроме того, округ покупал лес в казенном лесничестве и перевозил оттуда на завод заготовленные бревна гужом верст за тридцать. Решено было по дороге заехать на купленные лесосеки, посмотреть, как идет заготовка и вывозка леса. Можно было ехать поездом по узкоколейке до станции Выя и оттуда по ширококолейной до станции Лобва. Но это составило бы, большой круг, брало много времени, и купленные лесосеки остались бы в стороне.

Опять тройка гусем. Опять уютная кошевка. Емельян с его широким, услужливым лицом, в собачьей яге, и Ярцев, тоже в яге, пимах и пыжиковой шапке. Задорный окрик кучера, удар кнутом, и кони понеслись по мосту через реку Лялю, по крутому подъему в лес и через деревню Мелехино на узкую, запорошенную снегом дорожку в казенном лесу под нависшими еловыми ветвями с тяжелыми подушками пухлого снега. Приятно было скользить по снежному тоннелю, прорываемому кое-где клочками низкого свинцового неба, и чувствовать себя тепло и уютно. Емельян почтительно жался к левому краю кошевки, чтобы не побеспокоить господина "старшего лесничина".

На заготовки леса приехали скоро. Оставили лошадей у бараков и пошли на лесосеку. Здесь не было ничего нового. Та же знакомая картина, что и на заготовках в своем округе: тщательный осмотр и выстукивание дерева, сначала медленное, а потом стремительное падение старых сосен, с треском сбивающих ветви с соседних деревьев и поднимающих снежный вихрь. Но вывозка отсюда была труднее: надо было затратить два дня, чтобы свезти бревно на завод и вернуться.

-- Зачем вам понадобилось забиваться сюда? -- спрашивал Ярцев Емельяна.-- Разве своего леса мало?

-- Видите ли, -- объяснял Емельян, -- господин Гвоздилин говорит: "Других пускать не надо, отбивать у нас рабочую силу станут и конкурентами нам будут, а свой лес при нас останется, никуда не уйдет, шире дело развернем".

Поехали дальше.

Тучи сгущались. В лесу становилось темнее. И вдруг зашумело вверху, в вершинах, и на путешественников с деревьев обрушилась лавина снега целыми грудами, комьями и пылью. В несколько минут сани с седоками были засыпаны снегом. Лошади с трудом пробивались в завалах.

-- Неладно! -- пробормотал Емельян.-- Хотели на Лобве обедать, а оно, смотри, как обернулось.

Ветер гудел и грохотал в вершинах деревьев. Толстые сосны и ели клонились и снова выпрямлялись. Сухие сучья с треском ломались где-то вверху, с шумом рушились на нижние и тонули в глубоком снегу.

--Оборони, боже -- твердил Емельян, -- неравно зашибет! Господи, помилуй.

Ярцев сидел, съежившись, боясь пошевелиться, чтобы покрывавший его снег не попал за ворот и в рукава.

Скоро снегопад прекратился. Но ветер гудел попрежнему. Между деревьев спокойно падали снежные хлопья, выписывая круги и спирали. -- Кончается буран? -- спросил Ярдев.

-- Не видно, Борис Сергеевич, -- предупредительно ответил Емельян.-- С деревьев, видите, сбило снег. Ужо выедем на широкий просек, увидите, Борис Сергеевич, как оно закручиваем.

Лошади шли шагом и, наконец, вытянули сани на открытое пространство, очищенное от леса. Ветер ударял в лицо и слепил глаза. Сквозь молочную пелену едва темнели стены леса. Снег мгновенно заметал следы от саней. Дороги впереди не было видно.

-- Не собьемся с пути? -- спросил Ярцев.

-- Сбиться некуда,-- проворчал кучер,-- а выдюжат ли кони?

Лошади с трудом плелись сквозь снег, а передовая, видно, совсем выбилась из сил и постоянно останавливалась.

-- Доедем ли? -- спрашивал Ярцев. Его страшила перспектива остаться под снегом.

Кучер с раздражением бросал:

-- Очень просто, что не доедем.

"Что же тогда?"--думал Ярдев.

Время тянулось медленно. Серое небо как бы садилось на серую землю среди серых колышущихся снежных стен. Седоки молчали, кутаясь в шубы.

-- Ты бы перепряг коней, парень. Видишь, передовая из сил выбилась!..-- крикнул Емельян кучеру. Тот огрызнулся:

-- Морду отростил, а понятьев не имеешь! Так другая же передом не пойдет! Тоже, указчик нашелся.

Емельян замолчал. И снова томительно потянулось время с едва заметным передвижением и продолжительными остановками.

Стемнело.

-- Ладили к обеду, однако и к утру не доедем,-- размышлял Емельян. -- Не иначе, заночевать придется... Дотянут кони до Вогулки, отдых им дать надо.

Вырывавшиеся откуда-то снежные потоки слепили глаза, засыпали одежду. Казалось, что ничего не существует кругом, кроме дикой бури, и она всеми своими силами обрушилась на одиноких путников.

Наконец, сквозь снег тускло засветилось окошко. Кони стали. Емельян тяжело вывалился из кошевки, пробился к свету и попытался заглянуть в оконце.

Ветер гудит в вершинах старых, сосен и бросает пригоршнями снег в маленькое окошко избушки При свете лампы-коптилки мать чинит какую-то одежду, а на печи спят ребята.

Женщина опустила голову на шитье, и дремота унесла ее из лесной избушки в большой завод, где было людно и шумно.

Тускло светит керосиновая коптилка. Уставшая женщина внезапно просыпается от настойчивого стука в окошко.

-- Что случилось? Кого бог принес?

Она открыла дверь и впустила нежданных гостей. Они отряхнулись от снега и заполнили своими крупными фигурами маленькую избенку. Хозяйка засуетилась: накормить гостей нечем, уложить спать, кроме пола, некуда..

-- Не беспокойтесь, хозяюшка,-- говорил Ярцев,-- нам бы только переночевать да дать коням передохнуть. Больше ничего не надо.

Они устроились на полу, подостлав под себя мокрые собачьи яги и прикрывшись ими же.

Крепко спят гости, тихо в избе. Только старший сынишка не спит и просит:

-- Мамка, скажи сказку... про старика лесного... деда...

И мать, продолжая тыкать иглою в ветхую одежду, медленно, нараспев начинает рассказывать про старого-престарого деда с большой седой бородой, который где-то за горами в дремучих лесах стережет несметные сокровища.

-- А как его кликать, мама? -- спрашивает мальчик, хотя он и не раз слышал эту сказку и знает все про деда, что и мать.

-- Дедом, деточка, дедом.

И медленно тянется сказка, как добирался до старика лихой купец, который искал по Уралу золото и руду, как посылал к старику своих холопов царь, чтобы они взяли у старика его несметные сокровища, и как до него доходил хитрый немец -- знатель и грабитель, но никому ничего не дал старик, всех он ослепил, опутал, на всех туман навел.

-- А он страшный, мама?-- спрашивает Ваня.

-- Кто детка? Немец?

-- Не немец, а деду богатый.

-- Для плохих людей страшный, а для хороших добрый.

-- Набрел в лесу на деда охотник -- вольный молодец. Он не гнул спины перед богатым и не "прижимал, не обижал ни бедного, ни слабого.

Ему дед насыпал полные карманы золота, серебра и камней самоцветных. "Бери! Для тебя, молодец всё припасено".

Но не впрок пошло молодцу богатство. Он бросил охоту, построил себе хоромы и стал, как купцы-хозяева людей нанимать на себя работать заставлять. И, когда он снова пришел в лес к деду просить его дать ему сокровищ, старик с гневом его прогнал: "Торговцу-кровопийце не дам ничего..."

С трудом договаривала сказку усталая женщина.

Она кончила и прислушалась: Ваня спал на печке, и только слышалось его ровное, спокойное дыхание. А за окошком пела и свистела вьюга и стучала в окно пригоршнями снега.

Утром Ярцев разговорился с хозяйкой. Он хотел подробно знать, как живут рабочие. Женщина охотно рассказывала, и рассказ ее звучал горькой жалобой. Трудно жить. Мужик работает сейчас в курене, лес рубит. Робит, робит, а толку мало. Принесет домой получку -- едва на хлеб и обутку хватает. А ребят четверо. Трое здесь с матерью, а старшая девка -- на лесопильном -- в школу ходит и в конторе что-то делает. Не хотела пускать, да отец настоял. Сам грамотный, любит книжки читать и детей грамоте учить хочет. Беспокойный он. В отца пошел. Кумбой отца прозывают. Все по лесам ходит. Охотник.

За ночь снег прекратился, весело светило солнце. Отдохнувшие кони бодрее шагали по глубокому снегу и через несколько часов дотащили, кошевку до завода.

Теплые комнаты приезжей, кипящий самовар, горячая яичница и льющийся в широкие окна солнечный свет быстро заставили забыть ночь под снегом, бессчастную семью Кумбы.

С повизгиванием гудел семирамный Лобвинский завод. Слышались свистки и лязганье буферов на железнодорожной станции. В легкой дымке высились гигантские лиственницы. Слабый ветер приносил острый дымок углетомильных печей, пережигавших на уголь негодную для распиловки древесину.

-- Живем, Емельян Дмитриевич!--весело обратился Ярцев к спутнику. Тот расплылся в угодливой улыбке.

-- Буран короткий был, Борис Сергеевич. Однако, бывает, по трое суток лютует. Можно и замерзнуть, неровен час... Бог милостив, не попустил...-- Подумав, он закончил::--А рельсы все дальше в лес тянут... У нас с лесопильного одна узкоколейка, а там, в Богословском, четыреста верст узкоколеек, и все дальше тянут. Легкое ли место? И всюду люди живут...

Объезд лесов округа, разговоры со служащими, наблюдения над работой и ознакомление со старыми планами и документами дали Ярцеву представление о прошлом и настоящем Николае-Павдинского округа.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Николае-Павдинский округ входил в состав казенного Богословского округа, который лежал далеко от Среднего Урала, расхищаемого царскими вельможами и богачами. Но и сюда устремлялись предприимчивые люди в поисках рудных богатств. Так верхотурский купец Максим Походяшин испросил себе разрешение искать на пустопорожних землях казны медь, железо и другие полезные ископаемые. Около 1755 года при помощи кочующих вогулов он нашел месторождения меди и железа и приступил к их разработке. Руда обрабатывалась в Петропавловском заводе. В то же время другой купец из Тулы Ливенцев производил разведки южнее. Вместе с Походяшиным они в 1763 году на реке Павде восстановили построенный в 1724 году Лялинский завод приспособив его для выделки железа. Для выплавки же чугуна был построен в то же время, в двадцати, верстах от Павды, Сухогорский доменный завод. Руда добывалась поблизости.

В 1777 году Ливенцев отошел от дела, и Николае- Павдинские заводы перешли всецело во владение Походяшина. То ли из-за отсутствия воды, а вернее, потому, что внимание Походяшина сосредоточилось на выплавке меди в Богословском заводе, но пришедшие в ветхость строения Николае-Павдинского завода не возобновлялись. В 1829 году завод был закрыт, и леса перешли опять в распоряжение казны. В тридцатых годах они были обмерены согласно инструкции графа Канкрина, разделены просеками на кварталы, четыре на четыре версты, на пересечениях поставлены столбы и вырыты ямы. Проходя по просекам, записывали породу деревьев и их годность на постройку или на дрова.

Без прочистки просеки заросли, столбы сгнили, а ямы заплыли и затерялись в бескрайних лесах.

В семидесятых годах прошлого века округ купил богатый купец Пастухов. Ни железа, ни меди там больше не искали, а по речкам и логам мыли золото.

Потом округ перешел во владение купца Воробьева. Воробьев решил расширить добычу платины и заняться вывозкой леса -- уже не на Волгу, как он мечтал когда- то, а по железной дороге в город Тюмень, где сидели английские купцы -- представители фирмы Стивени, и непосредственно за границу через Архангельск и Балтийский порт. Было одобрено и принято Воробьевым предложение построить железную дорогу до Нижне- Туринского завода длиной шестьдесят пять верст, которая связала бы Николае-Павдинский округ с железнодорожной магистралью.

На реке Ляле при устье Нясьмы воздвигался лесопильный завод, который должен был перехватывать весь лес, идущий сплавом по речкам из южной части дачи.

Наехали плотники, землекопы, печники, кровельщики, разные другие рабочие с десятниками и подрядчиками и даже один железнодорожный техник. Строили лесопильный завод на четыре рамы, жилые дома, железнодорожную линию со станционными постройками. Расширили старательские работы по добыче платины. Поставили в лесу лесных сторожей и пригласили из соседнего лесничества лесного кондуктора на должность смотрителя лесов. Всем делом заведовал молодой конторщик, теперь уже управляющий конторой Николае- Павдинского округа купцов Воробьевых, Гвоздилин.

Вскоре старик Воробьев умер. Сын его Уралом совершенно не интересовался.

-- Что я, леса, что ли, не видел?--говорил он родственникам.-- Мы по рыбной части. Так от отцов и дедов повелось.

У Гвоздилина в Николае-Павдинском округе возникли большие затруднения. Нужны были средства, большие средства. Достраивался завод на реке Ляле. По узкоколейке на некоторых участках уже шли рабочие поезда. Надо было приступать к постройке завода на реке Лобве, где ее пересекала железнодорожная ветка, тянувшаяся на север в Богословский округ. К этому заводу должен был сплавляться лес из северной части Николае-Павдинской дачи. Все это требовало денег. А денег не было.

Не добившись ничего от молодого Воробьева, Гвоздилин поехал в Петербург к полковнику Лосеву.

Жена полковника Лосева была одной из наследниц купца Воробьева. В то же время полковник Лосев был участником уральского предприятия Воробьева и после смерти Воробьева фактически становился главою Николае-Павдинского предприятия.

Стоит сказать несколько слов о полковнике Лосеве. Это был типичный придворный службист. Случайно попав в охрану царя (Лосев не мог похвастаться аристократическим происхождением), он скоро выдвинулся,

как исполнительный, нерассуждающий и беззаветно преданный царю слуга. Через несколько лет Лосев был уже "свиты его величества полковник". Царь любил и отличал его. Женитьба на купеческой наследнице -- племяннице Воробьева, ее деньги еще более упрочили высокое положение Лосева.

Крепкий, складный, с рыжеватыми фельдфебельскими усами, отличавшийся прекрасной военной выправкой, полковник Лосев производил на всех впечатление человека твердого, делового. Таким он собственно и был.

Полковник Лосев принялся искать деньги. Наследство еще не делилось. Наличных денег было мало. Да и другие наследники не желали вкладывать в уральское предприятие свои средства. Надо было искать денег на стороне. Полковник Лосев отправился в Русско-Английский банк.

Банк помещался на Невском проспекте, за Полицейским мостом. Новое солидное серое здание. Темный вестибюль с внушительным швейцаром в ливрее. Широкая пологая мраморная лестница. Богатые ковры, в которых тонули ноги, тяжелые драпри на окнах, глубокие мягкие кресла, темная мебель, полусвет, тишина.

Лосева принял директор банка Бенигсон. Его длинное бледное лицо, чисто выбритое, не выражало ничего.

-- Чем могу служить?--холодно спросил он.

Полковник Лосев рассказал обстоятельства дела,

-- И чем же вы хотите гарантировать просимую сумму?

Полковник Лосев предложил в заклад уральское предприятие.

Бенигсон подумал и спросил:

-- А что бы вы сказали, если бы мы организовали акционерное общество? Вы один из учредителей, владелец акций?.. Не торопитесь с ответом. Мы познакомимся с вашим предприятием. Через неделю у нас может быть здесь уже решающий разговор. Согласны?

Лосев подумал:

-- Через неделю... Хорошо... Но, предупреждаю, с непременным условием, что предприятие останется русским.

-- Вы можете быть уверены, что все будет сделано согласно вашему желанию,-- был ответ Бенигсона, а втайне он думал: "Сама птичка в руки летит... приберем ее к рукам. Хозяева хорошо поблагодарят за такую работу".

На узком совещании заправил банка было решено взять Николае-Павдинское предприятие в свои руки.

- Назовем его Англо-русское общество "Платина",--предложил кто-то.

Бенигсон приложил палец к губам.

- Ни в коем случае. Это должно быть чисто русское предприятие. Никакого английского запаха.--И он с тонкой улыбкой посмотрел на говорившего:--Сначала. Потом будет видно. Птичка сама в руки дается,-- повторил он понравившееся ему сравнение:--Мы дадим ей золотую клетку, как ей нравится, а веревочка от клетки будет в наших руках.

Присутствующие поняли его и довольно заулыбались: в их руки, без всяких усилий с их стороны, попадало крупное, богатое горнозаводское предприятие на Урале: лес и платина!

Через неделю в кабинете директора состоялось совещание группы финансовых деятелей, где присутствовал и полковник Лосев.

Открывая совещание, Бенигсон вкратце охарактеризовал богатства Николае-Павдинского округа. Он настолько был осведомлен об округе, что полковник Лосев с удивлением уставился на него, не веря своим ушам.

-- Это золотое дно,-- говорил Бенигсон,-- платина дороже золота, ее мало на земном шаре, и цена ее сильно возрастет. А лес -- это то же золото. И будущность его не меньше, чем будущность платины.

Было решено образовать акционерное -общество по эксплуатации Николае-Павдинского горного округа,

Бенигсон счел необходимым заверить Лосева:

-- Общество будет русским. Мы помогаем русской промышленности, но нисколько не претендуем на захват уральских богатств.

По настоянию полковника Лосева, все же опасавшегося чрезмерного влияния банка, были установлены мелкие дешевые акции, по сто рублей каждая. Весь акционерный капитал был принят в пятнадцать миллионов рублей, разделенных на сто пятьдесят тысяч акций.

И все-таки наиболее крупными акционерами оказазались банки: Русско-Английский (на первом месте), Русский торгово-промышленный, Санкт-Петербургский коммерческий и Русско-Азиатский. В правление вошли: полковник Лосев, лесовод Давыдов, профессор Озеров, князь Урусов, финансисты Бенигсон, Шклявер, Паншвер и другие.

Управляющим округом был утвержден Гвоздилин. Но правление решило дать ему в помощь специалистов с высшим образованием по горному делу, по железнодорожному, по лесному, по лесопилению, не жалея средств, чтобы дело было поставлено авторитетно и доходно.

Председателю правления нового акционерного общества Евгению Федоровичу Давыдову, как говорят, бабушка ворожила. Он не принадлежал ни к денежным тузам, ни к финансовым деятелям, ни к родовой аристократии. Он происходил из семьи чиновника, выбившегося вверх до чина статского советника и имевшего в правящих кругах кое-какие связи. Давыдова считали умным и способным молодым человеком. Его брат, занимавший должность начальника Кредитной канцелярии, рекомендовал Давыдова как лесного специалиста в банк, финансирующий лесные операции. Здесь он серьезно увлекся вопросами доходности Лесных предприятий, торговли лесом, устранения препятствий к свободному развитию лесной промышленности. Он стал выступать на деловых собраниях и писать статьи в газеты и специальные лесные журналы. Скоро Давыдов сделался известен в промышленных кругах как авторитет по вопросам лесной экономики и финансов. К нему и обратились учредители Николае-Павдинского акционерного общества, приглашая его в правление.

Купить значительное количество акций он не имел средств, но тысячу акций выделил ему банк, чтобы он имел веский голос на собраниях акционеров. Давыдов энергично занялся организацией эксплуатации округа.

Прежде всего, нужно было закончить начатое строительство узкоколейной железной дороги, лесозавода на реке Ляле и нового - на реке Лобве у широкой колеи, и развернуть добычу платины старательскими работами. Затем надо было составить план развития округа, чтобы поставить его в ряды крупнейших и наиболее доходных предприятий. Ведь акционерам надо в ближайшие же годы дать дивиденд на вложенный ими капитал.

Для того чтобы составить всесторонне обоснованный план, надо было сделать разведку рудных богатств округа. По рекомендации профессора Озерова Давыдов хотел обратиться к крупному ученому Карпинскому, но Бенигсон, утверждавший его план, отклонил кандидатуру.

- Я не сомневаюсь в глубоких знаниях русских ученых, но, знаете, они слишком теоретики. Иностранцы больше привыкли обслуживать промышленность. Они практичнее. Я предлагаю женевского профессора Дю- парка.

В узком же кругу банковских заправил он пояснил:

- Нам не нужны русские. Зачем нам рисковать, что наши богатства будут известны русским? С иностранцами спокойнее.

Наконец, надо было выявить лесные богатства и составить план лесного хозяйства, без чего лесной надзор мог чинить затруднения в рубке леса. Здесь Бенигсон ничего не имел против русских лесоводов.

- Лес не платина. Его не скроешь.

И он благосклонно предложил Давыдову самому найти работников:

-- Вам виднее, ведь вы такой большой специалист, господин Давыдов.

Перебрав возможных кандидатов на эту работу, Давыдов обратился к группе молодых лесоводов, образовавших лесоустроительное бюро "Потапов и компания".

К тому времени в Николае-Павдинском округе было два лесопильных завода. Лялинский завод собирал древесину из южной часта округа и, распилив, переправлял доски по узкоколейке за семьдесят две версты, на станцию Выя, а Лобвинский завод, расположенный вне округа, у Богословской дороги, собирал весь лес из северной части. Лялинский завод с шестью рамами работал на внутренний рынок--Сибирь и Среднюю Азию, а Лобвинский завод с семью рамами работал на экспорт, отправлял доски через Балтийский порт и Котлас в Англию. Таким образом, Богословская железная дорога вовлекла в эксплуатацию леса Николае-Павдинского округа и дала возможность превращать их в рубли, червонцы и фунты стерлингов для русских и английских акционеров. ГЛАВА ШЕСТАЯ Самое беглое знакомство с лесным хозяйством округа убедило Ярцева, что оно ведется нерационально и некультурно. Для лесовода работы здесь край непочатый. Ярцев воспрянул духом: сохранить лес -- высокоценное народное достояние -- какая это большая и благородная задача.

Но Борис Сергеевич помнил, что он имеет дело с лесопромышленниками, которые заинтересованы прежде всего в выгоде. Значит, нужно начать с того, что касается непосредственно эксплуатации лесных богатств.

Срубив дерево, надо использовать его целиком от пня до вершины. Так делают в культурных лесных хозяйствах, так поступают крестьяне в малолесных районах: у них используется каждый отрез, а что не годится на поделки, пойдет на топливо. Ведь пол-России отапливается соломой и вонючим кизяком и даже в Екатеринбурге дрова стоят сравнительно дорого.

Неправильно также оставлять в лесу мертвые и больные деревья. Они заражают лес и служат материалом для пожаров, которые губят сотни и тысячи десятин. Неужели же нельзя рубить культурно, чтобы рубкой не портить леса, а улучшать его, не говоря уже о посадках и посеве?

Направляясь к Гвоздилину для разговора, Ярдев тщательно обдумывал все эти серьезные вопросы.

Борис Сергеевич зашел в кабинет к Гвоздилину, когда тот, казалось, был погружен в какие-то вычисления. Гвоздилин поднял свое сухое, желтое лицо и с деланной улыбкой вопросительно уставился на Ярцева.

-- У вас есть сейчас время. Николай Михайлович, поговорить, о лесном хозяйстве?-- спросил Ярцев.

--- Поговорим,-- ответил Гвоздилин.

Выслушав Ярцева, он с улыбкой превосходства стал отвечать, сначала нехотя, но скоро увлекся. Неопровержимо, цифрами он доказывал, что первое -- комлевое -- бревно выгоднее второго, что расходы на сжигание вершинок и сучьев удорожат стоимость лесоматериалов, а они должны быть дешевле...

-- А то, что гибнут несчетные богатства, что оставленная в лесу древесина способствует возникновению пожаров,-- это вас не тревожит?-- перебил его Ярдев.

-- Ну, пожар,-- передернул плечами Гвоздилин,-- пожар неизбежен, его надо тушить. Расход предусмотрен в смете. Так что же еще?

Ярцев пытался доказать, что некоторые затраты капитала сделают вполне возможным и выгодным использование и второго и третьего бревна и дефектной древесины, а затраты на очистку леса сохранят много денег, тратящихся теперь на тушение пожаров, и приведут к улучшению состояния леса и увеличению его ценности. Гвоздилин возражал. Выдержка уже изменяла ему. В голосе слышалось раздражение, он сделался краток, но категоричен.

-- За все здесь отвечаю я. Я не могу принять ваши предложения. Не вижу выгоды. Все будет вестись так, как велось.

На этом разговор прекратился. Ярцев ушел.

А Гвоздилин после его ухода задумался:

"А ведь он кое-что правильно подметил. Не дурак. Надо подсчитать и предложить правлению".

Но Ярцеву он и виду не показал, что обратил внимание на его указания. Пусть не важничает.

Под тяжелым впечатлением разговора с Гвоздилиным Ярцев пошел к единственному на заводе человеку с высшим образованием -- инженеру путей сообщения Савицкому. Он заведовал узкоколейной железной дорогой. Это был молодой инженер лет 28, женатый, имевший двух детей.

Разговорились. Савицкий приветливо и внимательно слушал Ярцева, но отвечал как-то неясно, уклончиво.

-- Зачем вы это, Борис Сергеевич? Зачем вы спорите с Гвоздилиным? Он не любит этого. Мало ли что можно бы улучшить. Ведь мы же, специалисты, все это знаем, но нас не спрашивают...

-- Как не спрашивают! А зачем пригласило нас правление? Чтобы поднять производство. Да и не в правлении дело. Я приехал сюда,- чтобы Поднять лесное хозяйство. Я хочу служить делу, служить лесу. Да. А тут вдруг: не суйся.

-- Слущайте, Борис Сергеевич, -- Савицкий положил ему руку на колено.-- Бросьте это. Ничего не добьетесь. Гвоздилин здесь и царь и бог. Только это между нами. Он распоряжается, а нам -- подчиняться... Да что вам: вы хорошо устроены, получаете приличное жалование. Работайте, старайтесь, но только согласно с указаниями Гвоздилина.

И от Савицкого Ярцев ушел расстроенный: тяжело было видеть молодого инженера, так спокойно примирившегося со своим бесправием. "Он у тихой пристани,-- повторял он.-- И зачем я ходил к нему? За сочувствуем? За помощью? -- Он вздрогнул. -- Да разве мне нужна помощь? Или я собираюсь бороться? Это вместо мирной, культурной работы? Не на борьбу, а на работу я шел сюда. Просто, Гвоздилин -- ограниченный практик, привык мыслить и работать по-старинке. Надо обращаться в правление акционерного общества".

Обработав свои наблюдения, Ярцев отправил в Петербург на имя Давыдова докладную записку, где давал основные сведения о лесах округа, поскольку удалось ему установить по опросу старых служащих и собственному осмотру. Здесь же он указывал на некоторые мероприятия, которые могли быть проведены сейчас же без значительных капиталовложений и должны были способствовать поднятию лесного хозяйства.

Узнав о докладной записке, Гвоздилин скривил свое худое лицо и с неудовольствием заявил:

-- Напрасно посылали. Надо было доложить мне. Вы этого не знали? На первый раз не взыскиваю. -- И потом другим тоном он спросил:

-- Вы уже ознакомились с лесом? Я попрошу вас проверить работу подрядчика Перминова.

Ярцев выполнил поручение Гвоздилина и постепенно втянулся в повседневную работу.

Но мысль о рационализации лесного хозяйства не покидала Ярцева. Скованный по рукам и ногам установленными в округе правилами, он не мог перестраивать работы по-своему. Первые же попытки по-новому подойти к делу показали Ярцеву, как сложно согласовать культурные мероприятия с администраторами, которые интересуются только извлечением наибольшей выгоды.

Начались бесчисленные столкновения с Гвоздилиным.

Однажды к Ярцеву пришли два человека. Никому не хотели сказать, что им нужно, и терпеливо дожидались его прихода. Один -- старик, маленького роста, весь сморщенный, с редкой бородкой. Другой -- лет тридцати, высокий, с черной прядью волос на лбу и с тревожным, неспокойным взглядом исподлобья.

-- Нам бы поробить, -- сказал старик.

Ярцев объяснил, что он рабочих не нанимает.

-- Если вы бревна готовить, идите к подрядчикам. У нас все через подрядчиков делается. Если шпалы тесать, так это у Доберидзе, у него по шпалам десятник.

Но старик стоял на своем -- они всякую работу могут делать: и дрова пилить, и уголь жечь, и лес сплавлять. Идти они ни к кому другому не хотят.

Ярцев был удивлен.

-- Да кто вы такие? -- обратился он к старику.

-- Зимогоры... -- подмигнул старик, и все морщинки заиграли у него на лице от хитрой улыбки. -- Не знаешь, зимогоров-то? Да из крестьян, те что по крестьянству не робят, а на всякую работу охочи, а зимою горе горюют. А Иван,-- он ткнул пальцем в сторону товарища,-- рабочий куреня, а, по-нашему, так вольный охотник, ко всякому делу приспособится...

Ярцев был заинтересован и пытался добиться, почему они пришли именно к нему. Старый таинственно зашептал:

-- Слышали про тебя. Главный лесничий, а человек простой. Рабочего человека понимаешь.

-- Откуда такие слухи! -- удивился про себя Ярдев, но зимогор пояснил:

-- Помнишь, в буран, с Емельяном, в избе обогревался. Жена его! -- показал он на молодого.

Когда Ярдев стал думать, какую дать им работу, они попросили поручить им заготовить дрова на Елве: там бревна готовили, вершинок видимо-невидимо навалено, не дай бог, пал пойдет -- тыщи десятин сгорят.

Новое, необычное звучало для Ярдева в этих словах. "Зимогоры -- горемычные люди, а думают о лесе". Он признал их рассуждения правильными и согласился поручить им разработку леса, но поинтересовался, как они узнали о том, что на Елве делается.

-- Кумба сказывал, -- ответил старик. -- Он весь лес насквозь знает, а это сынок его, -- отрекомендовал он молодого, -- Иван Куприянович Мамаев.

Ярдев слышал про медвежатника Кумбу и с интересом смотрел на его рослого, статного сына. А как же... Кумба? Не по батюшке, не по фамилии? Разговорились. Кумба было прозвище Куприяна Мамаева. Еще в молодости на горе Кумбе он попал под медведя, да бог миловал -- как-то медведя уложил. С того времени прозвище и пошло, а настоящее его имя -- кто помнит. Охотник он. Много медведей на своем веку добыл, больше на рогатину. Золотишком заниматься пробовал. Только старателей больно богачи грабят. Не по нутру ему. А на себя стараться, оно бы и ба-ско, только вором перед казной окажешься. В тюрьму попадешь. Так и живет. Когда проводником -- кому место показать, кого проводить, а больше охотой.

Сын с детства с отцом по лесам ходил. К золотишку тоже не тянет. Охотник хороший. Однако поменьше медведей взял. Только не идет он по отцовскому пути. Читать научился, книжки читает. На заводе ладную девку за себя взял. Захотел по-своему жизнь построить, свое хозяйство завести. Только не выходит. Лес готовил -- не хуже других, а домой ничего не принес. На завод идти не хочет, только заводской кабалы еще не пробовал, а пожалуй, придется. Сейчас на Тагиле на сплаву были, немного поправились. Закабаляться не хочется. Как-нибудь до нового сплава пробиться.

Ярцев заключив с ними договор на заготовку ста сажен дров и при случае сказал об этом управляющему.

Гвоздилин, как всегда, скривил лицо и впился в Ярцева презрительным взглядом:

-- Господин старший лесничий, вы понимаете, что вы делаете? Во-первых, кто дал вам право заключать договора? Во-вторых, как могли вы заключать какие-то договора, не посоветовавшись со мной, и, в-третьих, что вы будете делать с этими дровами, куда вы их денете?

Ярцев стал рассказывать, что представляет собою лесосека, разработку которой он передал зимогорам. Там был сплошной товарный лес. Вырубили. Триста дерев с десятины взяли. А теперь это завал из стволов и ветвей. Ни пройти, ни проехать. Это гнездилище для короедов, они размножатся здесь тучами и бросятся на леса, заражая и уничтожая их. Это бочка с порохом. От спички или окурка она взорвется и уничтожит все кругом.

Гвоздилин несколько раз пытался прервать его. Наконец холодно спросил:

-- А вы попытались калькулировать, что это будет стоить? Ни гужом к железной дороге, ни сплавом ничего не выйдет. Ваши дешевые дрова станут в три раза выше существующей цены. Я не утверждаю ваш договор, а вам объявляю выговор.

Возмущенный лесничий ушел и занялся подсчетами. Оказалось, что управляющий прав -- операция была убыточной. Что делать? Отказать рабочим? Обмануть их? Не сдержать слово? Нет, надо найти другой выход.

Он советовался с Емельяном и другими практиками, считал и так и иначе и пришел к выводу: переуглить дрова и продать Бессонову, который покупает у переселенцев лес и продает его углем по селам и в Верхотурье. Убыток будет, но небольшой. Убыток Ярцев решил взять на себя: несколько сот рублей не разорят его. Рабочие были предупреждены и занялись углежжением. Гвоздилин знал про это, но молчал, очевидно, готовясь нанести чувствительный удар, чтобы все поняли, что значит не выполнять его распоряжения.

История эта закончилась на следующий год так, В начале зимы Ярцев поехал посмотреть, как идет углежжение. Сильных морозов еще не было. Быстрые горные речки не застыли, и, пришлось ехать лесною дорогой. Поехали с Емельяном. До Павды доехали без затруднений, а оттуда на Елву были только тропы. В угольном коробе, запряженном одной лошадью, можно было кое-как двигаться. Короб то и дело ложился набок, и путники скатывались друг на друга. Стоило посмотреть на дородного Емельяна, как ловко он вскакивал на ноги и устанавливал короб.

Ярцев залюбовался деревьями. Красив лес летом своей живой разнообразной зеленью. Красив зимою, когда мертвые ели закутываются сверху донизу в снеговой покров. Но особенно прекрасен он в начале зимы, когда снега еще нет, дни безветренные, ясные и деревья с утра покрыты искрящимся инеем. Вспомнился Фет: Не колючий, светло-синий

По ветвям развешан иней --

Словно кто-то тароватый

Свежей, белой, пухлой ватой

Все убрал кусты.

Красиво сказано, но насколько это беднее действительности! И разве иней висит? Разве он похож на вату?

- Это сверкающий прозрачный кристалл, распустивший щетинки. Сосна и ель одеты пышнее летнего, а кусты и береза, скинув осенью листву, стоят в новом чудесном, как в сказке, наряде. Разве опишешь словами!

Местами въезжали в кедровники. Над придавленными заснеженными елками толстые темные кедры простирали в стороны свои могучие ветви-лапы. Кедры были старые, с поломанными сучьями, некоторые без вершин.

-- Сколько лет этим могучим старикам? -- спрашивал себя Ярцев.--Только вековые дубы могут равняться с ними.

Между деревьев показалось трепещущее зарево, исходившее откуда-то снизу.

-- Подъезжаем, -- заметил Емельян.

Деревья расступились, и на обширной прогалине зачернели четыре кучи, большие, как стога сена, широкие и круглые. Из вершины одной по временам вылетали: вверх языки пламени. Пахло чем-то острым, горелым,--- дымом или угаром.

Зимогор и Иван приветливо встретили приехавших. Они пропахли дымом, закоптели, на темных лицах сверкали белки глаз.

Ярцева заинтересовало углежжение, и он провел у жигарей весь следующий день и ночь.

Работа была в полном разгаре. Одну кучу еще складывали, две были в огне, третья остывала. Ее подламывали внизу, чтобы выгрести готовый уголь.

Куча складывалась так. На сухом ровном месте намечали центр кучи и вбивали здесь четыре кола. Они образовывали будущую трубу. Вокруг кольев укладывали ярусами дровяные плахи, чтобы получился круглый костер -- вроде каравая хлеба. Кучи плотно покрывали хвоей и ветками, обсыпали землей и плотно утрамбовывали, чтобы не проникал воздух.

Костер зажигают через трубу, туда спускают горящую бересту и мелкие дрова. У основания пробивают отверстия, чтобы через них тянул в кучу воздух. Часть дров горит, не разгораясь от недостатка воздуха. Развивающийся жар превращает остальные дрова в уголь. Специалисты зовут это сухой перегонкой древесины. Когда нижний слой дров переуглится, огонь переводят выше. Для этого отверстия забивают и делают другие -- повыше. Так доводят переугливание до верха кучи. Тогда все отверстия забивают. Уголь готов. Его надо только остудить и выбрать из кучи.

Кажется, все просто, но огонь остается огнем, и управление им требует большого навыка. В одном месте он замирает, в другом разгорается, где-то надо пробить отверстие, где-то закрыть его, чтобы регулировать приток воздуха. Местами угольный газ смешивается с воздухом и дает взрыв, в образовавшиеся отверстия вырываются языки пламени. Надо моментально засыпать прорыв землей, забить хвоей--иначе огонь с "гуденьем расширит отверстие, охватит дрова и сожжет всю кучу.

Тяжелая, беспокойная, опасная работа. Надо быть все время начеку. Нельзя оставить кучу без надзора. Надо вовремя утрамбовать покрышку, чтобы не пустить в кучу воздух. При большом взрыве трудно справиться одному. А если взрывы произойдут в двух кучах одновременно? Бывают ожоги, а случалось, жигарь погибал в огне.

Зимогор похвастался Ярцеву: "Дело идёт. Уголек будет хороший".

Емельян поднял несколько кусков, понюхал, помял, ударил кусок о кусок, бросил их на землю и решил;

-- Уголек подходящий. Черный, твердый, звенит и не марает рук. Покупатели похвалят.

Жили углежоги в тесной землянке, сложенной из сухостоя, покрытой еловыми ветвями и землей. Кое-как умещались. Ночью один из них дежурил.

Ярцев провел с Кумбой большую часть ночи, чтобы подробно познакомиться с углежжением. Разговорились. Ярцев интересовался, почему Иван, такой молодой и сильный, подобрал себе в пару старика: от него ведь плохая помощь. Иван рассмеялся:

-- Силы у меня на двоих хватит. А вот ума и сноровки у него приходится брать. Старик ухом слышит, как идет томление, носом чует, когда уголь готов, и дым ему приметой. Без него хорошего уголька не дашь: то не доведешь -- половина в головни да копытник пойдет, то сожжешь -- одну труху соберешь. Зря время потратишь.

Здесь Ярцев ближе узнал углежогов. Его привлек беспокойный, ищущий, добирающийся до сути всего Иван. Он советовал ему идти в город и устраиваться на заводе. Там найдутся товарищи и помогут разобраться, кто враги и кто друзья, и научат, как жить, чего добиваться.

Старый зимогор подробнее рассказал про себя.

С девятьсот пятого ушел он из деревни. Есть такая деревня--- Алапаихой зовется, от завода близко. Как Советы рабочих установили, они у себя республику объявили, полицию прогнали, заводской лес рубили, сколько кому нужно. Свобода была. А перевернулось по-другому. Старые хозяева верх взяли. Не захотел на воротах болтаться или казацкой плети отведать, ушел, куда глаза глядят, Урал велик. Рабочий рабочего всюду поддержит, вот он и перебивается. Документ у него правильный, хороший, а все-таки лучше уряднику на глаза не попадаться.

Случившийся поблизости Емельян слушал внимательно. Ярцев забеспокоился и попытался вызвать его на откровенность. Емельян равнодушно ответил:

-- Нас это, видите ли, не касаемо. Встречал его, как же; на сплаву большое понимание показывает, а паспорта нам без последствий. Не спрашиваем. Поробил -- и ушел. Бревно от паспорта шибче не пойдет, уголь звончее не станет.

Ярцев знал, что Емельян искренен.

Возвращаясь от углежогов, Ярцев с невольным уважением и сочувствием думал об этих людях, не находящих полного применения своих сил и способностей в капиталистической горнозаводской действительности.

Когда уголь был выжжен и продан, Гвоздилин заявил Ярцеву, что он сообщает правлению о неподчинении Ярцева его приказаниям. Пусть правление наложит на него взыскание, оно его назначало, пусть оно с ним и разделывается. В докладе он просил правление уволить Ярцева.

С своей стороны Ярцев написал докладную записку Давыдову, где признавался в своей ошибке.

Скоро пришел ответ. Правление акционерного общества объявляло Ярцеву строгий выговор. Но и Гвоздилину предлагалось тщательно прокалькулировать способы более полного использования леса.

Гвоздилин ни слова не сказал Ярцеву. Со скрытой злобой дал ему прочитать сообщение. Лесничий почувствовал, что он приобрел в Гвоздилине врага,

Борис Сергеевич не знал еще одного обстоятельства, которое укрепляло недоверчивое и недоброжелательное отношение к нему Гвоздилина.

Через несколько месяцев после приезда Ярцева в округ в контору управления явился пристав и прошел к управляющему. Это был видный, плотный мужчина с твердыми, нафиксатуаренными, торчащими в стороны усами, гладко выбритый.

Управляющий встретил его любезно, попросил сесть и вопросительно смотрел на него. Пристав бывал здесь редко. Даже урядник не часто посещал лесопильный завод. Пристав, задав несколько незначительных вопросов, придвинулся поближе к управляющему и снизил голос:

-- Господин исправник поручил мне проверить... Вы, конечно, знаете, что я не хочу доставить вам никаких неприятностей. Только проверить... состоит ли у вас на службе некто Ярцев Борис Сергеевич?

Вопрос для Гвоздилина был неожиданным и непонятным, но ни один мускул не дрогнул на сухом лице его, и он ответил:

-- Состоит. Правление округа прислало его сюда на должность главного лесничего. Но в чем дело?

Пристав для видимости замялся и, помолчав, ответил:

-- Видите ли... это служебная тайна... но вам я ее доверю: он состоит под негласным надзором полиции.

-- Так чего же вы хотите?

-- Ничего-с. Мне только поручено узнать и иметь наблюдение. Но, конечно, у вас... В таком уважаемом учреждении, такая высокая должность...

Помолчали.

-- Ну, что у вас нового?--спросил Гвоздилин.

-- Да так, ничего-с примечательного. Вот только в Екатеринбурге не совсем спокойно...

Лицо Гвоздилина по-прежнему не выражало ничего. Опять помолчали.

-- Разрешите откланяться!..

-- Вы у нас, конечно, в приезжей. Не торопитесь. Отдохните хорошенько. Кстати, пусть урядник почаще заглядывает в наши палестины... Тепло становится, мертвецов на вышке держать долго нельзя.

-- Виноват-с! Как вы изволили выразиться? На вышке?

-- Ну да: на вышке. Морга у нас еще нет. Так умерших подвешиваем на вышке над заводом. Никто туда не ходит. Никому они не мешают..,

- А сторож...-- начал пристав, но сейчас же спохватился и стукнул каблуками: -- Слушаюсь! -- И отправился в приезжую, где ему был приготовлен завтрак с водкой. А Гвоздилин несколько минут сидел в размышлении.

-- Вот оно что... Недаром я замечал... И кого только не присылает правление... Глав-ный лес-ни-чий... и под надзором.,. Ну, это дело не полковника Лосева... Разве вот из иностранцев кто... Или этот выскочка Давыдов...

Он ни слова не сказал никому, но стал внимательно приглядываться к Ярцеву: "Может быть, и пригодится".

А урядник стал чаще бывать в поселке. Как-то заглянул на заводскую вышку, нередко стал заводить речь про лесозаготовки, а между прочим, закидывал рабочим словечко и о главном лесничем, расхваливая его и стараясь вызвать их на откровенность. Но рабочие отвечали одно:

-- Не знаем. Мы до него не касаемся, он до нас тоже.

Служащие же отзывались безразлично:

-- Ничего... как и все... нас не обижает... дело знает... разговоров с ним не имеем.

А Ярцев, по требованию правления округа, записавшись в корпус лесничих, ходил в синих рейтузах, черной тужурке с орлами на серебряных пуговицах и с зелеными выпушками. Не хуже высокого чиновника. И урядник, почтительно приветствуя его при встречах, с некоторым сомнением поглядывал ему вслед. ГЛАВА СЕДЬМАЯ В тихую погоду далеко слышалось гудение завода, прорезываемое резким взвизгиванием зажимаемой в дереве пилы. Ночью далеко светился завод, и белый отсвет играл на низких облаках. Обитатели лесопильного поселка так привыкли к этому шуму, что совершенно не замечали его и даже просыпались ночью, если гудение завода почему-либо прекращалось. Но тогда они слышали слабые гудки маневрировавших паровозов и продолжительные гудки заводской машины, объявлявшей об окончании и начале смены.

Завод работал круглые сутки. Очередная смена становилась на работу, а отработавшие уходили отдыхать по своим казармам и домишкам, где их ждали жены с немудреным варевом.

Ярдев тоже обрел свой дом.

Приехала Ольга Васильевна. После неизбежных в таких случаях хлопот, трудностей и неудобств Ярцевы устроились на новом месте скромно, но достаточно уютно.

Ярцевы с интересом присматривались к жизни поселка. Сразу же можно было отметить резкие различия в положении, быте рабочих и служащих.

Высшая администрация жила в отдельных домах или просторных квартирах. Служащие пониже жили потеснее. Низшие служащие и мастера----семейные жались по комнатам, холостые -- в общежитии. Для рабочих было несколько казарм. Но не всем рабочим оказывалось там место. Неквалифицированным рабочим -- грузчикам, возчикам, лесорубам -- не давали помещения в заводских постройках, а предлагали устраиваться, как они хотят. Им прямо советовали:

-- Идите на Воробьевский поселок.

Ярцев не раз бывал в этом поселке, расположенном в одной версте от завода. Это была типичная "теребиловка", "грабиловка", "Порт-Артур", как обычно звали выраставшие около новостроек поселки. Здесь строились, как хотели и где хотели, без порядка и без плана. Одна хибарка сколачивалась из нарубленного в лесу сухарника, другая -- из отрезов бревен, а больше -- из досок. Остатки ящика, лист фанеры, кусок кровельного или листового железа--все шло в дело. Крышу заменяли хвойные ветки и дерн. Поселок издали походил на серую груду каких-то обломков и мусора.

Рабочий шел туда. За рубль в месяц его брался приютить кто-нибудь из воробьевских обывателей. А через месяц или два, если рабочий приживался в заводе, он сам "соображал" себе халупу, складывал в ней кирпичную печурку или добывал старую прогоревшую железную печку и устраивался самостоятельным хозяином. Иногда рабочие, которые могли получить угол в заводском поселке, предпочитали построить себе жилище в Воробьевке, чтобы быть подальше от хозяйского глаза. А как они жили там и кто вообще жил, заводской администрации было глубоко безразлично. Если кто интересовался поселком, так только урядник, и то в случае крупных происшествий, "грабительства или смертоубийства". На воровство, мордобой, членовредительство не обращалось большого внимания. Так жили в поселке в тесноте, в грязи, в холоде, страдая от дождя и от паразитов.

Рабочие и служащие вне служебного времени, сходились только порою в "клубе", большом сарае, специально построенном для показа кино и любительских спектаклей. Сначала Ярцев находил в этих развлечениях много забавного для себя.

Вот, например, кино, примитивное, приводимое в действие руками. Экран аршина три в поперечнике.

Нелепое, больше приключенческое содержание фильмов.

--Миша, верти! -- кричал немец-хозяин.-- И Миша вертел, пока фильм не рвался, что случалось очень часто.

Зная невысокое качество своего кино, немец предупреждал:

-- После сеансу будет тансу!

"Тансу" происходили тут же, в холодном сарае. Плясали, как были: в шубах, пимах (валенках) и теплых шапках. Иногда, приплясывая, пели:

Пим спал, Пим спал...

Пима некому поднять...

Или вдруг выскакивал на середину кто-нибудь из подгулявших молодых рабочих и задорно затягивал "Синтетюриху", дробно отбивая такт мягкими валенками:

Синтетюриха высока на ногах,

Много сала накопила на боках...--

рассказывал он речитативом про вольную бабу, которая продала свою телегу и на эти деньги "балалайку завела", Балалаечка пойгрывает,

Синтетюриха подпрыгивает...

Часто давались любительские спектакли. Содержание их и качество было чрезвычайно разнообразно, так как не было кружка любителей драматического искусства, а спектакли ставили случайные группы. Подсмеиваясь в душе над "спектаклями", Ярцев поражался тому как тянется рабочая молодежь даже к этим примитивным представлениям, с каким вниманием она слушает все, что ей преподносится.

Вот "Жизнь за царя" на николаепавдинской сцене. Но это не опера. Это драма неизвестного автора. За столом сидят небольшие ребята, должно быть, потому, что взрослые, более активные, заняты первыми ролями. Они одеты в серые армяки, но на головах у них колпаки с какими-то украшениями. Они, как по команде, поднимают руки, одновременно встают и бормочут про себя что-то непонятное. В зале неудовольствие: неслышно, непонятно.

-- Сусанин, громчай!-- раздаются голоса из публики.

Председатель клуба, главный бухгалтер Ухов, поднимается со своего места в середине первого ряда и, строго осмотрев публику, внушительно произносит:

- Прощу без критики.

Как-то устраивался маскарад с призами за лучший костюм. Были, как всегда, китайцы, турки, японцы. Наиболее оригинальными были костюмы, сделанные сплошь один из луковиц и другой из мороженой клюквы, нани-занной на нитку. Что они обозначали, маски сами не знали, но были чрезвычайно довольны своей оригинальной выдумкой. Но "клюкве" пришлось скоро удалиться, так как в теплом воздухе ягода оттаяла и с костюма стал капать красный сок. Фурор вызвала маска под названием "без окошек, без дверей, полна горница людей". Это было что-то вроде палатки, из-под которой видны были только ноги. Маску беспрепятственно пропустили в зал. Но, когда она очутилась в зале, из-под палатки с хохотом вылезли десять парней. Они придумали эту маску, чтобы бесплатно пройти в зал.

Иногда устраивались вечера танцев и игр. Образовывали хоровод и под задорное пение молодых голосов в середину выталкивали большого, тяжелого Емельяна.

Ну, СОКОЛИК, подбодрись, подбодрись,

Кого любишь, поклонись, поклонись...

И Емельян, немного поломавшись для приличия, сдвигал набок свою меховую шапку и, гордо подбоченившись, притоптывал в круге, высматривая себе барышню поинтереснее.

Охотой служащие занимались мало. Кое-кто ходил весной на глухарей или на уток. Но пойти целой группой на медведя любили. Покупали у охотника берлогу и залпами били медведя.

Катались на салазках с высоких ледяных гор. Увлекались этим не только подростки, но и взрослые.

Эта однообразная и спокойная жизнь затягивала, но иногда Ярцевы приходили в уныние от нее. Ольга Васильевна говорила: "Вчера были у бухгалтера Ухова, сегодня идем к Савицкому, завтра они у нас. И опять все то же. Надоело по домам Христа славить".

Ярцев уже начинал понимать тех людей, которые смотрели на жизнь в Николае-Павдинском округе, как на ссылку.

Флегматичный инженер, приехавший на Кытлымский прииск из Петербурга, вечерами безнадежно усаживался у стола в кресло и целыми часами вел сам с собою "сибирскую беседу" -- щелкал кедровые орешки, набирая их с одной тарелки и выплевывая скорлупу на другую. Такая "сибирская беседа" была у многих в обычае. Щелканье орехов заменяло разговоры, и люди просиживали часами друг с другом, не проронив ни слова.

Летом этот же инженер находил другое. Садился у открытого окна с ножницами и старался перерезать на лету влетавших в комнату больших комаров, мотыльков и наездников.

Говорили, что иные служащие разнообразили вечера таким "оригинальным" способом: ставили на стол вина, водки, селедку, масло и что еще было из съедобного. Тушили свет, усаживались за стол и в темноте брали со стола, что попадется. Это как будто бы было очень весело.

Самого Ярцева от скуки спасала работа. Он часто выезжал в лес, на прииски. Трудно и тоскливо было Ольге Васильевне. Хозяйство у нее брало мало времени, ограниченный круг павдинских обывателей ее не занимал. Ей недоставало дела, настоящего, полезного дела.

-- А почему бы тебе не работать в больнице?-- предложил Ольге Васильевне муж.-- Ты же окончила лекарские курсы...

Ольга Васильевна с радостью согласилась с ним. Ярцев договорился с заводским фельдшером, который разрешил Ольге Васильевне только присутствовать на приемах, ставить термометр и делать перевязки, боясь чтобы она не сделалась его конкуренткой.

Новое и радостное вошло в жизнь Ярцевых с рождением сына. ГЛАВА ВОСЬМАЯ В лесных поселках просыпаются рано. Подрядчик Баландин поднялся задолго до рассвета и пошел по баракам посмотреть, встают ли рабочие. Многие уже были на ногах. Кто надевал прогретые за ночь валенки, кто приглядывал за варившейся кашей, кто точил пилу или топор. Выходили задать корму лошадям -- каждый своей.

-- Светает,-- говорил Баландин, заглядывая в барак,-- пора вставать!

Подымались, умывались, ели, поили коней, запрягали и выезжали на работу.

Небо светлело. Было тихо, безветренно. За ночь выпал снег и белыми хлопьями висел на темных елях, низко пригибая их ветви. Колея занесена снегом, только по углублению между сугробами можно угадать, куда править. Но лошади и не нуждались в этом: накормленные, отдохнувшие; они весело бежали по знакомой дороге. У делянки возчики разъезжались по своим постатям, к тому месту, где вчера закончили работу.

Можно было начинать рубку.

Ярцев и Емельян объезжали лесозаготовки. Ярцев внимательно вглядывался в приемы работы, чтобы уловить, чем отличается богатое крупное лесопромышленное предприятие от мелких лесопромышленных хозяйств, с которыми он встречался раньше. Но он видел все то же. Ничего нового, ничего особенного, что отличало бы работу в округе.

У реки возчик сваливал бревна в особый штабель. Каждый ряд обязательно проверял десятник, приставленный для этого на плотбище. В штабеле можно было увидеть только пороки, выходящие в торец. Пороки же боковой поверхности были скрыты в штабеле от приемщиков, делающих приемку раз в неделю.

На берегу их встретил помощник Емельяна -- молодой парень Белосуд--невысокий, плотный, неторопливый, с маловыразительным лицом. Но в твердом взгляде узких глаз чувствовались ум и упорство.

-- Смотрак,--назвал его Емельян.--Такая должность. Лес принимает и бракует на складах. Однако старше других смотраков. Мой помощник.

Ярдев смотрел, как просто и уверенно оценивал каждое бревно Белосуд, как легко он замечал каждый дефект. Ни табачный сук, ни гниль в центре, хотя бы затертая снегом, не ускользала от его взгляда. Толщину бревна он безошибочно определял на глаз.

-- Белосуд, видите ли, в лесу мне помогает,-- говорил Емельян.-- Весной, однако, на нем весь сплав на Ляле держится. Мне-то по всему округу не управиться. А летом по лесосекам ходит -- товарные бревна считает.

Ярцев с Емельяном объезжали лесосеки, смотрели, как ведется работа, все ли деревья, какие полагается, взяты. Приставленный для присмотра куренщик был внимателен и настойчив, и даже толстые деревья, которые трудно было рубить и вывозить, были срублены и вывезены.

-- Неужели рабочие и без куренщика не вырубят всех годных деревьев?-- спрашивает Ярцев Емельяна.

-- Не вырубят, Борис Сергеевич: боятся. Он за бревно "с причиной" получает половинную плату, а сколько маяты такую махину из снега вытащить. А срубит по ошибке, берет на хитрость, видите ли: то снегом ситовину затрет, то в гниль деревянную пробку загонит... Надо зорко смотреть... Однако без понимания и не заметишь.

-- И что же, если заметите?

-- Принимаем бревно без цены. Пусть он другой раз не обманывает.

С лесосеки и плотбища проехали в барак к подрядчику.

Баландин встретил их в дверях барака. Несмотря на мороз, он вышел на улицу без полушубка -- в рубахе и без шапки. Это был высокий, стройный, красивый мужчина с энергичным живым лицом, обрамленным русой бородкой.

-- Как идет работа, Петр Павлович,-- спросил Емельян,-- сколько вывезли?

Баландин стал рассказывать, а когда Ярцев оглянулся посмотреть обстановку барака, он шепотом спросил:

- Кто такой, Емельян Иванович?

-- Новый лесничий... Да ты чего беспокоишься? Это не чета старому. Большой человек... из самого Петербурга,

Бараки рабочих мало отличались от землянок: казалось, что они вырыты в снегу. Низкий сруб, наскоро сложенный из тонких бревен и законопаченный мохом, сверху и с боков засыпан снегом. Окон нет, только в дверь вставлен кусок стекла. Низкая дверь вела в полутемную конуру, где между нарами помещалась железная печка. Рабочие сами складывали себе эти бараки, когда приезжали на работу.

Барак Баландина гораздо выше, просторнее. Половину занимал Баландин, половина представляла собой что-то вроде склада, где хранились продукты, отпускаемые рабочим.

Ярцева интересовало положение рабочих, их заработок, их отношение к работе, их жизнь. Баландин отвечал сдержанно. Жаловался, что рабочие неохотно едут в лес, что снег глубокий, а овес стоит дорого. Ярцев замолчал.

-- Чайку горяченького? С морозу хорошо,-- предлагал Баландин.

Ярцев отказался, но выходить на мороз, не согревшись, не хотелось, и он продолжал сидеть. Тогда Баландин обратился к нему с расспросами: женат ли он? Есть ли детки? Где у него родственники? Ярцева раздражали эти вопросы, и, еле сдерживаясь, он спросил Баландина:

-- Зачем вы это спрашиваете?

-- Для разговора,-- совершенно искренне ответил тот, потому что сидеть молча было неловко, а отвечать на расспросы Ярцева он не хотел.

Ярцев с Емельяном поехали дальше.

Желая все-таки знать о заработках рабочих, Ярцев пытался расспросить встречного возчика, но не получил ясного ответа.

-- А кто его знает. Мы неграмотные. Петр Палч обещал по восемь копеек с вершка, а тут удержки за овес, да за хлеб, да за хлопоты... на руки-то, парень, ничего и не приходится.

Сколько же оставлял себе Баландин? За вершок вывезенного бревна он получал от округа девять копеек, а за толстые бревна по десять-одиннадцать копеек. А почем он считал овес, да хлеб, да что еще он оставлял себе "за хлопоты",-- не знал и Емельян.

-- Нам это без надобности, - говорил он Ярцеву,-- у них свои расчеты. Нам важно, сколько мы Баландину заплатим.

Весь день дотемна рабочие валили деревья и возили бревна. Приезжая в бараки, они распрягали коней и ставили их в кое-как защищенные от ветра и снега еловыми ветками загородки-навесы, где только привычные уральские лошади могли проводить без вреда для себя холодные ночи с морозами в 20--30 и больше градусов. В бараках рабочие снимали свои тулупы, яги, полушубки и валенки. Вешали их над очагом, где в котелках варилась картошка с мясом или каша и кипела вода для чая. Они подолгу просиживали за чаем, наслаждаясь отдыхом и теплом после трудового дня. Гадали по приметам о погоде и урожае, делились своими планами, обсуждали случайные новости:

-- А Емельян Иваныч сказывал, купца-то Воробьева нету больше... продал леса и заводы... Полковник теперь... Лосев какой-то... Или, слышь, банка английская под себя прибирает...

-- А нам все едино... Воробьев, Петухов ли, али Сорокин какой-нибудь... Вот, робишь, робищь, поясница болит, конница замается, не везет больше... Ничего, кроме леса, не видишь... А домой вернешься... на хлеб только и заробил.

А Баландин в это время подсчитывал, кто сколько бревен вывез, на какую сумму кому продуктов отпустить можно, и сам выдавал рабочим овес, муку, крупу, мясо-- все, в чем нуждались рабочие и чего не могли привезти с собою из дому. Вот сена он не давал, каждый должен был приехать со своим. Позднее всех он укладывался спать в своей "конторке". По баракам и землянкам храпели рабочие, в духоте, в тяжелых испарениях от сохнувшей

одежды н обуви и от натруженных потных тел.

Приближалась весна. Ускоренно вывозили из леса бревна, чтобы они не остались там на лето. Начинали готовиться к сплаву.

Весна на Урале не похожа на южную. Там она идет семимильными шагами. Здесь она подвигается в день на воробьиный шаг, да еще с остановками и с отступлениями. Там, в южных степях, под горячими лучами весеннего солнца сразу в один-два дня вся масса снега приходит в движение, на глазах превращается в воду, и вот уже повсюду бежит и журчит вода, а по низинам и оврагам она гудит и ревет, и перед вами уже не степь, а движущееся, шумящее, всхолмленное море во все стороны, насколько хватит глаз. А через несколько дней уже досыта напоенная водою лежит перед вами степь, и уже прут из нее вверх к солнцу зеленые и желтые ростки будущей пышной растительности.

Здесь, в уральских лесах, медленно тает снег. То вокруг ствола дерева, то на полянке образуется проталинка, и незаметно уходит в землю натаявшая вода. Но что оживит днем солнце, то ночью скует мороз, и вдруг занесет, заметет снеговой непогодой. Снова солнце побеждает, и уже журчат и играют мелкими водопадами по логам ручьи, а кругом еще снег, как будто его и не коснулось солнце. И вот весь лес запестрел, как собачья яга на плечах уральского крестьянина. Там темно-желтая проталина с сухой прошлогодней травой, из которой выглядывают бледно-желтые чашечки подснежников и желтая мать-и-мачеха, а там слипшийся плотный снег, посеревший от налетевшей пыли.

За долгую зиму десятки тысяч лошадей вытянули к рекам миллионы кубических сажен бревен и дров, и они лежат в высоких штабелях над извилистыми горными речками и ждут, когда усилием человека они будут свергнуты в весеннюю полую воду, чтобы плыть вниз по рекам, пока их не задержат у заводов разнообразными запанями -- гаванями. И по берегам николаепавдинских рек лежит полмиллиона бревен для сплава их по малым рекам в Лобву и Лялю к лесопильным заводам.

Свалку в воду всей этой массы бревен надо сделать в несколько дней. Растягивать свалку нельзя. Рано сбросить в воду, пока река не вошла в берега,-- бревна разнесет по лугам и кустам, и надо потратить много человеческой и конной силы, чтобы собрать их, снова вытащить на берег и снова свалить в воду. Опоздать -- уйдет вода и бревна застрянут на мелких местах, обсохнут, и только громадными усилиями удается перетянуть их до глубокого места. А то приходится оставлять до следующей весны. И руководители сплава по десять раз в сутки выходят на реку, долго и пристально смотрят на воду, потом переводят свой взгляд на небо, соображают что-то, чтобы не опоздать и вовремя сказать: "Теперь пора".

Ярцев наблюдал необычное скопление народа по верховьям рек. У контор руководителей сплава, у кордонов, у поселков лесозаготовителей, во всех населенных пунктах вблизи плотбищ, где высокие штабеля готовы к скатке в воду, толчется пестрая толпа самого разнообразного люда. Тут и лесовик-уралец, охотник или старатель, пришедший, может, издалека поработать на горячей короткосезонной работе, где и заплатят хорошо и водки поднесут. Тут и аккуратно одетые крестьяне, выкроившие между зимней и весенней работой короткий срок, чтобы заткнуть дыры в своем нищенском бюджете. Тут и заводской рабочий, оказавшийся без работы. А больше всего здесь "зимогоров". Кто они? Откуда? Они этого не говорят. Среди них и обезземеленный крестьянин, и городской "стрелок", готовый в городе наколоть кому-нибудь дров, а при случае и украсть что-нибудь, и беглый монах, и бродяга, может быть, пробирающийся из-за далекого Байкала к себе в орловскую или рязанскую деревню. Кого-кого здесь только нет! Старые знакомые обмениваются крепкими приветствиями радостно или равнодушно, но обычно солеными словечками. Видно, другого привета они не знают. Осведомляются об общих знакомых: "А где Иван Переход?"-- "За Урал подался... Аника-воин из тюрьмы, слышь, ушел".-- "Тюрьма дарма, а никому не нужна..." -- "А Круглого что-то не видно".-- "Булгур жрал--живот лопал. Совсем кончал".

Кто пришел сюда только сегодня, а кто живет здесь уже неделю или даже две недели. Все ждут от распорядителя сплава сигнала: "Пора, скатывай!" А какие бревна скатывать, в каком порядке, это они уже знают, и это им подтвердит еще десятник.

И вот настает ожидаемый момент. Сверху по реке, вниз идет приказ:

- Пора! Скатывай! Дружно! Айда!

Десятки и сотни людей бросаются к назначенным им штабелям и с "дубинушкой" или задорной частушкой катят бревна и с высоты берега пускают их в воду. С громким всплеском, с взрывом брызг расступается вода, поглощает бревно, снова выбрасывает его вверх и в пене и в волнах несет его вниз. А люди, в несколько дней скатав бревна и получив расчет, спешат в другое место, где еще не скатаны бревна, или идут к себе по деревням, по заводам, по городам и по лесным избушкам или просто продолжают прерванное горячей работой странствование или скитание.

После первых дней сплава Ярцев поехал вниз к реке, к заводу, где идет другая, не менее ответственная работа -- постановка гавани. Гаванью зовутся сооружения, останавливающие приплавленныи лес в местах его выгрузки.

На речках Урала чаще всего ставится поперечная гавань. Река перегораживается так называемой запанью-- цепью из небольших плотов, поставленных поперек течения и соединенных между собой канатом. Основной канат-- лежень -- должен выдержать громадное давление всей массы находящегося в гавани леса. При внезапном подъеме воды, когда давление усиливается, редкий канат выдержит и не порвется, особенно если гавань устроена так, что все давление приходится на канат, а не распределяется и на берега.

Лежень прочно закрепляется на берегу. Он обматывается вокруг свай и "мертвяков" -- толстых бревен, горизонтально врытых в землю. Постановка гавани требует умения.

Положение усложняется тем, что "поставить гавань" или протянуть запань поперек реки далеко не всегда удается в спокойной обстановке. Надо пропустить лед и не задерживать его в гавани, чтобы не дать запани еще

лишнюю нагрузку, но надо удержать бревна, чтобы их не пронесло через гавань, а бревна могут идти вплотную за льдом.

Все должно быть готово к постановке гавани. Все снасти на месте.

Запань собрана и расположена вблизи гавани. Ничто не должно служить задержкой. Вот редеет лед, и уже близко плывущие бревна.

По четким, точным, умелым приказаниям распорядителя рабочие хватаются за снасти и тянут лежень на другой берег, чтобы закрепить его там.

Принесенные бурным течением бревна напирают на запань. С ними и льдины. И вся эта масса сдерживается людьми, пока накрепко не закреплен лежень.

Когда Ярцев подъехал к гавани, его смутила неприветливая обстановка. В наступающих сумерках, еще усиленных дождем со снегом, ветер пластал порывами й чуть не валил с ног. В тумане мелькали суетящиеся фигуры ра-

бочих. Ярцев разыскал руководителя. Это был его знакомый по лесозаготовкам Белосуд. Но он предстал перед Ярцевым в новом виде. Не тот, казалось, невозмутимый "приказчик", каким он запечатлелся в памяти Ярцева, а властный командир. Его короткие приказы выполнялись

сразу, без возражения.

Все было готово к закреплению гавани. Снасти наготове. Запань собрана и расположена вблизи гавани. Рабочие расставлены по местам.

Главная масса льда прошла, но льдины еще наскакивают друг на друга, дробятся от удара, шипят, гремят, вызывая тревожное настроение.

-- Лес показался! Со льдом лес!

-- Айда! Тяни! Все сразу!--командует Белосуд.

И под усилием двух десятков сплавщиков, схватившихся за снасти, прикрепленный к ним лежень одним концом сползает в воду и притягивается на другой берег реки. Здесь надо закрепить его конец.

Но принесенные бурным течением бревна вместе с льдинами напирают на запань, то пытаясь прорвать ее, то нырнуть под нее. Лежень еще не закреплен, конец его в руках рабочих. Они напрягаются до последних сил, они изнемогают, но не выпускают канаты, так как знают, что стоит ослабить усилие, и вся масса бревен ринется вниз и понесется по реке. Собирай тогда бревна за десятки верст!

Чтобы поддержать лежень, его крепят дополнительно канатами или тросами. Они тоже должны быть закреплены накрепко, иначе запань не выдержит.

Бревна напирают. Трутся друг о друга и трещат, но звуки слабеют за порывами ветра, который хлещет потоками воды и валит с ног. Вот из тумана вырисовывается громадная глыба льда, смерзшаяся с бревнами. Она медленно подходит к запани и, как бы в раздумье, поворачивается, высматривая место, где бы лучше прорвать запань.

Ёе заметили. Люди бросаются к тросу, который держит это место запани. На берегу всеми силами вцепились в лежень. Но трос не может сдержать напора льдины. Треск, как от выстрела. Трос лопается, и державшие его люди летят на землю. Не поднялись бы на ноги, если бы хлестнуло концом.

Пронесло! Слава богу! Никого не задело! Трос ударил по воздуху.

Но лежень поддался, его рвет вниз, а глыба напирает, а за ней другие льдины, бревна... Люди дрогнули: сейчас прорыв! Пропали труды!..

Но сквозь вой ветра и грохот ледохода гремит властный голос Белосуда:

- На тросы у прорыва! Айда! Сильно! Так вас и рас-так! Силачи! Молодцы! Еще раз!

И сверхъестественным усилием десятков человек лежень выпрямляется.

Уже чуть не час длится борьба между человеком и стихией. Победа склоняется то на ту, то на другую сторону. Но вот канат за канатом закреплены. Запань утверждена. А вода несет все новые и новые бревна. Они сжимаются в плотный пыж. Становятся стоймя, трещат, ломаются. Но постепенно все успокаивается, и подплывающие бревна покорно останавливаются у пыжа.

Можно передохнуть. Теперь рабочие чувствуют, как велико было напряжение.

-- Подкрепиться! -- кричит Белосуд. И сторож уже наготове с четвертью водки и стаканом.

-- Сегодня по два стакана!--командует Белосуд и уходит на осмотр гавани, крепко ли она стоит.

-- Держит! -- сообщают оставленные для наблюдения рабочие.

-- А тут вынос прибавить! -- приказывает Белосуд,-- лучше пересолить, чем недосолить,-- и он идет дальше.

Рабочие выпивают по два стакана водки без всякой закуски, крякают от удовольствия и обессиленные отправляются по баракам спать.

Если бы не было второго стакана, многие помянули бы крепким словом и Белосуда, и Гвоздилина, и Воробьева с англичанами. Теперь же все забыто: для кого выбивались из сил, кто жиреет от их пота.

-- Спаиваем народ,-- рассуждал сам с собою Ярцев.-- На водке капиталисты и держатся. А как же без водки на сплаву? Чем поднять силу измученного человека?

Но рабочих увидел он в новом свете: сильные, отважные, умелые, такие упорные в своем нелегком труде.

Ему запомнился и Белосуд: сколько решительности, умения найтись в трудных обстоятельствах.

* * *

Сплав в Николае-Павдинском округе производился "молем", или "россыпью", как обыкновенно на малых, речках. Из Яборовки, Елвы, Нясьмы и других мелких речек плавили в реки Лялю и Лобву, где создавался мощный поток сплавляемого леса.

Самый процесс сплава состоит из скатки (срыва) бревен, проплава их и зачистки хвоста. Сброшенные в воду бревна плывут вниз по течению и понемногу доплывают до места назначения. Но по пути часты задержки: то бревно упирается в берег, то заходит в проток, то застревает на перекатах, на камнях или мелких местах.

Каждый год округ поднимался с расчисткой мелких речек все выше. Из русла вытаскивали колоды и свалившиеся деревья, взрывали камни, засорявшие русло, обрубали деревья, свесившиеся с берега в воду, прокладывали тропу для сплавщиков по берегу.

Особенно тяжелой работой была расчистка заломов. Так зовутся на речках завалы из деревьев, которые совершенно преграждают русла рек. Весенняя вода наносит на них обломки деревьев, камни, землю. Порослью кустов и деревьев все это цементируется в плотную преграду.

Каждый год приводили в порядок и уже освоенные реки. Заваливали входы в заостровки, чтобы туда не заносило бревна. Протягивали вдоль низких берегов "боны"-- ограждения из бревен, чтобы удержать сплавляемый лес в русле.

Остановка бревен в пути нередко ведет к образованию заторов. Бревно цепляется за бревно, сверху наносит бревна, река преграждается и запруживается. В несколько часов при большом подходе бревен река заполняется лесом на десятки и сотни сажен. Если же в это время начинается спад воды, бревна сжимаются с невероятной силой. Разобрать такой затор -- сложная задача.

Неумелые рабочие могут часами провозиться над разборкой затора и не добиться никакого результата. Опытные рабочие, внимательно осмотрев затор, разыскивают "причинное" бревно, бревно, которое держит затор, и, освободив его, распускают затор.

Завершается сплав так называемой зачисткой хвоста, то есть стаскиванием и сталкиванием в воду бревен, засевших в кустах, на отмелях или сенокосах.

В ясную теплую весеннюю погоду сплав не кажется трудным.

Но это только на посторонний взгляд. Разбор заторов и стаскивание с берега баграми толстых бревен, разнесенных высокой водой, заставляет забыть и прекрасную погоду. Люди думают только об отдыхе и сне. Эта тяжелая, напряженная работа продолжается от света и до света. В некоторых случаях затягивалась работа и на ночь, и только ожидание стакана водки поднимало усталых людей. Водка вознаграждала и рабочих, упавших в холодную воду.

Сплавом леса особенно увлекался помощник Ярцева Николай Романович Вячко, знакомый ему еще по лесному институту. Он проводил на сплаве с рабочими целые дни. Высокий, черный, всегда плохо выбритый. Не то украинец, не то цыган, чудак, не дурак выпить, но не кутила. Он говорил баском, лениво и протяжно. Говорил мало, но с юмором и постоянно пересыпал свою речь украинскими словами и нелепыми выражениями: "чин чином", "тютелька в тютельку", "никаких гвоздей", "гроб и гробовые гвозди". Дети на его языке назывались "чижиками".

Вячко ходил в высоких до пояса болотных сапогах и в коротком романовском полушубке. Он оказался хорошим работником, относился ко всему вдумчиво, стараясь овладеть новым для него делом путем и собственных наблюдений, и бесед с десятниками и рабочими. Сплав его увлекал своей романтикой.

Лед по речкам прошел, вода входила в трубу (в русло). Настало лучшее время для сплава. Ярцев велел оседлать лошадь и поехал в Павду, где жил Вячко.

Вячко с женой ждали его. Встретили горячими пельменями и бутылкой водки: дорога-де на сплав трудная, надо хорошенько закусить.

Жена Вячко была несколько старше его, с подвижным лицом, с кудряшками на лбу, которыми она кокетливо потряхивала. Она приняла Ярцева развязно, как старого знакомого, и сразу начала жаловаться на мужа.

-- Завез к черту на кулички. Души живой кругом нет, поговорить не с кем, а о музыке, о танцах и не думай! Учительницы меня жалеют! Доктор удивляется. Попадья говорит: бедная вы... Противный Вячик! Мои папа и мама помогли ему институт окончить. Другой бы чувствовал, а от него только и слышишь: "Робить надо!" -- так он и говорит: "Робить, и никакая гайка!"

-- Да вам бы детей завести, Антонина Алексеевна. Вот бы и занятно и радость. Почему вам учительницы и попадья этого не посоветуют?--заметил Ярцев.

Вячко нахмурился и без обычных присказок буркнул:

-- Постоянно ей говорю: сына надо! У других дети в зыбках качаются, а у нас в поганых ведрах...

Но Антоська не дала закончить:

-- Молчи, невежа, грубиян! Много ты тут понимаешь! К детям надо призвание иметь. А я не для того замуж выходила. Мне еще пожить хочется! Поплясать...

Вячко смущенно замолчал и опустил глаза:

Пляшет она, действительно, хорошо. Русскую. Залюбуешься.-- Антонина гордо посмотрела на Ярцева.-- И пить молодец! -- шепнул Вячко Ярцеву.-- Гроб и гробовые гвозди!

Антоська презрительно прищурила глаза.

-- Вы на него не обращайте внимания,-- сказала она.-- Это он так только, паясничает.

Ярцев и Вячко поехали вдвоем по пробуждающемуся от зимнего сна лесу.

-- Как живете, Николай Романович? -- поинтересовался Ярдев.

-- Та про что вы меня пытаете, Борис Сергеевич? Про жинку та про чижиков?

-- Ну, как вам нравится работа? Как вы освоились здесь?

-- Та для чего же мы институт кончали? Нема нам здесь чего робить. Лес рубить без нас могут. По сплаву так они профессора, а мы студенты. Тютелька в тютельку. А порубщиков ловить, так что я -- сторож Воробьеву? Для этого учились? Гроб и гробовые гвозди!

Ярцев напомнил слова Давыдова, что для того они и направлены в Николае-Павдинский округ, чтобы перестроить заготовки, основывающиеся на топоре и гуже, и поставить их по-американски. Для этого нужно высшее образование. Вот только не тому учили, что необходимо. А насчет порубок можно смотреть сквозь пальцы. Триста тысяч десятин леса! Ежегодно гибнет больше полумиллиона кубических сажен древесины. Что же по сравнению с этим значит та сотня кубических сажен, которые может взять местное население? От пожаров надо лес беречь.

-- Я и то за порубки не чипляюсь,-- отвечал Вячко.-- Пусть рубят для себя. В казенных и посессионных лесах полагается на двор пять кубов. Та чем же наши хуже! Пусть рубят, чик-в-чик!

Проехать на сплав лесом надо было около тридцати верст. Тут же только по-настоящему Ярцев узнал, что такое лесные дороги на Урале! Нельзя, конечно, сказать, что нигде не было ни дорог, ни троп. Зимние дороги были, но что они сейчас представляли собою! В низинах это были сплошные потоки журчащей воды, местами месиво и грязи. Только не растаявший еще в чаще леса наезженный череп дорог не давал глубоко проваливаться лошади.

Ярцев ехал с одной мыслью: "Скорее бы доехать до места".

Проехав половину дороги, сделали привал. Вячко достал из сумки бутылку водки и кусок колбасы. Выпили, закусили. Приятно было передохнуть после трудного пути, и Ярцев без помехи разговорился со своим помощником. Оба были рады обменяться мыслями, которые вызывала в них новая служба. Не порубки, "не выполнение плана и не сплав смущали их. Серьезнее было другое.

Вячко заговорил о сенокосах у себя в лесничестве, из-за которых управление округом вело тяжбу с крестьянами. Ему как лесничему приходилось защищать интересы округа. Но Вячко справедливо видел здесь нарушение прав крестьян.

Покосы издавна использовались местным населением и считались принадлежащими ему, как расчищенные отцами и дедами пользователей. Так было по закону. Но закон разрешал владельцам округов, в которых имелись покосы, принудительно отчуждать их у крестьян, если покосы были золотоносными, давая за десятину две или три десятины незолотоносных покосов. Николае-Павдинский округ объявлял все крестьянские покосы, расположенные по рекам, золотоносными и потому захватывал их себе, но так как у него не было взамен их других покосов, он отводил крестьянам за десятину несколько десятин подлесной земли, которую ни в каком случае нельзя было считать покосной. Крестьяне не соглашались на такую замену и продолжали косить свои покосы, не обращая внимания на запрещение округа. Возникали столкновения. Для вразумления крестьян округ вызывал урядника.

-- А вы, Борис, Сергеевич, чуете, что тот урядник такое есть?

Борис Сергеевич очень хорошо "чуял", что такое урядник, и вполне сочувствовал Вячко. И на нем лежали такие же обязанности.

-- О чем я вас хочу спытать, Борис Сергеевич,-- спрашивал Вячко.-- И долго это так будет?

-- Что такое?

-- Та вот это самое... Рабочих як прижали!.. Гроб и гробовые гвозди! Молчат, а друг с другом шепотом грозятся... Не забыли, говорят, девятьсот пятый год... Мы еще хозяевам и урядникам покажем!.. Так их и так! И никаких гвоздей!

-- Так про что же вы, Николай Романович, пытать меня хотите? Знаю, народ примолк, присмирел, но ведь это до поры до времени... Да...

-- Я то и пытаю, Борис Сергеевич... Долго еще революции той не будет? Чекать больше зимогоры не хочут... Як чижики!..

Ярцев внимательно посмотрел в широко раскрытые, пытливые и добрые глаза Вячко.

-- Вы все со сплавщиками да с зимогорами, Николай Романович. "Чекать больше не хотят", говорите? Но что они сделать могут? Ну, завод сжечь да с Гвоздилиным расправиться? Так это еще не революция. А когда это будет? Ну, кто же вам сказать может?..

Вячко, ожидая продолжения, несколько раз поглядывал на Ярцева. Наконец, осторожно спросил;

-- А вы, Борис Сергеевич, не верите, что опять все начнется. Что в Петербурге слышно?

Этот вопрос был поставлен Ярцеву так просто и так прямо впервые. Верит ли он в революцию?

Раздумывая и говоря как бы с собой, он отвечал:

-- Ну, какой я революционер! Да. Я сочувствовал революционному движению. Кое-что делал. Но, чтобы быть революционером, надо больше. У меня нет цельности, нет злобы... Может быть, не хватало смелости?..

И снова много раз передуманное захватило его. Почему он так и остался только сочувствующим? Надо быть честным с собою. Революционный подъем, конечно, спал, движение разбито, но борьба не прекратилась, она приняла другие формы.

Надо быть честным с собой! Он устал, он стосковался по уютной жизни. Да, мещанское спокойствие держит его...

И к тому же... Ярцев вспомнил свое возвращение из-за границы в Петербург.

Среди знакомых Ярцеву интеллигентов, которые в прошлом сочувствовали рабочему движение, с пафосом говорили о необходимости перемены, сейчас упадок, нытье, тоска. Увлекаются только такими глубоко пессимистическими писателями, как Леонид Андреев, Арцыбашев и Федор Соллогуб. Ищут забвения, кто в богоискательстве, кто в эротизме, а кто ухитряется соединить и то и другое.

Даже среди студентов упадочнические настроения. То же богоискательство, половые вопросы, зубрежка для диплома. Передовые студенты были малозаметны, зато черносотенцы из "Союза истинно русского народа" ходили с высоко поднятой головой.

Прежних товарищей Ярцева в Петербурге уже не было. Позднее он встретился с Потаповым, но что это была за встреча...

Ярцеву припомнился и еще один эпизод, может быть, самый тягостный по впечатлениям.

В пору студенческой жизни он познакомился с курсисткой Марией Судаковой. Она тоже была из "сочувствующих". Ярцев видел в Марии чуткую, изболевшую душой женщину, страдавшую от всякого проявления фальши или пошлости, готовую отказаться от себя для других. Ярцев привязался к ней, ему казалось, что это любовь -- юношеская, идеальная, чистая.

Когда Ярцева арестовали, Мария пришла к нему в тюрьму на свидание и сказала, что поедет за ним в ссылку, в Сибирь, куда угодно. Ярцев отказался от этой жертвы, да и судьба его сложилась по-иному, более благополучно, чем он предполагал.

На долгое время Ярцев потерял Марию из виду, но теплое чувство к ней сохранялось.

Приехав в Петербург, он разыскал Марию Судакову.

Она жила с мужем, такая же тоскующая, как и прежде, так же с порывами к другой жизни, но к какой? Он пробовал напомнить ей ее прежние идеалистические взгляды и чуткое отношение ко всякой неправде, к пошлости. Это не тронуло ее.

-- К чему вы все это? Нас звали вперед. Но куда? Все разбито. Иллюзий больше нет. Что можете вы сказать мне?

Оторопелый и изумленный, Ярдев безмолвно смотрел на нее.

А Мария порылась в бумагах и сунула ему в руки переписанное ее рукою стихотворение. Оно начиналось четверостишием:

Не сули мне загробных услад.

Дай мне здесь их объятьем полночным

Что мне рай, и спасенье, и ад!

Я хочу, я хочу быть порочным!

И кончалось:

Ах, и совесть, и долг -- только дым,

Только цепи общественной звенья!

Ярдев молчал, не зная, что сказать. Мария вдруг резко поднялась, ударила его по плечу и со вспыхнувшими глазами предложила:

-- Поедем в шантан! Напьемся! Чтобы небу жарко было! Чтобы себя забыть!

Ярцев поднялся и, не прощаясь, удалился.

Через несколько дней он встретил подругу Судаковой, которая рассказала ему, что Мария отравилась.

... Вспомнив все это, Ярцев как бы еще раз пережил владевшие им тогда чувства безнадежности, уныния.

Куда идти, за кем? Он не знал.

Оставалось одно -- жить, как все, как люди его круга, как живет Потапов и другие.

Затянувшееся молчание прервал Вячко. Он оживленно заговорил о сплаве. С увлечением рассказывал о капризных горных речках, которые то бурными потоками выходят из берегов и широко разносят бревна по прибрежным лугам и кустам, то "входят в трубу", а затем превращаются в журчащие между камнями ручьи, которые не могут поднять и щепы. Он восторгался бесстрашием и искусством сплавщиков, их опытом и сообразительностью. Он наблюдал, учился, хотел усвоить искусство сплава, чтобы сравняться с опытными сплавщиками. Видно было, что Вячко увлечен сплавом и при этом не думает, для кого он работает: для себя, для акционеров или для развития техники сплава.

Весь день Ярцев и Вячко провели вместе на реке, знакомясь с постановкой работ. Питались из общего котла. Спали в кошевой.

Шла зачистка хвоста. Группы рабочих с песней стаскивали бревна с берегов и с мелких мест и сбрасывали их в воду.

Звучала собственно не песня, а скорее ритмичный стон:

-- Раз-два... Взяли! Раз-два... Взяли! Раз-два, еще раз! Раз-два... Пикой! Раз-два... Раз-два... Пошла! Пошла!

И бревна переворачивались, подкатывались или стаскивались и шлепались в воду...

Минут через пятнадцать-двадцать после особо толстого, тяжелого бревна следовала команда:

-- Закурим!

Багры втыкались в землю, и сплавщики садились на бревна крутить цыгарки и курить...

Очистив от бревен покос, отмель или косу, рабочие переходили дальше, и так мало-помалу очищали берега, "зачищали хвост". Этим заканчивался сплав на реке.

За "хвостом" двигались две кошевые, или "харчевые": одна почище, сделанная более аккуратно,-- "хозяйская", другая -- попроще, побольше--"рабочая". В кошевых готовили пищу, спали. Здесь же была кладовая с припасами и инструментами.

Ярцева удивило, что сплавщики свободно ходят по вращающимся под их ногами бревнам, переплывают реку, стоя на бревне.

Видя его интерес, один из сплавщиков продемонстрировал, как он может и сидеть на плывущем бревне и лежать на нем на спине, только слегка балансируя багром. Действительно, он и сидел, и лежал без напряжения, как будто отдыхая где-нибудь в лесу или на складе на штабеле бревен.

На следующий день с утра Вячко заявил, что отправится вперед посмотреть, как там идет работа. Свободной лодки не было. По берегу Вячко идти не хотел: далеко и трудно.

-- Поеду на плоту,-- решил он.-- Чик-в-чик попаду на место.

Но плот был ненадежной посудиной. Только опытные сплавщики решались плыть на легком плоту по быстрой воде, где над рекой свешивались "махалки". Так звали наклонившиеся над водой деревья, которые в половодье погружали свои ветви в воду и нередко смахивали неосторожных сплавщиков.

Вячко советовали подождать, пока придет лодка, посланная за чем-то в деревню, но он уперся на своем:

-- Поеду, и никаких гвоздей!

Связали плотик из нескольких бревен. Вячко вооружился багром, встал на плот и отчалил.

К вечеру "хвост" подошел к деревне Лобва. По телефону удалось связаться с одним из низинных сплавных пунктов и узнать, что Вячко туда не приплывал. Зародилось беспокойство, куда же он девался. Утром хотели ехать на поиски.

Но утром Вячко явился, утомленный и мрачный. Оказалось, что на глубокой и быстрой воде он, действительно, не справился с плотом и потерял управление. Плот понесло прямо на кудрявую березу-махалку, купавшую свои ветви в воде.

-- Вижу, что сметет,-- рассказывал Вячко,-- негде скрыться! Тут не лодка -- бортов нет... Одно спасение: вцепиться в березу. Я за те ветки, а ветки тонкие, на них не удержишься... Сразу окунулся в воду!..

Холодная весенняя вода обожгла Вячко: руки коченели, одежда липла к телу и парализовала движения. Он болтал ногами в воде, перебирал руками ветви, стараясь перебраться к стволу, а течение тащило его под березу. И вдруг он увидел бревно, которое двигалось на березу и вот-вот должно было ударить в голову... Рука Вячко как-то незаметно выпустила ветку. Бревно лишь задело его, нырнуло под дерево и поплыло дальше. Вячко очутился под березой, пытаясь ухватиться за ее ветви. Онемевшие руки не слушались, и вода понесла его вниз по реке за спокойно уходящим бревном.

Плыть к берегу... Близко, но сил не было. Ему кое- как удавалось держаться на поверхности, хотя то и дело он погружался с головой в воду. Мелькали разрозненные мысли:

Какое ясное небо! Ни облака... Лиственница... еще без хвои... А один лесничий с юга принял зимой лиственницы засохшие... А вот коса... почему ее зовут коса?.. И сколько здесь бревен наворотило!..

А течение несло его на эту косу, и он почувствовал под ногами камни. Уже он наткнулся на камень животом. Он собрал свои силы, поднялся, ринулся на берег, на косу, и, выкарабкавшись на бревно, замер в полу- сознании.

Домой со сплава Ярцев и Вячко ехали кружным путем. По временам перекидывались замечаниями о сплаве, о дороге, но больше молчали.

После продолжительного молчания Вячко как бы про себя задумчиво произнес:

-- А що бы моя жинка сробила, як бы я та к Авраму на пиво?

И передразнивая его в его обычной манере говорить, Ярцев шутливо ответил.

-- Чупрын бы надрала, уж это чин чином!

-- Та и я так соображаю.

Опять молчали.

Весело сияет весеннее солнце над проснувшимися от зимней спячки горными речками. Журчат светлые струи воды, блистая под солнечными лучами, Синеет небо над пробуждающимися к жизни соснами, темными елями и стройными лиственницами.

И среди этой спокойной, невозмутимой, могучей природы человек с его примитивными жалкими орудиями -- топором, пилой, багром. Но сколько силы и упорства в рабочем человеке! Ярцев с восхищением вспоминал виденных им людей: лесорубов, возчиков, сплавщиков. Но эти труженики работают за гроши, чтобы только жить, чтобы прокормить семью.

Какая страшная сила держит этих людей в таком подчинении?!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Много в Уральских горах богатства. Есть там и золото, и платина, и камни самоцветные; есть там и железо, и медь, и марганец; есть там и мрамор, и гранит, и каменный уголь. Много богатства и в уральских лесах: сосна, елка, кедр, береза. Водится там и белка, и козел, и медведь, и лось.

И много было охотников захватить в свои руки эти богатства, извлечь металлы и минералы из недр земли, срубить и сплавить леса, выбить зверя и птицу, и все это превратить в деньги, деньги и деньги.

И руки у этих охотников длинные. Тянулйсь они к Уралу из Петербурга, из Москвы, из Харькова, из Варшавы, тянулись из Германии, из Франции, из Бельгии, из Англии и Америки. Но только руки эти нежные, пухлые, белые. Сами они умели брать только готовое, но неумели добывать богатства из недр земли, не умели и не хотели сами копать руду, рубить леса и на их месте разводить новые. Им нужны были люди, которых можно закабалить, заставить работать на себя.

В старое время Строгановы, Демидовы, Яковлевы и другие магнаты переселяли на Урал целые деревни крепостных и добивались от царей грамоты, чтобы заставить местных людей находить и разрабатывать богатства. Пало крепостное право, но не вздохнул свободно труженик: "На место цепей крепостных люди придумали много иных!" Тут и законы, тут и полиция, тут и церковь, тут и суд -- все они к услугам капитала, чтобы держать в своих руках рабочих, крестьян и даже вольных охотников и старателей.

Ежедневно и ежечасно Ярцеву приходилось наблюдать эту, казалось, всеобъемлющую власть капитала над рабочим человеком. Глубоким сочувствием проникался он к этим жертвам. Но Гвоздилина и ему подобных беспокоили другие проблемы. Все чаще и чаще Ярцеву приходилось слышать о нехватке рабочей силы на уральских предприятиях. Сначала Ярцеву это беспокойство казалось справедливым.

Николае-Павдинский округ, как и все северные округа, тоже испытывал недостаток в лесных рабочих. Одно большое селение в округе--Николае-Павдинский завод - рабочих давало мало. У павдинцев были свои огороды и покосы, и они больше старались на добыче платины или били в лесу зверя и птицу. На лесные работы шли неохотно.

Старатели добывали платину в округе --на Кытлыме или в Каменушке, на хозяйских работах, или брали делянку "на себя". Уходили на реку Ис или на Туру, на Шуваловские прииска.

Было немало охотников. Со своими мохнатыми остроухими черноглазыми лайками они охотились "на птицу", ходили один на один на медведя. Не считаясь с запрещением, они гнались на лыжах по весеннему насту за лосями и, когда зверь выбивался из сил и падал, прирезывали его.

Кроме Николае-Павдинского завода, местное население в округе было только в поселке Юрты, где стояли две крестьянские избы. В поселках Лесопильном, Кытлыме, Каменушке и зимовьях жили рабочие и кое-где вре-

менно-- старатели. Вблизи от округа были небольшие поселки Мелехино и Лобва.

Между восточными границами округа и Богословской железной дорогой были разбросаны многочисленные поселки переселенцев из Белоруссии, где обезземеленность крестьян достигала катастрофических размеров, где все сильнее и сильнее разгоралось недовольство крестьян. Переселенческое управление отвело здесь им громадные площади выгоревшего леса. Переселенцы получали землю под усадьбу и пашню, которую они должны были расчистить, распахать. Для обзаведения им выдавалась денежная ссуда. К каждому поселку прирезывался и лесной надел.

Направляя переселенцев на Урал, правительство преследовало несколько целей. Одна -- увеличить количество трудового населения в Верхотурском уезде, другая -- избавиться от сотен тысяч десятин лесных горельников, которые мозолили глаза и подчеркивали некультурность лесного хозяйства. Облесить их у лесного ведомства не было ни сил, ни средств, ни расчета.

Переселенцы, особенно молодежь, работали в лесу. Но они не представляли надежной рабочей силы: им трудно было приспособиться к суровому Уралу. Они коротко выражали свое настроение словами: "Здесь и яблочка не увидишь".

О яблонях и вишнях они вспоминали в песнях. Так подгулявшие женки пели:

Кумушки! Вы голубушки,

Сопоили меня!

Под яблонею, под вишнею

Спать положили меня...

Не справляясь с хозяйством, требовавшим не только личных усилий, но и средств, переселенцы вынуждены были продавать свой лес и в конце концов переселяться куда-нибудь дальше, где опять начинали то же самое. Лесными рабочими Урала они становились редко.

Основной рабочей силой на лесозаготовках были крестьяне из земледельческих районов по рекам Туре и Тагилу -- из селений Махнево, Дерябино, Толмачево, Топорково, Меркушино, Мугай и других.

Не за большими заработками шли крестьяне в лес.

Домой они привозили гроши. Но без этого они не могли обернуться: непомерные подати истощали их хозяйство. В лесу крестьяне всю зиму отрабатывали свои долги, они кормились и кормили овсом лошадей, так что весной имели силу заняться своим хозяйством.

Заводской конторы они не знали. Между ними и заводом стоял подрядчик, который вел расчеты с конторой. Это были обычно "хозяйственные мужики" -- кулаки, которые летом ссужали своих соседей деньгами, хлебом, товарами, а зимой везли их на заготовки леса. Надо заметить, что они здесь часто получали двойную выгоду, обирая крестьян всякими способами. Например, подрядчики открывали на местах, где жили рабочие, временные лавочки, отпуская продукты втридорога. Здесь рабочие забирали все, что им нужно. В потребительское общество лесные рабочие заходили редко. Подрядчики обязывали их брать все продукты у себя в лавочке.

При заготовках леса округ не имел никаких дел с рабочими. Он знал только подрядчика. Но, когда подрядчик хотел получить прибавку, он всегда выступал от имени рабочих. Дело происходило так.

С осени подрядчики соглашались на предлагаемую им плату и разбирали всю работу. В начале зимы в лесу появлялось немного рабочих. Заготовки отставали от плана, администрация тревожилась, подрядчик успокаивал: "Еще не управились. Ужо выедут".

В феврале обычно начинался снегопад. Лесные дороги засыпало толстым слоем снега. Работа не шла.

Подрядчики являлись в контору все вместе и заявляли:

-- Господин лесничий! Снег огрубел, прибавочку бы надо...

Давали прибавку. Обещали подрядчикам оплатить расчистку дороги.

Количество рабочих в лесу значительно возрастало, но выполнение плана оставалось под угрозой.

Ясный солнечный март с длинным рабочим днем обязывал развернуть работу пошире. До падения снежного пути оставались считанные дни.

-- Надо прибавить возчиков!-- настаивала администрация.-- Видите, срывается работа.

-- Не едет конница: надо прибавочку,-- снова просили подрядчики.

Опять давалась прибавка, и только тогда подрядчики выполняли свои обязательства.

Так шло из года в год и считалось в порядке вещей. Чтобы перебить эту систему бесконечных прибавок, Ярцен попытался сразу с осени дать хорошую плату, подняв значительно расценки. Рабочих выехало больше. Но в феврале подрядчики повторили обычную историю и снова получили прибавку.

Округ от этого не пострадал. Поднявшийся спрос на лес удорожил его. Акционеры получили хороший дивиденд. Подрядчики заперли в свои сундуки добавочные сотни. Неизвестно только, дало ли это хоть какую-нибудь прибавку лесным рабочим -- уральским крестьянам. Вероятнее всего, находясь в кабале у подрядчика, они работали по прежним расценкам.

Как-то Ярцев попробовал говорить с Гвоздилиным, что подрядчики только называют себя представителями рабочих, а на самом деле обирают рабочих и что рабочие на лесозаготовках живут в ужасных условиях. Отказ от посредничества подрядчиков и переход на хозяйственные работы, убеждал он, мог бы поднять заработок рабочих и улучшить условия жизни, а это значительно увеличило бы приток рабочих в лес. Гвоздилин на это резко ответил:

-- Служащие живут у меня, как у Христа за пазухой. А к рабочим мы не имеем никакого касательства: это не наше дело. Мы имеем дело только с подрядчиками. Рабочие идут к подрядчикам по своей воле, на каких условиях -- это их дело. Никто их не тянет. А величают ли подрядчики себя представителями, или старостами, или хозяевами -- это нам безразлично.-- И он дал понять, что разговор окончен.

Недостаток лесных рабочих чувствовался не только в Николае-Павдинском округе. Такое же положение наблюдалось во всех северных уральских округах. Но и в южных округах и на Среднем Урале, где было более густое население, ощущалось что-то новое и тревожное: рабочие не довольствовались существующими расценками и ставили свои требования.

Заводские вербовщики рыскали по всему Уралу и Приуралью. Рабочие предпочитали работать поближе к дому и в тех местах, где они работали ежегодно. Только за хорошую плату, предлагаемую вербовщиками, они соглашались ехать, куда угодно. Этим у заводов подрывалась их обычная база, где они даже не вербовали рабочих, а откуда рабочие сами шли к ним.

Чтобы урегулировать вопрос с рабочими, Совет съездов уральских горнопромышленников и золотопромышленников созвал в Екатеринбурге совещание работников горных заводов. Приглашение было прислано и Николае-Павдинскому округу. Гвоздилин пренебрежительно предложил Ярцеву.

-- Поезжайте. Зовут. Может быть, какая-нибудь польза и будет.

Ярцев поехал с большой охотой. Ему было интересно познакомиться с лесными работниками Урала, в среду которых он вступил, и, кстати, посмотреть некоронованную столицу Урала -- Екатеринбург.

- Но с чем я явлюсь на совещание? -- задавал себе Ярцев вопрос.--Что скажу там? Как увеличить количество рабочих?--Вопрос представлялся ему непростым, но разрешимым. Разве на Урале и в Приуралье мало крестьян? Разве нельзя взять дополнительно по деревням несколько десятков тысяч человек? Что нужно для этого? Для этого нужно дать рабочим хороший заработок. Зачем сейчас идут в лес крестьяне? Не о высоких заработках они мечтают. Они хотят только как-нибудь прокормить до весны свою лошадь, прокормиться самим и принести домой несколько рублей. А дать хороший заработок--и многие с радостью двинутся в лес, как он говорил Гвоздилину. И, конечно, надо отказаться от посредничества подрядчиков, чтобы прибавка не оседала в их карманах.

Было уже темно, когда поезд остановился в Екатеринбурге. Сквозь людный вокзал Ярцев вышел на площадь. Десятки извозчиков ждали седоков. За сорок копеек извозчик "с почтением" повез в гостиницу, порекомендовав как лучшую "Пале-Рояль". На улицах мрак. Кое-где мерцали электрические фонари, не освещая маленьких одноэтажных домиков, притулившихся по сторонам длинной улицы. Затем подъем в гору, на площадь мимо двухэтажных домов. Какая-то высокая башня странной архитектуры, как пожарная каланча на высоком постаменте, вырисовывалась налево во тьме. Спуск вниз --и извозчик лихо подкатил к слабо освещен- ному, подъезду гостиницы. Небольшой, чистый, вполне приличный номер. Горничная в переднике. Все, как полагается.

Не хотелось идти в город, на сонные, пустые улицы. Ярцев спросил самовар и, напившись чаю, лег спать. Он не мог заснуть и прислушивался. Было тихо. Только время от времени город оглашался странным звоном. Недалеко за окнами раздавались удары в металлическую доску. Они повторялись подальше, затем еще дальше и где-то затихали. То же слышалось вдали. Приблизительно через час все повторялось сначала. Ярцев невольно стал считать удары. Отбивали одиннадцать, двенадцать, час, два. Больше он не слышал.

Такой перезвон можно было слышать и в Перми, и в Кунгуре, и других уральских городах, где ночные сторожа, чтобы показать, что они не спят, должны были после боя часов на колокольне отбить время у каждого дома своего квартала. Остряки говорили, что они указывают ворам, где находятся.

После совещания Ярцев выщел на улицу подышать после душного зала свежим морозным воздухом и познакомиться с городом.

За ним послышался голос:

-- Господии Ярцев! Разрешите с вами познакомиться!

Ярцев остановился и оглянулся. Перед ним стоял плотный, бритый человек в форме лесничего, с широким расплывшимся лицом и с отвисшей губой.

-- Мугай! Ваш сосед... Ну, конечно, не совсем сесед. Между нами верст сто с гаком, но тоже с Северного Урала. Слышал, что вы в наши Палестины пожаловали. Будемте знакомы.

Ярцев с интересом посмотрел на нового знакомого и пожал ему руку.

-- Зайдемте в ресторан,-- предложил он --Пообедаем, выпьем.

Мугай охотно согласился.

За столиком Ярцев заказал обед и пиво. Мугай потребовал водки с соленым огурцом и грибками. Когда принесли заказанное, Мугай заткнул себе салфетку за жилетку и весело посмотрел на Ярцева.

-- Ну, как вам понравились наши хозяева? А генерал?

Ярцев прямо сказал, что совещание прошло бесцветно. Говорили о многом, но не пришли ни к какому решению. Почему-то совсем-не выступили лесники.

Мугай расхохотался:

-- Вот чего захотели, батенька! Наши лесные разговаривать не любят. Да чего разговаривать? Все ясно. Вот послушайте, как они с рабочими разговаривают! Генералы! Орлы!

-- Но почему здесь не было лесных ревизоров, лесничих лесного ведомства? Все только лесозаготовители. Ведь у тех придется добавочного леса спрашивать?

Мугай хитро посмотрел на него.

-- Неужели не понимаете? При них бы не было свободно про свои дела говорить. У всех ведь рыльце в пушку... Понимаете? Что же вы на совещании не изволили выступать?-- спрашивал Мугай.-- Или, как представитель лесопромышленного округа, вы не испытываете недостатка в рабочих? Вам ничего не стоит переманить их у других... Так я вас понимаю?

--- Рабочих и у нас не хватает,-- отвечал Ярцев,-- а платить лишнее кто же позволит? Дешевле продукцию-- так требуют у нас. Но ведь знаете, снизить стоимость лесных материалов, можно бы, поставив рациональное хозяйство. Сколько леса гибнет понапрасну, сколько горит, как бессмысленно экономят средства. Копейку сбережешь--рубль потеряешь. А между прочим, вот вам средство привлечь рабочих: уничтожить подрядчиков. Сколько денег прилипает к их рукам!

Э, батенька,-- с улыбкой превосходства протянул Мугай.-- Что там считать, что там выдумывать. Думано и дадно передумано. Все ясно: надо платить рабочим меньше, а рабочих закрепить за округами. Пусть не переманивают друг у друга... Ну, там можно китайцев, что ли, привезти, где рабочих не хватает, или арестантов использовать -- тоже неплохо. А вы --"рационализация"! Знаем мы эти немецкие штучки. Мы, уральцы, и без них обойдемся. Нам бы лошадок побольше да мужичков. А насчет подрядчиков!.. Так тут ничего нового. Работают и без подрядчиков... Есть... работают... А сколько хлопот с ними. Рабочих ищи да договаривайся... А расчет с ними? А кормить их... Да недоразумения всякие... Встанет это в копеечку. От подрядчиков когда и благодарность бывает, а от рабочих только буза.

Ярцев с интересом смотрел на Мугая. Это был для него новый тип ограниченного, самоуверенного, не забывающего себя и, кажется, вполне уравновешенного лесного работника.

Пробыв несколько дней в Екатеринбурге, днем на совещаниях и в комиссиях, вечером с лесничими в ресторанах и пивных, Ярцев несколько ориентировался в уральских горнозаводских делах.

И Урал предстал перед ним в новом свете.

- Старый патриархальный Урал понемногу исчезал. По разбросанным в лесах и горах небольшим заводикам еще сохранились старые домны -- самовары, как их звали иронически. На маленьких речушках, у живописных прудов вода крутила колеса, и деревянные молоты проковывали кровельное железо. Вереницы возчиков с коробами, полными угля, тянулись по дорогам к заводам. От доменного завода переправляли штыки чугуна за несколько десятков верст к мартену, а мартеновскую сталь или широкую болванку везли для дальнейшего передела опять на какой-нибудь другой завод. Но росли и новые заводы, а старые реконструировались. На севере работал гигант -- Надеждинский завод с современными домнами и всеми стадиями передела металла. Строились железные дороги, по которым подвозили к заводам руду, флюсы, дрова, уголь. Поговаривали и подумывали о ме- ханизации лесозаготовок.

Крупные магнаты, владельцы заводов, выбывали один за другим. Еще всецело царствовали на верхней Каме графы Строгановы, еще держались самостоятельно Демидовы, но наследники Яковлевых вошли в состав товарищества, финансировавшегося по Алапаевским заводам Азовско-Донским банком, а по Невьянскому -- Сибирским банком с значительным участием английского капитала. Не хватило денег для ведения самостоятельного дела у графов Стенбок-Фермор, и Верх-Исетские заводы превратились в акционерное предприятие, финансируемое Русским торгово-промышленным и Азовско-Донским банками. В составе шестнадцати миллионов акционерного капитала Верх-Исетских заводов было два миллиона английского. Старых родовитых владельцев заводов заменили безвестные акционеры. У заводов Сысертских, Шайтанских, Лысьвенских, Кыштымских, Сергинско-Уфалейских и других фактическими владельцами были банки: Азовско-Донской, Сибирский, Русский торгово-промышленный, Русский для внешней торговли, Русско-Английский, Петербургский учетно-ссудный, Международный. Банки были связаны между собой через своих финансовых деятелей. Так, директор-распорядитель Николае-Павдинского горного округа Давыдов был в то же время председателем правления товарищества Алапаевских заводов, после того как наследники Яковлевых в лице московского городского головы Рукавишникова передали дело акционерам. Он же, Давыдов, был директором Южно-Озерского общества и консультантом в нескольких уральских округах. Безликий, многоголовый и длиннорукий капитал крепко захватывал в свои руки уральские заводы, золото, платину, лес. Настоящими хозяевами, распорядителями Урала становились банки.

Никто не мог дать точной цифры вложенных в уральскую промышленность капиталов. Капитал не любит широкой огласки своих успехов по "поддержке отечественной промышленности" (читай: "по захвату и эксплуатации природных богатств и трудового народа"). Но, по очень приблизительным сведениям, к началу империалистической войны акционерный капитал в уральских предприятиях составлял больше двухсот миллионов рублей. В том числе только половина капитала была русская, а другая половина -- иностранная. На первом, месте был английский капитал. Он составлял около пятидесяти миллионов рублей. За ним шел французский, американский, немецкий и бельгийский. Но с началом войны вторжение иностранного капитала в уральские предприятия сильно, увеличилось. Иностранцы не дремали. И Русско-Английский банк с Бенигсоном, Шклявером и другими, заверив полковника Лосева, что предприятие Николае-Павдинского округа будет чисто русским, старался прибрать к своим рукам все акции, чтобы таким образом вполне овладеть Николае-Павдинскими лесами и платиной.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ярцев прижился на Урале. Работы было много, было радостное удовлетворение, что не все попытки рационализации: лесного хозяйства бесплодны. Изматывали только постоянные столкновения с Гвоздилиным.

В ответ на свои доклады в правление Ярцев получил известие, что вскоре на Урал приедет лесоустроительная партия. Она уже сформирована. Начальником ее назначен ближайший помощник Потапова --Миланов.

В Петербурге лесоустроительным бюро "Потапов и К0" на аванс, полученный от правления акционерного общества, были наняты два землемера, четыре таксатора и несколько студентов лесного института в качестве техников. Были приобретены геодезические инструменты и таборное имущество.

Миланов прибыл первым, чтобы организовать на месте работы. Это был высокий, представительный брюнет, заботящийся о своей наружности, казалось, на первый взгляд, деловой и распорядительный.

Почти месячная поездка Миланова по удмуртским селам увенчалась полным успехом. Раздав по деревням небольшие задатки, он по дешевке нанял шестьдесят крестьян-бедняков, вынужденных идти на заработки, и привез их в Николае-Павдинский округ.

Через несколько дней два землемера, каждый с партией рабочих, пошли в обход окружной межи, а потом стали разбивать дачу просеками на кварталы. Четыре таксатора с техниками и рабочими производили таксацию леса, проходя по прорубаемым ими визирам, считали деревья и брали пробные площади. Начальник партии Миланов поместился в центре работ, в Николае-Павдинском заводе, а на лесопильном постоянно жил один из техников -- Карл Иванович Васильев, или попросту Карлуша, как представитель и агент лесоустроительной партии.

Отряды уходили в лес на неделю или дней на десять. Они брали с собой на этот срок хлеба, крупы, сала и рыбы. У техников были ружья, и они добавляли к своему продовольствию мясо, стреляя любую птицу, какая им попадалась, будь это рябчик, кедровка или сойка. Ночевали в палатках, спасавших от ночного холода, дождя, а больше от комаров и всевозможных других насекомых, которые не давали техникам покоя ни днем, ни ночью. Рабочие-удмурты, привычные к северным болотистым лесам, легче переносили комаров и мошкару. Но и они на привале или на ночлеге обязательно разводили огонь, подкладывая в него гнилушки, чтобы дымом отогнать насекомых. А техники изнемогали в борьбе с гнусом. Они надевали на лицо сетки, но в сетках душно, лицо становилось мокрым от пота, а без сеток приходилось все время отгонять ветками насекомых, что мешало работе.

Проходили по глухим местам, по непроезжим дорогам, заваленным сухими и сломанными ветром деревьями, по охотничьим тропам, а больше без всякого пути через светлые сосняки, темные ельники и пихтарники, через болота и трясины, где приходилось прыгать по моховым кочкам, через ручьи и речки и через горы. Выбрать дорогу невозможно, отряду надо было идти прямо по заданному направлению, несмотря ни на какие препятствия, идти, измеряя расстояние стальной лентой, отмечая сотни сажен колышками, описывая лес, измеряя и считая деревья.

Когда кончался хлеб или подходили близко к поселку, выходили из леса и отдыхали, разговаривали с людьми, разнообразили свою пищу, а если была возможность, парились в бане. Это было наслаждение, от которого никогда не отказывались.

Начальник партии Миланов как член лесоустроительного бюро "Потапов и К°" был заинтересован, чтобы работа совершалась скорее и дешевле. Он непрестанно подгонял начальников отрядов. Перед администрацией округа он, согласно своему правилу, старался "высоко держать марку", расхваливая качество работы и квалификацию своих сотрудников. В разговорах с администрацией он постоянно упоминал фамилии таких, по его мнению, авторитетных лиц, как Потапов, Давыдов, Бенигсон. Поднимая их авторитет, он считал, что поднимает авторитет лесоустроительного бюро и свой в том числе.

Землемеры были люди с опытом, но берегли свои силы, придерживались пословиц: "Работа не волк: в лес не убежит", "Работа дураков любит", "Тише едешь -- дальше будешь" и других в этом роде и старались только выполнить предъявляемые к ним требования, а где не на виду, сделать работу кое-как.

Таксаторы -- один окончивший лесной институт и трое студентов -- работали добросовестно, с интересом, стараясь дать все, что можно, и сделать это лучше. Но опыт у них был незначительный.

Окончивший институт еще имел двухлетнюю практику, а студенты или имели одногодичную практику, или работали первый год. Техники были студенты без практики, кроме той, что они получили в институте, когда под руководством преподавателей работали над составлением планов по нивелировке и по таксации.

Работа лесоустроительной партии шла без особых происшествий. Запомнились техникам два случая: один раз сильный ветер-ураган застал несколько групп на работе в старом лесу. Высокие сухие ели и сосны валились с треском и, того и гляди, могли убить рабочих и техников. Отряды искали спасения на лесных прогалинах и в молодом лесу. К счастью, все обошлось благополучно.

Другое происшествие было с техником Карлушей. Он разыскивал как-то в лесу один отряд и зашел на значительное расстояние от жилья. Надвинулась туча, и полил дождь. Карлуша увидел невдалеке надежную защиту от косого дождя. Это были громадные глыбы земли, вывороченные корнями двух упавших елей и стеной стоявшие среди леса. Третья ель своими ветвями накрывала эту стену. Карлуша быстро забрался в яму, образовавшуюся от вывороченных корней. Дождь хлестал кругом, но к нему попадали только капли.

Вдруг он насторожился: с другой стороны, из-за стены,образованной второй елью; послышался треск, и в яму стало вдвигаться что-то большое и темное. "Медведь! Я пропал!" -- в ужасе чуть не вскрикнул Карлуша и инстинктивно ухватился за зонтик, которым он защищался от солнца и дождя. Невольным движением он быстро раскрыл зонт, чтобы укрыться им от страшного зверя. С треском выпрямились упругие пружины. Он закрыл глаза. Медведь сделал резкое движение и с легким рыком бросился, но... не на Карлушу, а обратно. Когда Карлуша совсем пришел в себя, медведя как не бывало. Долго товарищи смеялись над этим приключением. Бесконечное число раз заставляли они Карлушу рассказывать, как было дело. И Карлуша неохотно, с причитанием, принимался за рассказ. Он как бы вторично переживал, делал широкие глаза, повторяя "мушенье", "мушенье". А товарищи смеялись и потешались.

Управляющий Гвоздилин сначала обрадовался лесоустройству:

- Будем знать, где сколько деревьев. Не нужно будет приказчиков и куренщиков задалживать деревья считать.

Но, когда он понял, что учет, производимый таксаторами, не заменит его счета, что лесоустройство имеет другие цели и что в результате использование леса будет ограничено, стал недовольно морщиться.

--Нагнали рабочих -- извольте кормить их, содержать их, давать им квартиры, лошадей. А какая с них польза? И без них неплохо работали.

Ярцев, чем мог, помогал лесоустроителям, не потому что он был выдвинут на работу в округ лесоустроительным бюро "Потапов и К°", а потому, что надеялся получить от лесоустройства данные, которые помогут ему поднять хозяйство округа.

Землемеры, таксаторы и техники охотно заходили к Ярцеву, где всегда встречали теплый прием, кипящий самовар, хорошую закуску и легкую выпивку.

Летом Ярцеву было не до скуки.

Приходилось спасать лес уже не от людей, а от стихии.

В тот год лето было жаркое, сухое.

Высоко над заводом поднимается пожарная вышка. Она была поставлена на камне, на высоком берегу Ляли, метров на сто выше завода.

С вышки, на сколько хватит глаз,-- все лес и лес. Только внизу дымит завод. Кое-где сквозь деревья, далеко внизу, блестит река Ляля, и на западе, на главном хребте, вырисовываются конуса Колпаков, и иногда в тумане маячит громада Конжаковских Камней.

-- Дюльдин, ты спишь?-- справлялся Ярцев по телефону.

-- Ни на момент... Огня добывал...

Сторож Дюльдин старик. Ему трудно сидеть на вышке. Устает, хочется спать. Но у Дюльдина есть ценное качество: он хорошо знает лес и может точно определить, где горит.

Бывает, что с вышки раздается звонок, и Дюльдин сообщает:

-- Огромадный дым на Нясьме.

Главный лесничий посылает рабочих тушить пожар. Опять звонок: горит на Яборовке!..

Туда направляется заведующий заготовками.

-- Горит на десятой версте.

Быстро посылают бригаду на паровозе.

-- У юртинских покосов горит!

По телефону дается приказ помощнику в Павду идти туда с случайно набранным народом.

Как-то с вышки послышался звонок:

-- Лесничин! Лесничин! Слышишь? Дюльдин говорит. За Яборовкой палы ходят... Где? За Яборовкой, говорю... У Малой Вогулки...

Посылать некого. Все служащие лесничества на пожарах.

Ярцев решает идти с заводскими рабочими сам, взяв проводником Кумбу.

-- Надо идти тушить. Бери десяток рабочих с завода... Да хлеба захватите... Далеко.

Через полчаса Ярцев с рабочими вышли в лес по направлению к Яборовке.

Шли долго. То проходили по старым вырубкам, заваленным вершинами и сучьями, то спускались в мрачные ельники, где ветки образовывали сплошной потолок. Обходили болота с густой травой и мелкими сосенками. Было жарко, душно. Комары и овод одолевали. Перешли Яборовку. Солнце уже склонялось к вечеру. Мошкара набивалась в рот, в нос, в уши.

Кумба остановился.

-- Сегодня не дойдем. Ночевать придется. Айда, тут у воды заночуем.

Расчистили место от сучьев, игл и моха. Развели огонь, подложили побольше гнилушек, чтобы дымом отгонять мошкару. Вскипятили чайник, перекрестились и заснули;

Чуть свет Кумба будил товарищей:

-- Вставай! Айдате! По холодку дойдем. По росе бы и огонь остановить ловчее.

Часа через полтора почувствовали запах дыма. Дальше -- больше. Перепрыгивают с кочки на кочку огоньки, то спокойно, ровно засветится пламя между деревьев, то вспыхивают яркие языки, с треском; охватывая куст можжевельника, и огненным вихрем с громким гудением взвиваются вверх по елке столбы пламени.

Рабочие растянулись цепью вдоль переднего, края огня, и стали забивать его свежими ветвями. Под ударами веток огонь затихал, тушение шло успешно, но линия фронта уходила направо и налево куда-то вдаль. И чем выше поднималось солнце, снимая росу под сенью леса, тем сильнее становился огонь и тем быстрее двигался он на рабочих. Пожар трещал и гудел, как прорвавший плотину весенний поток воды. Передовые огни справа и слева обходили рабочих.

Ярцев пошел на разведку.

"Тут-то мы его забиваем и тесним,-- думал он.-- А на фланге как? Конец где? С десятком человек не обойдешь".

А ветер крепчал, отрывал клоки пламени и бросал их вперед уже за линию обороны, туда, где, казалось, лес был отвоеван у огня. Рабочие нервничали.

Ярцев несколько растерялся: что делать? Выручил Кумба, который стал командовать, как будто ему это было привычным делом.

-- Ну-ка, робь, ребята! Дружнее. Отойдем вправо. Там болотце есть. Справа к нему прижмем пал, а влево держать будем. Только лопаты приготовь! Копать будем -- полосу расчищать...

Рабочие отступили перед огнем, отошли на полверсты и стали расчищать полосу от подстилки, чтобы встретить здесь огонь и не пустить его дальше. Но бушующий огонь в нескольких местах прорвал подготовленную линию обороны и быстро двинулся вперед. Пришлось расчищать новую линию.

-- Огонь слабеет! Ветер стихает... Дай-то бог,-- сказал кто-то.

Кумба оглянулся, и лицо его нахмурилось.

-- Понажми! Давай!

Рабочие, отирая капавший с них пот, работали с удвоенной силой. Теперь Кумба пошел на разведку. Он вернулся крепко озабоченный, но спокойно сказал Ярцеву:

-- Надо идти назад: ветер переменился.

И вместо того, чтобы прикончить ослабевший огонь, рабочие в недоумении пошли назад. Навстречу им потянуло дымом.

-- Скорее, скорее!--торопил Кумба. Но через несколько минут впереди показался огонь. Кумба остановился.

-- Опоздали. Огонь перекинулся за болото. Ну-ка, к - Вогулке! Может быть, там выйдем.

Рабочие поняли, что они обойдены. Спереди, сзади, справа огонь. Им вспомнились рассказы об охваченных со всех сторон пожаром и заживо сгоревших. Ярцев спросил Кумбу:

-- А дойдем до Вогулки? Не обойдет огонь?

-- Бог даст, не обойдет. Вот только низинку с ельником пройги. Там, не дай бог, если огонь захватит. Гущары недоходные.

Но ельник в низинке уже пылал сплошным огнем. Густые клубы дыма били вверх и растекались по небу, заслоняя солнце. Треск, свист, гул, грохот, взрывы --все это смешивалось в сплошной страшный хаос. Рабочие в ужасе остановились.

-- Назад! Скорее! -- прокричал Кумба, пересиливая шум пожара.-- Спокойно! Бог не выдаст -- огонь не тронет!

И он отвел людей подальше назад и остановился в раздумье. Они окружены. Ближе или дальше, но со всех сторон огонь. Нет реки, нет болота, где бы укрыться от сжимающегося кольца огня. Как найти выход? Встречный огонь... Он редко прекращает пожар, но проделать брешь надо...

Кумба повел рабочих навстречу огню. В мелком лесу, еще далеко от огня, он остановился:

-- Руби просеку! Вали на нее сучья! Быстро!

Рабочие не рассуждали. Его уверенность заражала их, и они работали изо всех сил:

-- Дружнее! Дай! Айда! Быстрее! Еще!--подбадривал он.

Скоро просека в несколько метров ширины и метров на сто в длину была прорублена. Стволы с ветвями, хворост, мох были свалены туда же. Люди стояли, тяжело дыша, и в ожидании смотрели на Кумбу. Вдали уже слышался нарастающий гул. Это двигался грозный, всесокрушающий лесной пожар.

Кумба стоял в раздумье. Ярцев не вмешивался, поняв, что задумал старый проводник.

А стена огня была уже близко. Рабочие начинали волноваться. Кумба не двигался, пока не почувствовал легкий ветерок, который тянул навстречу наступающей стене огня. Он медленно повернулся к рабочим и торжественно приказал:

-- Запаливай!

И по его слову рабочие подожгли хвою, мох и сушняк, сваленный на просеке. Огоньки захватывали сухую хвою, весело вспыхивали и разгорались. Скоро вся просека была в огне: искусственный пожар перед линией естественного. Огонь на пылающей просеке шел не по ветру, а навстречу стене надвигающегося пожара. И вот сошлись две стены и бросились друг на друга. С гулом, со свистом высоко взвилось пламя, и огонь поглотил огонь. Ему нечего было больше пожирать, все уже сожрал встречный огонь, только догорали и тлели мелкие ветви, да спокойно горела несрубленная, забытая в спешке сухая сосна.

Перед рабочими впереди огня не было. Радостно, благодарно они смотрели на Кумбу. А Кумба, нахмурившись, говорил:

-- Там горячо, спалит, обгорим. Обождать надо...

Но огонь, обошедший просеку с двух сторон, уже начинал свое наступление на рабочих. Кумба указал рукой:

-- Там близко болотце. За мною! Господи, благослови!

И, накинув на голову пиджаки, люди бросились вперед, где только что в мертвой схватке погибло встречное пламя.

Через несколько минут они былй в болоте. Их платье дымилось, местами была прожжена обувь, кое у кого опалены волосы. Но все были живы. Сильных ожогов не было. Дымящуюся обувь и одежду потушили горячей водой болота. Здесь же, на болоте, отдохнули и поели. Начинало темнеть.

-- Земля остыла! Можно домой! --скомандовал Кумба.

-- А как же с пожаром? -- спрашивали рабочие.-Кто тушить будет? У Вогулки он замрет или проскочит?

Ярцев и Кумба враз посмотрели наверх. Темные тучи затягивали небо, готовясь разразиться благодатным дождем.

Ярцев весело подбодрил рабочих:

-- Пошли домой. Без нас затушит!..--Сверху упало несколько капель, и по деревьям загудел веселый дождь.

В: середине следующего дня Кумба привел свой отряд на завод, а утром, как ни в чем не бывало, рабочие заняли свои места на бирже при погрузке досок.

Столкнувшись на Урале с грозными лесными пожарами, Ярцев серьезно задумался. На юге, в малолесных местностях, где он раньше работал, не встречалось ничего похожего. Здесь пожары были бедствием, с которым трудно бороться, с которым почти не боролись, как будто даже не сознавая ущерба его для народного хозяйства.

Ярцев внимательно присматривался к пожарам.

Конечно, встречающееся мнение, что пожар начисто уничтожает в лесу все деревья,-- неверно. Этого при пожаре не случается.

Беглый низовой огонь сжигает сухую траву, валежник, кустарники и мелкий подрост, опаливает нижнюю часть стволов. Такой пожар в сосновом лесу замедляет рост леса, убивает подрост, ухудшает почвенные условия и ведет к ослаблению деревьев, а на ослабленные деревья нападают короеды и другие вредители, которые могут привести к смерти дерева.

Опаснее верховые пожары. В жаркие дни, когда все в лесу высохло, огонь идет по кронам деревьев, охватывает их в одно мгновение и перекидывается дальше. Хвоя сожжена, и деревья уже мертвы.

Простояв на корню несколько лет, они сохнут, на них набрасываются короеды, усачи. Дерево гниет, валится.

"Лесные кладбища" -- старые пожарища часто встречаются в северных лесах. Среди буйной травяной растительности, высоких кипреев с малиновыми пирамидальными цветами, желтых "скипетров" и молодых березок или осин еще высятся одинокие, лишенные коры, сухие стволы. А в траве в беспорядке навалены лепные трупы. Больно за бессмысленно погибшее богатство. И такие пожарища тянутся на много верст. В них пропадают миллионы кубов древесины.

Ярцев мыслейно перебирал способы борьбы с пожарами, обращался к специальной литературе. Его одолевали тысячи вопросов и забот.

Определить по дыму место пожара трудно, но можно при помощи вышек. А как добраться до него без дорог, а часто и без троп? Можно долго блуждать в густых лесах и не попасть на место пожара. В высоком лесу дыма не видно. Только вблизи пожара тянет дымом, но с какой стороны горит -- не определишь.

Для тушения пожара нужны десятки и сотни рабочих. А где их взять? Завод далеко, деревень поблизости нет. Тем более, если время упущено и огонь разошелся далеко в стороны. А верховые пожары? Как остановишь огонь, бушующий в вершинах деревьев?

В это засушливое лето горели не только леса. Начались массовые пожары дров и шпал, сложенных вдоль узкоколейной железной дороги. Было основание считать, что причина здесь -- поджоги, чтобы скрыть недостаток материалов, который начал обнаруживаться в связи с предпринятой Ярцевым широкой проверкой. Недаром подрядчики стали массой сдавать дрова и требовали уплаты денег. Десятники незамедлительно производили у них приемку.

Распоряжение Ярцева было: прекратить приемку дров. Пусть охраняют дрова сами. Во время пожаров ни приемки, ни выдачи денег. Надо тушить пожары!

Подействовало ли это распоряжение, или повлияли другие причины, но пожары лесоматериалов, заготовленных у линии, прекратились.

Ярцев гордился и тем немногим, что он сумел сделать, буквально вырвав у администрации небольшие средства.

В незначительном поселке Юрты, где было два дома местных жителей и небольшая пожарная вышка, договорились с жителями, что за определенное вознаграждение они возьмут на себя тушение пожаров в районе их поселка. Никакой доплаты в случае большого пожара они не получат, но, если не будет даже ни одного пожара, они получат обусловленную сумму полностью.

Начали установку на вышках ориентировочных досок, по которым даже не знающий леса сторож мог с вышки сообщить о направлении дыма. Сообщение по телефону с двух вышек давало возможность в конторе засечками по плану определить место пожара.

Чтобы познакомиться, как поставлена борьба с огнем в других уральских округах, Ярцев побывал в Богословском округе, в Гороблагодатском, Невьянском и у Строганова. Там не оказалось ничего принципиально нового, чего бы не знал Ярцев: пожарные вышки, пожарные сторожа-огневщики, кое-где пожарные дружины и на пожарных вышках ориентировочные доски. Варьировалось только число сторожей и объездчиков и самая организация дела была значительно лучше.

Главный лесничий строгановских лесов Дубков повез Ярцева в лес за несколько верст от завода. Там они разложили большой костер, и, когда дым поднялся высоко Дубков вынул часы и назначил время, когда лесная стража будет здесь. Он смотрел на часы и говорил:

-Вот они увидели дым... седлают лошадей, погнали... осталось три версты... две версты... одна.

Раздался конский топот, и верхом на конях вылетели объездчики с нагайками в руках, готовые жестоко расправиться с нарушителями правил обращения с огнем. Дубкову пришлось спасаться самому и спасать Ярцева от объездчиков, которые в служебном рвении не сразу разобрали, кто были нарушители.

-- Видели? -- спросил Дубков, и его маленькие глаза заблистали торжеством. -- Вот как поставлена охрана в лесах графа Строганова!

Ярцев не ожидал ничего подобного. Он только нашелся подтвердить: "Хорошо, удивительно" и поздравил Дубкова с отличной постановкой дела.

-- По этому случаю следует выпить,-- предложил Дубков, и они поехали к нему.

После нескольких рюмок "смирновки" Ярцев спросил Дубкова:

- Это у вас повсюду так или только около заводов?

Дубков сощурил свои маленькие глазки и хитро посмотрел на Ярцева:

- Ну, разве это возможно повсюду? У нас есть леса, куда серый волк не заскакивал, черный ворон не залетывал.

Но не этот эффектный показ дисциплины заинтересовал Ярцева. "Это для хозяев. Это для графа",-- решил он. Ярцев вынес из строгановских лесов другое сильное впечатление: он нигде не видел захламленных лесосек, не встречал "лесных кладбищ". Подрастающие леса были прочищены, прогалины засажены лесом.

"Вот можно же заботиться о лесе,-- думал Ярцев,-- можно думать не только о доходе, но и о том, чтобы улучшать состояние леса. И дело, конечно, не в Строганове. Здесь чувствуются руки настоящих лесоводов. Ведь из крепостных Строганова вышел первый профессор- лесовод Теплоухов. Его сын, его внук руководят лесным хозяйством. Не для графской похвалы, а для лесного дела они работают".

Объезд соседних округов помог Ярцеву составить приблизительный план борьбы с пожарами. Не отрицая ни одного из применяемых способов, он сосредоточил внимание на трех существенных моментах: очистке лесосек, доступности всех частей леса и образовании пожарных дружин. Проект сводился к следующему: в дополнение к существующим дорогам прорезать весь округ тропами, по которым свободно могли бы доскакать на пожар, конные. Таких троп понадобится общей длиною около тысячи верст. По всему округу построить кордоны, где летом иметь по три-четыре конных огневщика (пожарных сторожа). Производить обязательную очистку придорожных полос от порубочных остатков. С этим планом Ярцев решительно направился к Гвоздилину.

Гвоздилин выслушал его со снисходительной улыбкой.

-- Вы уже не мальчик, Борис Сергеевич. Вы подумали, что вы предлагаете? Где же взять средства? Мы уже раз говорили с вами, и вы, кажется, поняли, что у нас нет таких средств.

-- Но ведь в смете есть сумма на тушение пожаров, на нее мы будем содержать огневщиков, и они в безопасное от огня время очистят дороги от порубочных остатков.

-- Ну, а тысяча верст конных троп? А ваши пятнадцать кордонов? Вы подумали, во что это станет? Тут пахнет десятками тысяч, если не всей сотней.-- Гвоздилин, видимо, раздражался.-- Да вы умеете считать? Или вы пришли ко мне шутки шутить?

Ярцев закипал, но сдерживался.

-- Я знаю,-- твердо произнес он,-- что в акционерном капитале нашего округа определено пятнадцать миллионов на лес и его разработку... Я не спрашиваю из них и полумиллиона. И вы знаете, что Давыдов поставил нам в обязанность поднять лесное хозяйство округа на такую высоту, чтобы оно было первым на Урале.

-- Та-та-та-та!-- иронически засмеялся Гвоздилин.-- Вот вы куда хватили! Вы, видно, не так поняли Евгения Федоровича. Пятнадцать миллионов на основные затраты -- на лесопиление, а не на лес. Зачем на лес такие затраты? Он сам растет, а мы его рубим. Вот укажете нам машину, чтобы дешево рубила,-- деньги найдутся.

Но Ярцев не хотел сдаваться:

-- А доходы от леса куда деваются? Продавая лес, вы берете с покупателя по четыре копейки с кубического фута срубаемого леса, а сколько футов вы берете? Больше двадцати миллионов. Это составляет почти миллион рублей!

Гвоздилин обрезал его:

- Не вам, господин старший лесничий, считать доходы округа. У вас есть свое дело. Вот что, Борис Сергеевич, деланно смягчился он,-- я как сослуживец скажу: вы все забываете про акционеров, про дивиденд. Пони- маете? И с председателем Евгением Федоровичем не рекомендую про это говорить. Не ре-ко-мен-ду-ю! Пудьте осторожны.-- И он многозначительно замолчал, довольный, что он, как полагал, смутил намеками Ярцева.

Ярцев хотел еще привести аргументы, но прочел в холодных глазах Гвоздилина такое равнодушие, что повернулся и пошел прочь.

"Что ему Гекуба? И что он ей? Он верный слуга капитала, акционерного хищнического капитала, а на остальное ему наплевать".

Ярцева беспокоили также громадные площади выгоревших лесов, "лесные кладбища", где погиб хороший лес, и росла только березовая или осиновая мелочь. Лес надо восстанавливать. Этого требует культурное хозяйство. Если же их нельзя сейчас же засадить, их надо так или иначе использовать. Нельзя оставлять в лесу без всякого внимания лысины и плеши. Но что же делать с ними?

Несколько помог делу объездчик Чаров. Он предложил Ярцеву, превратить старые горельники в Нясьминском районе, где он жил на зимовье, в покосы и пашни.

Чаров был примечательной личностью. Громадный, широкий, с кулаком величиной в тарелку, энергичный, он был в то же время строго дисциплинирован и почтителен с начальством. В молодости дагестанский казак Чаров состоял "в конвое его величества" и сопровождал царя в поездках по городу, стоя на запятках кареты. По окончании срока службы в конвое полковник Лосев направил его в Николае-Павдинский округ, где обещал ему спокойную работу в лесу.

Как-то Ярцев поручил Чарову очистить от срубленных деревьев и порубочных остатков "полосу отчуждения" узкоколейки. Хотя узкоколейка работала уже несколько лет, но так и не удосужились вычистить полосу. Сухие ветви и хвоя могли вспыхнуть от искры паровоза, сжечь заготовленные по железной дороге лесные материалы и вызвать в придорожных ельниках повальный пожар, но это никого не заботило.

Чаров прекрасно справился с задачей. Он сумел привлечь к работе переселенцев и в несколько дней очистил и обезопасил железную дорогу.

Набранных на работу переселенцев Чаров предполагал пустить и на очистку Нясьминских горельников. Соображения у него были основательные. В расчетах чувствовалась опытность, видно было, что он знаком и с сельским хозяйством.

Ярцев решил поручить ему превращение бесполезных площадей в сенокосы и пашни, в которых так нуждался округ, и однажды поехал с ним осмотреть намеченные площади.

В дороге Ярцев поинтересовался:

-- Чаров, как же вы, такой громоздкий, помещались иа запятках царской кареты?

-- Никак нет, господин главный лесничий,-- отрапортовал Чаров.-- Я таким прежде не был: на царской службе брюха не наростишь.

-- Как же так? Да называйте меня просто по имени отчеству.

-- Слушаю-с, Борис Сергеевич.

И Чаров стал рассказывать про свою службу ординарцем у Николая II. Говорил нескладно, но так убедительно, что трудно было отделить правду от вымысла. Он рассказывал, что должен был неотлучно находиться при царе. Спал за дверями его спальни, на пороге, ночью должен был раза два наведаться в его спальню, чтобы убедиться, что все в порядке. Он подходил к царской постели и осторожно прислушивался к дыханию спящего. Николай каждый раз нервно вздрагивал и спрашивал:

-- Это ты, Чаров?

-- Так точно, ваше величество, это я.

-- Ну, иди, иди спи.

Служба так измучила его, что он исхудал и "затосковал". Иногда, видя его состояние, Николай спрашивал: "Видно, к девкам захотел, Чаров? Иди. Только к ночи будь здесь..."

Ехали по лесным тропам, по старым пожарищам, где лошади приходилось переступать через упавшие стволы. Лошадь Ярцева не раз спотыкалась, между тем лошадь Чарова спокойно, как на ровной дороге, несла на спине восьмипудовый груз.

- Почему это так? -- спросил Ярцев.--Ведь я много легче.

Чаров снисходительно ответил:

- Конь седока чует, Борис Сергеевич.

Чаров, видимо, любил рассказывать про Николая II. Делал он это неумело, грубо, но в сочных красках и с какой-то неясной насмешкой: то ли он смеялся над самодержцем, то ли над собеседником. Правда и вымысел путались у него, но он и не пытался уверить, что все так было, как он рассказывал.

Местный урядник, считавший Чарова хорошей для себя компанией, нередко садился выпить с ним полдюжины пива или бутылку водки. Но, когда Чаров с хитрой улыбкой начинал свои анекдоты про Николая II, урядник подтягивался, принимал торжественный вид и официальным тоном предостерегал против возможных последствии. Чаров, нисколько не смущаясь, показывал ему из- под стола кулак величиною с тарелку.

Пробовал урядник заговорить с Чаровым об Ярцеве, причем старался подойти "умственно":

- Ваш главный лесничий высокого, говорят, образовании человек. Институты, говорят, разные превзошел. Как его понимать надо?

- Наше с тобой дело маленькое,--- отвечал Чаров.-- Пей знай вино. У тетки Матрены -- спасибо ей, благодетельнице: о. нас попечение имеет--за шестьдесят копеек бутылка куплена...

-- У Матрены, говоришь. А чья она, где живет?

-- Так тебе все и скажи. Ищи сам. Что я наших благодетелей тебе выдавать буду...-- говорил Чаров, насмехаясь над урядником.

На расчищенных Чаровым горельниках стали косить сено, сеять овес, сажали картошку.

Казалось бы, что использование горельников под сельскохозяйственные культуры в округе среди беспредельных лесов надо только приветствовать. Но не так посмотрел на дело соседний казенный лесничий Гробов. Узнав о расчистке горельников, он послал в губернский лесоохранительный комитет донесение, и в округ поступил грозный запрос, на каком основании округ превращает лесные площади в другой вид угодий. Здесь же предлагалось под страхом крупного штрафа снова превратить их в подлесные.

Ярцев настаивал, что надо протестовать против такого бессмысленного требования казенных лесничих. Губернское управление отменит его. Но Гвоздилин предпочел пойти другим, более простым и обычным для округа путем. Куда следует послали какую-то отписку с "соответственным вложением" в конверте.

Это был единственный случай, когда Гвоздилин на свой манер помог Ярцеву в его начинаниях. Никаких угроз, писем или предупреждений со стороны Гробова больше не поступало. В несколько лет двести десятин го- рельников было превращено в культурные земли.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Летом жизнь служащих значительно оживлялась. Наезжала учащаяся молодежь--родственники служащих. Для тех, кто жил в центральных губерниях или в Петербурге и Москве, было интересно побывать на далеком Урале с его горами, дремучими лесами и огнедействующими заводами.

В описываемое лето молодежи было особенно много, так как в округе работала лесоустроительная партия Потапова и геологоразведочная партия профессора Дюпарка. В той и другой партии были по преимуществу студенты.

К Ярцеву приехала жена его брата, Мария Осиповна, которая на детском языке именовалась Майосиня, с пятилетней дочкой Лялькой-Малькой и племянница Верочка с младшим братом Гошей, только что перешедшая в последний класс гимназии. К заведующему железной дорогой инженеру Савицкому приехала его племянница студентка медицинского института- Галя с двенадцатилетним братом Толей.

Осмотревшись несколько в новой обстановке, каждый стал входить в местную жизнь по своим интересам и пониманию. Приезжая Лялька-Малька с лукавым взглядом и торчащими косичками рассказывала местным подругам, что в Петербурге "кинематолы, молотолы", хвасталась, что ее мама "умеет ездить во втолом классе".

В характере Ляльки-Мальки была смесь лукавства и детского упрямства. Она называла жену Савицкого, Прасковью Ивановну, Молковьей Ивановной, и, когда ее поправляли, она пресерьезно уверяла:

- Я не могу сказать Пласковья Ивановна, я могу только сказать Молковья Ивановна,-- и оставалась при своем.

Про самое малое поколение рассказывать нечего. Когда Ярцева спрашивали, как здоровье его наследника, он неизменно отвечал:

-- Кричит. Все время кричит. И басом кричит.

У других наследники тоже нередко кричали, но у некоторых были и тихие. Но все они исправно марали свои пеленки.

Группа подростков чувствовала себя на Урале великолепно. Бегали в лес, к реке, смотрели, как выгружают из воды бревна, как грузят вагоны узкоколейки, иногда они проникали на завод, и здесь им никогда не надоедало, и не было времени пересмотреть все, а если машинист брал их на паровоз, радости, а потом и разговорам, не было конца.

Интереснее всего Ярцеву было наблюдать за студентами. Молодые люди часто устраивали прогулки в лес, собирались друг у друга, много шутили, смеялись, пели. Иногда у иих возникали и серьезные разговоры о жизни, по чаще всего молодежь просто развлекалась. Все вокруг казалось им простым и беззаботным.

Простоватый студент Карлуша ходил по пятам за Верочкой, повторяя все время: "Мушенье, мушенье". Но на нее наибольшее впечатление, кажется, производил студент-таксатор Родин, высокий, с пробивающейся бородкой и живыми черными глазами.

Серьезной Галей, с лучистыми добрыми глазами, сильно увлекался старший таксатор Вольский.

Молодая компания задумала поставить спектакль. Студентам-лесоустроителям нельзя было посещать репетиции, так как им часто приходилось отлучаться в лес. Место их заняла местная молодежь, по преимуществу конторщики, и в том числе "покоритель сердец" Тюлькин, худой, прыщеватый, узколобый, но с большим апломбом. Приезжие девушки приняли участие в спектакле все и даже Майосиня.

Много ходить, гулять Мария Осиповна не любила, но она очень охотно ездила с женою Ярцева Ольгой Васильевной кататься. Ей все было интересно "в деревне". На прогулки она брала с собой Ляльку - Мальку.

-- А скажите, Ольга Васильевна,- спрашивала Майосиня,-- вы болели каменной болезнью? Говорят, на Урале ею должны переболеть все приезжие. Это очень больно, когда камни выходят?

-- Совсем не больно,-- отвечала, улыбаясь, Ольга Васильевна.-- Только в кармане пусто становится. Никак не удержишься от покупок. Такие красивые камешки. Например, солнечные топазы! Аквамарин цвета морской воды! А рубины -- как капли крови! А малахит, орлец. Обязательно хочется купить. Это наши мужья говорят -- у нас каменная болезнь. Но, рассказывают, есть на самом деле каменная болезнь, когда ученые минералоги теряли сознание при виде необычайной красоты камней, падали с гор и убивались... А мы так... балуемся... забавляемся... Но вот чудо -- александрит! Днем он, как аквамарин, а при вечернем свете малиново-красный! Не поверишь, если сама не посмотришь!

И у них начиналась оживленная беседа про камни и уральские изделия из цветных камней, золота и платины.

Спектакль состоялся и сошел превосходно. Так, по крайней мере, думали невзыскательные зрители, а исполнителям было очень весело, что собственно и требовалось. Студенты-лесоустроители вырвали-таки время, чтобы побывать на спектакле. Они усиленно аплодировали своим избранницам: кто Верочке, кто Гале и все без исключения Майосине преподносили огромные букеты полевых цветов. Артисты сияли от удовольствия.

Когда овации умолкли, Миланов пригласил всех артистов в дом лесоустроителей, где им предложено было роскошное угощение. Лучшая повариха завода изготовила пельмени. Сначала подали вареные пельмени, жирные, ароматные, потом мелкие, жареные, с пряным запахом. На столе стояли зубровка, тминная, "несравненная" (рябиновка), сливянка. Ужин закончился компотом и торжественно внесенными Карлушей двумя бутылками шампанского. Пили за артисток, за артистов, за лесоустроителей.

После приятных вечерних впечатлений и веселого, вкусного ужина молодежь пошла гулять.

И тут-то самоуверенный Тюлькин почувствовал себя лишним. Верочка и Галя не обращали на него никакого внимания. Так они были увлечены свиданием после недельной разлуки со своими поклонниками. Тюлькин мог только злорадно поглядывать на Карлушу, который тоже печально плелся позади.

-- Смотрите! Смотрите!-- закричал Карлуша, высоко поднимая руку с почтовой маркой. -- Я выполняю распоряжение нашего высокого начальства Миланова. Он приказал высоко держать марку.

Немного посмеялись и опять забыли про Карлушу;

Решили пойти гулять через речку, на пожарную вышку к Дюльдину.

- Там хорошо: комаров нет...-- предложил кто-то.

Пошли.

Была уральская белая ночь. Тихо плескались струи Ляли о деревянные устои моста, призрачно стояли в тихом свете до самого верха гористого берега старые сосны и лиственницы. Светлая заря охватывала всю северную часть неба, так что в ее сиянии погасли звезды Большой Медведицы.

Шли не по дороге, а по крутой тропочке прямо на скалу, между деревьями, с камня на камень. Это было труднее, но интереснее. Карабкались, весело разговаривая, перекликаясь, помогая друг другу.

Тюлькин незаметно отделился от молодежи и куда-то исчез.

Молодежь добралась на верх горы, поднялась по легким ступенькам на самый верх вышки и замерла в восхищении. Под ними во все стороны, насколько хватал глаз, темнел лес. Далеко на западе розовели вершины Уральских гор. Чуть заметный свежий ветерок тянул с востока, где все ярче разгоралась золотистая заря. Просыпались птицы. С радостным чувством молодежь встретила ясное, как бы омытое росою, большое огненное солнце, показавшееся из-за далеких вершин леса. Под утренними лучами загорались зеленым цветом верхушки сосен и блистала разноцветными каплями роса. Но вот кто-то зевнул, за ним другой, и всем захотелось спать.

Усталые, но веселые и довольные подходили молодые люди к дому. Вдруг они увидели, что навстречу им идет взволнованный Ярцев.

-- Так рано. Куда это вы собрались, Борис Сергеевич?-- встретили его приветливо, студенты. Но Ярцев не ответил на приветствие, а сердито обрушился на них:

-- Где были вы? На вышке? Так я и знал. И что вам понадобилось там в такую рань?

Верочка смущенно схватила за руку Ярцева и старалась привлечь его внимание. Галя смотрела на него широко раскрытыми глазами. Родин вспыхнул и раздельно, отчеканивая каждое слово, обратился к Ярцеву:

-- Позвольте, Борис Сергеевич. Вы забываете, что перед вами не дети, что ни Галя, ни Верочка не должны вам давать отчета, где, когда и с кем они гуляли...

Ярцев отмахнулся:

-- Да не в этом дело! Пусть гуляют, я не стесняю их. Но мне надо знать, вы ли звонили мне с вышки, что лес горит?

-- Да нет же, ничего подобного! -- заверяли все...

-- Но полчаса назад меня подняли с постели: с вышки сообщали, что лес горит, надо срочно посылать тушить... Я соединился с вышкой. Звоню, звоню -- нет ответа. Наконец, Дюльдин отвечает: только что поднялся наверх, дыма не видно, а были на вышке "скубенты с девками". Говорит, видно, они и звонили...

Все с изумлением смотрели друг на друга. Вдруг Карлуша догадался:

-- Тюлькин! Такая мерзавес Тюлькин! Скандал! Скандал! Она звонил!

Карлуша был прав. Это звонил, но совсем не с вышки, Тюлькин, желая насолить своим соперникам. Он, наверное, заранее радовался той взбучке, которую, по его мнению, молодежь должна была получить от Ярцева. Но Тюлькин ошибся.

Весело смеясь над незадачливым Тюлькиным, молодежь пошла с Ярцевым пить чай. Было весело, шутили, разговаривали.

Вольский стал декламировать: Я пришел к тебе с приветом

Рассказать, что солнце встало,

Что оно горячим светом

По листам затрепетало...

Послышался звонок в соседней комнате. Ярцев поморщился:

-- Опять телефон. И кому это сегодня не спится!

Карлуша вскочил.

-- Сидите, Борис Сергеевич! Я подойду. Опять этот Тюлькин.

Он пошел. Слышно было, что он никак не поймет, что говорят.

-- Что?.. Что?.. Не понимаю! Задавила?.. Кто?.. Сосна?.. Не слышу!.. Это рабочего?..

Все затихли. Ярцев нервно встал и пошел к телефону.

-- Говорите раздельнее. Слушает Ярцев... Вынули из петли?.. Мертвая... Вызвать понятых...

Ярцев вернулся в столовую. Все широко открытыми глазами смотрели на него. Он молчал. Но нельзя было молчать: пытливые молодые глаза требовали ответа. Ярцев тихо, сдавленным голосом произнес:

-- Ночью повесилась Анка.

-- Какая Анка? Маленькая рассылка? С копной волос?

-- Она...

Кто вскочил с места, кто сидел в оцепенении. Верочка непонимающими глазами смотрела перед собой и вдруг вскрикнула, уронила голову на руки и громко зарыдала.

Ярцев поспешно вышел из дома. За ним последовали таксаторы. Не надо было спрашивать, где произошло несчастье: рабочие и служащие бежали в одну сторону. Там, на краю поселка, на старой ели, висело тело девочки. Взглянуть в ее лицо у Ярцева не хватало силы.

На некотором расстоянии от дерева растерянно стояла толпа, а конюх-подросток, то разгораясь от необычайного происшествия, то запинаясь, размахивая руками, рассказывал:

-- Только что солнышко показалось, погнал я коней пастись... Тут, мимо ели погнал. Кони-то вперед бегут -- дорога знакомая... Да как шарахнутся от елки в сторону!.. Мать ты частная!.. Висит... Не шевелится!.. Я к ней: Анка! -- Почернела... -- Судорога перехватывала его горло, и он, стараясь не смотреть на елку, куда влекло его глаза, с трудом шептал: -- ...Я как спугался! Коней забыл!.. Бегом на конюшню, к старшому. Девка, кричу, удавилась... Девка!.. На дереву висит...

-- Надо ее снять!-- распорядился Ярцев.

-- Не тронь! Нельзя без урядника,-- послышались голоса.

-- Снять! Может, она еще живая!..

-- Какая живая! Может, с вечера здесь болтается. Не трожь. В ответе будешь!

Ярцев подошел к елке.

-- Кто мне поможет?

Увеличившаяся к тому времени, мрачная, сосредоточенная толпа отступила дальше.

-- Дайте лестницу!

Кто-то побежал за лестницей, а к Ярцеву робко подошел лесник, и с лестницы, перерезав веревку, они осторожно сняли и положили на росистую траву тело. Солнце, поднявшись над деревьями, осветило горячими лучами посиневшее лицо. Ярцев наклонился над ним, стараясь уловить дыхание. Но какое могло быть дыхание: девочка была холодна.

Едва сдерживая рыдания, он посмотрел кругом пустым взглядом. Из толпы подходили рабочие, женщины, стараясь взглянуть в лицо мертвой.

Вдруг послышался гортанный окрик:

-- Прочь пошли! Нечего смотреть! Кто смел трогать!..

Это был грузин Доберидзе, посланный Гвоздилиным навести порядок и поскорее увезти мертвую от взглядов рабочих.

Рабочие стояли насупившись. Из-за спин послышался голос:

-- Убийцы!.. Девку загубили.

Толпа зашевелилась. Многие голоса кричали:

-- Сволочи! Кровопийцы! Мало, что кровь пьют, им девчонку подай! Кобели! Суда на них нет! Бога не боятся! Ребенка... ребеночка погубили...

Расталкивая народ, подъехала телега с двумя сторожами. По приказу напуганного Доберидзе, тело положили на телегу и повезли к заводу -- сохранить до приезда урядника.

Рабочие медленно расходились, кто на работу, кто, свободный от смены,-- домой. Весь день работа шла плохо. Рабочие или мрачно молчали или, собираясь в уголках группами, тихо о чем-то шептались. По временам слышались угрозы: "Довольно! Попили нашей кровушки! Подождите! Разделаемся!"

Служащие, особенно старшие, ходили сосредоточенные, молчаливые, стараясь не глядеть в глаза друг другу и особенно начальству. У себя в квартирах они возмущались Гвоздилиным, жалели девочку: "И поплакать над ней некому, далеко от матери".

Виновник этого трагического события Гвоздилин у себя дома в волнении ходил по столовой, закуривая папиросы, затягиваясь ими, и бросал:

-- Барышня! Подумаешь! Мало ей десятирублевки! Дура. Не было бы неприятности... Пристав -- тот не посмеет... А вот жена... Хорошо, что уехала к своим.

Он крепче затянулся папиросой, освежил лицо одеколоном и с надменным видом пошел в контору. При входе коротко бросил служащим обычное "Здравствуйте!" и уселся в кабинете, показывая всем своим видом, что ничего не случилось. В сущности он трусил, но сумел, не показав никому своего страха, просидеть в конторе весь день.

Вечером, усталый от напряжения, Гвоздилин тревожно ходил по своей квартире. Прислуги не было. Он был один. Прислушиваясь, вздрагивал от каждого шороха.

Вдруг с сильным треском разлетелось стекло, и камень ударил его в руку. В ужасе он бросился в другую комнату, но и там разлетелось окно, и камень пролетел мимо его головы. С криком "Помогите!" он нашел в себе силу выключить свет, подполз к окну и выпустил в темноту всю обойму браунинга. В квартиру ворвались Доберидзе с несколькими сторожами.

Увидев, что опасность миновала, бледный, с трясущимся подбородком, Гвоздилин вышел из темной комнаты и обрушился на них потоком брани, требуя ареста бунтовщиков и немедленного вызова урядника.

К полночи прискакали взбудораженные стражники, обошли все казармы и бараки, допрашивали с пристрастием, но ничего не обнаружили. Чтобы показать свое старание, они даже увезли с собою трех рабочих, но за отсутствием каких бы то ни было улик, через несколько дней отпустили их.

Неотпетое тело было зарыто в глухом лесу у болота. Матери и деду удалось упросить сторожей указать место, и долго к дорогой могилке приходили плакать и проклинать жестокую жизнь женщины и девушки.

***

По доносившимся из барака голосам и беспокойно входившим и выходившим людям можно было заметить: что-то случилось. Сильно наклонившись, чтобы не ушибить лоб о низкую притолоку, Ярцев переступил порог и остановился. В первые мгновения он ничего не мог разглядеть: маленькое окно, заткнутое какими-то тряпками, пропускало скудный свет. На нарах кто-то стонал, и около него растерянно суетились люди. При появлении Ярцева они остановились и замолчали.

-- Что случилось, друзья?

Несколько человек, перебивая друг друга, заговорили:

-- Убило лесиной... Порезало... на топор упал... суком по плечу...

Раненый лежал и стонал. Это был сын Кумбы Иван.

Из расспросов и осмотра раненого Ярцев установил, что застигнутые грозой и ливнем в лесу шпалотесы пошли домой, но по дороге сорвавшимся с дерева суком сбило с ног Ивана, и, падая, он напоролся на свой же топор. Суком переломило ему плечо, и рука повисла, а топором раскроило бедро. Товарищи донесли его до барака, кое-как перевязали и хотят, нести в больницу в Павду.

Раненый слабым голосом рассказывал:

-- Как ударило по шее, думал, громом убило... Стал подниматься, а рука как чужая... Ни поднять, ни шевельнуть-- висит, а из порток кровь хлещет... А что случилось -- не понять... Спасибо, товарищи подсобили...

В Павде раненого сдали в больницу.

Врач, осмотрев рабочего, сказал:

-- Здорово изломали человека. Ну, бог даст, поправим. Резаная рана неглубокая -- заштопаем прорешку, хорошо будет... А как с плечом -- не знаю: кость раздроблена.

Ярцев был подавлен происшедшим. Анка, Иван и еще многие другие жертвы капиталистического произвола стояли перед его глазами.

"А ты? Что сделал для них?" -- спрашивал он себя.-- Конечно, были попытки с его стороны облегчить положение рабочих, но какие жалкие, редкие попытки! Нет, мы, интеллигенты, способны только сочувствовать тяжкой участи народа, только возмущаться, когда сталкиваемся с вопиющим безобразием, надругательством над народом, и -- ничего больше".

Ярцев снова вспомнил свои студенческие годы, своих друзей. Кем сейчас стал Потапов, он знал. А что с Юрминым? Далекий от политики и в студенческие годы, он, наверное, удалился в мир "чистой науки", стал оторванным от жизни кабинетным ученым?

"Может быть, это самое лучшее",-- заканчивал свои мрачные размышления Ярцев.  ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Совсем неожиданно Ярцеву вскоре пришлось повстречаться с ЮрМИНЫМ.

Управление округа получило извещение, что такого-то числа заготовленные округом в казне бревна будет свидетельствовать старший лесной ревизор. Управляющий поручил Ярцеву поехать.

-- Вам обязательно надо поехать самому. Не приказчика же посылать к старшему ревизору. Он, говорят, штучка... Ничего не берет. Надо ему сделать уважение... поехать самому.

Ярцев поехал.

Когда он входил в помещение десятника, ему навстречу поднялся высокий, слегка сутулый лесничий с окладистой черной бородой и стал исподлобья, сверх очков, всматриваться в него:

-- Ярцев! -- закричал он. -- Он и есть. Борис Сергеевич! Вот где пришлось встретиться! А я гадал -- тот или нет Ярцев,

Ярцев всматривался, и вдруг широкая улыбка осветила его лицо.

-- Гриша, Григорий Павлович! Ты какими судьбами? Вот не ожидал!

-- Я-то просто. Со школьной скамьи... по чиновничьей дорожке. Ну, правда, не совсем гладко. Но это потом... А ты-то как? Ведь ты был у нас в институте... деятелем. А потом исчез. Много что про тебя говорили: "Кресты, высылка...

-- Да, было кое-что. Была и предварилка в Петербурге, и высылка, и жизнь за границей... Да мало ли что было. А теперь главный лесничий Николае-Павдинского горного округа. Исправник за руку здоровается. Директор Русско-Английского банка милостиво разговаривает... Но как ты изменился?

И, перебивая друг друга вопросами, беспорядочно, смеясь над собой и возмущаясь служебной обстановкой, они всматривались друг в друга. Да. Изменения большие. Ярцев пополнел, окреп, как будто вырос. На виске был клок седых волос, и по временам подергивалась правая щека. Юрмин отпустил большую бороду, слегка согнулся, не расставался с очками, в волосах проглядывали серебряные нити.

-- Однако надо и на работу. На плотбище нас давно ждут,-- наконец опомнились они и, сопровождаемые казенным объездчиком и десятником округа, по тающему снегу пошли на реку к штабелям бревен.

-- Меряйте!--приказал Юрмин.

Пока лесная стража и десятники обмеряли верхние торцы бревен, Юрмин беседовал с Ярцевым, не обращая внимания на работающих. Оба были уверены, что в присутствии лесного ревизора лесники добросовестно выполнят свое дело.

Затем они вернулись в помещение десятника и пили чай, с удовольствием продолжая воспоминания.

Когда Юрмин, после окончания института, приехал в Екатеринбург, ему предложили должность заведующего лесами в посессионном (частновладельческом) округе.

-- Поезжайте в Осиновск,-- сказали ему.-- Других вакансий сейчас нет. Послужите, присмотритесь, поучитесь. А там посмотрим.

Лесное управление в посессионных округах было организовано на удивление нелепо. И лесничие дач, называемые "смотрителями лесов", и лесная стража состояли в двойном подчинении. Они считались на службе горного управления, приводились к присяге, носили форму, а за выслугу лет награждались медалями и почетными кафтанами. Но жалование они получали не от горного управления, а от заводоуправления и подчинялись ему в лице старшего или главного заводского лесничего. Главный лесничий принимался на службу независимо от горного управления и ни в каком отношении не был подчинен ему. Только в случае нарушения правил лесного хозяйства он мог отвечать перед горным управлением, но не лично, а как представитель округа.

Наблюдение за лесным хозяйством осуществлялось, по положению, через ревизоров управления, которые раз в год приезжали в заводской округ. Повседневное же наблюдение должен был вести живущий в округе "заведующий лесами" -- представитель горного управления -- маленький чиновник, получающий небольшое жалование.

На должность такого заведующего и прибыл в Осиновский посессионный округ Юрмин.

Уже первое знакомство с положением дела сильно обескуражило Юрмина. На его обязанности лежало контролировать лесное хозяйство округа. Но как это было сделать? И управляющий округом, и главный лесничий, и лесничие дач отнеслись к нему очень предупредительно, лесная стража была почтительна, но ясных ответов на его вопросы не давали. Смету на рубку леса, утвержденную горным управлением, ему показывали, давали план, весь исчерченный лесосеками прошлых лет и текущего года. Но лесные дачи не были разделены на кварталы, так что определить, верно ли нанесены лесосеки на план и соответствует ли место рубки плановому, было очень трудно. Выяснению этого лесная стража не помогала, а скорее мешала. На вопрос, обращенный к объездчику: "Где в твоем участке рубка?" -- тот показывал несколько лесосек, но все ли это были лесосеки, соответствовали ли они плану -- невозможно определить. При всей почтительности к заведующему все лесники, а особенно старые объездчики в дарственных кафтанах, обшитых галуном, и с большими медалями на шее не говорили ни слова, которое могло бы повредить округу. Видимо, они были хорошо вышколены.

После кропотливого осмотра лесов в течение недель, хождения по лесосекам и вырубкам Юрмин пришел к выводу, что рубка не соответствует плану и значительно превышает разрешенную. Он указал на это главному лесничему округа Крыночкину, прибавив, что обязан доложить горному управлению. Крыночкин пробормотал что-то невразумительное и деланно веселым тоном пригласил его к себе: "Заходите, познакомимся получше, в картишки перекинемся, сделаем маленький закусон".

Юрмин не пошел к нему. Через несколько дней ему завезли во двор три сажени прекрасных сухих березовых дров. Думая, что здесь какая-то ошибка, он пошел к Крыночкину, но тот очень просто заявил, что "у нас это так полагается, мы доставляем дрова всем нашим служащим". И тут же прибавил:

-- Я виноват, что не предупредил вас. У нас полагаются казенные квартиры нашим - служащим. Мы попросим вас составлять отчеты для горного управления. За это мы будем платить вам сто рублей в месяц. Так было у нас с прежним заведующим лесами.

В полном смущении Юрмин ушел.

"Ведь это взятка. Самая настоящая взятка,-- решил он.-- Я на это не пойду." -- И он написал доклад в горное управление.

Юрмина вызвали в Екатеринбург к главному лесничему горных заводов.

Главный лесничий Горский, большой, неподвижный, заплывший жиром, сидел, развалившись в кресле. Он встретил Юрмина сурово.

-- Что это вы вздумали доносы на заводоуправление писать и подводить уважаемых людей под неприятность! Управляющий округом представил соответствующие объяснения, и вам, очевидно, будет плохо.

-- За что же, ваше превосходительство? Что я писал -- всё истина. Там вопиющие нарушения...

-- Это как посмотреть... Впрочем, не вам рассуждать... Одним словом, мы отзываем вас из Осиновского округа. Пока будете при управлении, а там посмотрим...

Пораженный и непонимающий Юрмин вышел от него. В приемной он наткнулся на небольшого лысого человека. Тот сочувственно посмотрел на него:

-- Григорий Павлович! Вы меня не помните. А лесной институт? Помните: Сдобнов? Работаю здесь ревизором. Вы у нашего генерала были? Знаю вашу историю. Успокойтесь... -- и он увел Юрмина с собой.

Вечером в ресторанчике они по-дружески беседовали. Сдобнов рассказывал Юрмину про бюрократизм, взяточничество и подхалимство, существующие среди чиновников горно-лесного ведомства.

-- А во главе этот заплывший жиром подхалим-чиновник. Рыба с головы воняет,-- говорил Сдобнов.-- Вы ни в чем не виноваты, вы правы, он сам послал в округ извещение о штрафе, а когда по жалобе округа главный начальник запросил его в чем дело, он струсил и все свалил на вас. Бегите отсюда, хуже нигде не будет.

- А почему же вы, Яков Иванович, сидите здесь?-- спросил Юрмин.-- Вам же нетрудно найти себе работу но душе.

- Стар уже я стал... Лень одолела. Искать, ездить, волноваться... А здесь меня хоть не трогают...

Юрмин вернулся в Осиновск, чтобы ликвидировать свои дела.

Неожиданно к нему явился рассыльный с приглашением к управляющему Лямину.

Лямин принял Юрмина очень любезно. Усадил его в кресло. После ничего незначащего начала он стал говорить откровенно:

-- Вот что, молодой человек, так из вашего доноса ничего и не вышло. Вы, видно, еще не знаете нас. Уральцы шутить не любят. Но не в этом дело. Я убедился, что вы умеете работать... Бросьте вы горное управление. Идите к нам главным лесничим. Триста рублей в месяц. Квартира с освещением и отоплением. Тройка лошадей. Все.

От полной неожиданности Юрмин нашелся только задать вопрос:

-- А Крыночкин?

- Что Крыночкин! -- прервал. Лямин.-- Крыночкин молодец, с рабочими -- орел, умеет войти в кабинет, все выполнит, только дурак. Исполнителем, помощником он может быть, но куда ему главным лесничим! Он помощником и умрет. А вы поставите дело хорошо, чтобы не было этих нарушений. Договорились?

Юрмин обещал подумать и дать ответ через два дня.

Сначала ему казалось совершенно неприемлемым пойти работать среди тех нарушителей, с которыми он только что боролся, но воспоминания о толстом "генерале" Горском и советы Сдобнова заставляли его переоценивать работу в округе. Он тешил себя мыслью о возможности перестройки лесного хозяйства, которую он сумеет провести. Через два дня Юрмин, придя к Лямину, дал свое согласие быть главным лесничим Осиновеких заводов.

Теперь Юрмин вошел в лес как хозяин. Он любовался на темные ели, могучие сосны, с радостным чувством видел молодой дружный подрост и хмурился при виде густой травы, сплошь покрывавшей вырубленные лесосеки. Нагибаясь к земле, он близоруко вглядывался: есть ли ростки под травой.

В то же время он глазом специалиста оценивал лес, поспел ли он к рубке, не надо ли убрать березу, которая забивает сосну, и прикидывал, сколько можно взягь из леса древесины.

Поставленная перед ним задача была нелегкая. Заводоуправление требовало дать заводам сто двадцать тысяч кубических сажен дров[1]. Из них сто тысяч в виде угля, а остальные дровами. Между тем горное управление 1 Один миллион сто пятьдесят тысяч кубических метров дров разрешало брать из приписанных к Осиновским заводам дач не больше как семьдесят -- семьдесят пять тысяч. Где было взять недостающее топливо?

Заводоуправление использовало торф, сучья, собираемые после порубки, остальное топливо брало в лесу самовольно, стараясь скрыть эти рубки и представляя в горное управление дутые отчеты. Прежние заведующие лесами утверждали их.

Юрмин стал подсчитывать, сколько можно взять из леса сухостоя и валежника. С громадными усилиями и всякими натяжками ему удалось найти в лесу еще тысяч десять. Увеличить дальше пользование он не видел никакой возможности. Оставалось или переводить заводы на каменный уголь или пойти на сокращение заводского действия.

Юрмин пробовал говорить об этом с инженерами округа. Они были против каменного угля: и поблизости его нет, и печи не приспособлены, и чугун будет хуже -- с уральским древесноугольным чугуном и сталью может равняться только шведский металл, выплавляемый на древесном угле.

Юрмин доказывал, что лес, а не руда, должен определить производительность заводов. Если уничтожить лес, руда останется в земле: нечем будет перерабатывать ее, а если использовать лес разумно и брать только прирост, лес сохранится на вечные времена, и заводы будут работать, пока в недрах не истощится руда.

Лямин не вступал в споры. Он нетерпеливо выслушивал Юрмина и обрывал:

- Это все философия. Вы понимаете,- чего я требую? Выполняйте.

Крестьяне узнали, что приехал новый лесничий "из самого Петербурга", и пришли к нему жаловаться на Крыночкина, который был помощником Юрмина.

-- Совсем прижал. Копеечку на короб прибавить не хочет. Бьешься, бьешься -- едва на хлеб хватает. А он говорит: "Ежели копейку вам, мне по полкопеечки". Помоги, Христа ради!

Приходили мастеровые, как звали заводских рабочих.

-- Господин лесничий. Мы насчет дровишек... Не дает Крынка. "Покосы, говорит, имеете". А при чем тут покос?.. Деды и прадеды его расчищали, а дрова -- по закону. |

Юрмин не понимал и обращался к Крыночкину. Тот развязно объяснял, что мастеровым полагается по пять сажен дров в год на двор, но вместо этого теперь разрешается выделять лесной надел. "Мы даем покос с лесом. Чего же еще лезут? Пусть с покосу пользуются. А он свой продает и опять к нам за дровами идет".

Юрмину все-таки было непонятно, почему же рабочий недоволен и почему заводы наделяют мастеровых покосами. Крыночкин снисходительно объяснял: "Так с лесной десятины мы по трети сажени в год берем, а сенокосная что нам дает? А лесу нам самим не хватает. Дело ясное".

Юрмин понял "хитрую механику" Крыночкина. Если десятина леса давала в год одну треть сажени прироста, то, чтобы отпускать, как полагалось рабочему, в год по пять сажен дров, надо для этой цели выделить пятнадцать десятин леса. Их можно было отдать рабочим, как лесной надел и освободиться от обязанности снабжать их дровами. Вместо леса завод предлагал рабочим лесные покосы, ненужные заводу, на которых было мало леса. Рабочие охотно брали в надел покосы, так как сено помогало им держать лошадей и корову, а что лес на покосе не надолго обеспечит их, они не обращали внимания: "В лесу своем жить -- да о лесе думать". А в случае острой нужды продавали лес с покосов купцу или тому же заводу и оставались без дров.

Надо было обдумать, как поступить.

Но этого делать не пришлось.

Лямин пришел к заключению, что его выбор неудачен: слишком много Юрмин рассуждает, а заводы не обеспечивает горючим. Лямин стал все чаще обращаться к Крыночкину ("Этот без разговора выполнит"), а Юрмину сообщил однажды, что через месяц он может считать себя свободным.

***

После увольнения со службы в посессионном округе Юрмин с сознанием правоты и честно исполненного долга покинул Осиновск. У посессионеров он решил больше не работать. Идти на частные заводы не хотелось. С горнозаводским лесничим он не хотел иметь дела. Оставалось только казенное лесное ведомство, леса лесного департамента, которым заведовало Пермское губернское управление государственных имуществ.

Так Юрмин очутился в Верхотурье старшим среди лесничих Верхотурского уезда.

Широтой, разнообразием и содержательностью своей работы Юрмин не мог похвастаться. Его помощники нарезывали лесосеки, примерно определяли количество деревьев, годных на товарные бревна, и оценивали лес. Делянки продавались на торгах. Лесная стража наблюдала, чтобы все годные к продаже деревья были вырублены покупателями, так как оплата купленного делалась по учету заготовленного. Кроме этой работы, лесная стража должна была охранять лес от порубщиков и тушить лесные пожары. Как лесничий Юрмин руководил этой работой и вел детальный учет, где и сколько заготовлено, сколько это дает дохода казне, где покупатели нарушили правила и сколько взыскать с них. По самовольным порубкам он привлекал порубщиков к ответственности. Как ревизор он наблюдал за такой же работой лесничих и от времени до времени выезжал лично проверить заготовленный покупателями лес. Все это и были его обычные дела, не дающие ничего ни уму, ни сердцу.

Юрмин искал возможности вести научную работу. Его увлечение естественными науками, и особенно ботаникой, не погасло. Он по-прежнему интересовался живой природой и естественно-историческими условиями, которые окружали его. Куда бы он ни попадал по своим служебным делам, он повсюду приглядывался к растениям и насекомым, стремясь полностью изучить живой мир Урала. За несколько лет работы на Урале он создал богатые коллекции. Писал небольшие статейки в специальные журналы, и имя его, как исследователя Урала, начинало получать известность.

Но все это было случайным. Будучи связан службой, Юрмин не мог поехать в продолжительную экскурсию, принять участие в научной экспедиции. Кроме того, он чувствовал себя на Урале одиноким.

Большое удовлетворение получил он, ближе познакомившись в Екатеринбурге с Уральским обществом любителей естествознания, или УОЛЕ, как называли его. Он с удовольствием входил в особняк около Монетного двора, где помещался музей общества. В вестибюле на пьедестале стоял громадный позолоченный шар, который представлял то количество золота, которое было добыто в Невьянских золотых промыслах с 1820 года по 1887 год, когда была открыта в Екатеринбурге Сибирско-Уральская научно-промышленная выставка. На шаре значилось, что золота добыто 1264 пуда 37 фунтов 7 золотников и 52 доли. Направо в зале были палеонтологические коллекции и возвышались скелеты мамонта и широкоротого оленя, единственный полный скелет широкоротого оленя в музеях всего мира. В других залах были установлены минералогические коллекции, обрубки древесных пород и многое другое.

Президент общества любителей естествознания, основанного в 1870 году, Онисим Егорович Клер, сумел объединить многих любителей естествознания. Здесь были интересующиеся наукой геологи, минералоги, ботаники, энтомологи. Сюда же примыкали и археологи и историки. Словом, здесь были представлены все научные силы Урала. Кроме научных собраний, их объединяла богатая библиотека, пополняемая, кроме русских, и иностранными книгами, так как УОЛЕ обменивалось изданиями со многими научными учреждениями мира.

В УОЛЕ Юрмин познакомился с несколькими интересными научными работниками, в том числе с серьезным ученым Александром Федоровичем Теплоуховым, крупным ботаником, археологом и этнографом, внуком первого лесного профессора России--Теплоухова, вышедшего из крепостных графа Строганова. Это был скромный, кристально-чистый и обаятельный человек. Но жил он на Каме, и Юрмину редко приходилось встречаться с ним.

В Екатеринбурге привлек его внимание своей любовью к науке и своими странностями молодой учитель Юрий Михайлович Зернов -- любитель энтомологии. Только об энтомологии он и говорил, все же другое он как-то пропускал мимо своих ушей. Сначала он сделал своей специальностью шмелей. А через несколько лет он удостоил своим вниманием более мелких насекомых. Признав как-то необходимость дать практическое направление своей работе, он стал изобретать средство против комаров, чтобы комары не беспокоили человека, но, чтобы и "комару от этого вреда не было". Длинный, с резкими движениями, Зернов бродил по окрестностям Екатеринбурга даже в сухую погоду в калошах.

-- Зачем вы, Юрий Михайлович, все в калошах? -- спрашивали его.

-- Чтобы ноги сдерживать,-- отвечал он,-- без калош не постоишь на месте. Все вперед хочется, посмотреть, что там дальше.

Но, когда Зернов сталкивался с какими-нибудь житейскими несправедливостями, он сразу перерождался. Весь преисполнялся стремлением восстановить справедливость, чего бы то ни стоило, сколько бы времени ни потребовало и сколько бы ему это неприятностей ни причинило.

В каждый приезд свой в Екатеринбург Юрмин обязательно шел к Зернову, чтобы отвести душу в беседе и поделиться своими невзгодами. Он рассказывал о своих наблюдениях и мыслях. То он видел развилистую сосну, у которой один ствол был кедровым, и обдумывал, нельзя ли прививать кедр к сосне, чтобы кедровыми орехами заполнить магазины. То он наблюдал елку, нижние ветви которой дали в землю корни, и хотел установить, нельзя ли размножать ель отростками. В лесу он видел многое, мимо чего другие проходят равнодушно.

Они часто мечтали вместе с Зерновым, что какой-нибудь меценат отвалит на науку миллион или правительство, чтобы не ударить лицом в грязь перед заграничными странами, станет создавать научные институты, где можно будет всецело отдаться науке и поднять ее на высоту. А пока им нередко приходилось горько жаловаться на стеснительные условия службы, не дающие возможности провести даже простые наблюдения.

Наговорившись до усталости, они замолкали.

Длинный, худой Зернов вставал, несколько времени молчал, а потом вдохновенно, подняв голову, с пафосом декламировал Ломоносова: Дерзайте ж, ныне ободренны,

Стараньем вашим показать,

Что может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать!

Все это Юрмин рассказал Ярцеву. В свою очередь Борис Сергеевич поделился со старым товарищем собственными воспоминаниями, рассказал о виденном в Петербурге, о Потапове.

-- Это у него от отца,-- задумчиво проговорил Юрмин в ответ на недоумевающие вопросы Ярцева: как, почему так изменился Потапов после ссылки.-- Та же деловитость и хватка.

Юрмин рассказал Ярцеву кое-что о деятельности Потапова в Петербурге. После ссылки Потапов со всей своей энергией занялся устройством своего положения. Он написал несколько небольших работ по таксации леса, по нарезке в лесу делянок и тому подобное. Выступал в Экономическом клубе, на различных совещаниях и съездах, ратуя за широкое развитие лесной промышленности, обличая бюрократизм, боязнь нового у лесных чиновников. Вскоре он организовал Бюро для приема землемерных, лесоустроительных и таксационных работ. У Потапова завязались знакомства с промышленными и финансовыми кругами, заинтересованными лесом.

Так началась карьера Потапова.

Воспоминания о Потапове подняли в душе Юрмина более старые, более интимные переживания. О них он ничего не рассказал Ярцеву. Казалось, что со старым покончено, но оно все еще болело.

Давным-давно, в Петербурге на собрании землячества Юрмина поразила строгая, молчаливая и непреклонная в своих мнениях девушка. Шел разговор, как воздействовать на студента-земляка, чтобы он прекратил картежную игру, в которой опускал не только все свои деньги, но проиграл тужурку и залез в долги.

Предлагали разное: уговорить, убедить, приставить к нему товарища для наблюдения, заинтересовать чем- нибудь, вовлечь в кружки.

Высокая стройная брюнетка Софья Донова молчала. На нее не раз вопросительно поглядывали товарищи, так как с мнением ее считались. Наконец, председатель прямо обратился к ней с вопросом, что она предлагает.

-- Ничего, -- сдержанно ответила Софья, -- оставить без внимания. Пусть проиграется окончательно, без брюк останется, тогда купим ему билет к папе-маме и посадим в вагон. Пусть сами со своим детищем возятся, а нам порочащий все землячество лодырь не нужен...

На нее напали со всех сторон, но, она осталась при своем мнении, не считая даже нужным его обосновывать.

Соня Донова была дочерью чердынского купца - самодура. Патриархальный уклад купеческой жизни с бессмысленной мелочной регламентацией и неограниченной властью отца-хозяина с детства душил ее. Этому способствовали встречи со студенческой молодежью, с которой ей приходилось изредка встречаться на прогулках и на катке. Она решила уехать учиться в Петербург.

Отец страстно любил своенравную дочь. Вековые традиции требовали держать ее в полной родительской власти, но любовь по временам заставляла делать уступки. Об отъезде ее в Питер он не хотел и слушать.

-- Спутаешься там со студентами -- какого еще зятя мне привезешь. А не то в тюрьмах сгниешь,-- говорил он.

Чтобы перебить ее мысли об учении, он решил сосватать ее за молодого деятельного купчика -- сына своего приятеля. Софья с возмущением отказалась. Отец вышел из себя, кричал и топал ногами. Но Софья унаследовала от отца твердость и настойчивость.

При помощи сочувствующих студентов она тайно уехала в Петербург и кое-как устроилась там.

Может быть, по контрасту, но она очень нравилась скромному, мягкому Юрмину. Софья была начитанна. Увлекалась Писаревым. Неплохо разбиралась в вопросах естествознания.

Но им не суждено было сблизиться. Через некоторое время Юрмин узнал, что Софья Донова встречается с Потаповым, а позднее она стала его невестой.

Теперь Юрмин был женат. Жена его, Надежда Александровна, была внимательная, любящая, уравновешенная женщина, без больших претензий. Она взяла на себя все хозяйственные заботы, освобождая мужа для серьезных занятий, Юрмин относился к ней тоже тепло, ровно, но где-то в глубине души у него сохранялось воспоминание о Софье Доновой. ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

В Николае-Павдинский округ приехали председатель правления акционерного общества Давыдов, полковник Лосев, инженер Борисов и экономист-бухгалтер Тестов. С ними же попутно для ознакомления с состоянием лесоустроительных работ приехал и Потапов. Худой, болезненный Давыдов, страдавший какой-то хронической болезнью желудка, был не охотник трястись по корням и ухабам в коробке или ехать верхом и остался в управлении с бухгалтером ревизовать дела. Полковник Лосев с Ярцевым и Емельяном поехали верхом по приискам и зимовьям, а Борисов занялся заводами.

Полковник Лосев держался подчеркнуто просто. На ночёвках ни за что не ложился на чью-нибудь кровать, требовал, чтобы ему постлали на полу сена, утром шел умываться к речке или к колодцу, становился лицом к иконе и четко, истово крестился и кланялся. Перед едою обязательно выпивал чарку водки. Отказываясь от удобств, всегда говорил: "В походах привык с солдатом последний сухарь делить. Зато меня солдаты и любили. Я, как и они, человек русский".

Лосев интересовался горным и лесным делом, но не старался вникнуть в него. "Для меня это филькина грамота,-- говорил он. - Вот насчет порядка -- это я посмотрю".

Ярцев встречал приехавших с радостью. Он еще полагал, что многое косное идет главным образом от Гвоздилина. А петербургские деятели разберутся и поймут, что рациональное ведение лесного хозяйства и есть самое выгодное.

Прежде всего, он пытался поговорить с Лосевым. На все замечания Ярцева о нерациональной разработке леса, о гибнущих лесных богатствах Лосев сокрушенно покачивал головой и повторял: "Хозяева у нас не настоящие. Русские люди были -- о благе России думали, а эти что". В чем тут дело, он так и не объяснил Ярцеву.

-- А впрочем,-- говорил Лосев, -- расскажите все это Давыдову...

Давыдов тоже соглашался, что лесное хозяйство ведется хищнически, что в сущности и хозяйства никакого нет, что из леса берут то, что поценнее и что легче брать, но указывал, что скоро хозяйство будет перестроено: уже составляется генеральный план эксплуатации лесов, и, как только закончится лесоустройство, будут сделаны все подсчеты по осуществлению полного использования древесины.

-- Лесопильный завод на Ляле,-- говорил он,-- мы оставим как подсобный для выработки шпал. А всю переработку древесины перенесем вниз, к станции Ляля. Здоровые, крупные бревна мы будем пилить. Негодное на распиловку пережигать на уголь. Мелкая елка и пихта пойдут в бумажную фабрику, а для мелкой сосны мы построим сульфатцеллюлозный завод. Так ничего не будет гибнуть у нас в лесу, все пойдет в дело, мы сможем использовать все вплоть до веток и установить в лесу сплошную рубку. Мы дадим лес и в Тюмень, и в Омск, и в Петербург, и за границу. К своим лесам мы прихватим и переселенческие и казенные -- все, которые тяготеют к реке Ляле. На отходах производства мы пустим мощную силовую станцию, дадим электричество и поселку и станции Ляля, и городу Верхотурью. Наше предприятие будет образцовым. Оно будет лучшим в России. Мы поставим его так, что и за границей удивятся. Такого простора и лесного богатства нигде во всем мире не найдешь.

И он закрывал глаза и откидывался на спинку кресла, как бы созерцая будущее величие Николае-Павдинского округа.

Давыдов детально интересовался лесозаготовками и сплавом. Настаивал, что вести лесозаготовки старыми способами нельзя. Надо отказаться от расчетов "на топор и гуж" и перейти на механизированные лесозаготовки и транспорт.

Давыдов напомнил Ярцеву, что правление прислало в округ проект парового трактора, который может тащить за собой целый поезд саней, груженных лесом. Почему они не просили правление приобрести такой трактор? Это было бы началом механизации.

Ярцев возражал, что бревна они рубят выборочно и вытаскивают их к речке на лошадях. Где же применить трактор? Ведь для него надо построить ледяную дорогу. Нужно что-то другое.

-- Мы пришлем к вам в округ представителя финской фирмы "Латаш",-- с неудовольствием прервал Ярцева Давыдов. -- Он наметит пути механизации, и вы разберетесь в его проекте и доложите нам. Заметьте: вам оказывается большое доверие. Не инженеру, а вам поручается эта работа. Это мое влияние. Правление было зато, чтобы всю работу передать иностранцам -- и проект и осуществление. Но я настоял, чтобы привлечь вас. Вы будете сообщать мне о ходе дела.

Вопрос о механизации лесозаготовок, как говорится, висел в воздухе и озабочивал все крупные предприятия Урала.

Главный лесничий Богословского горного округа Куровцев сам своими силами пытался создать проект механизации лесозаготовок. У него по подвешенным к деревьям тросам бревна должны были подтягиваться лебедками к рекам, но отсутствие инженерных знаний не дало ему возможности облечь свои предположения в форму проекта с необходимыми расчетами.

В Симском округе у Аша-Балашевского завода строилась углевыжигательная шведская печь инженера Аминова, которая должна была механизировать процесс выжига и дать хороший уголь для доменных печей.

Гороблагодатский округ разрабатывал проект широкой механизации лесозаготовок в Серебрянской даче с постановкой лесопильного и деревообрабатывающего завода и угольных печей при впадении реки Сильвицы в реку Чусовую.

Давыдов считал, что Николае-Павдинский округ в этом отношении не должен отставать.

Между прочим, Давыдов поинтересовался, как идут работы лесоустроителей. Ярцев ответил, что результатов он еще не знает, частичная же проверка показала, что молодые работники неопытны и делают ошибки, хотя относятся очень серьезно к своей работе, а опытные землемеры работают кое-как. Давыдов хотел поговорить об этом с Потаповым.

По горному и заводскому делу высказывания членов правления тоже были многообещающими. Говорили, что в будущем добычу платины предполагается производить на девяносто процентов драгами, что на основании изысканий профессора Дюпарка предполагается открыть горные работы и, прежде всего, для добычи меди восстановить давно уже заброшенный Семеновский рудник. Проектировку и строительство будут производить специалисты-инженеры. Бумажную и целлюлозную фабрику будут строить инженеры-финны. Во главе всего этого громадного строительства будет стоять Гвоздилин.

Гвоздилину льстило такое доверие и такая широкая ответственная работа. Кто знает, увидят, что он за человек -- могут и директором правления сделать, и он во всем поддакивал представителям правления. В душе он побаивался, что не справится, и не очень доверял механизации, и особенно инженерам: крепкий рабочий и лошадка были вернее и дешевле, чем машины; а инженеры, по его мнению, имеют свои теоретические взгляды и не всегда соглашаются с опытными и умными практиками, к каким он причислял себя, так что иметь с ними дело трудно.

Передавая главному бухгалтеру округа Ухову свой разговор с Давыдовым, он невольно пожаловался своему старому сослуживцу, под началом которого прежде работал:

-- Не было у меня ни драг, ни инженера, ни своих лошадей, а сколько платины намывали мы в год!.. Были, слава богу, в числе первых. А теперь...-- и он горестно махнул рукой,-- инженеры, драги, лошади... а платины -- половина...

Бухгалтер сочувственно вздохнул и покачал головой. Но в душе он был рад, что его прежний счетовод-выскочка, как он звал его, нелегко себя чувствует и, того и гляди, сломает себе шею.

-- Так ему и следует. Не лезь не на свое место.

Правление уехало, твердо наказав, чтобы в следующем году бревна сплавлялись по Ляле вниз к месту проектируемого завода. Лесопильный завод должен быть готов к весне, в следующем году бревна будут пилиться там.

Ярцеву пришлось пережить неприятную сцену с Потаповым.

Потапов, приехавший с членами правления, держал себя на одной с ними ноге. Он был доволен собой, доволен своею деятельностью. Начиная с Николае-Павдинского округа, его товарищество "Потапов и К0" получило большую работу в лесах Уральского горного управления. Связи расширялись, и уже приходилось отказывать клиентам.

Ознакомившись с ходом лесоустроительных работ, Потапов пришел к Ярцеву. По его мрачному виду чувствовалось, что он чем-то недоволен. Он насупил брови и резко, не садясь, обратился к Ярцеву:

-- Это вы нажаловались на меня Евгению Федоровичу!

Ярцев с удивлением посмотрел на него.

- Жалобы не было. Но на вопрос Давыдова я сообщил то, что есть на самом деле.

- Вы должны были сказать об этом мне... И что же вы, в сущности, могли найти? Наша работа всегда получала высокую оценку.

-- Миланов прекрасно знает все это. Я не раз сообщал ему, а докладная записка Вячко о том, что землемер Дульский не мог промерить одну из границ, так как линия не прорублена, передана мною Миланову.

По мере того как он говорил и перечислял дефекты работы, Потапов все мрачнел и резко оборвал его:

-- Борис Сергеевич! Вы забываете, что я устроил вас сюда. Мне стоит сказать одно слово Давыдову и...

Но тут вскипел и Ярцев. Его щека стала подергиваться.

-- Михаил Данилович! Все имеет свои пределы. Вы можете говорить все, что вам угодно. Я не знаю и не хочу знать ваших взаимоотношений с Давыдовым, Бенигсоном или кем там еще. Но работу, за которую я взялся, я выполняю честно... Да.

Потапов выпрямился и уставился бешеными глазами на Ярцева. Сдерживаясь, он с угрозой произнес:

- Знайте, Ярцев, если вы еще раз попадетесь на моем пути, я уничтожу вас, изотру в порошок!-- он резко повернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Ярцев стоял несколько минут, как потерянный:

-- И это Потапов? Это Михаил Данилович? Старый товарищ... А теперь?.. Давыдов, Бенигсон, Шклявёр... Русско-английский банк... Со ступеньки на ступеньку... Торгаш. Карьерист. Да. Крепко взял его в свои руки капитал, к которому он пошел на выучку. Труден первый шаг. А там... со ступеньки на ступеньку.-- Он задумался, и в памяти его всплыли красивые слова Гейне:

Что ни время -- то птицы.

Что ни птицы -- то и песни.

Может быть, я б любил их,

Кабы мне другие уши...

Да, он не любил эти новые песни. Правда, он чувствовал, что и он уже не тот, кем был в молодости, что его сознание уже приспособляется к его теперешнему бытию, что и он тоже опускается со ступеньки на ступеньку. Но неужели он дойдет до такой подлости, как Потапов?

Перспективы разработки леса по-новому, нарисованные Давыдовым, затем и письменные требования правления округа -- расширить ассортимент заготовляющихся лесоматериалов -- были восприняты Ярцевым как крупный шаг вперед к культурному хозяйству. "Наконец-то в правлении акционерного общества поняли, как важна рациональная разработка лесных богатств Урала! Теперь можно будет со спокойной совестью работать в Николае-Павдинском округе, потому что эта работа для будущего, -- думал Ярцев. -- Лес будет огражден от хищнической эксплуатации".

Действительно, некоторые рациональные меры были введены. От срубленного дерева стали брать уже не одно комлевое бревно, но и второе бревно, а иногда и третье. Стали рубить и дефектные деревья. Рубили и толстые деревья, годные только на дрова. Эти меры приводили к тому, что в лесу бросалось много меньше древесины, чем прежде.

Стали рубить тонкую ель, так как бумажную фабрику проектировалось пустить в действие одновременно с лесопильным заводом в ближайшую осень.

Однако до культурного хозяйства в лесу было далеко: сучья, вершины и всевозможные отходы по-прежнему загромождали лес, хотя и не в таком количестве, как прежде. На уничтожение их и на очистку леса не отпускалось средств. Никакого ухода за лесом по-прежнему не проектировалось, никаких средств на борьбу с пожарами дополнительно не выделялось.

Но Ярцев верил еще, что все это постепенно изменится.

Вот, например, механизация, рекомендованная Давыдовым, Здесь дело не только в выгоде акционеров, а в том, что облегчается положение рабочих. Ярцев занялся этими вопросами, но и тут ему было суждено испытать горькое разочарование.

Инженер от "Латаша" приехал. Это был крепкий, несколько апатичный финн высокого роста. Он объехал с Ярцевым леса, ознакомился с планами, с данными работы лесоустроителей, около недели сидел в кабинете и что-то вычислял, потом ознакомил со своими соображениями Ярцева. Ярцев поехал в Петербург с докладом к директору Давыдову.

Опять то-же солидное серое здание на Невском проспекте. Тишина, полумрак, мягкие ковры.

Давыдов принял его, хотя казался утомленным, не совсем здоровым и предупредил, что он очень спешит и располагает ограниченным временем.

-- Ничего готового фирма "Латаш" предложить не может, -- доложил Ярцев. -- Их работа относится к оборудованию заводов. Станки они мне предлагали. Например, станок для колки дров. В лесу он нам не нужен. И колет этот станок только полуметровые дрова...

Давыдов отмахнулся:

-- Оборудование заводов не ваше дело... Заготовки! Заготовки!

-- У них нет ничего, но они берутся спроектировать полную механизацию лесозаготовок. И выходит как будто неплохо.

Давыдов поинтересовался:

-- Полная механизация, полная электрификация... Это отвечает нашим наметкам! А что это будет стоить -- подсчитала фирма?

-- Четыре копейки кубический фут.

Лицо Давыдова вытянулось. Он с сомнением смотрел на Ярцева.

-- Тут у нас и теперь без машин не дороже стоит. Зачем же нам эта механизация?

Ярцев попробовал убеждать Давыдова, что механизация сокращает потребность в рабочей силе, что облегчится положение рабочих.

Давыдов как будто не слышал.

-- Поручим нашим инженерам поговорить с Латашем... А если это так... -- он задумался,-- видно, рано нам еще говорить о механизации.

Ярцев попытался продолжать свои соображения, но Давыдов перебил его с раздражением:

-- Вы поймите, что акционерному обществу нужны только те капиталовложения, которые увеличивают дивиденд.

Ярцев смотрел на него с удивлением.

-- Простите меня, Евгений Федорович... Но ведь вы ученый лесовод, неужели вам не дороги интересы леса? Я не буду говорить о рабочих...

Здесь уже Давыдов с удивлением посмотрел на Ярцева:

-- Борис Сергеевич! Как вы еще молоды и... наивны. Когда же вы остепенитесь? Посмотрите на Михаила Даниловича... Он вместе с вами учился... Это зрелый мужчина. Это общественный деятель. Мы подумываем сделать его в каком-нибудь обществе директором-распорядителем... А вы... "Интересы леса... рабочие..." Пора, пора вам остепениться, расстаться со студенческими мечтами. Вы мне нравитесь, Борис Сергеевич. Но... бросьте мечтания. Будьте мужчиной. Я опаздываю...

Он с деланной улыбкой пожал растерявшемуся Ярцеву руку. Ярцев вышел: "Значит... и здесь тоже только акционерный капитал... дивиденд... От Гвоздилина-- к Давыдову... как от Понтия -- к Пилату".

И Ярцев, обескураженный, поехал на Урал, где его уже ждали неотложные дела.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Теперь у Ярцева не оставалось почти никаких, иллюзий. Он по-прежнему добросовестно старался делать все, что от него зависело, но при этом не скрывал от себя, что его попытки бесплодны, что существующий порядок вещей ему не нзмеинть. Он только с каким-то безнадежным, мрачным любопытством присматривался ко всему, пытаясь понять, как действует вся эта слаженная машина капиталистической эксплуатации.

Случаев к тому представлялось много.

С постройкой завода в низовьях реки Ляли у Богословской железной дороги у Николае-Павдинского округа открывалась возможность использовать весь лес, тяготевший к реке Ляле между Николае-Павдинскими лесами и железной дорогой. Здесь были казенные леса лесного ведомства и леса переселенцев. В этом районе покупали лес фирмы "Лаптев и Манаев" и "Процвет". "Лаптев и Мамаев" были широкоизвестны в Вятской губернии, где они свели много ценных лесов, а как только постройка Богословской железной дороги открыла еще никем не освоенные богатые леса в Верхотурском уезде, они перекочевали на Урал. Один двухрамный завод они построили у города Верхотурья на реке Туре, другой -- на реке Ляле у станции Ляля.

Пока Николае-Павдинский округ имел лесопильные заводы только на реке Лобве и у себя в округе, он был конкурентом для "Лаптева и Манаева" и "Процвета" только в отношении сбыта готовой продукции. Но с постройкой завода в низовьях реки Ляли положение маленьких заводов становилось хуже. Начиналась конкуренция в отношении сырья. Закупив лес у переселенцев н у Казны, Николае-Павдинский округ мог оставить эти заводы без сырья. Гвоздилину этого и хотелось.

Когда лесной ревизор Юрмин объявил день торгов на казенный лес, для покупателей леса настало тревожное время. Спрос на лес поднялся за последние годы очень значительно. Надо было ожидать, что на торги явится много покупателей и не только местных, но и дальних, которые, купив делянку и вырубив ее, повезут лес по железной дороге за сотни верст. Очевидно, чтобы удержать лес за собой, надо было дать хорошую надбавку. Но сколько надбавить? Сколько дать? Много надбавить -- как бы не прогадать и не остаться в убытке: ведь еще не известно, какие будут цены на пиломатериалы в следующем году. Мало дать -- как бы не упустить делянки и не остаться без леса.

Осложнения в назначение прибавки вносил еще порядок торгов. Торги были смешанные -- устные и с подачей заявлений в запечатанных конвертах, так что нельзя было знать, сколько дают конкуренты.

И покупатели посылали своих приказчиков и десятников смотреть делянки, вымеривать расстояние вывозки, прицениваться к стоимости работ, чтобы дать надбавку наверняка, не рискуя получить убытка.

В Николае-Павдинском округе были спокойны. Цены на лес на мировом рынке были настолько высоки, что на сырье можно было дать крупную надбавку, какой никто из мелких лесопромышленников не даст. В прошлом году надбавки на торгах достигали тридцати-сорока процентов. Было мало вероятно, что в этом году надбавки превысят пятьдесят процентов. На всякий случай проставили в закрытых заявлениях на намеченные делянки надбавку в шестьдесят два процента.

"Делянок не отдавать! Торгуйтесь, сколько бы ни пришлось", -- было распоряжение Гвоздилина.

На торги в Верхотурье поехали Ярцев и неизменный его помощник и спутник -- всезнающей Емельян.

По совету Емельяна остановились в приезжей монастыря Симеона Верхотурского и получали там два малюсеньких чистых номера, в каждом только и помещалась кровать, маленький столик и два стула. Для одежды был, впрочем, гардероб.

Приехали поздно вечером, но Ярцеву было любопытно взглянуть на старинный город Верхотурье, и он вышел на улицу.

Четко выделялись на белёсом ночном небе старинные башни монастыря и подавляющая их нелепая, негармонирующая со старым монастырем громада нового собора. Из окон собора в светлую белую ночь тускло смотрели слабо светящиеся окна, и в открытую дверь собора слышалось приглушенное гнусавое пение.

Ярцев зашел в собор. В громадном, слабо освещенном храме было темнее, чем на улице. Мерцали редкие огни лампад. Углы и потолок терялись во мраке. В полутьме выделялись ряды темных фигур, молчаливые, неподвижные, таинственные. По временам казалось, что они теряют свои очертания и расплываются в кадильном дыме, наполняющем пространство. Ярцеву сделалось жутко, и он поспешил выйти из собора в белую ночь, которая уже разгоралась утренней зарей.

Спать еще не хотелось, и Ярцев пошел побродить среди тихих монастырских построек. Вдали от собора, среди группы старых кедров, Ярцев увидел строящийся деревянный дом, похожий на боярские хоромы XVII века.

- Что это строится? -- спросил он сторожа.

- Святой старец Распутин благоволил посетить нашу обитель. Воздвигаются ему покои, -- пояснил сторож в рясе.

Утром, до торгов, Ярцев еще немного побродил по Верхотурью.

Это был маленький городок с пустынными улицами, только в базарные дни оживленный приезжающими со всех сторон крестьянами. В центре городка несколько каменных двухэтажных домов, а кругом, все маленькие деревянные домики. Над городом господствовал новый собор в Николаевском монастыре, где хранились мощи Симеона Верхотурского. Над рекой Турой, где круто обрывалась каменная скала вниз, высилось несколько старинных церквей, обнесенных высокой стеной -- остатки старинного кремля.

Когда-то, в XVI веке Верхотурье было чуть ли не важнейшим городом Урала. Построено оно было, когда проложили бабиновокую дорогу через Урал. Здесь над рекой Турою сначала возникла крепость -- кремль, для защиты Урала от набегов сибирских кочевников. Затем были построены собор, гостиный двор, дома для ратных и торговых людей. В Верхотурье находилась таможня, и вся торговля между Россией и Сибирью должна была идти через Верхотурье, как бы через дверь из России в Сибирь. Другой из России в Сибирь двери не было. И город превратился в крупный торговый, административный и военный центр.

Но в конце XVII века, когда новая дорога пошла из России в Сибирь южнее, Верхотурье стало хиреть. Оттуда отхлынула торговля, прекратились наезды путешественников, и город потерял свое значение, замер без промышленности и торговли. В помещении лесничества, где происходили торги, было уже полно. Покупатели сидели на стульях и скамьях, тесно расставленных в комнате. Емельян называл Ярцеву присутствующих. Кого только здесь не было?

Были здесь и владельцы лесопильных заводов, и мелкие купцы, и золотопромышленники. Были представители железных дорог и представители Усть-Катавского вагоностроительного завода с Южного Урала и какие-то никому неизвестные лица. Дело в том, что Верхотурский уезд включал громадные пространства с богатыми малотронутыми лесами. На юге в него входили Нижнетагильский и Алапаевский уезды, а на север он тянулся до северной границы Пермской губернии, включая район Ивделя. Он был богатейшим лесным районом Восточного Урала.

Появился лесной ревизор Юрмин, окруженный лесничими. Они уселись за столом, и торги начались. Председательствующий Юрмин объявлял наименования торговых единиц -- одну за другой. Покупатели заявляли свои надбавки, перебивали друг друга, горячились, сердились.

С самого начала оказалось, что все приехали с твердым намерением купить лес, и надбавки на делянки сыпались непрерывно.

-- Даю пять процентов!

-- Я даю пятнадцать.

-- Шешнадцать! --тоненьким голосом кричал маленький "Процвет".

-- Сорок, -- сразу надбавляли усть-катавские. Догоняли до пятидесяти процентов, шестидесяти процентов и выше.

Юрмин переглядывался с лесничими и радостно улыбался в свою черную бороду.

Сначала Ярцева забавлял этот азарт: боязливые надбавки "Процвета" и мелких золотопромышленников, которые, надбавив два-три процента, вытирали со лба пот красными платками. Посмеиваясь, он надбавлял сразу по двадцать -- двадцать пять процентов, наблюдая, какое это произведет впечатление. Но, когда прибавка перевалила через пятьдесят процентов, он стал задумываться: в закрытом пакете у него была надбавка в шестьдесят два процента. А покупатели стали наддавать и еще выше. С трудом ему удалось оставить за собой намеченные делянки, дав надбавку в семьдесят два процента.

Теперь настало время вскрыть запечатанные пакеты. Все нетерпеливо, кто с любопытством, кто с волнением, ждали результатов.

Юрмин аккуратно ножницами вскрывал пакеты один за другим и объявлял надбавки по каждой единице. Вдруг его лицо выразило удивление, он внимательно вгляделся в заявление, вынутое из пакета, показал его лесничим, пошептался с ними и, обведя взглядом всех присутствующих, торжественно объявил:

Николай Иванович Мешков дает надбавку в сто процентов на все делянки, предъявленные к торгам.

Сообщение ошеломило всех.

- На все? -- послышались вопросы.

-- Мешков? Пароходовладелец? Мукомол?

Юрмин повторил:

-- Мешков, Николай Иванович, пермский купец первой гильдии. На все делянки.

-- Да зачем ему?

Никто не ждал ничего подобного: никто не предполагал, что пермский мукомол Мешков участвует в торгах. Начался шум, протесты.

"Уплыли наши делянки!" -- мелькнула у Ярцева мысль, и сразу представилось сухое, недовольное лицо управляющего Гвоздилина.

Но факт оставался фактом.

У стены стоял все время молчавший высокий человек в темных очках. Это был представитель купца Мешкова. Теперь это узнали все. Его спрашивали, зачем нужны Мешкову такие-то и такие-то делянки.

-- Николай Иванович не любит делать дела по мелочам,-- ответил он внушительно.-- Он закупил все делянки, а потом разберется, какие ему нужны и какие не нужны.

Как стало известно потом, купец Мешков задумал построить металлургический завод и выбрал для него место не по обычаю, чтобы вести уголь к руде, а на реке Тавде, чтобы везти руду к углю, и захотел обеспечить себя древесиной со всего бассейна реки Туры и Тавды.

После торгов Юрмин пригласил к себе лесничих. Пришли Ярцев и Мугай. Из лесничих лесного ведомства были здесь знакомые Ярцеву местные лесничие Гробов и Стишевский. Ярцев сообщил, что видел в Верхотурье Потапова, приехавшего по лесоустроительным делам. Многие знали его, послали звать и его.

Высокая, представительная Надежда Александровна, жена Юрмина, сидела за столом и разливала чай.

Речь шла о торгах. Обсуждался инцидент с неожиданным заявлением Мешкова.

Лесничий Гробов был в восторге:

-- Вот это здорово! Это я понимаю! Утерли нос купцам!

Но лесничий Стишевский, вскинув пенсне, изысканно цедил слова:

-- Вы сказали: "Здорово". Я с вами согласен. Но ведь форма не соблюдена... Форма... А без нее ничего не сделаешь. Опротестует кто-нибудь, и решение отменят... Вот вам и "здорово".

Ярцев прислушивался. Он все еще не мог побороть свою досаду, что намеченные делянки не достались ему.

Юрмин подтвердил:

-- Да, как не жалко терять такого покупателя, но, если опротестуют, его заявка не будет принята во внимание. Заявка должна делаться на каждую торговую единицу отдельно.

-- И из-за таких формальностей Мешков может потерять лесосеки, а вы предложенную им плату? -- спросил Мугай.

Юрмин снова подтвердил, что так и будет.

Мугай усмехнулся: вот они бюрократы с их порядками! Тогда Стишевский с внешней любезностью, но ядовитыми нотками в голосе спросил:

-- А вам, коллега, чего бы хотелось? Чтобы каждый мог устанавливать свои порядки, считаясь только со своею выгодой? Так недалеко и до неглигации наших законов...

Ярцев не выдержал:

.-- Не о нарушении законов мы говорим. Мы говорим о бюрократизме, о формализме нашего чиновничества. Пусть дело ясное, пусть никто не страдает, пусть правительство выигрывает. Да. А вы разыскиваете в кипе постановлений какое-то примечание к пятому примечанию и поступаете во вред государству. Это бюрократизм, это мертвечина...

-- Я согласен, что у нас много бюрократизма, -- начал молчавший до этого Юрмин. -- Он связывает нас, он вредит нашей работе, он, мертвит ее. Но разве ваши промышленные приемы лучше? Для вас нет ничего святого, никаких преград. Вы все хотите взять силой, а чего не можете взять, хотите купить. Вы работаете для толстосумов...

-- Для иностранцев!--торжественно воскликнул Гробов.-- Для Шклявера и Бенигсона! Для английских миллионеров.

Воцарилось молчание.

Вошедший в конце речи Потапов недовольно остановился в дверях, осмотрел всех и внушительно, раздельно произнес:

-- Да, мы работаем для Шклявера и Бенигсона. Но, к вашему сведению -- это все русские. Мы работаем для русского народа, для развития нашей, отечественной промышленности. Мы работаем, мы создаем, мы творим. Кто, кроме нас, промышленников, может строить? Не начальник ли Гороблагодатского округа? Что построил он на Сильве? Где его знаменитый Коноваловский завод?

Казенные лесничие замолкли. Ни Гробову, ни Стишевскому не хотелось ссориться с Потаповым.

Поднялся Ярцев.

-- Красиво сказано: "для отечественной промышленности". Не для отечественной промышленности, а для акционерного капитала. А что леса гибнут, что леса истощаются-- это им безразлично.-- Ярцев с горечью говорил о хищническом использовании леса, о все более и более распространявшемся по Уралу влиянии акционерного капитала. Акционерные компании, частные владельцы захватили в свои руки все природные богатства, а уральские рабочие и крестьяне находятся в тяжелом положении.-- А кто строит уральскую промышленность?-- спрашивал Ярцев и сам отвечал: -- Народ, те же рабочие, крестьяне, даже зимогоры. По праву они должны были бы иметь свою долю в этих богатствах.

-- Борис Сергеевич,-- не то предостерегающе, не то иронически обрушился на него Потапов. -- Ну и зарапортовались вы. Не только уральских крестьян, -- и зимогоров прихватили.-- Он захохотал.-- Все это бредни. Прогресс -- в развитии крупной промышленности. Она растет. Дайте ей дорогу! Все равно она сметет все, что станет на ее пути, а кто к ней пойдет -- не пожалеет, никто не платит, как крупная промышленность!

Он замолчал, нахмурившись, смотрел на притихших спорщиков. Все молчали. Только Стишевский весело оглядел всех и воскликнул:

-- Слышали? За промышленность!

А Мугай лениво-зевнул и пробормотал:

-- Почему не работать, когда хорошо платят? Что мы за "спасибо" или за крестик в петличке; станем надрывать свои силы.-- И он глубже опустился в мягкое кресло и свесил нижнюю губу.

Молчание прервала хозяйка:

-- Пожалуйста -- закусить, чем бог послал:

Сели за стол, хозяин налил всем по рюмке водки и провозгласил тост:

-- За процветание родного нам лесного дела, а как его понимать, в другой раз договоримся.

Потапов был в хорошем настроении, охотно пил и не мог удержаться, чтобы не похвастаться, что лесоустроительные работы его бюро идут хорошо, что к их работам в Николае-Павдинском, Богословском и Всеволодоблагодатском округах присоединяются работы по всему Уралу в дачах казенных горных заводов.

-- Не могли справиться своими силами. Где там горным чиновникам! Пришлось им прибегнуть к нам, к частной инициативе.-- И, обращаясь к присутствующим, он звал всех к себе на работу: -- Хорошо заплачу. Не то, что казна. Работайте только!

Пили за его здоровье и за процветание его дела.

На улицу Потапов вышел вместе с Ярцевым.

-- Вот что, господин Ярцев, -- неожиданно заявил Потапов.-- Ваша опрометчивость не повредила мне. Давыдов свой человек. Дела идут прекрасно. Но... я ничего не забываю... Пусть это будет вам известно.

Ярцев ничего не ответил. Они расстались, холодно кивнув друг другу.

По дороге обратно в округ Ярцев и Емельян делились своими впечатлениями о торгах. Емельян тревожился: как теперь показаться на глаза Гвоздилину. Ярцев его успокаивал: не все же делается по велению и желанию Павды. Но, обдумав положение со всех сторон, Емельян усмехнулся.

-- А ведь знаете, Борис Сергеевич, -- сказал он, -- дело-то ведь еще не покончено. Еще торги должны быть утверждены, может быть, все по-другому повернется.

И Емельян оказался правым. Что было причиной -- Ярцев так и не узнал. Но заявка купца Мешкова была аннулирована под тем предлогом, что она сделана на все торговые единицы огульно.

И Николае-Павдинский округ, в конце концов, получил намеченные им делянки.

Ярцев познакомился и с теми скрытыми пружинами, которые действовали в механизме управления округом.

Николае-Павдинский округ продавал шпалы железным дорогам. Шпалы готовились тщательно, со строгой браковкой. Но по традиции старых путейцев приемщикам от подряда всегда должен был идти "доход". Так просто не принимали самую лучшую партию. Причем просто взяток инженеры не брали. "Тайно образующее" должно было даваться в другой форме. Управляющий садился играть с ними в карты и крупно проигрывал.

Раз Гвоздилин почему-то не мог или не хотел сесть за карточный стол и предложил это Ярцеву.

Ярцев отказался:

-- Не вижу никакого смысла давать взятки инженерам. Лес дорог, лес растет в цене, за ним все гоняются, не хотят -- пусть не берут. Приемщики Кахетинско-Намаганской дороги охотно заберут все, даже с дефектами. И к тому же, мне просто противно заниматься этим.

Столкнувшись с "принятым порядком", Ярцев стал интересоваться, каким образом и кому даются взятки. Оказалось, что здесь была целая система.

К празднику пасхи и к новому году Гвоздилин отправлял Емельяна в Верхотурье с пачкой запечатанных конвертов. В каждом конверте было соответствующее вложение: кому радужная[1] или несколько радужных, а кому красненькая[2] -- каждому по его чину. Здесь были конверты и исправнику, и приставу, и товарищу прокурора, и следователю, и кому их только не было. Емельян развозил их по квартирам, одновременно передавая поздравление Гвоздилина с наступающим праздником. Впрочем, поздравление передавалось не всем, а тоже по чину. Приставу, например, поздравления не было, отдавался только конверт.

Ярцев понимал, что исправнику конверт мог быть послан за какие-то услуги. Ну, приставу тоже. Но зачем же следователю? Емельян в этом деле проявлял большую осведомленность и пояснял:

-- Неровен случай. "Береженого и бог бережет",-- говорят старики.

И Емельян гордился даваемым ему поручением. Всякому такое дело не доверят. Тут надо уметь отдать конверт, знать и уметь, кому что сказать. А затем и честность большую иметь надо: передал ли, кому и сколько -- проверить не было возможности.

1 Радужная - сторублёвый кредитный билет.

2 Красненькая - десятирублёвый. Ярцева заинтересовало такое отношение Емельяна к взятке. Что он? Одобряет взятку? Ведь он гордится, что ему доверяют...

Он попробовал выяснить взгляды Емельяна... Тот, нисколько не стесняясь, вполне искренне ответил:

-- Однако, как посмотреть, Борис Сергеевич. Взятка как будто и нехорошо. А как же иначе? Без подарка ничего тебе не сделают. На благодарность рассчитывают. Так уж заведено. Не нами положено, не нам и переделывать.

Он задумался.

-- Вот, ежели подкупить кого--это нехорошо. Скажем, чтобы против закона... А тут все как полагается. Человек жалованья мало получает. Пить-есть надо. Жена не коза, детишки не воробьи. Сами не прокормятся.

Помощник Ярцева Вячко горячо возмущался:

-- Торгаши! Взяточники!-- бурчал он.-- "Каждому по чину"! Хо-хо-хо! И мы тут среди них. Промышленники! Гроб и гробовые гвозди!

И он мрачно натягивал свои высокие болотные сапоги и ехал на сплав бродить по воде и отводить душу в беседе с рабочими-сплавщиками.

Все эти наблюдения вызывали у Ярцева чувство крайней безнадежности.

Конечно, он ставил своей задачей организовать здесь правильное лесное хозяйство, внести в него культуру, увеличить и улучшить лесные богатства страны, и этим он служил России, служил прогрессу, но сейчас все-таки его труд шел на пользу капиталу -- Давыдову, Бенигсону и разным другим безымянным, невидимым, большим и малым капиталистам. И он решил при первом случае покончить с этой работой.  ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ По распоряжению из Петербурга весь лес по реке Ляле должен был плавиться вниз к железнодорожному мосту для распиловки его на новом заводе. Завода еще не было. К постройке его еще не приступали. Больше того. Место, где предполагалось ставить завод, принадлежало казенному лесничеству, и разрешения на постройку завода и сплавных сооружений у акционерного общества не было. Гвоздилина это не смущало. Он верил во всемогущество капитала и считал, что какая-нибудь задержка не может переменить планы акционерного общества. Он дал приказ сплавить туда заготовленную по реке Ляле древесину.

Чтобы задержать у завода лес, нужно было ставить гавань. Эта задача решалась Ярцевым, так как сплав был поручен ему.

Взяв с собою Вячко и неизменного Емельяна, Ярцев поехал на место будущей гавани.

Они встали на высоком обрывистом берегу. Здесь, несколько выше железнодорожного моста, река Ляля упиралась с разбега в высокую каменную скалу -- Соколиный Камень. Обогнув его, она спокойно текла к мосту. На берегах были удобные места для выгрузки бревен.

- Здесь! -- сказал Емельян.

Спорить с ним не приходилось. Никакая запань сама по себе не выдержит неимоверного давления бревен, если случится летний паводок. Примеры приводились за примерами. Еще в этом году на реке Туре паводком сорвало запань, а нагрузка на нее была много меньше, чем ожидалась здесь. Надо направить давление на Соколиный Камень. Он выдержит всякое давление, а опираясь на него, ставить запань на свинках.

Но ведь масса бревен изменит направление напора воды. Куда будет направлена ее главная сила? Где ставить свинки? Какую им придать прочность?

Ученые лесоводы Ярцев и Вячко были обескуражены.

-- Ну-ка, Николай Романович, вы у нас специалист по сплаву. Что скажете? -- спросил Ярцев.

-- Нас учили про травки, да про букашки; якой, говорят, скажи, хвост у горихвостки. А сплав --; то не наше дело. Гроб и гробовые гвозди!

Он был прав. В институте лесоразработкам и сплаву не придавали значения.

-- Но ведь вы много читали по сплаву.

-- Та чего же, читал, Борис Сергеевич! Нет у нас книжки по сплаву. Так только -- сказочки для чижиков.

Обратились к Емельяну. Он был опытный сплавщик-практик. Он долго задумчиво осматривался кругом.

-- Не иначе, как здесь ставить, Борис Сергеевич. Пятою в камень, а свинки там -- струя-то им и ударит в морду.

На этом месте и поставили гавань на свинках. Сколоченные из крепких бревен, схваченные скобами коробки были надеты на сваи, как перчатки на пальцы, и сдерживались на месте грузом из камней. Не умея рассчитать необходимой прочности, сплавщики строили как можно основательнее, чтобы гавань выдержала всякое давление, как бы велико оно ни было.

Осень в этом году была бесснежная, с сильными морозами. Голая земля глубоко промерзла. В январе повалил снег. Февраль был необычайно снежный. Дружная весна сразу тронула накопившиеся снега, промерзшая земля не впитывала влагу, и бурные потоки воды устремились по логам и низинам в Лялю и Лобву. Лед взломало, и освобожденная вода высоко поднялась над обычным весенним уровнем и стремительно ринулась на поймы рек, сняла низко сложенные бревна, сорвала мосты и победоносно понеслась к сибирским рекам, чтобы слить свои воды с теплыми водами Казахстана и горными потоками Алтая. В округе в нескольких местах размыло железнодорожный путь.

Ярцеву пришлось ехать на станцию Выя. Другой дороги, кроме узкоколейки, не имелось, а она разбита на три части, между которыми не было сообщения. Ремонт рассчитывали сделать после спада воды.

Ждать было некогда: поездка срочная, связанная с новой гаванью, поставленной на месте будущего завода.

Нашлось около десятка лиц, которым тоже надо было ехать: какой-то чиновник из Верхотурья, застрявший на лесопильном, урядник, два покупателя леса, подрядчик и еще несколько человек. Кто-то из железнодорожных служащих взялся организовать проезд.

Собрали поезд из нескольких платформ, погрузили на них большую лодку, шесты, доски, веревки и поехали.

До Нясьминского моста доехали благополучно, но там вода была так высока, что залила железнодорожную насыпь и подняла вверх шпалы с прикрепленными к ним рельсами. Ехать не было возможности, но идти по всплывшим шпалам можно было свободно. Вышли из поезда, сгрузили лодку и по шпалам и рельсам, подкладывая доски, перетащили ее на другую сторону Нясымы, где ожидал другой паровоз с платформами. Погрузились, поехали дальше.

У реки Туры путь был совершенно разрушен, и на мост, стоящий на каменных устоях, нельзя было попасть. Спустили в реку лодку, уселись и стали переправляться.

Но на середине реки могучее течение подхватило лодку и понесло ее вниз к железнодорожному мосту. У одного гребца вырвало из рук весло. Он вскрикнул. Лодка резко повернулась. Кто-то вскочил на ноги, кто-то закричал, гребцы бросили весла, и лодка уже без всякого управления быстро понеслась вниз прямо на каменный устой моста, который с каждым мгновением все грознее вырастал перед обезумевшими людьми.

В лодке кричали, стонали, плакали. Урядник громким голосом вопил: "Спасите! Помогите" Чиновник ухватился за скамейку и визжал тонким голосом. Подрядчик крестился и то призывал бога, то издавал какие-то непонятные крики. "Сейчас конец!" -- мелькнуло у Ярцева.

Но вдруг совершенно неожиданно раздался сильный, властный окрик: "За весла! Правым! Такие да сякие!". Среди лодки, с угрожающим видом стоял немолодой, заросший черной бородой рабочий. Он как будто сразу вырос, выпрямился. Сейчас он мог ударить, убить всякого, кто попробовал бы сопротивляться. Это видно было по его горящим глазам.

И обезумевшие люди опомнились, дружно схватились за весла, за каждое весло по два человека. Лодка резко повернулась, проскочила перед самым каменным устоем на тихую воду и плавно причалила к берегу, где уже стояли сбежавшиеся на крики люди.

Молча, в смущении выходили путешественники из лодки, с уважением глядя на, спасителя. А он, опять ставший маленьким, незаметным, укреплял лодку у берега, смущенный той грубостью, которую он допустил по отношению к уряднику, чиновнику и разному начальству.

-- И молодецки же вы ругаетесь,-- сказал, пожимая ему руку, Ярцев.

-- Это что! -- ответил тот.-- Вот саратовские!.. тех бы послушали.

Высокая вода держалась недолго. Талая вода по мерзлой почве скатилась быстро, и весною не было ни одного дождя. Не успела она войти в трубу, как маленькие речки начали мелеть. Сплав же предстоял длинный -- раза в три длиннее обычного, так как лес шел на новый завод. Партия леса была большая, рабочих не хватало.

Весть о предстоящей постройке нового завода быстро распространилась по Уралу, и охотники легкой наживы со всех сторон потянулись к станции Ляля, около которой проектировался завод. Каждому хотелось пристроиться к новому строительству. Кто рассчитывал открыть здесь лавочку, кто хотел быть ближе к денежным людям, кто спешил захватить участок земли, чтобы, построив на нем дом, наживаться на приезжих, или попросту, потом втридорога перепродать его.

Земля около станции и около проектируемого завода входила в состав казенного лесничества, где был лесничим Гробов, и его буквально засыпали запросами и заявлениями о желании приобрести участки под застройку.

Посоветовавшись с Юрминым и получивши разрешение от управления государственными имуществами в Перми, лесничество нарезало здесь участки по двести квадратных сажен и поставило их на торги для сдачи в долгосрочную аренду.

И случилось то, чего не ждали ни лесничие и никто из подавших заявления. На ближайшие к станции участки на торгах нагнали арендную плату до двухсот рублей в год. Это за ту землю, за которую год назад никто не дал бы и одного рубля. Лесничие разводили руками:

-- Каковы бы могли быть доходы казны, если бы земли вблизи станции не захватили николаепавдинские воротилы!

И лесничий Гробов решил при случае сорвать планы самоуверенных акционеров.

Время шло, и по плану Петербурга надо было приступать к постройке завода, чтобы зимою там уже пилить лес. Правление торопило управляющего. Но как было это сделать? Ни на рубку леса, ни на постройку заводов округ еще не имел разрешения. Задержка в Петербурге была не случайной. Пермское управление государственными имуществами протестовало против отдачи за бесценок такой большой площади.

Управляющий Гвоздилин нашел выход.

Площади, отходящие под завод, числились приисками. Правда, там не вырабатывалось золото. Но они были остолблены по правилам: столб выше по течению, столб -- ниже. На них была дана заявка, и они были утверждены. Округ заблаговременно перекупил у промышленников право на эти прииска.

По существующим правилам владелец прииска имел право рубить на нем лес для надобностей прииска и строить сооружения и фабрики, необходимые для добычи золота. Срубленный лес должен был записываться владельцем прииска в особую лесорубочную книгу, "пронумерованную, прошнурованную и казенной печатью припечатанную". Такая книга давалась каждому владельцу.

Стали рубить лес и записывать его в книгу. Явилась лесная стража:

-- По какому праву рубите?

-- Рубим для добычи золота.

Записи в книге сходились с действительностью. Все было в порядке. Стража уехала.

Приступили к постройке здания.

Опять появилась лесная стража.

-- Кто вам позволил строить лесопильный завод? Где разрешение?

Но почему они думают, что строится лесопильный завод? Мало ли что говорят. Это будет золотопромывательная фабрика.

Опять стража уехала ни с чем.

Но казенный лесничий Гробов твердо знал, что строится лесопильный завод и что над ним смеются. Он решил прекратить это безобразие и сам поехал на место постройки.

-- Где у вас лесорубочная книга? -- спросил он.

Книгу подали.

Гробов взял ее, вежливо поблагодарил, улыбнулся и уехал.

-- Перехитрил! Что теперь делать?

Растерянные десятники предстали перед Гвоздилиным.

По всей видимости, дело становилось серьезным. На этот раз и Гвоздилин оказался в затруднении, как быть. Созвал совещание. Емельян, хитро улыбнувшись, предложил выход: самим сделать книгу.

-- А печать,-- спросил Гвоздилин, удивляясь глупости Емельяна. До этого он всегда считал его умным.

Но Емельян, нисколько не смущаясь, прищурил глаза и лукаво произнес:

-- Волостное правление приложит.

-- А ведь правильно!

Сделали новую книгу, свезли ее в волостное правление, где по просьбе округа ее пронумеровали, прошнуровали и печатью волостного правления припечатали. А после этого спокойно стали продолжать рубку леса.

Получив донесение, что рубка продолжается, Гробов с лесной стражей налетел на рубщиков: теперь-то он прижмет их!

-- Где лесорубочная книга?

Книгу показали. Все было в порядке. Страницы пронумерованы и прошнурованы, на шнурке сургучная печать с оттиском государственного орла. Срубленные деревья записаны.

Но в руки Гробову книгу не дали.

Гробов растерялся. Он поехал домой. Здесь было несомненное нарушение правил рубки. Но как за него взяться? В конце концов Гробов придумал: он написал доклад в Пермь, в управление государственных имуществ и дал распоряжение лесной страже составлять протоколы на порубщиков, не препятствуя им рубить.

-- Станут им эти шутки в копеечку!

Рубка продолжалась, а за рубщиками ходили объездчики и записывали каждое дерево. Вечером составлялся протокол. Штрафы оказывались солидными: по сто, по двести и больше рублей в день.

Как-то среди сослуживцев лесничий Гробов похвалился, как ловко он умножает доходы казны, составляя протоколы на павдинских порубщиков. Он насчитывал уже тысячи рублей, записанные в его протоколах.

Товарищи подняли его на смех:

-- А ты сначала получи что-нибудь с николаепавдинцев!

Гробов рассвирепел и решил действовать энергично. Он послал на заводскую площадь предупреждение, что, если завтра рубка не прекратится, он дает распоряжение лесной страже действовать оружием. В то же время он послал объездчика собрать назавтра лесную стражу и дал распоряжение, как поступать. Оружие у всех должно быть в полном порядке.

Позднее Гробовым овладело сомнение:

"А вдруг произойдет столкновение, будут убитые... Кто отвечать будет? Не влетит ли ему? Павдинцы не только хитрые, они и сильные... Лосев... Свиты его величества полковник...---припомнилось ему. Холодный пот выступил у него на лбу.-- Чье распоряжение?.. Гробова! Гробова? А кто разрешил? Есть такой закон, чтобы стрелять?.."

Гробов не мог уснуть. Он вскочил и стал бегать по комнате.

-- А у ревизора я спросил разрешение? Уведомил его? Нет. Вся ответственность на мне.

Он кликнул конюха и приказал:

-- Немедленио скачи к ревизору, завези записку и обратно!

- Куда это на ночь глядя, Касьян Кузьмич. Спит, чай, ревизор. Разгневается.

- Не рассуждать! Буди, коли спит. Спешно! Государственной важности, скажи, дело.

Записка была доставлена Юрмину глубокой ночью. Он схватился за голову и закричал:

-- Запрягать! Скорее!

И стал быстро собираться в дорогу, бормоча вслух:

-- Дурак! Тупица! Что он наделал! Вот кашу заварил. Как ее расхлебывать будем?

Рано утром он был уже у Гробова. Тот не спал всю ночь, пожелтел и трясся.

-- Едем на постройку,-- позвал его Юрмин.

Но Гробов замялся и стал отговариваться.

-- Не могу, не спал всю ночь. Зубы болят.

Самообладание покинуло Юрмина. Он резко приказал Гробову ехать с ним.

Когда Емельян получил извещение Гробова, он понял, что положение становится серьезным. Видавший разные виды Емельян, на этот раз растерялся. Он поскакал к Гвоздилину за распоряжениями. Не решаясь сразу сказать, в чем дело, он начал:

- Страшно большие неприятности, господин управляющий!

Но Гвоздилин к сообщению Емельяна отнесся спокойно; он не терялся в самых сложных обстоятельствах.

-- Рубите! Гробов ничего не посмеет сделать.

Но в дело вмешался Ярцев. Зная тупость и упрямство казенного лесничего, он был уверен, что Гробов не отступит от своего слова.

-- Продолжать рубку,-- говорил он,-- значит, провоцировать расстрел рабочих. Подождем разрешения из Петербурга.

Но Гвоздилин вышел из себя. Его голос перешел в визгливый крик. Таким его никогда не видели.

-- Нам нечего ждать разрешения из Петербурга! А если его совсем не будет? Правление назначило сроки! Их надо выполнить. Стрелять будут. Меня это не касается. И пусть стреляют!.. Им покажут из Петербурга, как стрелять... Да вы служащий округа или нет? Вы за кого стоите? Вы против...

Ярцев не дал ему кончить. Он поднялся бледный. Щека его сильно подергивалась. Он задыхался:

-- Довольно! Вы не хотите понять, что вы проливаете кровь рабочих... Разговор окончен... Можете считать меня не состоящим на службе в округе. -- Он вышел.

Гвоздилин схватился за сердце и сидел в кресле, задыхаясь.

-- Емельян Дмитриевич,-- позвал он вышедшего из комнаты во время громкого разговора Емельяна,-- слышали мое распоряжение. Идите.

Емельян мялся. Он был на стороне Ярцева. Гвоздилин взглянул на его потемневшее лицо с опущенным взглядом и приказал:

-- Позвать сюда Чарова!

Чаров выполнит всякое приказание,-- решил он.

Когда явился Чаров, Гвоздилин приказал ему взять на себя руководство рубкой. Емельян назначался его помощником, чтобы подробно познакомить его с положением.

-- Поняли? -- спросил Гвоздилин уже с обычным спокойствием.

-- Так точно, господин управляющий! -- был ответ.

Но как ни спешили Чаров с Емельяном, они на несколько минут завернули к Ярцеву.

-- Что же будет, Борис Сергеевич? -- спросил Емельян с тревогой.-- Кашу заварили, а расхлебывать, видишь, нам.

Меня нечего спрашивать,-- ответил Ярцев,--я вам больше не начальник, но советую поднять все поселки, собрать как можно больше людей. Может быть, вы сегодня и кончите.

Чаров тупо смотрел на него. Но лицо Емельяна расплылось вдруг в широкую улыбку, он ударил себя руками по бедрам и спешно потащил за собой все еще непонимающего Чарова.

Емельян поскакал обратно на Новую Лялю, а Чаров поехал по переселенческим поселкам и в деревню Караул, вызывая лесорубов на спешную работу. Он обещал щедро угостить их по окончании работы.

Рабочие группами и в одиночку шли и ехали на место работы. Они торопились по необычайному приглашению. В чем дело -- они мало интересовались. Там их встречали Емельян с десятниками, с ходу ставили на работу и торопили: "Руби, вали! Скорее! Вино уже ждет!"

Весь вечер и всю ночь валили деревья. Сучья не обрубали, стволы не распиливали. Только валили и валили. Скорее! Скорее! Торопились освободить от леса необходимые для постройки площадки. Рабочие удивлялись необычайной работе:

-- Где это видана такая рубка? Пойди разберись в наваленных деревьях. Тут черт ногу сломает. А ну их!.. Вали! Не наше дело! Айда! Давай!

К утру рубка была закончена.

И, когда явилась взволнованная предстоящими событиями лесная стража, она увидела сплошь поваленный лес. Рабочих не было. Препятствовать было некому. Десятник сообщил, что рубка кончена, рабочие пьяны, и больше рубить нет надобности. Обрадованная счастливым исходом, втайне посмеиваясь над незадачливым лесничим, лесная стража стала составлять акт.

К месту рубки быстро подъехал коробок, и из него еще на ходу соскочил Юрмин, а за ним осторожно, оглядываясь по сторонам, вылез Гробов.

-- Что случилось? -- взволнованно спросил Юрмин у лесной стражи.

Лесники вытянулись перед начальством, и объездчик, скрывая под усами улыбку, отрапортовал: -- Так что, ваше высокоблагородие, рубка окончена, рабочие пьяны, и больше рубить нечего.

Юрмин взглянул на объездчика, оглянулся кругом на беспорядочно наваленные деревья и посмотрел на Гробова. Тот, выпучив глаза, растерянно оглядывался вокруг и вопросительно уставился на Юрмина. Его взгляд был так растерян и так глуп, что Юрмин, едва сдерживая смех, задал несколько вопросов объездчику и отпустил его, а потом еще раз взглянул на потерянного Гробова и громко расхохотался:

-- Устроили штуку! Кто бы мог подумать! Ай да павдинцы! Ну, обошлось благополучно, слава богу.

Но понемногу Гробов опомнился и понял, в чем дело. Он зло посмотрел на Юрмина и проворчал:

-- Нашли чему радоваться.

Юрмин стал успокаивать его:

-- Ничего не поделаешь. Перехитрили нас. Поедемте домой, Касьян Кузьмич. Нам надобно отдохнуть, мы всю ночь не спали.

Но Гробов волновался:

-- Нет, так нельзя оставить! Я им покажу!

-- Ну, что же вы сделаете? Составите акт, подадите в суд. Но тут-то больше делать нечего. Рубка кончена -- слышали. А препятствовать постройке не наше дело. Едемте домой.

Гробов машинально влез в коробок, и они поехали.

Вскоре после этого пришло разрешение округу использовать площадь под постройку заводов. Петербургские акционеры оказались сильнее пермских чиновников.

Постройка пошла своим порядком. Был заложен древесно-бумажный комбинат, получивший название Новая Ляля.

Через несколько дней после ловкого разрешения острого конфликта Ярцев встретился с Юрминым.

Возмущенный нахальством павдинцев и в то же время удивляясь их находчивости, Юрмин обратился к Ярцеву:

-- Ну, скажите, Борис Сергеевич: видано ли это где- нибудь, чтобы какие-то частные предприниматели, не обращая внимания на запрещение и на угрозы государственных чинов, делали на казенной земле все, что им заблагорассудится?

Ярцев усмехнулся:

-- То ли еще бывало на старом Урале! Вспомните Демидовых, Строгановых... А ведь ловко мы обошли вашего сердитого Гробова. То-то он теперь кусает пальцы.

Оба засмеялись.

-- Впрочем, я теперь не принадлежу к павдинцам... Хватит. Распростился с Гвоздилиным.

Юрмин радостно вскинул глазами:

-- Наконец-то вы поняли... Идите к нам! Вам всегда найдется хорошее место...

-- Ну, нет. Большое спасибо, Григорий Павлович. Что-то не хочется в ваше гнилое болото... Мне еще рано дедом на пчельнике засесть. Мы еще поборемся, черт нас подери! -- помните, как это сказано у Тургенева. Не всюду же Гвоздилин с акционерами. А тем временем довольный Гвоздилин ехал в Павду. Тройка быстро неслась по устроенной его распоряжением дороге. Колокольчики звякали под дугою, и подобранные в тон бубенцы звенели, пели и взвизгивали. Издали можно было понять, что едет большая персона. Как ему было не упиваться успехом? Дела шли хорошо. Строительство расширялось. Скоро уже не в глуши, не на лесопильном будет он жить, а на новом заводе, у железной дороги, и весь громадный Верхотурский район заберет в свои руки. Акционерам он дал хороший дивиденд. И сам он акционер, имеет несколько сотен акций -- это тоже что-нибудь значит. Правда, он рассчитывал, что драга даст больше платины, но и так неплохо. Лесные материалы продал выгодно. Все теперь в лесе нуждаются.

Он вспомнил Ярцева: убрался назойливый спец! Не поймешь его: по книжкам умен, а дела не понимает. Чистюля. Ему не в промышленности работать... И поднадзорный... Но мысль недолго останавливалась на Ярцеве. В ноябре кончается год. Уже подсчитали прибыль, дивиденды, наградные... и большое дело. А все он сам, его ум, его уменье...

Заметно темнело. Гвоздилин задремал.

Вдруг колокольчик резко взвизгнул, затем тихонько заныл и заглох. Лошади встали. Задремавший Гвоздилин встрепенулся, как от удара.

-- Чего встал?

-- Да вот не пущает!

На середине дороги с угрожающим видом стоял Кумба. В руках у него было ружье.

-- Гони! -- взвизгнул Гвоздилин, но лошади топтались на месте, колокольчик позвякивал.

Гвоздилин лихорадочно схватился за карман, нащупал браунинг и через головы лошадей выпустил всю обойму. Кумба вовремя нагнулся, сильной рукой сдержал испуганных лошадей и, подняв на Гвоздилина гневные глаза, подошел к нему. Гвоздилин осел, съежился, отмахивался рукою и с ужасом смотрел на него.

-- Спрячь свой пистолетик, барин! Моя оружия вернее...

-- Чего тебе! -- упавшим голосом молил управляющий Кумбу.-- Я тут ни при чем... Сама она!..

Кумба стоял, насупившись.

-- Девкин грех, а жеребцу смех... Знаем: сама! -- Он замолчал, мрачно глядя себе под ноги. Мучительно тянулись секунды. Гвоздилин дрожал мелкой дрожью.

Кумба опустил ружье:

-- Не могу... не смертоубивец я... Вот что, барин! Поезжай своей дорогой... Встретимся... берегись... не помилую.

Он сошел с дороги и исчез в еловых гущарах.

Гвоздилин выпрямился, накинулся на конюха.

-- Ты как смел остановиться? Подлец! В заговоре с ним? Бунтовщики! Покажу я вам!..

Испуганный конюх бормотал что-то невнятное и, пригнувшись к лошадям, огрел их сильным ударом. Всю дорогу он гнал вскачь, как бы спасая своего разгневанного барина от страшного Кумбы.

Вне себя от злости Гвоздилин вбежал в приезжую, позвонил по телефону на лесопильный и приказал срочно вызвать урядника, а Кумбу арестовать.

Но Кумба на заводе больше не показывался. Ничего про него не было слышно. Напрасно урядник изъездил все ближние селения, допросил десятки человек -- никто ничего не знал. Сам не веря в свои слова, с тайным сожалением, что лишается награды, он успокаивал Гвоздилина: "Поймаем. И каторжника ловим, а тут охотник... Скоро обнаружится".

Но Кумба не обнаруживался.

Пробродив в лесу всю ночь и день, он в следующую ночь постучался в лесную избушку к сыну. Сына не было, а сноха что-то кропала иголкой, и слезы капали на шитье. Кумба сел и долго молчал.

-- Плачешь, мать,-- проговорил он сдавленным голосом.-- Плачь! Не смилостивился над ним господь, не показал убивца.

Сноха подняла на него заплаканные глаза. Он продолжал:

-- Не могу... не могу на человека руку поднять... Бог милостивый, от греха смертного уберег.

Женщина, сама в слезах, попыталась утешить его.

-- Видно, воля божья... Дитя невинное... Там ей лучше будет...

Но Кумба мрачно перебил ее:

-- Не то говоришь, дочка. Не при чем тут бог... Купцы да генералы -- они простому человеку жизни не дают... Только погодите еще!..

Он погрозил кому-то в пространство, большой, мрачный, лег на лавку и закрылся полушубком. Чуть свет он поднялся, выпил стакан водки, обнял сноху и внука и со словами: "Сыну скажи. Как-никак, а повидаюсь", вышел из избы и тяжело побрел в лес, теряясь в утренних сумерках.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

По телефону узкоколейной железной дороги на Лесопильный передали: война! Было непонятно: какая война, с кем война? Из газет знали, что на Балканах убит какой-то австрийский князь, что Австро-Венгрия грозит Сербии, что Россия стоит за сербов, но никто не ожидал и не верил, что будет война. Очень уж нелепо и страшно казалось, чтобы Россия из-за неурядиц на Балканах могла ввязаться в войну. Но слухи подтвердились. Немецкие войска без предупреждения вторглись в Россию и заняли Ченстохов и Домброво. Война с Германией! Объявлена мобилизация.

Вот уже на Лесопильный к станции подается поезд, чтобы отправить мобилизованных в Пермь. С завода и с поселков тянутся на станцию призывники с котомками, с сумками, с самодельными сундуками. Их провожают жены, матери, дети. Где слышится причитание и плач, где звуки гармонии, не поймешь -- веселые или тоскливые.

Люди садятся в поезд, готовятся к отъезду. И все- таки еще не верят; что действительно война. Это так, какое-то недоразумение, оно выяснится, и никакой войны не будет. И провожающие уверяют отъезжающих, что они не доедут до фронта, что их воротят домой.

Поезд тронулся. Плач и причитания перешли в рыдания и крики. Что-то кричали отъезжающие, махали руками, пронзительно заиграла гармоника в вагоне. А из толпы провожавших слышались ободряющие крики:

-- До скорого свидания! Не скучайте! Скоро вернетесь...

Поезд ускорил ход. Вот задний вагон закрыл поезд, и виднеются только руки, машущие шапками и платками. Там, дальше, поворот. Из-за вагона на несколько секунд показались паровоз и следующие за ним вагоны, и поезд скрылся за деревьями.

-- С дороги еще вернутся, - сказал кто-то из стоявших на платформе, и толпа стала расходиться.

Но с дороги не воротились. Никто не вернулся и через месяц. А некоторые не вернулись уже никогда.

Мобилизованных проводили и зажили по-прежнему. Только во многих семьях женщины и старики в раздумье смотрели на пустое место за столом, прислушивались к необычайной тишине по вечерам и утрам и горько задумывались: как теперь жить.

На заводе и в конторе оказались свободные должности и места. Надо было найти, кем заполнить их. После некоторых поисков это удалось. Были еще люди, ищущие работы. Но у заместителей не было тех знаний, того умения, тех навыков, что у ушедших.

А в лесу уход рабочих пока не произвел заметных изменений. Был август, когда в лесу работы не велись, а работы по сплаву кончались.

Вот что-то будет зимою, когда лес потребует свои тысячи лесорубов, дроворубов и коновозчиков.

Между тем на фронте было спокойно. Казалось, что немцы, захватив Ченстохов и Домброво, удовольствовались этим, оставили русских в покое. Теперь они вторглись через Бельгию во Францию. Оперативные сводки стали приносить известия, что русские войска перешли в наступление. Они перешли границу Восточной Пруссии и двинулись с боями вперед. Были ли большие бои, было ли сильное сопротивление немцев, по сводкам не было ясно, но что русские войска идут победоносно вперед -- в этом у обывателей не было сомнения. "Не немцам бороться с христолюбивым русским воинством!" -- ликовали легковерные.

И вдруг появились слухи: русская армия разбита. Прорвавшегося вперед генерала Самсонова окружили громадные силы немцев и среди Мазуровских озер уничтожили армию. И уже шли слухи, что немцы перешли русскую границу, что они заняли крепость Ковно и что они идут вперед. По сводкам значилось, что русские войска победоносно отбивают натиск немцев, а по карте выходило, что фронт то подолгу стоит без движения, то приближается к Киеву, к Минску, к Вильно и что русские отступают.

И новая мобилизация вырвала опять сотни тысяч рабочих с заводов, рудников и лесов.

Все настойчивее ползли слухи, что у русской армии не хватает снарядов, не хватает винтовок, что двое и трое идут в бой с одной винтовкой, и живой берет ее из рук убитого, чтобы в свою очередь передать ее следующему. И еще зловещее и страшнее были слухи об измене. Кто изменил, как и в чем -- было непонятно. Но это давало какое-то объяснение неудачам.

Уральская промышленность понемногу перестраивалась на военный лад. Металлургические заводы выделывали снаряды, пушки и различное вооружение. Лесопильные заводы выпускали зарядные ящики, ружейные ложа. Рабочие в лесу как будто по-прежнему готовили бревна для лесопильных заводов, давали уголь для доменных печей, дрова для мартенов и прокатных станов. Хотя производительность уральских заводов росла, они не могли удовлетворить небывалую, все растущую потребность фронта. Не хватало ни оборудования, ни сырья, ни рабочих.

Квалифицированных рабочих и инженеров, необходимых для действия заводов, правительство теперь стало оставлять на заводах, а лесных рабочих, как не требующих больших знаний и вполне заменимых, продолжали брать на фронт без ограничения. Положение в лесу становилось трудным.

Отказ Ярцева от работы в Николае-Павдинском округе был принят Гвоздилиным со скрытым удовольствием. Хотя он и заявил, что сам отпустить Ярцева не может, а представит его заявление в правление, но считал его уже уволенным.

Согласие на освобождение Ярцева не замедлило прибыть. Правление согласилось с заключением Гвоздилина.

В последние дни Ярцев особенно чувствовал, как угнетает его сухой и злой взгляд Гвоздилина и его постоянная подозрительность. Теперь, как думал Ярцев, можно найти себе работу по душе. Несколько жаль было расстаться с бесконечными просторами николаепавдинских лесов, с чудесными видами высоких гор. Жаль было расстаться с Вячко, Емельяном, Белосудом, Чаровым и другими сослуживцами.

Но чувство свободы скоро сменилось у Ярцева заботой: "Куда же теперь?" И старые мысли, не раз тревожившие Ярцева, снова встали перед ним. Он подсчитывал и подытоживал опыт трехлетнего пребывания в Павде. Что сделал он? Чего добился? Он не за страх, а за совесть исполнял свои служебные обязанности. Но что сделал он для поднятия лесного дела? Несколько улучшил борьбу с пожарами, превратил десятки десятин горельников в культурную площадь, построил несколько кордонов в глухих частях дачи, а остальное? Второе бревно, шпалы, дрова... это сделали по его инициативе. Но ведь этого так мало, а выгода пошла в карман акционеров. А что он сделал для рабочих? Ничего. Он даже не соприкасался с ними. А если он несколько упорядочил расценки и согласовал их с трудовыми затратами, то помогло ли это сколько-нибудь рабочим или пошло в карманы подрядчикам?

Как призрачны оказались его мечты! Как быстро рухнули они! Три года... Что дали ему эти три года? Обогатили они его знаниями и опытностью? Да, горькой житейской опытностью, что ты связан по рукам и ногам и что вся твоя деятельность идет только на пользу акционерам.

Опять и опять Ярцев передумывал одно и то же и все настойчивее, все углубленнее, потому что перед ним все яснее вырисовывалось его положение.

Быть казенным лесничим ему претило. Считать деревья, тушить пожары и ловить порубщиков. Разве это охрана народного достояния: посадить в тюрьму мужика за украденное дерево и спокойно смотреть, как гибнут сотни тысяч десятин леса? Уж лучше в крупную промышленность, там размах, там работа интересная, но не к Бенигсону, не к Давыдову, а к Строганову, Демидову -- это феодалы, магнаты, они думают о сохранении своих родовых поместий. (Он не знал еще, что и Демидовские заводы переходят в акционерные руки.) Нет в капиталистическо-бюрократическом обществе другой работы, кроме работы на пользу капиталистам и чиновникам.

Не решив, куда идти, он стал искать новую службу.

Жена посоветовала поехать в центральную Россию.

-- Там люди приветливее и отзывчивее. У тебя там родные и близкие знакомые. Довольно, пожили на Урале: ехали сюда на два года.

Ярцев поехал.

Только когда поезд тронулся и станционные здания Гороблагодатской поплыли мимо, Ярцев почувствовал действительное облегчение. Гвоздилин с его заботами об акционерах, его хозяева -- Бенигсон, Шклявер, Давыдов-- представились как неприятное воспоминание. Перед ним открывалась дорога в новую жизнь, которая заманчива своей неизвестностью и, конечно, должна быть лучше прежней. "Счастье всегда впереди",-- вспомнил он слова Помяловского.

Поезд, приближаясь к перевалу через Урал, вступал в гористую область с бесконечными лесами, сейчас яркими и веселыми под холодным солнцем. Ярцев с любопытством смотрел на открывавшиеся перед ним дали. Он никогда не мог относиться равнодушно к манящему вдаль простору с выплывавшими друг из-за друга горами. Отсюда, издали, не портили вида и серые или желтые пятна старых пожарищ. Они даже разнообразили пестрый ковер лесов. Низины и лога манили своей тишиной и уютом. Отсюда Урал особенно величествен и бесконечен.

В Ярцеве росли беспокойство и непонятная тоска.

Он знал это чувство. Широкие просторы звали вдаль, в мир какой-то другой неизведанной жизни, которая должна быть лучше прошлой, и в то же время вызывали тихую, но упорную тоску.

Так, значит, он хотел бросить Урал? Бросить эти бесконечные леса, мрачные гущары, веселые сосняки и таинственные кедровники, нехоженые тропы, глубокие лога, скалистые шиханы, тихие озера и голубые дали? Где найдет он что-либо подобное? Где такая же широта работы? Где такой же непочатый край лесных богатств?

А он едет прочь. Вот уже и станция Азиатская, а за ней -- европейская Россия с обилием чиновников, полицейских, жандармов!..

И крепко захотелось на первой попавшейся остановке схватить свой чемодан, выскочить из поезда и поехать обратно. Но куда? Сухое лицо Гвоздилина, самодовольный взгляд Потапова, обрюзглый Мугай мелькнули перед ним.

Нет, поеду, как решил. Посмотрю, как в России (ему как исконным уральцам Урал уже казался чем-то обособленным), а там видно будет.

Война сильно чувствовалась на железной дороге. Вокзалы были переполнены. Всюду масса военных. Билетов ждали по нескольку суток. Но носильщики за хорошие "на чай" приносили их немедленно. В вагонах третьего класса негде было поставить ногу. В вагонах второго класса спали по двое на полке, спали в проходах между диванами и в коридорах. Разговоры только о войне.

Перед большими реками поезд останавливается. Жандармский унтер-офицер вводит в вагон солдат, устанавливает их у дверей и строгим голосом объявляет:

-- На основании военного положения и усиленной охраны предлагается пассажирам закрыть все окна, с мест не вставать, к окнам не подходить и в окна не заглядывать. В случае нарушения распоряжения часовой будет действовать оружием.

Поезд трогался, и было любопытно посмотреть, что там, на что запрещается даже "заглядывать". Но часовые стояли с угрожающим видом, строго оглядывали пассажиров и пошевеливали ружьями.

***

Побывав в нескольких городах, Ярцев не нашел ничего привлекательного. Идти лесничим в Вологодскую или Архангельскую губернии он не хотел. Преподавателем в лесную школу или опять в земство статистиком не принимали: неблагонадежность, которая забывалась на Урале, напоминала о себе в центральной России. Попробовал использовать свою практику по лесозаготовкам и отправился в правление предприятий Рябушинского, у которого в Тверской губернии были лесопильные заводы.

-- Вы казенный лесничий? - спросили его,-- нам лесничего не надо.

- Нет, я работал на Урале главным заводским лесничим.

-- Это дело другое!

Расспросили подробно о его работе, записали адрес, а через неделю известили, что свободных мест нет, но, если он еще подождет, его примут вместо одного лесничего, работой которого недовольны.

- На живое место не пойду,-- ответил Ярцев.

Помыкавшись по учреждениям российских городов и увидев, что там для него нет ничего подходящего, Ярцев сел в поезд и с удовлетворением почувствовал, что едет домой, на Урал, который стал ему своим, который он не променяет ни на Петербург, ни на Москву.

Дома Ярцев узнал, что в Нижне-Тагильском округе как раз освободилась вакансия главного лесничего. Бывшему лесничему фон Штоссу, по происхождению немцу, пришлось уйти с предприятия.

Ярцев поехал в Нижний Тагил.

Управляющий округом принял его заявление, сказал, что считает его подходящим кандидатом, но должен получить согласие правления в Петербурге. Тогда он даст окончательный ответ.

Ярцев знакомился с Нижним Тагилом. Самый город с сорока тысячами жителей, именуемый заводом, не представлял ничего интересного: грязные улицы, непроходимо грязная площадь, небольшие домики.

-- А где же завод? --спросил он встречного рабочего.

-- Там, за памятником Демидову, -- и рабочий махнул рукой.

На середине площади, спускающейся вниз к реке, виднелась громадная группа чугунных фигур: две на высоком постаменте и около десятка пониже кругом. Ярцев подошел поближе и долго стоял в недоумении.

-- Ну, этот наверху, в орденах, положим, это Демидов, а кто же это перед ним на коленях? Женщина. Она о чем-то просит его. Он как будто одобряет, успокаивает ее... Но почему же она в царской короне? А эти кругом, по углам памятника? Мужчина и женщина и еще две пары?..

От проходившего старичка он узнал, что это Николай Демидов, правнук знаменитого Никиты Демидова, решил увековечить себя в этом памятнике.

-- Вот это -- Демидов ребенком учится читать в книжке у какой-то богини. Вот он выучился и из рога изобилия вытряхивает свои знания в подол своей учительницы. А вот он уже воин -- защитник женщины--Россия это! А вот он богат и знатен и помогает музам, должно быть, наукам и искусствам. А там, наверху...-- и старичок понизил голос, приблизив свои губы к уху Ярцева: -- Видите корону: царям и царицам помогал... Первейший был богач. И у царя не последний человек -- светлейший князь Сан-Донато!

Ярцев с интересом еще раз оглядел фигуры: надо же было такое придумать!

-- А на другой площади видели?-- обратился старичок к Ярцеву.-- Памятник Карамзину...

-- Историку Карамзину!

-- Зачем историку? Мужу Демидовой. Он тут управляющим у нас был...

Ярцев пошел задумчиво дальше: вот они, памятники Демидовых... Первые Демидовы оставили хоть заводы, они положили основание силе и славе Урала, а ничтожные потомки их сорят деньгами, ставят себе и родственникам нелепые монументы.

Через две недели Ярцев узнал, что правление отклонило его просьбу. Не последнюю роль в этом отказе -- как он подозревал -- сыграл Потапов.

-- Куда же теперь? -- раздумывал Ярцев.-- В Алапаевский округ? Там директором теперь тот же Давыдов... В леса казенного лесного ведомства? Там Юрмин постоит за него... Нет, только не в это гнилое болото... Остается пойти в Уральское горное управление в горнозаводские лесничие. Это все-таки лучше, живее, чем лесное ведомство... Да. Надо ехать в Екатеринбург.

Он сидел на вокзале и ожидал поезда. К нему подошел, высокий рабочий: "Вы меня не узнаете, Борис Сергеевич?" -- Это был Иван Мамаев, сын Кумбы. Ярцев обрадовался.

Иван рассказал, как долго пришлось ему лечиться. Вся кость левого плеча была раздроблена, и трудоспособность так и не восстановилась. Гвоздилин не уплатил ему ни копейки пособия. "Округ тут ни при чем,--говорил он,-- несчастный случай произошел не по вине округа. Не на работе, а по дороге в барак. Не могут акционеры отвечать за грозу и за ветер". И пришлось идти в город. Долго был без работы. Куда с одной рукой денешься? Наконец устроился в типографии наборщиком.

Ярцев спросил про Кумбу. Иван помолчал, глядя на него с сомнением, а потом решился и тихо произнес:

-- Скрывается. В бегах.-- Он рассказал, как сам он, будучи еще в больнице, узнал про смерть дочки. В сознании помутилось, хотел бежать из больницы, разделаться с насильниками. Доктор удержал. "И лечить, говорит, надо, и без надобности. Одного уничтожишь, а неправду не изведешь. Учиться, говорит, тебе нужно". Спасибо ему. Книжки давал читать. В голове светлее стало. А тут среди наборщиков еще больше понимать стал, что к чему.

Он замялся и смущенно обратился к Ярцеву.

-- Борис Сергеевич. Помогите отцу. Измучился он без дома и угла. Как волк, по лесам скитается.."

Ярцев подумал.

- Вот что! -- сказал он Мамаеву.-- Сам я теперь без работы. Распрощался с Гвоздилиным. Но есть у меня приятель в Верхотурье. Он его на Пелым огневщиком устроит или к другой работе приспособит. Там сам черт его не сыщет.

И он дал Ивану записку к Юрмину.

Прозвенел звонок, и Ярцев поспешил в вагон.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Горнозаводскими лесами ведал главный лесничий уральских горных заводов Владимиров. Канцелярия его помещалась рядом с затейливым домом окружного суда. В нижнем этаже была канцелярия, а в верхнем жил главный лесничий. Белый каменный дом с зеленой крышей в стиле александровского ампира.

Владимиров принял Ярцева, вежливо усадил его в кресло. Это был плотный мужчина среднего роста с небольшой русой и густой бородкой. Его наружность совершенно соответствовала, по взгляду Ярцева, наружности делающего карьеру довольного собою чиновника. Удивляли только его беспокойно бегающие небольшие серые глаза. Владимиров часто отводил их в сторону, как бы скрывая что-то неприятное, касающееся его, и кривая болезненная улыбка слегка подергивала лицо.

Считаясь с образованием и стажем Ярцева, Владимиров предложил ему должность лесного ревизора.

-- Свободного ревизорского округа у меня сейчас нет,-- сказал он,-- но работа вам найдется. Работы у нас много. Я слышал о вас и очень ценю вас.

На вопрос Ярцева, не будет ли затруднений при отсутствии вакансии ревизора, Владимиров снисходительно улыбнулся.

-- Надеюсь, мы это уладим. Нам надо спешно перестраивать наше отсталое хозяйство. Война требует. Приходите послезавтра в двенадцать часов дня, у нас будет совещание ревизоров. Кстати, познакомитесь с ними. Поговорим. Определим и вам работу.

В назначенное время Ярцев был в канцелярии главного лесничего. Кое-кто из присутствующих был знаком ему.

Совещание открыл Владимиров. Обращаясь к собравшимся ревизорам, он сказал, что война ставит перед лесными работниками задачу полностью обеспечить заводы дровами и углем, чтобы работа шла бесперебойно. Но в то же время лесные ревизоры должны наблюдать и направлять работу лесничих так, чтобы они не нарушали установленных правил лесного хозяйства. Затем он остановился на положении дела в Осиновском горном округе, где по его сведениям нарушаются правила рубки.

С первым вопросом покончили скоро. Все были согласны, что надо помочь заводам, чем только возможно: скорее ввести механизацию лесозаготовок, построить усовершенствованные угольные печи, помочь привлечению рабочих со стороны. Каких-либо конкретных вопросов жизнь пока еще не выдвигала. Но вопрос о лесонарушениях, в частности, в Осиновском округе, вызвал большие разговоры. Это дело непосредственно касалось ревизоров. Осиновский округ был посессионным округом и плохо поддавался воздействию горнолесного надзора.

Ярцев хорошо помнил рассказ Юрмина о его работе в этом округе. Сейчас он с интересом слушал доклад ревизионной комиссии.

Ревизия выяснила, что лесное хозяйство Осиновского округа было сильно запущено. Сменивший Юрмина главный лесничий Крыночкин не останавливался ни перед какими нарушениями, только бы угодить заводоуправлению. Лес вырубался хищнически. Там, где по плану лес должен был стоять на корню еще лет десять, торчали пни. Рубили лес подряд, как говорили лесорубы, "от старого пня". Это значило, что рубка была начата в этом году там, где закончена в прошлом.

При обмене мнениями лесничий Кусовской возмущался:

-- Это безобразие! Это опустошительная рубка! Посессионеры хозяйничают, как хотят, но что, же делают заведующий лесами и ревизор?

Новый лесничий Осиновского округа Кыртомцев откровенно рассказал о состоянии лесного хозяйства, доставшегося ему после Крыночкина, о предпринятых им мерах для перехода к правильному хозяйствованию и о тех трудностях, которые встречались ему при этом.

Нам пришлось сметой этого года прикрывать грехи прошлых лет. Мы ставили в смету уже вырубленные лесосеки. Этим мы уменьшаем лесосеку текущего года. А леса для заводского действия не хватает,-- сказал Кыртомцев.

Совещание закончилось неожиданно для Ярцева да и для других: лесничий Кыртомцев, который пытался исправить ошибки и злоупотребления предшественника, получил взыскание.

После совещания Владимиров задержал Ярцева и сделал ему предложение поехать в Харбин за рабочими-китайцами. На заводах недоставало рабочей силы.

-- Поезжайте, договоритесь с заводами, потом поедете в Харбин. Надо помочь заводам в выполнении их задания по изготовлению орудий и снарядов для фронта.

Совещание вызвало у Ярцева полное недоумение: что это -- недомыслие, бюрократизм? И как должны поступить в Осиновском округе? Он попытался спросить Владимирова. Тот деликатно, но твердо осадил его:

-- Постановление состоялось. Больше разговаривать не о чем.

Ярцеву оставалось только удалиться.

В канцелярии его ждали Сдобнов и Кыртомцев. Оба были возмущены постановлением об Осиновском округе.

-- Ну, что вам сказал Петр Иванович?

Ярцев безнадежно махнул рукой:

-- Ничего не сказал. Считает дело оконченным.

-- Пойдемте в ресторан,-- предложил Сдобнов,-- вспрыснем мудрое решение. Чем не Фемида с завязанными глазами? Слушали, обсуждали, постановили... А что постановили -- ведь сами не понимают. Сбачили с плеч и разошлись.

-- Но что же Владимиров?--спросил Ярцев.

-- Бессилен. Устал. Отчаялся выбраться из этого мертвого болота. Ведь легче бороться с сонмищем открытых врагов, чем с десятком чиновников-друзей. Им что? Одно желание -- не сделать лишнего движения, не затруднять голову, не вышло бы чего.

В ресторанчике против лесной канцелярии беседа продолжалась. Сдобнов с горечью характеризовал горнолесной мир.

-- Наши лесничие -- я говорю о наших казенных горных лесах -- в полном подчинении у управителей заводов. А горный начальник для них царь и бог. Его можно только славословить. Вы говорите -- ревизоры? Но что могут сделать ревизоры? Надо иметь большое мужество, чтобы пойти против управителей заводов. За них всегда заступится горный начальник, а главный начальник всегда встанет на его сторону. Ревизору же выговор... Вот и молчат.

Вы выбрались из цепких рук капиталистов, Борис Сергеевич, а попали в горно-лесное болото. Там вы могли проявлять какую-то инициативу, а здесь вы чиновник... Чиновник, чинуша. Вы можете осторожно шуметь, для виду важничать и левой рукой принимать приношение, но сделать ничего не можете.

-- Неужели же все берут взятки?

-- Ах, Борис Сергеевич, Борис Сергеевич. Какие вы нескромные вопросы задаете! Ведь это "тайно образующее". Немного осталось таких могикан, как Старцев или Гельбах, которые считают, "благодарность" нормальным приработком. Лучше я вам про других расскажу.

Вот Верхоянцев. Вы знаете, что он когда-то в Петропавловке сидел? Так об этом он после пятой рюмки и то только шепотом вспоминает. Самый строгий ревизор. Как же! Гроза лесничих. А как он перед "его превосходительством" увивается и в то же время каждый слух из канцелярии главного начальника как ловит! Лукавый царедрорец! Он дрожит, чтобы ни главный лесничий, ни главный начальник о его прошлом не вспомнили.

А Светлосанов! По существу, он пустое место. Тот же чиновник. Но в какие пышные наряды он кутается, как свою чиновничью душу замаскировать старается! Как говорит! Соловьем разливается. До хорошего, местечка доползет ужом.

Он говорил. А Ярцев чувствовал, что он немного выиграл, променяв просвещенных хищников на зловонное болото горных чиновников.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Теперь уже война давала себя повсюду знать, и хотя крестьяне глухих деревень утешали себя: "До нас не дойдут", но им, как и другим, приходилось отдавать своих сыновей, отцов и братьев в армию, и до них доходили слухи, что такой-то и такой-то погиб или пропал без вести.

Ярцев тоже почувствовал войну.

Брат его жены, жизнерадостный Петя, был призван в войска при первой же мобилизации. Время от времени он присылал короткие письма:

"Здравствуйте! Все в порядке. Жив, здоров. Живу в землянке, немного холодновато, но ничего, погода благоприятствует. С питанием сносно!

Приобрел бравый вид! Сбоку болтается наган, спереди на ремне финский нож..."

Затем письма зазвучали более тревожно, хотя тон был по-прежнему бодрый.

"Здравствуйте! Все в порядке, жив, здоров. Живу примерно в том же месте, в подвале разрушенного дома. Прежнее мое жилище сгорело вместе со всеми моими монатками. К своей работе более или менее привык, питаюсь неплохо.

Всего хорошего. Привет знакомым".

Через некоторое время пришла открытка:

"Здравствуйте! Все в порядке, жив, здоров. Нахожусь на старом месте. Присвоение очередного звания так до сих пор не пришло, но ничего, скоро должен получить. Времени, чтобы писать, сейчас совсем нет, думаю, скоро будем свободнее. Все в порядке!"

Это было последнее письмо.

Сколько ни ждали Ярцев с женой -- больше писем не было. Ожидания перешли в тревогу. Ольга Васильевна плакала: это был ее единственный брат. Больше никого из родственников у нее не было. Только любовь к мужу поддерживала ее.

Через несколько месяцев они нашли в газете "Новое время" среди громадного списка убитых, напечатанного мелким шрифтом, фамилию родственника.

Ярцев поехал по заводам договариваться о приглашении на работу китайцев.

На заводах работали теперь по тринадцать и четырнадцать часов, плавили чугун, варили сталь, точили снаряды, которые так нужны были на фронте, где на ураганный огонь немцев приходилось отвечать редкими выстрелами. Но не хватало стали, не хватало чугуна, останавливали домну "на парах" в ожидании подвоза угля, руды и флюсов. А ведь владельцы заводов получали солидные правительственные субсидии для перестройки промышленности на военный лад. Очевидно, эти суммы шли в карманы заводчиков.

Резко возросли цены на продукты. Хозяйки кое-как управлялись с покосом и огородами и простаивали часами в очередях, чтобы принести домой хлеба или муки, а если посчастливится, фунт крупы или соленой рыбы. Когда проходил слух, что в магазине есть мануфактура, занимали очередь с вечера, а получали небольшой кусок ситца или бязи, из которой не то ребенку рубашонку шить, не то себе порванную "лопотину" починить. Вот только для новорожденных да татарских покойников некоторые кооперативы делали исключение. На новорожденного давали по две и по три нормы ситчику, а татарскому покойнику по справке муллы, что никак нельзя похоронйть магометанина, если не обернуть его в одиннадцать аршин ткани, выдавали эти одиннадцать аршин. И женщины, ожесточившиеся и изнервничавшиеся в длинных очередях, с криками и руганью набрасывавшиеся на всякое нарушение очереди или неправильную, по их мнению, выдачу, с уважением относились к преимуществам, предоставленным младенцам и покойникам. Только иногда слышался недовольный вопрос: -- Зачем покойнику мануфактура? Наших на фронте и так хоронят.

-- Закон! --поясняли им.

И женщины успокаивались: "Хоть не по нашей вере, а божий закон, видно, так нужно".

Пропало слово "покупатель". В магазинах стали "получать", а на рынке все чаще "менять". И еще новое слово появилось у продавцов и у получающих заработок. Так как мелочи не было, давать сдачи было нечем, требовали платы "мелкими купюрами". Вместо серебряной разменной монеты правительство пустило в обращение юбилейные почтовые марки с портретами царей, на обороте которых была надпись: "имеет хождение наравне с разменной серебряной монетой". По этим маркам Николай II расценивался в семь копеек, Николай I в пятнадцать и тому подобное.

Цены на товары росли изо дня в день. Продавцы в магазинах не успевали переоценивать товары. Они жаловались на убытки.

-- Вот Ваганов,-- с завистью рассказывали торговцы в Осиновском заводе,-- усовершенствовал свое дело -- каждый день надбавку делает. Этот не проторгуется.

По заводам и городам открывались госпитали для раненых, привозимых с фронта. Встречать их на вокзал собирались рабочие заводов и местные жители, но на вокзале они держались поодаль, а на первом плане всегда были разряженные дамы, жены заводского начальства и чиновников, и среди них как представитель правительства-- земский начальник или пристав, иногда к встречающим присоединялись и священники.

Большие ожидания вызвал по заводам запрос, сколько они могут принять беженцев. Хотя в запросе и сообщалось, что беженцы по большей части старики и старухи, но на заводах обрадовались:

-- Если они не могут работать, то хоть сторожами будут.-- Соображали, где разместить их. Образовывали комитеты с дамами-благотворительницами, собрали для беженцев пожертвования и ждали их приезда.

Беженцы приехали.

Это были старики, которые с трудом передвигались, больные, сгорбленные старухи. Все были истощены, измучены, слабы. Ни на какую работу они не были способны, даже в сторожка. При многих были малолетние дети.

-- А где же мужчины?-- спрашивали их. --Где молодые женщины, девушки?

-- Нема! --: отвечали они и объясняли, что кто мобилизован, кто роет окопы, кто эвакуирован в другие места на работу.

Стали прибывать на заводы партии пленных. Серо-синие, тихие, безличные, они выходили из вагонов, понуро и покорно выстраивались в ряды на платформе. Их развозили по лесам, рудникам и заводам. Там, в бараках, они размещались вплотную на нарах; по утрам выходили на работу под охраной какого-нибудь добродушного русского парня с ружьем, который дремал под сосною, пока они работали. Утром на обед и вечером пленные получали хлеб, картофель, кашу, суп, чай, мясо.

Как-то, будучи в одном заводе, Ярцев проехал по заводской узкоколейной дороге и от станции пошел пешком в лес, чтобы познакомиться, как поставлены заводские заготовки. Надо было пройти пешком версты три. Дорога чудесная. Ночью прошла гроза с дождем, и вся природа, помолодевшая, свежая, под ярко-синим небом с едва заметным ветерком, дышала радостью и спокойствием. Было тихо. Только кое-где чирикали птицы, и в траве звенели песни бесчисленных насекомых.

Ярцев шел, и чувство тишины и радости охватывало его. Как хорошо! Как красиво! Как спокойно!

Вдали послышался звук. Не то бросили что-то, на станции, не то удар топором или треск падающего дерева. И спокойствие пропало, защемило сердце. Тревожно заработала мысль. Здесь мирно, тихо, спокойно. А на фронте, среди той же безразличной природы грохочут орудия, рвутся снаряды и осыпают раскаленным дождем зарывшихся в землю, как кроты, людей. Идут на приступ, гибнут на колючей проволоке, падают пораженные снарядами, пулями или в рукопашной схватке... Кровь! Кровь! Кровь! Стоны, крики, смерть. И из-за чего?..

Он стал прислушиваться: впереди послышался скрип телеги. Медленно двигалась по дороге запряженная в короб лошадь. В коробе лежало длинное тело. Голова и грудь были закрыты наброшенным сверху пиджаком. Возчик шел рядом, боязливо поглядывая на тело.

-- Что случилось? Кого везешь? -- спросил Ярцев.

Возчик хмуро посмотрел на него и нехотя ответил:

-- Лесоруба лесиной убило. На станцию везу.

Ярцев приподнял пиджак. Голова и грудь человека были размозжены, залиты кровью, которая продолжала сочиться на траву, накиданную на дно короба.

Возчик поехал. Ярцев смотрел ему вслед. Он поднял глаза: над зеленым свежим лесом по-прежнему высилось синее небо, и, солнце по-прежнему обливало лучами тот же лес, ту же дорогу, ту же землю.

Он дошел до лесосеки. Рабочие валили деревья, обрубали сучья, распиливали стволы, кололи их на поленья. Работали сосредоточенно, молча. Увидя его, долго провожали глазами. Ярцев разыскал десятника. Тот мрачно рассказал ему, как было дело. Засадили дерево на другое, снять не могли, решили подрубить и это дерево, а куда оно упадет -- рассчитать не сумели.

-- Народ неспециальный,--закончил десятник,--без понятьев. Долго ли до греха в лесу. И так, хранит бог, только второй случай. А отвечать, парень, кабы не мне пришлось. "Не научил, скажут, недосмотрел". А где за всеми досмотришь? Это тебе не завод.

В ожидании поезда Ярцев сидел, задумавшись, в полутемном вокзале. Чувство неловкости заставило его поднять голову. Кто-то смотрел на него. В знакомом взгляде властных глаз, то сосредоточенно суровых, то мягких и приветливых, он узнал давнишнего товарища, знакомого по Петербургу.

Они поднялись друг другу навстречу в затруднении, как назвать друг друга. Обменялись рукопожатием, почти одновременно задали вопрос: "Куда едете?" Оказалось, что они едут в одном поезде. Вместе они сели в полупустой вагон, слабо освещенный одним огарком. Разговор зашел о их жизни. Спрашивал он, а Ярцев, чувствуя себя как бы на допросе -- дружеском, но все-таки допросе,-- отвечал. Один по-прежнему -- нелегальный, революционер, другой -- среди хозяев жизни.

-- И вы довольны своей жизнью? -- спрашивал товарищ.

Ярцев жаловался. Он, конечно, живет хорошо, ни в чем не нуждается, но он скован по рукам и по ногам в своей работе. Он принужден служить капиталу и правительству.

-- Так почему же вы им служите? Почему не боретесь?

Но как бороться? Кого и как он может агитировать? Для рабочих он барин, он "лесничий" --один из сидящих на их хребте.

Товарищ с сожалением смотрел на него. Затем, положив ладонь на руку Ярцева, заговорил тихим теплым голосом. Каждое его слово глубоко проникало в душу.

-- Вы честный человек. Во всяком случае проявили себя таким тогда, в годы революции, помогая рабочему движению. В тяжелый момент вы вернулись к старой жизни. Но ведь эта темная полоса давно прошла...

Товарищ рассказал Ярцеву, что в стране снова развертывается революционное движение. Могучим эхом отозвался повсюду Ленский расстрел. Война, бедствия, нищета сплачивают трудящихся. Гнев народный накопляется повсюду. Скоро, скоро загремит гром!..

Поезд подходил к маленькой станции. Товарищ стремительно вскочил, крепко пожал руку Ярцеву и со словами "Вы еще будете с нами!" быстро удалился.

Ярцев седел растерянный и придавленный. И как он прозевал жизнь? Как в своем медвежьем углу он не заметил подъема революции? Война! Как не подумал он, что должна принести с собою война?..

Но он по крайней мере познакомился с жизнью. Он наглядно убедился, что его попытки послужить народу, подняв состояние лесов, обречены на неудачу, а жить в стане праздноболтающих он не может. В этих условиях жить для блага других -- лишь пустые слова.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Объезд заводов взял много времени. Затем начались совещания, комиссии, согласования, утряска, утверждения, и только в ноябре все было подготовлено для командировки.

От горного управления ехали Ярцев и Светлосанов. От частных заводов с ними поехал Вячко.

Командировка дана была в Харбин. Это был центр русского проникновения в Китай, в полосе отчуждения Восточно-Китайской железной дороги, которую построило русское правительство на принудительно заарендованной у китайцев земле.

Решили ехать дальневосточным экспрессом во втором классе. Но во втором классе оказалось только два свободных места. Надо было кому-нибудь ехать в первом. Ярцев, зная что Светлосанов, хотя и скупится, но любит порисоваться, обратился к нему с изысканной любезностью:

-- Вы, Федор Федорович, конечно, поедете в первом классе? Мне помнится, вы говорили как-то, что предпочитаете первый.

В глазах Светлосанова мелькнула досада, но он спокойно ответил:

-- Совершенно верно, я предпочитаю первый класс и иногда считаю это обязательным. Но один я не хочу ехать в такую дальнюю дорогу. Будет скучно. Я надеялся, что вы и Николай Романович поедете со мной вместе.

Вячко решительно отказался, и в первом классе пришлось ехать Ярцеву.

Экспресс подошел к станции Екатеринбург с опозданием, ночью. Платформа была пуста. Никто не вышел из поезда. В вагон первого класса сели трое: Светлосанов, Ярцев и какая-то дама. Поезд тронулся и, мягко покачиваясь, понесся на восток, останавливаясь изредка только на значительных станциях.

Проснувшись утром в мягком вагоне, Ярцев совершенно забыл о войне. Здесь была другая жизнь, огражденная от внешнего мира железными стенами с мягкой обивкой и замерзшими стеклами. Здесь было тихое покачивание вагона, увлекательная книжка, вежливые собеседники.

В вагоне, где ехал Ярцев, было просторно и спокойно. Против него на диване лежал какой-то коммерсант, который охотно вступал в разговор, но не проявлял назойливости.

Три раза в день официант из вагон-ресторана обходил поезд, приглашая на завтрак, обед и ужин. Утром в вагон-ресторане по висевшим на стене часам Ярцев каждый день переводил свои карманные часы на сорок минут вперед: было интересно, что экспресс, так перегоняет за ночь время.

Промелькнули Омск, Красноярск и скрытой морозным туманом Иркутск. Поезд огибал еще не замерзший Байкал. Миновали Читу, Маньчжурию и понеслись по маньчжурским степям через Хинганские горы с их дикой красотой. На восьмой день были в Харбине.

Это был огромный город -- центр Восточно-Китайской железной дороги. Он стоял на пересечении железной дорогой большой судоходной реки Сунгари. Отсюда уходила на юг ветка на Мукден и Порт-Артур.

Харбин представлял собою в сущности три города. Большой европейский город с двух-и трехэтажными домами и разнообразным разноплеменным населением. Здесь была сосредоточена торговля, рестораны и увеселительные заведения. Эта часть звалась "пристань". За железной дорогой расположен русский "Новый город", с широкими, обсаженными деревьями улицами. Он был застроен небольшими домиками, коттеджами, среди которых высилось несколько больших зданий, в том числе гостиница и правление Восточно-Китайской железной дороги. Третий город, отделенный от этих двух -- Фуцзядянь, с узкими грязными уличками, шумливой и суетливой толпой, всецело принадлежал китайскому населению. Фуцзядянь наиболее привлекал Ярцева, как своеобразный город Востока.

Свободное время Ярцев и Вячко охотно проводили в Фуцзядяне, то шатаясь по улицам, то смотря китайский театр.

Женщины в штанах, мужчины в длиннополых халатах, богатые в шелковых одеждах, одетых одна на другую, все короче и короче до меховой пелерины, закрывавшей плечи и уши. Одежда темного цвета. Громадные корзины или вязанки на плечах, значительно превышавшие своим размером всего человека, корзинки в руках. И движение, движение, движение! На рынке толпа с мягким говором и сильной жестикуляцией, торгующая по мелочам всем, чем угодно. Сидели в ряд менялы, которые выходили из себя, когда Ярцев просил разменять рубль, потому что всего капитала у них было не больше чем на двадцать копеек...

На торговых улицах вместо вывесок эмблемы: где висит громадная кисть, где плакат-флаг с китайскими иероглифами, где мудрено сплетенный жгут. А вдоль других улиц одни только стены с выходящими на улицы калитками. Все окна и двери -- во двор. На улицах грязь: сюда выливают нечистоты, валяются дохлые кошки. Здесь же дети располагаются по своим надобностям, не обращая внимания на прохожих.

В театре шло представление с утра до вечера...

Здесь партер занимает толпа, не замолкающая и во время представления. Зрители пьют чай, закусывают, бои что-то разносят на подносах. На подносах же подают публике пропитанные горячим паром салфеточки, ими вытирают потные лица. Бои собирают их у публики и через головы всех сидящих в партере бросают бою, стоящему у входа в зал.

А на сцену выходят актеры в пестрых старинных нарядах, с причудливо раскрашенными лицами и разыгрывают пьесы, идущие от весьма далеких времен. Даже при незнании языка часто можно было догадаться, что именно происходит на сцене, так выразительна была игра актеров.

Светлосанов относился с иронией к увлечению Ярцева и Вячко "китайщиной", как он говорил, и предпочитал прогулку по европейским улицам и препровождение времени в ресторане. Своей церемонностью он часто стеснял и смешил спутников.

Как-то в ресторане после большой прогулки Ярцев и Вячко с большим аппетитом быстро съели поданные им отбивные котлеты. Светлосанов смотрел на них неодобрительно. Демонстративно, на глазах у официанта, он проткнул салфетку вилкой, чтобы проверить ее чистоту, а когда официант ушел, быстро отрезал по кусочку от своей отбивной котлеты и положил спутникам на тарелки. Те с удивлением посмотрели на него. В этот момент официант возвратился, Светлосанов, строго глядя перед собою, вполголоса произнес:

-- Так полагается.

А когда они остались одни, пояснил, что их могут принять за голодных.

-- Ну и что же?--удивлялся Вячко.-- Мы на самом деле голодны.

-- Это неприлично... На тарелке всегда надо оставлять кусочек. "Пур ле лакай", как говорят французы.

Другой случай был в парикмахерской. В первый же день приезда Светлосанов пошел в парикмахерскую и звал с собою Ярцева, тот отказался, говоря, что бреется сам безопасной бритвой. Светлосанов пренебрежительно сморщился:

-- Безопасной? Это хорошо для России. Она не чисто бреет. А за границей полагается быть чисто выбритым... Каждый день бриться...

-- Но какая же это заграница -- Харбин!

-- Не говорите, Борис Сергеевич! Конечно, с китайцами считаться нечего. Но ведь это международный город, здесь иностранцев много. Что они скажут!

Через Русско-Азиатский банк по нескольким данным ему адресам Ярцев связался с промышленными кругами китайцев. Но договориться было трудно. Желающих: взять подряд было мало, и они запрашивали высокую цену. Наконец, поставить на Урал рабочих взялся купец. Хо Го-дун, имевший свою банкирскую контору и занимавшийся различными коммерческими операциями человек с неподвижным каменным лицом. Невозмутимый, он как бы выдавливал из себя слова редко и медленно. Он ходил в длинной одежде из добротного тяжелого китайского шелка темно-синего цвета. Его представителем и уполномоченным по ведению дела был компрадор Сий Хун-ан. "Компрадор"--торговый агент, фактор, но не являющийся чьим-нибудь приказчиком или служащим, а имеющий свои средства и свои самостоятельные дела. Сий Хун-ан был лет тридцати, носил европейский костюм и был человеком европейски образованным. Он соблазнился предложением Ярцева, а так как у него не хватало своих средств, он вовлек в дело богатого Хо Го-дуна. На помощь себе для руководства рабочими, которых должен был поставить на первый раз около тысячи человек, он пригласил Синь Шаня, бывшего начальника полиции, подвижного, сильно жестикулирующего китайца.

"Хо Го-дун и компания", согласно договору, должны были получать вознаграждение не "с головы" доставленных на Урал рабочих, как это делала фирма "Дризин", начавшая снабжать Урал китайцами (при таком порядке поставщики не были заинтересованы в доставке хороших рабочих), а ежемесячно -- некоторый процент с суммы заработка рабочих. Они ехали на Урал целой организацией: с десятниками, переводчиками и поварами. Для питания подрядчики выговорили: пшеничную муку, растительное масло и морскую капусту. Дорогих продуктов они не требовали: рабочие все съедят, но против-замены морской капусты обыкновенной они не возражали. В договор внесли условие, что в случае смерти рабочего в России тело его должно быть перевезено в Китай за счет завода. Назначили срок выезда. Но теперь получилась неожиданная задержка с визой на въезд в Россию. Русский консул в Харбине немец Шульц не отказывал, но и не давал визы.

Подрядчики сообразили, что нужно "дать". "Дали" кому полагается, но дело не подвинулось.

Надо вам побывать у Дао-тая,-- посоветовали подрядчики,-- он поможет,

Дао-тай -- представитель китайской власти в Харбинском округе. Власть большая, вроде русского генерал-губернатора. Он жил в Харбине на обширной площади, засаженной карликовыми деревьями и огражденной высокой стеной.

К дао-таю поехал Светлосанов. Для представительности он взял рикшу. Часовые у ворот почтительно расступились, и рикша мимо глиняных обелисков, укрывавших на зиму деревца, подкатил к дворцу дао-тая. Дворец оказался одноэтажным деревянным домом с большими окнами из мелких стеклышек, мало отличавшимся от особняков состоятельных китайцев.

Свидание было непродолжительное со взаимными поклонами, любезностями и комплиментами через переводчиков и ароматным зелено-желтым чаем без сахара в белых пиалах из тонкого фарфора. Дао-тай обещал устранить все препятствия, но ссылался на задержки со стороны русского консула.

Пришлось поехать к консулу. Тоже любезный прием со всякими обещаниями и хорошими словами, но результатов никаких.

Сий Хуна-ан, несколько обескураженный, приехал к Ярцеву. По его мнению, дело здесь было не в волоките из-за взятки, а в другом: "Ваш консул -- немец,-- говорил он,-- и он настраивает китайские власти не пускать рабочих на Урал. На Урале они будут работать на военных заводах -- против Германии. Вот в чем дело".

Да, дело оказывалось серьезным. Едва ли это препятствие можно было устранить деньгами, тем более, что не от китайских властей зависело главное препятствие к выезду рабочих, а от консула Шульца. Исход был один: надо было ехать в Пекин к российскому посланнику.

Поездка в Пекин была принята единогласно. Всем хотелось посмотреть настоящий Китай. Особенно Ярцева, знакомого с западной Европой, интересовала восточная культура многовекового загадочного народа. Светлосанову было лестно побывать у российского посланника. О таких особах он только слышал, но даже издали их не видел. А Вячко со своими шуточками заявлял, что ему хочется посмотреть настоящего "ходю", с косою, и настоящую китаяночку, с косыми глазками и миниатюрными ножками, потому что в Фуцзядяни, у Харбина, он не видел ни кос, ни миниатюрных ножек.

Светлосанов как будто вырос. На его лице появилась торжественность:

-- Теперь уж, господа, я вам не уступлю,-- говорил он.--- Это не Россия. Здесь мы должны высоко держать наше достоинство. Мы поедем в первом классе. Еще в России от нужды можно простить поездку во втором классе. Там культурные люди. Но в Китае... вместе с туземцами!.. Вы не потеряли разум? Или вы не представляете себе положения? И остановимся мы в лучшей гостинице. Не забывайте: мы едем к посланнику. А вдруг он спросит, где мы остановились, или заговорит про дорогу и узнает, что мы ехали с китайцами! Нам придется краснеть. Он не захочет ничего сделать для нас.

Но Вячко категорически заявил:

-- Поеду во втором, и никаких гвоздей! А на посланника мне наплевать. Мы за делом едем, а не байки разводить.

Дорога лежала на юг до Чанчуня, где кончалась южная ветка Восточно-Китайской железной дороги. Дальше по японской железной дороге через Мукден и по китайской дороге в Пекин.

По дороге остановились в Чанчуне, где была пересадка. День провели в Мукдене. В иностранных кварталах Чанчуня и Мукдена, в английской гостинице с удобствами, которых не найдешь в обычных гостиницах Петербурга и Москвы, не чувствовался Китай. Только вся прислуга гостиницы -- бои -- были китайцы. Но вне иностранного квартала был настоящий Китай с узкими кривыми уличками, с многочисленными рикшами, уличной грязью, с шумливой толпой, шлепавшей по грязи деревянными башмаками.

Из Мукдена поезд несся на юг. Желтые, мертвые степи, желтые поля с убранным урожаем, кое-где желтые крытые тростником деревни среди голых деревьев, а на горизонте желтые горы.

По дороге встречались запряженные волами арбы с громадными сколоченными из брусьев колесами. У водоемов полунагие крестьяне вращали колесо с поднимающими воду глиняными кувшинами. По временам слева открывалось море -- Желтое море -- залив Великого океана. Все желтое, желтое и желтое. Поезд пронесся под каменной громадой Великой стены.

Вячко и Ярцев ехали во втором классе. Было просторно и удобно. Предупредительные проводники. Горячая вода в умывальниках. Чистота. В вагоне с ними был один китаец, солидный, прямой, недвижный, не реагировавший ни на что окружающее.

На остановке пришел к ним Светлосанов с каким-то русским, по виду коммерсантом. Светлосанов хмуро молчал, а его спутник обратился к ним:

-- Вы едете во втором классе. Знаете, это неудобно. Иностранцы в Китае ездят только в первом классе. Надо вам обязательно перейти в первый.

Вячко не хотел и слушать, но Ярцев согласился. Не все ли равно в конце концов?

Утром они были в Пекине. Их повели в европейскую гостиницу, занимавшую громадный дом. Китайцы звали её "Люга Фанзян" ("Гостиница семи наций").

Здесь все было выдержано в английском духе.

К завтраку и обеду сходили по удару в гонг в большой сумрачный зал, даже днем слегка освещенный электрическими люстрами. Так считалось уютнее. У столиков официанты в черных фраках и белых перчатках с поклонами указывали место сдержанным чопорным англичанам с разряженными дамами. Ели торжественно, едва слышно переговариваясь. Светлосанов узнал от коммерсанта, что к табльдоту принято сходить во фраках и, в крайнем случае, в сюртуке. Сообщение как бы подстегнуло Светлосанова, он стал оправляться перед зеркалом и сказал Вячко:

-- Как же с вами быть, Николай Романович? Вы не послушались меня, не взяли даже сюртука.

-- К черту сюртук! Жил так и проживу. Гроб и гробовые гвозди!

Спустились в ресторан. Светлосанов и Ярцев в сюртуках, Вячко -- в пиджаке.

У входа в ресторан к ним подошел швейцар и сказал что-то по английски. Они не понимали. Призвали официанта, который объяснил, что господам полагается одеться по-другому, причем он указывал на Вячко. Тот хотел, не обращая внимания, пройти в ресторан, но Светлосанов настолько энергично запротестовал, что Вячко плюнул и пошел к себе в номер. В этот ресторан он больше не ходил.

Мировая война мало давала еебя чувствовать как в Харбине, так и в Мукдене и в Пекине. Про нее знали, говорили, читали, но она не била в глаза нуждою, слезами, непосильной работой, ранами, кровью. Чинные завтраки и обеды в английских гостиницах, черные фраки и сюргуки, белоснежные крахмальные манишки, суетливая, говорливая, хлопотливая масса китайцев... Только в магазинах многого нельзя было достать, продавцы вежливо говорили:

-- Теперь война, надо брать то, что имеется.

К посланнику уральцев не допустили. Их принял секретарь, предложил написать просьбу и записал их адрес.

Через день путешественники получили в конверте из толстой добротной бумаги пригласительную карточку, где на глянцевитом картоне было напечатано прописным шрифтом:

"Императорская Российская Миссия в Китае имеет честь уведомить Вас, что Императорский Посол желает Вас видеть в среду четвертого декабря в два часа дня".

Это было внушительно и очень понравилось Светлосанову.

-- Вот как пишут настоящие аристократы!

Но Вячко посмотрел по-другому:

-- Тоже! Заважничал. У китайских мандаринов фанаберии набрался. Не поеду к нему. Не хочу, и никакая гайка!

К назначенному времени Ярцев и Светлосанов въехали на рикшах в обширный двор миссии, где посредине стоял двухэтажный дворец российского посольства. Часовые-- русские солдаты отдали честь. Лица их широко расплылись, когда они узнали, что гости из далекой России.

Аудиенция у посла была успешной. Он с интересом выслушал сообщение про русского консула-немца в Харбине и обещал устранить все препятствия.

-- Вы можете спокойно ехать обратно.

-- Вот это по-настоящему!-- восторгался Светлосанов. И, действительно, через несколько дней после их возвращения в Харбин, виза на въезд рабочих-китайцев в Россию была получена.

Все дела в Харбине были закончены, договор с подрядчиками заключен, можно было ехать домой. Но раньше чем совсем распроститься с Китаем, уральцы хотели посмотреть рабочих. Убежденные, что все китайцы малы ростом и малосильны, они не верили подрядчикам, будто вербуемые ими на севере, в Гиринской провинции, рабочие-- люди крупные, сильные, привыкшие к тяжелым работам. Светлосанов, Ярцев и Вячко поехали на маленькую станцию, где должны были погрузить в вагоны небольшую партию.

Рабочие со своими "старшинками" уже были на месте. Это действительно оказались крепкие, мускулистые люди. Стариков среди них не было, а относительно некоторых очень уж моложавых на вцд; трудно было решить: подростки ли это, или их молодит отсутствие растительности на лице. Кос ни у кого не было. От этой "моды", как объяснил переводчик, Китай избавился вместе с игом Маньчжурской династии. Все были одеты в темное: длинные до земли, суживающиеся книзу брюки и ватные куртки. Рабочими руководил Синь Шань--маленький, с бегающими глазами, обтянутым кожей лицом. Он кричал, суетился, махал руками.

Подошел поезд с товарными вагонами. Начальник станции приказал открыть два вагона и указал на них рабочим. .

Синь Шань что-то визгливо крикнул, крик повторили старшинки, и вся масса ринулась к вагонам. Толкались, падали, кричали. Похоже было, что начинается драка.

Уральцы поспешили к вагонам. Видно было, что вагоны уже переполнены и набиты сверх нормы, поместиться больше некуда, но Синь Шань и старшинки угрозами и толчками загоняли рабочих, желая всех втиснуть туда.

-- Сколько рабочих?-- спросил Ярцев.

-- Сто двадцать!-- ответил Синь Шань.-- Бунтуют!-- И он с угрозами бросился к рабочим. Старшинки пустили в ход кулаки. Среди рабочих послышались угрожающие крики.

-- Что вы делаете!-- кричал Ярцев -- Вы видите надпись на вагоне: "Сорок человек", а вы хотите запихать в два вагона сто двадцать человек!

Около него стали собираться рабочие и с криком "Капитэн! Капитэн!" стали о чем-то просить его.

Подбежал Синь Шань.

Вячко взволнованно бегал от вагона к вагону, а Светлосанов вдруг принял важный вид и строго обратился к Ярцеву:

-- Успокойтесь, господин Ярцев. Не вмешивайтесь не в свое дело. Отправка рабочих --дело подрядчиков, вы сами подписывали договор. К тому же вмешиваться на китайской территории в отношения между китайскими подданными никто не предоставит вам права.

Синь Шань стал сочувственно кивать головой и растянул в приветливую улыбку лицо.

Ярцев вспылил:

--- Здесь русская территория! Полоса отчуждения! Да. А китайские граждане -- это наши рабочие. Да. Это люди, а не скот!

Светлосанов презрительно прищурился:

-- Вы забываете, Ярцев, что это... ходи! Мы для них капитанэ, а это темная толпа... хо-оди!

Ярцев хотел отвечать. Но вдруг из толпы выделился высокий красивый китаец с энергичным лицом, встал перёд Светлосановым и, трудно выговаривая слова, но с громадной силой произнес:

-- Моя хо-дя? Тво-я капитэн? Была хо-дя! Была капитэн!-- И он сделал энергичное движение, как бы разбивая что-то. Затем гордо выпрямился, ударил себя в грудь кулаком и закричал:--Моя капитэн!--и протянул к Светлосанову сжатый кулак, внушительно произнес:-- Твоя ходя!

Испуганный Светлосанов сжался, отступил и куда-то исчез.

Ярцев с Синь Шанем пошли к начальнику станции, и после короткого разговора Синь Шаня наедине с начальником был открыт третий вагон, шедший порожняком в составе поезда. Рабочие со старшинками разместились в нем, и поезд тронулся.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Положение было сложным: нет стали, нет чугуна, нет руды, нет дров, нет угля, нет одежды, нет сапог, нет хлеба, нет крупы, нет рабочих... А все это нужно во что бы то ни стало, потому что без этого нельзя держать фронт, нельзя отразить немцев, а они уже вступили в русские земли. Чем остановить их? Чем это кончится?

Слухи об измене были все настойчивее. Все чаще и определеннее говорили, что во главе немецкой партии стоит царица, "немка Алиса", с министрами-немцами и развратным проходимцем Распутиным, что они продали Россию Вильгельму и ведут ее к позорному миру, что бездарный, трусливый, упрямый Николай растерялся, положился целиком на волю бога и приказания Распутина, занимается фотографией и пьянствует.

Слухи об измене, о продаже России немцам ползли по деревням, заводам, городам. И уже не шепотом назывались имена царицы-немки, Распутина-старца и придворной шатии, а во весь голос, громко...

Ярцев получил срочное распоряжение из горного управления ехать в Осиновск: там неспокойно с китайцами. Ему поручалось разобраться и доложить горному управлению о происходящем.

Приехал Ярцев в Осиновск вечером. Встревоженный главный заводской лесничий Кыртомцев рассказал: забастовали в лесу все китайцы, а чего они требуют -- не поймешь. Вмешательство полиции только ухудшило положение.

Предполагается, что во всем виноваты "старшинки", приехавшие с китайцами. Это, оказывается, не десятники, а маленькие подрядчики. Каждый из них навербовал в Китае несколько человек и получает за них заработную плату, а сколько отдает им -- неизвестно. Видно, что рабочие живут впроголодь.

Есть слухи, что сегодня забастовали все китайцы. Пристав с урядниками по жалобе подрядчиков поехали наводить порядок.

Ночью тревожный звонок разбудил Ярцева. Кыртомцев сообщал со слов прискакавшего объездчика, что на сорок пятой версте китайцы разобрали рельсы, избили урядников, проломили приставу голову, а лесничего взяли в плен. Помощник пристава собирает полицейских, чтобы ехать на выручку. Сейчас будет подан поезд. Управляющий запрещает Кыртомцеву ехать с ними: пусть полиция сама расправляется.

Ярцев поспешил на вокзал. Поезд был уже готов. Урядники приводили из ближайших мест стражников. Помощник пристава безуспешно уговаривал группу рабочих ехать с ними. Те молча отходили в сторону. Помощник бесился и ругался, обещая "посчитаться".

На предпоследней станции поезд задержался. На платформе стояли взволнованные рабочие, военнопленные румыны, венгры, сербы. Помощник пристава обратился к ним, требуя, чтобы они помогли усмирить китайцев, но никто не двинулся. Поезд переформировали: паровоз перецепили в хвост, а в переднем вагоне проделали в стенках отверстия, и около них встали с ружьями стражники, чтобы обстрелять китайцев в случае нападения.

Поезд, осторожно, как бы нащупывая дорогу, двинулся к сорок пятой версте.

Лес постепенно редел и мельчал. Впереди открылись бараки и избушки. Рельсы были разобраны. Поезд остановился. Все замерли в ожидании. Томительная тишина.

Из поселка показался лесничий с мастером и лесником. Он был взволнован, растерян, но цел и невредим. Он объявил, что китайцы выслали его парламентером, предлагают начать мирные переговоры.

Лесничий рассказал, что происходило накануне. Пристав был так уверен в своём авторитете и могуществе полицейского кулака, что поехал к китайцам, как на увеселительную прогулку, пригласив с собою компаньонов-собутыльников. Водки и вина было достаточно, все порядочно опьянели. В ответ на жалобы и возмущенные крики китайцев пристав воинственно взмахнул шашкой и велел урядникам открыть огонь по "бунтовщикам".

Китайцы бросились на полицию, кто с камнями, кто с палками, а большинство с поленьями.

Полицейские трусливо обратились в бегство. Некоторые отсиделись в густом лесу и только на следующий день, как выяснилось впоследствии, попали в населенные места. Приставу поленом повредили голову. Китайцы арестовали мастеров, лесников и лесничего.

Приободрившийся помощник вывел из вагона стражников и приказал занять поселок. Стражники осторожно дугою охватывали бараки, наконец, сжали круг и встали у окон и дверей с направленными внутрь ружьями.

Вызвали из Осиновска поезд.

Арестованных по одному подводили к вагону. Показался пристав с забинтованной головой, поддерживаемый под руку урядниками. Увидав побежденного врага, он сразу встрепенулся, собрался с силами и крикнул хриплым голосом:

-- Бей их!! Бей мерзавцев!

И урядники, ободренные привычным приказом, обрушили на головы китайцев палки и дубины. Некоторые падали без чувств. Избитых бросали в вагоны.

Ярцев, бывший до этого наблюдателем, не выдержал и бросился к урядникам с криком:

-- Стой! Не смей бить!

Урядники несколько опешили и уставились на пристава.

-- Бей их! Взять его! Откуда такой нашелся!

Ярцев приосанился и деланно спокойным голосом обратился к приставу:

-- Я уполномоченный Уральского горного управления. За превышение власти и насилие над иностранными подданными дружественной нам державы вы ответите по законам военного времени.

Огорошенный пристав сразу ослабел и махнул рукой. Его внесли в классный вагон. В товарные вагоны погрузили китайцев.

После восстания округ отказался от посредничества подрядчиков и старшинок и перевел китайцев на свободную работу со сдельной оплатой. Было трудно без хороших переводчиков, но работа кое-как пошла.

Китайцев судили окружным судом. Ярцев выступал как свидетель и рассказывал о тяжелом положении рабочих-китайцев, о самоуправстве полиции. Как всегда, по каким-то единственно суду известным мотивам, пятерых китайцев признали зачинщиками и отправили на каторгу. Остальные были освобождены, их послали обратно в округ.

Ярцеву от имени главного начальника Уральского горного управления был объявлен строгий выговор за "невыполнение порученного распоряжения".

Объявивший ему приказ главный уральский лесничий Владимиров не мог объяснить, в чем собственно состояло "невыполнение".

-- Знаете,-- говорил он.-- Трудно формулировать, в чем состоял ваш проступок, но вы понимаете, что нельзя было вмешиваться в действия полиции.

-- Но что бы вы сделали на моем месте?-- спросил Ярцев.

Вместо ответа Владимиров отвел в сторону глаза и по отечески спросил:

-- Ну, чего вы мешаетесь не в свое дело? Велика ли важность -- китайцев побили. А мало наших рабочих бьют? Вы бы помнили, что сами-то вы не...-- он запнулся, -- не на хорошем счету. Надо быть осторожнее. Что еще господин начальник Пермской губернии скажет?

Ярцев резко повернулся и вышел. Он не принял близко к сердцу эту трусость и подхалимство Владимирова.

-- Чего ждать от них... Гнилое болото...

Но другое болезненно засверлило его сознание: "Гнилое болото -- а я в нем". ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ При всех затруднениях с рабочей силой заводы кое-как удовлетворяли свою потребность в пеших рабочих, закрепляя за заводами местных жителей, а также пленных и китайцев, но совсем плохо обстояло дело с конными. Конные мобилизации подорвали гужевую силу крестьян. Там, где были лошади, часто не было возчика.

Заводы пытались обойтись закупкой лошадей для собственного обоза, переходом на круглогодовую вывозку. Но что значили эти средства, когда заводам нужны были тысячи лошадей?

Возникла мысль ввести трудовую гужевую повинность, или, как ее стали звать,-- принудительную возку. Будь это на год раньше, возку ввели бы простым распоряжением губернатора, но сейчас обстановка была тревожная. Бюро горнопромышленников для подготовки условий и правил новой повинности послало по уральским заводам нескольких представителей. В северные округа был командирован Ярцев, как хорошо знающий Верхотурский уезд. Первым делом Ярцев поехал в Николае-Павдинский округ -- на место своей прежней службы. Было интересно посмотреть, что стало с крупным лесопромышленным предприятием, захваченным теперь англичанами.

На станции Ляля Ярцев вышел из вагона. Как все кругом изменилось! За два года маленькая, тихая станция обросла целым поселком. На путях стояли многочисленные платформы, груженные лесом. Перед поездом суетились пассажиры. Леса у станции не было, он отступал далеко к горизонту, а вместо него виднелись крыши, крыши, крыши.

Ярцев пошел на площадку за станцией. Прежде совершенно пустая, теперь она была оживленной и шумной. Его обступили извозчики и, оттесняя друг друга, предлагали везти, куда он прикажет, к новому ли заводу, к Лаптевым-Манаевым, в село Караул или на старую Лялю.

-- Пожалуйте! В момент довезем! Коробок удобный! С нами всегда ездиют! Подавать, что ли?

Ярцев с удовольствием оглядел привычные уральские коробки: давно не ездил в них. Приглядел коробок на длинных мягких дрожинах, с сиденьем в плетенке, хотя ему было совсем недалеко, уселся плотнее и приказал ехать в заводскую гостиницу.

Проехав меньше версты по хорошей дороге, Ярцев осмотрелся. Перед ним был большой поселок. Прямые, широкие улицы с дощатыми тротуарами, новенькие одноэтажные домики то в два-три окна, то по шесть-восемь окон и больше. Между ними аккуратные заборчики из рейки. Лес не был вырублен начисто, и между домами стояли старые сосны. Вот двухэтажное здание гостиницы. А вот на берегу реки Ляли большие серые корпуса бумажной фабрики. Вот за оградой большой лесопильный завод. Он гудит, стонет и взвизгивает. Из-за ограды слышатся гудки паровоза. Большая улица поворачивает налево и упирается в парк с домом управляющего. А там, за ним, над рекой Лялей, должен показаться живописный Соколиный Камень.

Соколиный Камень -- памятное Ярцеву место. Здесь они стояли с Вячко и Емельяном, намечая место гавани. Тогда, в начале постройки, он не позволил рубить здесь лес, он хотел превратить его в парк при заводском поселке, где будет отдыхать население завода. Лесники и служащие обещали ему хранить это место.

Живо в его памяти вставала картина: высокая каменная скала, отвесно падающая в воду, -- это Соколиный Камень. На нем старый сосновый лес. И река Ляля длинной широкой дугой подходит к камню среди темного ельника. Ударившись в камень, она круто поворачивает налево и с тихим плеском плавно несется к железнодорожному мосту.

Он подошел к реке. Вот и Соколиный Камень. Через воду на каменных свинках лег легкий мостик. Все русло выше камня заполнено беспорядочно нагроможденными бревнами. Это неожиданно, это портит вид, но это Ярцев мог предвидеть. Не это взволновало его. Лес местами: начисто вырублен, испорчено место, отведенное под парк. Но и не это главное. Глубоко взволновало Ярцева то, что Соколиный Камень обезображен, что значительная его часть разрушена. Строители завода спокойной рукой заложили под камень динамит и взорвали живописную скалу.

Действительно дело было так. Два года назад план заготовки леса не был выполнен, и, чтобы без усилий покрыть недостачу, Мугай, поступивший в округ вместо ушедшего Ярцева, распорядился рубить как можно ближе к заводу. Лесники пробовали протестовать:

-- Борис Сергеевич не велел здесь рубить: парк, говорил, для рабочих и служащих будет.

Мугай рассвирепел:

- Какой там Борис Сергеевич! Я хозяин! Нет здесь Борисов Сергеевичей! Руби, если приказываю. Не рассуждать!

Возмущению и гневу Ярцева не было конца.

Что таким, как Мугай, красота! Что им памятники природы! Что им интересы рабочих и служащих! Подхалимы! У них одна только мысль: угодить хозяевам.

Старый сослуживец Ярцева, верный его помощник и спутник Емельян, встретил Ярдева радостно:

-- Как живете, Борис Сергеевич? Лучше устроились, чем у нас на заводе? У нас теперь бумажно-лесной комбинат... Так его называет управляющий... Видите, Борис Сергеевич, у нас теперь новые хозяева -- англичане.

Ярцев знал про это. Он сильно интересовался, как восприняли этот переход в округе. А Емельян рассказывал:

-- По делам пошел я к управляющему. Все тот же господин Гвоздилин управляет. Им теперь большое уважение от хозяев вышло. А двери к нему в кабинет прикрыты. Я остановился, слышу разговор. Господин Гвоздилин такой радостный, бухгалтера Ухова поздравляет. "Хозяева, говорит, у нас теперь англичане". А тот что-то мнется. "А нам, говорит, на двери не покажут? По шапке не дадут?" А Гвоздилин ему наговаривает: все хорошо будет, мы все на своей службе останемся, а порядок лучше, говорит, будет и денег, говорит, на достройку завода, сколько нужно, дадут. Уж будьте, говорит, уверены, не русские это, а образованные иностранцы -- англичане.

-- А вы-то сами, Емельян Дмитриевич,-- спрашивал Ярцев,-- как смотрите?

-- Славно не славно -- ничего не поделаешь. Интересуюсь, а не пойму я, видите ли, Борис Сергеевич... Хозяев мы, однако, в глаза не видели. Ну, прежде был Воробьев --строгий старик. Потом полковник Лосев, только тот уже не настоящий хозяин, а так --директор от акционеров -- вроде управляющего, а то еще директор Борисов был, а теперь, говорят, какой-то еще новый приедет... Конечно, нас они не касаются. Нас, видите ли, Борис Сергеевич, Гвоздилин, в руках держит. Так я и не пойму, лучше это или хуже... Говорят, англичане -- народ просвещенный, умный, свободы у них всякие, а, между прочим, обидно: разве мы сами не можем управиться, Борис Сергеевич?

От Емельяна Ярцев узнал, что бывший его помощник Вячко и заменивший Ярцева на должности главного лесничего Мугай живут не на Новой Ляле, а в даче округа; Мугай -- на старом лесопильном, а Вячко -- по-прежнему в Павде; что Емельян на Новой Ляле является как бы представителем лесничества и на его обязанности лежит снабжать заводы и фабрику нужным им количеством леса.

Ярцев пошел повидаться с бухгалтером Уховым: его интересовали обстоятельства перехода округа к англичанам.

По рассказу Ухова дела округа шли очень хорошо. После первого года работы Новой Ляли акционерное общество выдало двенадцать рублей дивиденда на сторублевую акцию, и акции сильно поднялись. "Я это хорошо знаю,-- говорил Ухов,-- как бухгалтер округа". Но потом началось непонятное: акции стали падать. Говорили, что у правления не хватает денег на продолжение строительства целлюлозного завода, а достать денег негде. Говорили, что падение акций произошло в связи с неудачами на фронте и из-за трудностей экспортировки пилопродукции в Англию. Но Ухов предполагал, что дело было наоборот: прибыльность округа и широкие перспективы. Геологическая разведка установила хорошие запасы платины, а лесоустройство показало, как велики лесные богатства округа. Это и вызвало решение англичан прибрать округ к своим рукам. Для этого они распустили слухи об убыточности округа, стали правой рукой продавать акции подешевле, о чем кричали громко, а когда цена на акции упала, стали левой рукой без огласки скупать их. Русско-Английский банк переуступил свои акции Английскому банку, и округ оказался в руках англичан.

-- Но свои акции я не продал,-- вполголоса, хитро подмигнув, сообщил Ухов Ярцеву.-- У меня есть несколько штук. Я ведь понимаю, в чем дело...

-- И как же теперь?--спросил Ярцев.

Ухов посмотрел на него непонимающими глазами:

-- Вы про что спрашиваете? Дела идут хорошо. В отпуске денег на достройку заводов затруднений нет. Вот только с рабочими туго приходится. Но у нас есть военнопленные. Мы останемся на своих местах. Англичане понимают, что с русскими рабочими должны иметь дело русские... Жалование высшим служащим еще прибавят. Англичане понимают дело. Надо полагать, все будет прекрасно.

"Что и требовалось доказать...-- сформулировал про себя Ярцев.-- А там русские ли, французы, англичане -- не все ли ему равно! Ведь были б желуди, ведь свинья, от них жиреет. Англичане понимают, и наши понимают, где жареным пахнет... И акции придержал: понимает".

Через старых знакомых Ярцев познакомился с работой предприятия. Ему очень понравилась стройная система Ново-Лялинского комбината. Но англичане были тут ни при чем. Они только достроили то, что было начато до них. Комбинат должен был полностью использовать всю древесину округа. Крупная древесина шла на распиловку. Мелкая ель шла на бумажное производство. Мелкая сосна перерабатывалась на сульфатно-целлюлозном заводе. Для выжига угля строились печи. Был организован ящичный цех с гвоздильным и шурупным отделениями.

Все механизмы приводились в движение электричеством, для чего была построена центральная силовая станция. Топливом для нее служили отходы лесопильного завода, которые дробились на специальных станках. А так как для всего сложного предприятия не хватало отходов с Ново-Лялинского завода, их привозили за десять верст по железной дороге с Лобвинского завода. Таким образом, заводы освобождались от необходимости сжигать свои отходы на огнищах.

Все было продумано, рассчитано, согласовано, колесико цеплялось за колесико и двигало следующие колесики.

Но были в этой стройной системе и слабые места. Если одно колесико ослабляло свой ход, расстраивалась и вся система. Так, недостаток рабочих в лесу привел к невыполнению поставки сырья на лесопильный завод. Завод работал не на полную силу, отсюда уменьшение количества отходов, а отсюда недостаток топлива для силовой станции, недовыработка электроэнергии и необходимость остановок в работе бумажной фабрики...

"А как-то теперь в лесу?-- подумал Ярцев.-- Что нового внесли в лес англичане?"

Из Новой Ляли Ярцев проехал на старый лесопильный завод, куда у него была командировка бюро горнопромышленников.

Старый лесопильный завод -- Старая Ляля -- имел заброшенный вид. На складах было почти пусто. Работа велась в одну смену. Пилили только шпалы. Игрушечный паровозик "Карлуша" по-прежнему бегал от заводских складов к станции, один справляясь с работой, которую прежде выполняли несколько паровозов. Лес около лесопильного сильно поредел; деревья, оставленные прежде, как негодные для распиловки, рубились теперь на шпалы и на дрова.

Главный лесничий Мугай был в отъезде, и Ярцев прошел к своему старому сослуживцу, старшему десятнику Федору Алексеевичу Белосуду. Он заменил в лесу Емельяна. Из разговоров с Белосудом Ярцев познакомился с положением дела. Ничего нового не внесли в лес англичане. Были те же подрядчики, так же жили рабочие в тех же бараках-землянках, так же были они в руках у подрядчиков. Ни машин, ни усовершенствованного инструмента не было. Было ново одно: хорошо ли или худо рубили прежде, но в лесу оставались и старые и молодые деревья, а теперь все вырубали начисто. О будущем не заботились. И Мугай спокойно и равнодушно выполнял заказ: рубил все подряд на ближних расстояниях. Так было дешевле. Видно, и он чувствовал, где пахнет жареным. А будущее русских лесов ему, как и англичанам, было безразлично.

С заготовками леса картина была нерадостна.

Рабочих не хватало. Новые рабочие, которых удавалось навербовать, работали неумело. Часто бывали несчастные случаи. С конными рабочими совсем плохо. Приходится заводить своих лошадей. С питанием рабочих: неважно. Коров закупили, с мясом еще кое-как устраиваемся. Хлеба нет. А выполнять установленный план нужно. Про лесничего Мутая Белосуд сказал:

-- Ничего, человек самостоятельный. Ежели что не по нем, сейчас управляющему звонит: ни часу не останусь, уйду, у меня чемоданы уже сложены. А нового в работе не видно. И рабочим плохо. Что до англичан было, то и осталось.

Мугай приехал на Лесопильный с помощником Вячко. Тот бросился к Ярцеву, облапил его, расцеловал, а потом сразу заявил: ,

-- Слыхали? На милордов робим. Робим честь честью, и никакая гайка. А чтоб им!.. Ну, я тут долго не останусь. Вот присмотрю что-нибудь и уеду. У вас, Борис Сергеевич, найдется для меня шматок? Чтобы я -- на англичан! Гроб и гробовые гвозди!

Мугай потянулся и лениво произнес:

-- И охота вам, Николай Романович; петушиться. Никуда вы не уйдете. Чего вам здесь не хватает?

-- Так тут же -- на англичан.

-- А вам не все равно? Да мы никакого англичанина и в глаза не увидим. Вот уважаемый Гвоздилин прежде был и теперь есть и будет! Я с ним лажу, а хорошо бы его за ушко да на солнышко... Нашей работой живет, а все себе приписывает.

-- Та я же и кажу: нельзя Урал англичанам давать. Союзники! А мне что англичане, что немцы... Не хочу!.. Не чижики мы. Выросли.

Ярцев изложил лесничим цель своего посещения. Они подсчитали, сколько им нужно коновозчиков для выполнения плана, из каких волостей их желательно получить, какую назначить норму вывозки и оплату, как быть со снабжением их фуражом.

Потом пошла товарищеская беседа с выпивкой и закуской.

Но разговор невольно возвращался к англичанам. Горячий Вячко не мог успокоиться, а равнодушный Мугай посмеивался над ним. В словах его слышалось уважение к англичанам. "Что и он запасся акциями?-- думал Ярцев. -- Или твердый курс стерлинга импонирует ему?"

С Ляли Ярцев поехал дальше по соседним округам.

Проезжая трактом по деревням, откуда вербовались возчики на лесные работы. Ярдев решил остановиться в какой-нибудь деревне, чтобы поговорить там с крестьянами о подготовляемой трудовой повинности.

-- Мне бы в деревню, где народ зимою на вывозку леса ездит,-- сказал он извозчику.

- Все тут ездят. Конницы у них была несусветная сила. Теперь, видишь, много лошадей на войну угнали,-- ответил извозчик.-- Вот проедем пяток верст, деревня будет, Первуновой кликают. Туда и заедем. Уж на что лесная деревня!

-- Первуново так Первуново,-- Ярцеву было безразлично.

Возчик свернул с тракта в сторону, спрыгнул перед воротами поскотины, пропустил лошадь с коробком и сел снова на козлы.

В деревне извозчик подвез Ярцева к пятистенной избе с шатровой крышей и высокими украшенными резьбой воротами. Ворота отворила старуха. Въехали в просторный крытый двор с бревенчатым полом. Оказалось, что хозяин на войне, а хозяйки нет дома, ушла в лес.

-- Сосны делят,-- сказала старуха.

Ярцеву было интересно посмотреть, что там происходит, и он пошел по указанной старухой дороге. По громким голосам он легко нашел деливших сосны.

Десятка полтора человек, больше женщины, толпилось между деревьями. Мерили их, осматривали, что-то горячо обсуждали, а по временам кричали и спорили.

-- Четыре вершка кругом,-- объявлял, по-видимому, распорядитель.

- Считай четыре с половиной,-- слышался голос.

- А я даю пять с половиной! -- перебил его кто-то.

-- Пять с половиной! Кто больше? -- спрашивал распорядитель, и после некоторого молчания женский голос нерешительно цедил:

-- Шесть.

-- Шесть. Кто больше? Кто больше? Шесть! Никто больше не дает? Получай, Макариха,-- твоя!

Ярцев видел, что идут торги, но не мог понять, в чем дело. Сосна четырех вершков, а ее считают за шесть.

Между тем толпа подошла к корявой низкорослой сосне. Распорядитель осмотрел ее и объявил:

-- Семь!

-- Однако, кто у тебя ее за семь возьмет! На воротный столб и то не годится,-- сказал кто-то.-- Хочешь -- четыре?

-- Ну, за четыре и я возьму...

-- Четыре. Кто больше? Четыре с половиной даешь? Кто больше? Пять даешь? Никто больше? Бери, Анфимия.

Когда распределение деревьев кончилось, Ярцев пошел с крестьянами в деревню. По дороге ему объяснили, что это за торги.

-- Очень просто. Как же иначе? Деревья не дрова, их по саженям не уровняешь. Одному нужна слега, а другому воротний столб, а кому починить сруб. А деревья -- они разные. Вот и устроили торги. Тебе, скажем, двести вершков полагается, ну, и набирай их себе. За подходящее дерево много отдашь, а неподходящее тебе и даром не надо. А другому оно-то как раз ко двору. Так и делим. А пустить каждого -- самому рубить, что понравится,-- мы не согласны. Так самим не хватит, не то что детям. Которые понимают, все так делают. Не мы одни.

В деревне он рассказал крестьянам о готовящейся гужевой повинности. Каждый, кто имеет лошадь, обязан будет вывезти для заводов дрова или бревна. Крестьяне заговорили и зашумели все сразу, особенно резко раздавались возгласы женщин:

-- Не хотим! Не поедем! Довольно на Воробьева и Яковлевых робили! Для казны тоже немало поту пролили! Кони выработались! Овса нет! Мужиков в солдаты забрали! И так бабам не в силу хозяйство справлять! Пусть сами робят!

Когда немного стихло, сгорбленный, большебородый старик произнес:

-- Будет горло драть. Толком рассудить надо. Вот барин к нам пришел, объясняет: что и как. Спасибо ему, по имени и по батюшке как кликать не знаю. А вы чего захотели? Чтобы урядник нас по зубам?.. И придет. Он разговаривать с нами не станет.

После спора согласились, что помочь заводам надо. Не о Воробьеве и Яковлеве разговор, а снаряды на фронт дать надо, своих поддержать, что с голыми руками на немцев идут.

-- А лучше бы войну прикончить! -- выкрикнул кто- то позади.-- Кому она нужна?

На мгновение установилась тишина, а потом передние заговорили громко и быстро, будто ничего не слыхали.

-- О том разговор, чтобы все правильно было, по справедливости,-- говорили старики.-- Чтобы не гнать одних за сто верст, а другим тут же рядом работу давать. Тягость чтобы на всех поровну была. Одному пять сажен, так и другому пять.

А ежели кому далеко, ему скостить надо! Одно дело -- сухая ель, а другое -- сырая береза... И дорога какая. Ровная или в гору. А ежели моя лошадь силы не имеет?.. И овес, и сено чтобы были.

Ярцев уехал из деревни, полный разнообразных впечатлений. Одно было для него совершенно ясно: народное возмущение растет. Война революционизирует крестьян больше, чем какая-либо агитация.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Никто не знал ничего достоверного, так как газеты не выходили, телеграфная связь с Петроградом прекратилась, но по заводам упорно ползли слухи, что в Петрограде идут забастовки, что войска присоединяются к рабочим, что началось чуть ли не восстание. И вот пронеслась весть, что царь Николай отрекся от престола в пользу своего брата Михаила. Но не успели священники привести всех к присяге Михаилу, как оказалось, что и Михаил отказался от престола, и царя в России больше нет, а образовалось Временное правительство во главе с адвокатом Керенским.

Ярцев был в лесу, когда на Урал пришла весть о падении царского режима. Добравшись до маленькой станции, чтобы сесть в поезд и ехать в Екатеринбург, он был удивлен необычным видом станции: повсюду красные флаги и праздничная толпа, говорливая, шумящая, но не обычным шумом воскресного дня, а каким-то особенным, громким, свободным шумом. Каждый был рад поделиться новостями с приехавшим из глухого леса, его называли товарищем, поздравляли...

В вагоне Ярцев встретил главного лесничего Железногорского округа Малахова, с которым он не раз встречался и был в хороших отношениях. Большая седая голова, живые глаза и несколько отяжелевшая крупная фигура.

-- Дождались, изволите ли видеть,-- говорил он,-- давно, давно надо было этого ожидать. Эта чехарда со сменой министров, это повальное юродство при дворе, как вы, конечно, прекрасно знали, клевреты Вильгельма вокруг трона во главе с немкой Алисой и полное безразличие, безнадежность и идиотство экс-царя Николая. Как только до сих пор терпели!.. А вы бы полюбопытствовали, что в Екатеринбурге было. Торжественное совещание устроили. Управляющие округами, заводами, инженеры... и нас, лесничих, пригласили. Как же! По-новому теперь работать нужно, не все приказом, не все кнутом -- надо и овсом. К патриотизму взывали, изволите ли видеть! Первым делом управляющий Ключевским округом предложил убрать портрет Николая II. Управляющий Ключевским округом! Монархист! Крепостник! -- Малахов ядовито засмеялся.-- "Уберите, говорит, портрет. Ему не место здесь". И среди полной тишины швейцар и два сторожа сняли портрет и унесли куда-то.

-- А дальше что было!-- продолжал Малахов.-- Жаль, что вам не довелось присутствовать. Говорили, говорили, говорили. Наш Светлосанов и слезу пустил. Заявил, что всегда был социал-демократом, только принужден был молчать. "Теперь, говорит, промышленность двинется вперед семимильными шагами, и Урал возродится, и сейчас же начнется победоносное наступление на немцев". Откуда-то, обратите внимание, и силы у нас появятся, и снаряжение, и оружие, и опытные генералы, и энтузиазм... А речь свою закончил: "До победного конца!.. Да здравствует свобода!". А потом в ресторан с собрания пошли.

-- А что в городе на улицах делалось,-- продолжал рассказывать Малахов. Он понизил голос. Тон его из раздраженно-скептического стал серьезным и встревоженным. Видно было, что Малахов чем-то испуган.

Урядники, пристава и исправники куда-то исчезли. Чиновники сидели по домам, желая, чтобы о них совсем забыли, пока не выяснится положение. Какой-то земский начальник напечатал на машинке и расклеил по городу объявление: он-де передает себя в распоряжение народа и обещает служить ему верою и правдою. На улицах толпился народ, как будто не было никаких занятий, хотя заводы действовали по-обычному, работали рудники, шла рубка в лесу, по-прежнему писали и считали в конторах заводов и округов.

Достаточно было собраться вместе нескольким человекам, как начинались громкие разговоры, споры о том, что теперь происходит, что будет, какой порядок установится. То тут, то там возникали импровизированные митинги. В помещениях кино, в волостном правлении и в других общественных местах народ собирался постоянно. Сюда приходили поговорить, послушать. Было, как говорится, сколько голов --столько умов. Но все сходились в одном, что теперь "свобода": можешь говорить, что хочешь, но можешь ли делать, что хочешь,-- в этом были не уверены. Некоторые толковали, что теперь "народная воля" и все должны быть равны.

Малахов передал Ярцеву сцены, виденные им на вокзале.

Человек в потрепанной солдатской шинели объясняет кучке слушателей:

-- Неладно живете! Неладно, товарищи, щи варите. Непорядок каждому свой горшок в печку совать. Сноси, братва, что у кого есть, в одну кучу. Становись в тыл один другому и получай поровну, без обиды.

-- А мне калош не досталось. Расхватали до меня!-- жаловался кто-то оратору.

-- Наплевать на калоши! Зато свобода! Я вот сам калош не имею.

- Давно ли ты стал "сам"?-- кричит из толпы женщина.-- Мы тебя, Сашка, знаем, такой же, как и мы, а уж себя "сам" величает.

А кто-то из мужчин угрюмо добавлял:

-- Доселе Макар руду копал, а теперь, вишь, Макар в воеводы попал.

Но его не слушают. Рядом дело поважнее: старик не то встревоженно, не то с ехидством -- не разберешь его,-- передает:

-- А сапожник один сказывал: свободе скоро конец, опять по-прежнему будет. Не царь, так кто другой порядок наведет.

-- Какой сапожник? Какое ему фамилие? Где живет? Так он против свободы! Вытащить его сюда. Пусть ответ держит. Кто такой -- против народа идет? -- послышались с разных сторон голоса.-- Показать ему, чтобы помнил! Айда! Кто к сапожнику? Быстро мы с ним, с дружком, разделаемся.

И группа с угрозами двигается к выходу.

-- Стой, товарищи!-- кричит молодой рабочий.-- Что нам возиться с каким-то сапожником. Собака брешет -- ветер носит. Наплевать нам на сапожника! Пущай брешет на здоровье. А мы вот что обсудим: кто в народную милицию идти хочет? Кто за свободу, должон революционный порядок соблюдать.

Ярцев без интереса слушал Малахова. Все эти эпизоды казались ему анекдотическими, такими незначительными по сравнению с тем, огромным, что совершалось в России. Но не хотелось спорить со стариком: еще обидится.

Он перевел разговор на профессиональные темы и скоро увлекся.

-- Нас, лесных работников, на Урале много,-- говорил Ярцев.-- Но как мы разобщены... Я говорю не про личные отношения... Как разобщены и разделены мы по ведомствам! Кажется, нигде не найдешь такого разнообразия. Тут и горнозаводские лесничие, и частновладельческие, и лесничие лесного ведомства, и посессионные, горно-лесное управление... Есть еще лесничие удельного ведомства. Те считают для себя слишком низким иметь дело с нами. Так. Но и без удельных на Урале разнообразие бесконечное. И ведь все специалисты... Нам объединиться надо. Сколько у нас общих интересов... Поднять лесное дело!.. Поставить правильное лесное хозяйство! Да.

Малахов хитро посмотрел на Ярцева.

-- Вот вы изволите, Борис Сергеевич, часто выражаться стихами. Позвольте и мне привести вам стишок: В одну телегу впрячь не можноКоня и трепетную лань... Ну как вы изволите объединить хотя бы наших общих знакомых... Возьмем для примера нашего ученого Юрмина и практического дельца -- строгановского доверенного Дубкова или карьериста Светлосанова и непосредственного Вячко.

-- Но ведь при различных характерах у них могут быть одинаковые интересы.-- заметил Ярцев.

-- Вы правильно заметили. Дело не в личностях. Но возьмем ведомства... Я лесничий в частновладельческих лесах. Хозяева требуют от меня дров и угля, да подешевле. А на остальное им, с позволения сказать, начхать. Ну, какое мне дело до Юрмина с его сослуживцами! Мне не теплее и не холоднее от того, как он сторожит лес да отпускает его купцам и подрядчикам. Или, простите, я вас очень люблю и уважаю, Борис Сергеевич, но мне совершенно безразлично, как вы там командуете в горнозаводских лесах. А посессионные лесничие--демидовские, иевьянские, алапаевские, верхнеисетские -- что у вас с ними общего! Они боятся вас, изволите знать, как огня... Вот только не перебивать друг у друга рабочих, да всем встать против рабочих -- скинуть по десяти копеек на коробе угля... Вот это можно объединить. Этого вы желаете? Нет, Борис Сергеевич! Мы, лесоводы-заготовители, кое в чем можем друг с другом объединиться, по и то у каждого из нас за пазухой спрятан камень-- на всякий случай, изволите знать, против товарища конкурента... А с лесоводами, с хранителями леса у нас нет и не может быть ничего общего... Вам не нравится мое сравнение с конем и ланью. Так припомните крыловских персонажей: лебедь, щука и рак... Вы, может быть, н очень красиво зовете нас в облака, а мне бы... в воду... в воду...

Ярдов горячо возражал. Он соглашался, что лесничие-лесозаготовители целиком работают на капитал и соблюдают его интересы как в отношениях с рабочими, так и с конкурентами, он видел стремление и у лесничих -- хранителей леса -- подставить ножку соседу, но все это связывал с существующим строем, с раздроблением государственных лесов между разными ведомствами, с наличием частных лесов... Будет один хозяин лесов -- многие противоречия отпадут, а общее у лесных работников и сейчас есть...

-- "Лесоводы" -- это явление временное,-- говорил Ярцев.-- Оно зависит от нашей некультурности. Оно вызывается торгашеством лесопромышленников. Да. Ведь рубка и возобновление леса -- синонимы, как говорит профессор Морозов. Рубить надо. Но надо рубить столько, сколько нужно рубить. Заботиться о возобновлении леса. Да. Две души живут в груди у лесовода и постоянно спорят друг с другом, но ведь их стремления можно согласовать. Возьмите строгановские леса :-- "Нераздельное имение графа Строганова". Как образцово поставили дело строгановские лесничие -- наш первый русский профессор лесоводства Александр Ефимович Теплоухов и потом его сын Федор Александрович!..

-- Строгановы -- старые баре, феодалы,-- заметил Малахов.-- Они не стремятся только выжимать доход из леса. Для них лес -- это охотничий парк, это дедовская вотчина.

-- Было когда-то!-- возразил Ярцев.-- Теперь и Строгановы лесопромышленники, но, правда, феодальные привычки у них еще не исчезли... Строганов -- вельможа, магнат... Да и не в нем дело. Теплоуховы заложили там крепкие основы культурного хозяйства. Да... Теперь мы, лесоводы, всюду должны внести культуру в лесное хозяйство. Мы должны вести правильное лесное хозяйство... Мы должны работать для будущего. Да. И в этом все лесоводы должны и могут объединиться...

Малахов насмешливо улыбнулся:

-- Хорошо, хорошо, Борис Сергеевич... Да вы, оказывается, поэт... А я все думал, кто вы? Поэт... Вы не изволите на меня обижаться, Борис Сергеевич?

-- Что вы, Дмитрий Петрович! Но не смейтесь. Я знаю, что при нынешнем положении лесного дела можно создать научное лесное общество, пожалуй, но это трудно, так как лесничие сидят по своим медвежьим углам и знать никого не хотят. Я рассчитываю на другое, я уверен, что теперь, при общей переоценке всех ценностей, может быть произведена национализация лесов...

Малахов с любопытством посмотрел на Ярцева:

-- Вы рассчитываете на национализацию лесов? Вы серьезно изволите так думать, Борис Сергеевич? Но разве владельцы отдадут свои леса? Вы думаете, Строгановы, Демидовы, Шуваловы согласятся отдать свои леса? Нет! Шутить изволите... Нет царя -- так есть Временное правительство, ну, будет конституция, я допускаю республику... но при чем же тут национализация лесов, земель, фабрик и заводов!.. Борис Сергеевич, я только что назвал вас поэтом, а вы, оказывается, революционер...

Вдруг Малахов спохватился:

-- Национализация не национализация, а вот за шампанским Светлосанов сказал большую, красивую речь, ратовал за сдачу лесов иностранцам в концессию. Сами, мол, справиться не можем: не только культурно, а вообще не умеем эксплуатировать свои лесные богатства, и вот

выход--отдать иностранцам. Они-де нас научат культурной эксплуатации...

- Они на-учат! -- протянул Ярцев.-- И что же слушатели?

Малахов устало и неохотно проговорил:

-- Все то же. Я уже вам изволил докладывать: кричали, аплодировали, да как!.. Не пойму я что-то, почему они кричат да аплодируют: в себя не верят? Варягов им надо? Или у концессии погреться собираются. Радуются, что ли, что корыто новое с пойлом ставят. Вы извините меня за нелестное выражение. Знаете пословицу: всякому корыту свинья радуется... А это забывают или знать не хотят, что была бы собака, а палка на нее найдется. Под новую палку лезут, или новому хомуту радуются... А впрочем, кто их знает.

Расставаясь с Ярцевым в Екатеринбурге, Малахов крепко пожал ему руку:

-- Помогай вам бог... Я вот стар, не верю, а, если бы осуществились ваши мечтания, рад был бы... Извольте верить...

Но как было не верить, когда происходили такие необычайные события.

В Екатеринбурге в день получения известия о победе революции население вышло на улицы. Оно бурно приветствовало свержение ненавистного царя. Толпа рабочих с пением революционных песен прошла к екатеринбургской тюрьме и освободила политических заключенных.

Везде рабочие разоружали полицию и создавали отряды народной милиции.

Митинги, собрания, демонстрации происходили всюду.

Но кто действительно взял власть в свои руки -- пока было неясно.

В Екатеринбурге существовали одновременно и буржуазно-помещичий "Комитет общественной безопасности", представлявший на месте власть Временного правительства, и Совет рабочих и крестьянских депутатов.

Ярцеву было трудно разобраться в том, что происходит в городе, тем более, что он снова должен был ехать в глушь. До него доносились лишь отголоски происходивших бурных событий.

Среди всеобщего возбуждения, среди разговоров и криков заводская работа продолжала тянуться: рубили дрова, выжигали уголь, добывали руду, заваливали горючее в домны, варили сталь в мартенах, катали и ковали железо... Хотя и неясно было, кто сегодня настоящий хозяин, кто будет хозяином завтра. Но ведь заводы-то должны работать, надо и самим есть-пить, никто есть- пить не даст. Как же иначе...

А работа в лесу понемногу замирала. Лесная стража, десятники и мастера и постоянные рабочие -- углежоги оставались на своих местах, но сезонные рабочие бросали работу и уезжали к себе в деревни. Особенно плохо было с конными рабочими. Принудительные перевозки, которые шли кое-как, при понукании и угрозах урядников, как только пал царский режим, прекратились совершенно.

Рабочие не интересовались деньгами. На выпущенные царским правительством вместо мелкой серебряной монеты почтовые марки с портретами царей (Николай II -- семь копеек) ничего нельзя было купить -- так все вздорожало и исчезло с рынка. Выпущенные Временным правительством желтые и красно-зеленые билетики достоинством в двадцать и сорок рублей, похожие на наклейки на пивных бутылках, падали в цене. Их звали керенками, начинали считать на вес, фунтами. "У него, говорили, денег много -- фунтов десять керенок".

У заводов не было муки, крупы, соли, чтобы кормить рабочих, не было овса, чтобы кормить лошадей. Иногда по нескольку дней рабочие получали одно только мясо.

С охраной леса было совсем плохо. В заводской лес приезжали крестьяне целыми деревнями, рубили деревья и увозили их к себе, а при попытках лесной стражи остановить их, угрожали топорами и заявляли:

--- Довольно вы сторожили демидовские леса, теперь наша воля.

Это самоуправство крестьян было вызвано тем, что Временное правительство пока ничего не делало для разрешения многих наболевших вопросов. По-прежнему земля, лес, предприятия принадлежали помещикам и заводчикам. Крестьяне стихийно пытались добиться более справедливого распределения земли и леса.

Временное правительство, Керенский и сидящие в Петрограде хозяева заводов, а за ними вся буржуазия и интеллигенция требовали, убеждали, кричали:

-- Война до победного конца!

Но рабочие и крестьяне не могли с этим согласиться.

-- Где там до победного конца! Кончать пора. Нет сил больше терпеть. Уж, слышь, братания на фронте пошли. Такие же люди там, немиы, как и мы,-- рабочие, крестьяне, и у них по домам жены да ребята плачут. Будет! Отвоевались! Пора и о своем хозяйстве подумать... Здесь порядки навести.

И радостно встречали по заводам и селам мужей, отцов и детей, возвращающихся с фронта.

И все кипело, все волновалось. События шли за событиями. Назревали большие дела.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

В России не было больше царя - было Временное правительство из помещиков и капиталистов. На Урале не было главного начальника горных заводов -- было, бюро уральских горнопромышленников из представителей заводов, возглавляемое бывшим вице-губернатором Европеусом. По-прежнему горнопромышленники держали в своих руках заводы, земли и леса, по-прежнему работали на них рабочие. Оставались на Урале и управляющие округами, и управители заводов, и главные лесничие, и по-прежнему на сиятельных хозяев и многоголовых хозяев -- русских и иностранных акционеров -- работали Мугай, Вячко, Емельян, Белосуд и другие.

Бюро горнопромышленников сходилось во взглядах с Временным правительством. "Война до победного конца"-- был их лозунг. И если фронт разваливался, то, по их мнению, тем энергичнее надо было призывать рабочих отдавать свои силы за "Свободную Россию".

Ярцев по-прежнему служил ревизором горного управления, но распоряжения он получал не от "его превосходительства" главного лесничего горного управления -- "его превосходительства" уже не было, а от бюро горнопромышленников.

Однажды Ярцев был вызван на совещание в бюро горнопромышленников.

Старый знакомый Потапов, приехавший на Урал в качестве представителя лесного министерства Временного правительства, солидно говорил, что рудные и лесные богатства Урала плохо используются, леса горят и гибнут. Он сваливал вину на свергнутый режим, но считал это совершенно недопустимым при "народном правительстве", как он называл Временное правительство, и требовал "в интересах народа" всемерно усилить эксплуатацию лесов. Как средство он выдвигал, прежде всего, механизацию лесозаготовок.

Ярцев не ожидал, что Потапов так изменился. Он был одет в новомодный сюртук строгого фасона, пышный белый галстук бантом, борода тщательно подстрижена, платок сильно надушен, на лице приветливость и внимание, по всему видно, что он изображал важного, культурного сановника. Он прибыл с директивами Временного правительства, сообщенными им уже председателю Европеусу.

"Но какие это директивы,-- мучился Ярцев,-- ведь пока то, что говорил Потапов,-- давно известно. Нужно решать вопрос о лесах глубоко. Неужели Малахов прав, и национализация лесов -- только мечта недостижимая, как и раньше, при царском строе?"

Между тем присутствующие обсуждали различные конкретные вопросы.

Группа инженеров считала, что необходимо создать на Урале древоразделочные станции, как они называли лесоразделочные заводы, для механической распиловки и расколки бревен и для переугливалия дров в усовершенствованных печах.

Другие не спорили против древоразделочных станций, но считали, что главное внимание должно быть обращено на рациональную разделку леса. Очень большое значение придавали транспорту, но лесные железные дороги они, как и другие уральцы, не относили к механизации лесозаготовок.

Были среди присутствующих инженеры и лесные работники, которые скептически смотрели на механизацию и ссылались на печальный опыт широко расславленного Коноваловского завода. Они считали, что вернее мужичок и лошадка, надо только уметь привлечь их на работу.

Все ссылавшиеся на механизацию надеялись получить ее из-за границы, только опасались, что внешние связи во время войны нарушены.

Их не раз прерывал приглашенный на совещание изобретатель, настойчиво заявлявший, что нет никакой надобности ездить по заграницам в поисках лесных машин, когда здесь, у себя дома, под носом, можно иметь все, что нужно, и дешевле и не хуже. Он даже давал адрес: фирма "Дольберг и компания" в городе Перми.

Председатель совещания резюмировал прения и предложил широкое обследование слабо эксплуатируемых объектов и ознакомление с существующей и возможной механизацией. Предложение было принято.

Он закрыл совещание, предложив председателям и владельцам горных округов перейти в кабинет на узкое совещание. С ними прошел и Потапов.

Ярцеву было поручено обследовать состояние Коноваловского завода.

Коноваловское предприятие было широко задумано, громко разрекламировано и необычным в чиновничьей России путем начато.

Задачей предприятия было оживить мертвые лесные массивы Серебрянской горнозаводской дачи. Это та знаменитая Серебрянская дача, лесные запасы которой с давнишних пор считались неистощимыми. Сохранилось письмо начальника Гороблагодатского горного начальства, обер-берг-гауптмана Дерябина, где он сообщал, что "Гороблагодатские заводы, и особенно Серебрянский, немалое в лесах имеют избыточество, да и по делам в коллегии известно, что по описанию и свидетельству, в 1780 году деланному, оказалось, что лесов стать может для Кушвинского завода на 277 лет, Баранчииского на 182, Серебрянского на 1 012, Илимского лесопильного на 416 лет". С того времени многое изменилось: Кушвинский и Баранчинский заводы выросли, потребность их в горючем увеличилась, лесу уже не хватало. А в Серебрянской даче по-прежнему работала старая маленькая домна, которая ни в каком случае не могла использовать весь прирост лесов дачи, и леса старели, перестаивали, сохли, гнили и горели.

Причина незначительной эксплуатации Серебрянской дачи была в том, что она лежала вдали от железнодорожных путей, в горах главного хребта. Реки, пронизывавшие дачур Серебрянка и Сильвица, текли не в сторону заводов, а к реке Чусовой, где не было потребителей дров и угля. Сплавлять же по бурной Чусовой дрова и уголь в Чусовской завод или дальше на Каму было и затруднительно и дорого. Так, Серебрянский лес, простояв свой век на корню, погибал, создавая только благоприятные условия для размножения всевозможных лесных вредителей -- короедов, усачей, златок и для страшных пожаров.

Управление Гороблагодатского округа, в который входила Серебрянская дача, составило проект постройки на реке Чусовой при впадении в нее реки Сильвицы -- завода, который бы разделывал лес, поступающий сплавом из Серебрянской дачи. Завод должен был давать пиломатериалы, дрова и уголь. А чтобы доставить их в Кушвинские заводы в обратном направлении против течения рек, решено было соединить завод с Кушвой узкоколейной дорогой длиною в сто пять верст.

Горный начальник Гороблагодатского округа Левицкий знал, что осуществить этот проект обычным канцелярским путем через все инстанции, со всеми формальностями, при мелочной регламентации, стеснительных процедурах финансирования и придирчивом контроле и взяточничестве чиновников, будет невозможно, и поэтому пошел другим путем. Он заинтересовал строительством товарища министра торговли и промышленности Коновалова, и тот дал ему полномочия вести постройку без формальностей при неограниченном кредите. Для узкоколейки дан был стоящий без использования подвижной состав Ярославско-Архангельской узкоколейной дороги, перешитой на широкую колею, в том числе и вагон-салон покойного царя Александра III. Строительству открылись широкие перспективы, и в честь высокого покровителя новостройки запроектированный Усть-Сильвицкий завод был переименован в Коноваловский. Это была тонкая взятка хитрых строителей либеральному министру.

Из Кушвы можно было ехать в Коноваловку по узкоколейке. Товарные составы ходили, но путь был не совсем в порядке, так что тяжелые пассажирские вагоны пускали осторожно. К тому же Ярцев, как настоящий лесник, предпочитал ехать по лесу на лошади: лес лучше рассмотришь и лучше ориентируешься. Проехать же сто верст по лесу, даже по плохой дороге, с одной ночевкой, приятно.

Путь лежал от Кушвы по старому уральскому тракту Кушва -- Кунгур. Вблизи Баранчи тракт пересекал Уральский хребет, дальше проходил мимо Серебрянского завода к Ослянской пристани, оттуда через реку Чусовую уходил уна Илим. В Ослянке можно было сесть в лодку и спуститься к Коноваловскому заводу по Чусовой. Дорога, по всей видимости, предстояла интересная.

От Кушвы узкоколейка шла вблизи тракта, то несколько отходя от него в сторону, то пересекая его. Кое- где при пересечениях дорога поднималась на насыпь и виадуком или мостом, как его попросту звали на Урале, перекидывалась через тракт. Но во многих случаях дорога и тракт пересекались на одном уровне. На двадцати пяти верстах Ярцев насчитал двенадцать пересечении. Это удивило его, ведь пересечения удорожают постройку, а пересечения на одном уровне замедляют движение и по узкоколейке, и по тракту. Ему объяснили, что строители оплачивались каким-то процентом со стоимости постройки, и им было выгодно удорожать постройку.

-- Но не буду категорически утверждать этого,-- говорил Ярцеву рассказчик,-- это только догадка. Приводят и другое объяснение. Говорят, что строители не хотели забиваться куда-нибудь в глубь леса и ехали со своим обозом при изысканиях по тракту, намеренно не отклоняясь в сторону, насколько это позволял рельеф.

За Баранчой узкоколейка и тракт одновременно поднимались на перевал. Здесь стоял каменный столб с надписью "Азия " Европа". К югу уходила гряда мягких невысоких холмов. "Уральский хребет",-- сообразил Ярцев. А в обе стороны полого сбегали сенокосы и мелкий кустарник. Влево, внизу, дымил Баранчинский завод. Впереди, за спуском, виднелось какое-то село. А дальше со всех сторон синели леса. Узкоколейка уходила в сторону от тракта и исчезала в лесах.

Перевалив через хребет, тракт спускался в лес и на многие версты путался между глубокими логами и горами с пологими склонами и крутыми подъемами. По временам дорога упиралась в высокую гору, и нельзя было догадаться, как же она взберется на нее, но неожиданно-- крутой поворот, тракт снова уходил в долину между горами. Дорога была пустынная, селения незначительны и редки. Серебрянский завод мало отличался от деревни. Встречных по дороге почти не попадалось.

-- А прежде,-- говорил возчик,-- и народу же бывало здесь!

- Да куда же он девался?

-- А куда тут ездить? Городов нет... а кругом на машине ездиют.

"Не многих заманишь сюда на работу",-- думал Ярцев. На Чусовой он любовался серыми скалами -- "бойцами", которые отвесно падали в быстрые воды Чусовой. Вода около них журчала и бурлила, и маленькие водовороты бежали вниз по реке, пока не сглаживались волнами.

"Как красиво! Как спокойно под ласковым солнцем!-- думал Ярцев.-- А как страшны бывали эти "бойцы", когда сплав шел без плотов, как это описано у Мамина - Сибиряка".

Вот с правой стороны мелькнули постройки из свежего леса с красными крышами. Тротуарчики с перилами и перекидными мостками протянулись по берегу реки. Это была Коноваловка.

В приезжей Ярцева приветливо встретила высокая сухая старуха Ефросинья Богдановна.

-- Вот, миленький, тебе горница, чистенькая, веселенькая, солнышко в окошко светит и елки заглядывают. И постелька тебе чистенькая. Сегодня свежее постлала. И самоварчик скоро поспеет. А чем потчевать тебя, я не знаю. Вот разве рыбы зажарить с яичками.

Богдановна принесла ему на сковороде яичницу, зажаренную без масла на мелких рыбешках, крепко подгоревших.

-- Что же, Богдановна, маслица не положила?

-- Да у нас, миленький, его и в помине нет. Что будешь делать. Взять его негде, и купить негде.

Потом договорились, чем Богдановна кормить будет приезжего.

-- Трудно, миленький! Про разносолы да сахарно морожено и не говори, не из чего стряпать, и не умею я их делать, а накормить могу. Горячее тебе сварю из вермишели... Молочко у нас есть... И кисель тебе сварю, доволен будешь. И губницу дам на сметане.

Ярцев лег отдохнуть после дороги и, засыпая, слышал, как Богдановна отчитывала какого-то мальчишку:

-- Ваня, Ваня! Прости тебя бог! Куда тряпку забросил! Ванька? Куда побежал! Куда тряпку девал? Змей лютой, куда убег? -- И через несколько минут, очевидно, присев, она мирно ворчала: -- Прости тебя бог! Не посидишь на месте... Ишь, какой... поперешный.

А потом уже совсем сквозь сон он слышал со двора ее голос:

-- Манькя-у! Манькя-у! Прости тебя бог...

Съев обед из каких-то непонятных продуктов, но желая доставить удовольствие приветливой старухе, Ярцев сказал:

-- И важный же кисель сообразили вы мне, Богдановна! Из чего он?

Богдановна самодовольно ответила:

-- Да уж не с сахаром. Сахару и крупинки нет. Только монпасю положила. И сладко, и дух хороший.

От администрации Ярцев подробно узнал продолжение Коноваловской эпопеи.

-- Не зовите наш завод Коноваловским,-- предупредили его,-- была Коноваловка. Теперь это просто Усть-Сильвицкий завод. Времена Коноваловки миновали. Пришлось снять имя министра с нашей стройки. Вот сами увидите--почему.

А дело было в следующем.

Приехавшая из Петрограда комиссия для ревизии хода постройки пошла смотреть, как строится завод. А самое здание завода еще и не начиналось строиться. Зато на берегу реки Чусовой были расчищены дорожки, настланы мостки, для рабочих и служащих строились не временные бараки, а сразу постоянные помещения. Был готов дом главного строителя завода Яблоновского, который рабочие звали "Дворец Яблоновского". Таких домов не только в Коноваловке, но и в старых заводах не видали. Дом был одноэтажный, но середину его занимал высокий зал, который возвышался над остальной частью дома раза в полтора и имел, кроме больших окон во всю стену на юг и на север, еще небольшие окна вверху над крышей более низкой части здания. Зал разделялся трельяжем, увитым плющом, на столовую и гостиную с уютными диванами и креслами. В низкой части здания были кабинеты, спальни и другие помещения. Мебель в новом стиле, простая, изящная. Все это было сделано руками военнопленных австрийцев, мастеров своего дела.

Петроградские чиновники возмущались. Они не могли переварить необычайное строительство:

-- К постройке завода не приступали, а себе дворцы строят! Модная мебель, венская арматура... Вот что придумали. Еще платья у парижских портных заказывать будут. И это во время войны! Позор!

Но оказалось нечто гораздо худшее, недопустимое ни при каком строительстве. Железная дорога строилась, если не жульнически, воровски, то во всяком случае безграмотно и бестолково. Кроме того, что понаделаны были ненужные переезды через тракт, все уклоны делались одной крутизны, все закругления -- одинакового радиуса. Можно было подумать, что дорогу строили неопытные техники или просто подрядчики. Строители умудрились сделать как бы два перевала через Урал. Пересекши главный хребет и спустившись вниз, строители не сумели проложить лучшую трассу, как подняв ее снова на высоту перевала.

И еще один курьез. Дорогу строили с двух сторон и разошлись на две версты. Пришлось отступать обратно и стараться как-нибудь связать разошедшиеся концы.

К Чусовой дорога подходила по склону глубокого оврага сильным спуском и крутым закруглением. Место было жуткое. Обогнув гору, дорога выходила к реке Чусовой и останавливалась высоко над заводом, сажен на пятьдесят. Как же спуститься вниз?

По первоначальному проекту рельсовый путь, сделав широкую петлю, должен был по длинному виадуку спуститься на заводскую площадку. И часть устоев была уже построена. Но постройка занимала так много места на тесной площадке завода, что от продолжения ее отказались. Как же теперь спуститься вниз? Стали искать другую трассу, чтобы отступить назад, выйти к реке Чусовой пологим оврагом и берегом подойти к заводу. Но на пути у реки оказались каменные скалы. Пришлось бы пробивать в них тоннель. Кто-то предложил спуститься в завод по склону зигзагами. Это предложение приняли, хотя специалисты указывали на ряд неудобств и чрезвычайно низкую пропускную способность зигзагов.

Одним словом, оказалось, что и проект всего предприятия не продуман как следует.

В результате ревизии некоторые строители были отданы под суд. Коноваловское строительство подчинено было обычному режиму. Неограниченное финансирование прекратилось, постройка должна была укладываться в смету и в справочные цены.

В Екатеринбурге Ярцев должен был доложить результаты обследования. Его принял председатель Европеус в присутствии Потапова и нескольких инженеров.

-- Выслушав доклад Ярцева, Европеус стал говорить снисходительно, слегка иронически, болезненно морщась и ежеминутно меняя положение своей подагрической, ноги, покоящейся на диване:

-- Вот видите! Я немного смыслю в лесном деле, но ведь какое же это, господа, американское строительство! Это уральское строительство, это азиатчина! Куда нам до европейцев -- до шведов, англичан и до американцев. Я сторонник англичан, господа. Английская свободная конституция была мне всегда симпатична. Я поклонник английской свободы -- истинной свободы. Англичане могут строить, творить... А что мы, русские, или вы, уральцы, спрашиваю я вас? У нас хаос, у нас насилие, обман, мошенничество, взяточничество. Как это у нас говорят: кто смел -- двоих съел. Неужели вам неясно, что мы сами не способны на новое, требующее инициативы и настойчивости. Надо признать это и согласиться: концессии, широкие концессии. Англичане, американцы, ну, там французы или еще бельгийцы покажут нам, как работать. Они построят нам новые предприятия. Они обогатят нас и научат нас работать...

Для Ярцева все разом прояснилось.

-- А зачем же тогда было предпринимать обследование?-- вырвалось у него.

Европеус хитро посмотрел на присутствующих:

-- Нам не мешает знать, что мы сдаем. Лучшую цену возьмем...-- и он продолжал спокойно: -- Мы за концессии, не спорьте, господа. Мы представили в правительство свои соображения. Мы намечаем объекты. Из лесных концессий на первом месте будет Коноваловка... Коноваловка, хе-хе-хе! Не Усть-Сильвицкий завод, а именно Коноваловка... В память погибшего царского режима... Да, господа, американская концессия!

Европеус кончил и осмотрел своих собеседников самодовольным, покровительственным взглядом.

-- Вы совершенно правы,--с легкой лестью, но не теряя солидности, проговорил Потапов.-- Наш министр Фалеев так же полагает. Вопрос стоит не в области дискуссий... В этом отношении все согласовано: долгосрочные концессии. Вопрос стоит практически, что мы отдаем, в каких границах, сколько древесины, какие требовать сооружения... Это все мне нужно установить и представить господину министру. Вы, Борис Сергеевич, как знаток лесного Урала, будете нам очень полезны. Но предупреждаю, что сведения строго секретны... Вы думаете, от наших?.. Совсем нет, Борис Сергеевич, мы народное правительство и не имеем тайн от народа... Но иностранцы... концессионеры не должны знать все наши данные. Это тайна торговая, коммерческая, чтобы на лучших условиях сдать концессию.

Ярцев перебил его:

-- И вы думаете, что иностранцы плохо осведомлены о богатствах Урала? А иностранные изыскательские партии?.. Впрочем, зачем я это говорю? Вы можете на меня не рассчитывать. У меня есть другие поручения, другие обязанности.

И он поднялся с места.

-- Об этом не беспокойтесь, господин Ярцев,-- любезно остановил его Европеус,-- это мы устроим...

Щека задергалась у Ярцева, но внешне спокойно он поблагодарил Европеуса.

-- Благодарю вас за внимание и за честь, но работать для сдачи иностранцам наших лесов я не буду. Достаточно и Николае-Павдинского округа.

Ярцев поклонился и вышел.

-- Распродажа наших лесов начинается,-- бормотал он, идя домой,-- оптом и в розницу. Пока еще стараются творить, чтобы правая рука не ведала, что делает левая. Пока!..

Бюро уральских горнопромышленников созывало лесничих горных заводов, чтобы решить важный вопрос, как оживить лесозаготовки, как обеспечить заводы горючим. Положение с горючим было угрожающее. Заготовки замирали. Принудительная вывозка сорвалась. Работали только, и то в ничтожном размере, на заводских лошадях.

Между тем фронт требовал снарядов и снарядов. А как дашь снаряды, когда заводы не работают? То домну приходится останавливать на парах, то и совсем выдувать. То мартен замирает, то прокатка не работает.

На совещание приглашались представители заводов и округов -- управляющие, управители и лесничие, в том числе и представитель лесного ведомства. Пермское управление государственных имуществ поручило поехатьна это совещание Юрмину, так как он работал в самой гуще уральских заводов.

На совещании встретились старые знакомые -- Ярцев, Юрмнн и Вячко. Сговорились вечером вместе с женами пойти в Харитоновский сад.

В саду было многолюдно и шумно. После приветствий Вячко, широко улыбаясь, обратился к Ярцеву:

- С тех пор как мы не виделись, жена родила мне крепкого мальчика десяти фунтов веса. Есть и у нас чижик.

-- Поздравляю...

Антоська не дала Ярцеву окончить:

- А мальчик какой! И уже "мама" говорит... Девчонку бы еще к нему!

Но внезапно она спохватилась:

-- Вы сидите здесь и ничего не знаете...

- А что? Скажите? Разве власть?..-- посыпались вопросы, настороженные и неуверенные. Слухов кругом было много, больше всего о непрочности новой власти. Их ловили с жадностью.

- Да нет!-- с гримасой отмахнулась Антоська.-- Я про моды...

- Нашли о чем сообщать!-- рассердился Ярцев.

- Баба -- баба и есть! Никаких гвоздей!-- с презрением протянул Вячко.

Но Антоська не смущалась:

- Корсеты совсем носить перестали, мне верная женщина сказала...

Но никто не стал больше слушать. А Вячко со элостью плюнул: -- Сорока! Вертихвостка! Чик-в-чик!

Из маленького летнего театра неслись задорные звуки хора с оркестром. Компания, входя в зал, услышала: На солнце, оружьем блистая,

Под звуки лихих трубачей,

По улицам, пыль поднимая,

Несется отряд усачей... На эстраду вышел небольшой, раскормленный, круглолицый куплетист и, хитро подмигнув, начал басом:

-- По улицам ходила

Большая крокодила,

Она...--

И хор дружно подхватил:

Она... зеленая была!..

Куплетист мрачно продолжал: Во рту она держала.

Кусочек одеяла,

Она...--

Хор подхватывал:

Она... голодная была!

Публика разразилась громом аплодисментов. Всем казалось, что под этой "крокодилой" скрыто что-то в высшей степени пикантное, скандальное для правительства, но, что именно, никто не знал.

Между тем на эстраду выплыла стареющая "дива" и с тоскливой цыганской удалью запела:

На последнюю да на керенку

Найму тройку лошадей,

Дам я кучеру на водку --

Погоняй, да посильней...

Публика аплодировала...

Юрмин и Ярцев не пожелали смотреть программу. Они остались в саду. Было прохладно, но хорошо. Выдался ясный осенний вечер, каким часто дарит уральцев капризный горный климат. Они ходили по извилистым дорожкам и обсуждали прошедшее совещание, обмениваясь новостями.

Юрмин был настроен мрачно. Не зная точно, что творится на фронте и в правительстве, он, как и все граждане, чувствовал, что падение самодержавия нисколько не улучшило положения на фронте и внутри страны. Он считал, что надо завершить мировую войну, и, если у него не было надежды на успех русских, он верил, что союзники-- французы, англичане, американцы -- победят в конце концов немцев. Русские должны помочь им, насколько хватает сил.

-- Но что же могу сделать я?-- спрашивает Юрмин Ярцева.-- Лично я принимаю участие в комитете помощи раненым, в комитете помощи беженцам подписался в размере полугодового оклада на "заем свободы", стараюсь ни в чем не препятствовать покупателям леса... Вот на совещании Европеус предлагал нам, лесничим, забыть все планы хозяйства, рубить, где и сколько можно. Так ведь это сейчас и делается... Где выход?

Ярцев, не отвечая прямо Юрмину, начал рассказывать о своей встрече с лесными рабочими в первые дни революция.

Среди общего ликования они невозмутимо лежали на станции в своих тяжелых собачьих ягах, ожидая отправки поезда.

-- Откуда?

-- Из леса, с Вогульского.

-- Работу кончили?

-- Видимо, кончили!..

-- Кто на них теперь робить станет!

-- Заставят!

-- Как же! Теперь народная воля.

Ярцев разговорился с ними. Они хорошо помнили девятьсот пятый год, как все старые уральские рабочие и крестьяне. Сами Советы себе выбрали. Заводские дрова и сено по домам развезли. Землю делили. Никто не мешал. Заводская шваль по норам попряталась. Сами хозяевами были. Ну, дело не вышло. Теперь не девятьсот пятый. Теперь и царя по шашке. Видно, власть народа. Народная воля. По-своему жизнь повернем, говорили рабочие.

-- Я верю в народ,-- говорил Ярцев.-- Временное правительство со своими куцыми "свободами" показало свою несостоятельность. Оно должно будет уступить место народным представителям.

Юрмин молчал.

Они подходили к летнему театру, сквозь тонкие стены раздавалось пение модных куплетов. Сквозь деланный задор и ухарство прорывались тоскливо-безнадежные ноты:

Ах, шарабан мой, шарабан,

Кому хочу -- тому продам...

Ах, шарабан мой -- американка,

А я девчонка, да хулиганка...

И треск аплодисментов покрывал каждый куплет.

Старый Екатеринбург веселился. Театры, кинематографы и многочисленные кабачки, существовавшие под разными наименованиями, были переполнены. Кто слушал Игоря, просившего дать ему свободу, чтобы спасти Русь от недругов, кто хохотал над остротами Пата и Паташона, кто, наслушавшись призывов истратить последнюю керенку на продающийся шарабан, шел подышать свежим воздухом и тратил керенку на холодное пиво, кто подымал стакан за "единую и неделимую" и за войну "до победного конца", а кто просто заливал вином и водкой свое тревожное настроение.

А в это время новый Екатеринбург, новый хозяин Урала в лице Екатеринбургского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, в присутствии многочисленных представителей от заводов, селений и воинских частей, с участием приехавших из Кронштадта матросов-- объявлял о переходе всей власти в руки Советов и рассылал по городу отряды вооруженных рабочих, солдат и матросов для ареста представителей Временного правительства и сторонников восстановления власти помещиков и капиталистов.

Начиналась новая эпоха.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Временное правительство было разбито, и власть взяли в свои руки Советы. Переворот произошел и по уральским городам и заводам, произошел без кровопролитных столкновений, без шумных выступлений сторонников старых порядков, но при их затаенной ненависти к Советской власти и решении противодействовать ей во всем, в чем возможно.

Почти все работники остались на своих местах и старались проводить свою лесную работу. Большинство не думало, на кого они работают -- на графа ли Строганова, на купца ли Турчанинова, на финансиста ли Бенигсона, или на горный департамент, или на казенное лесное ведомство. Они работали на лес, на его сохранение и воссоздание и таким образом на сохранение народного достояния -- на народ.

Трудно было охранять лес: старый лесной устав утратил силу, новые лесные законы, изданные министром Фалеевым, были не авторитетны. Население, пользуясь безвластием, производило порубки. Рубили кому нужно и кому не нужно, а так, на всякий случай -- в запас -- "благо нет сильной охраны. В строгановских имениях вырубали леса, посаженные на сенокосных полянах, которые когда-то были в пользовании крестьян. Лесную стражу, пытавшуюся остановить порубки, прогоняли топорами, и стража, не встречая поддержки у милиции и властей, принуждена была отступать, ограничиваясь регистрацией порубок. Положение лесной стражи, в том числе и лесничих, было очень трудным.

На своих местах остались и лесные ревизоры. Ревизовать им, в сущности, было нечего. Но то ли они поддавались общему настроению лесных работников, то ли они ждали, что должно же измениться отношение к лесам, но они не отказывались от службы, не саботировали, а выполняли даваемые им новой властью различные поручения. Только главный лесничий уральских горных заводов Владимиров давно уже исчез, и для управления всеми лесами, независимо от их принадлежности разным ведомствам, был поставлен комиссар Еланский.

Ярцев с радостью принял приход к власти правительства рабочих. Вся власть Советам! Вся власть рабочим и крестьянам! Наконец-то освобожденный народ возьмет власть в свои руки и покончит с властью капиталистов, фабрикантов, купцов и помещиков, как он покончил с самодержавием царя и покончил с двуличным и праздноболтающим Временным правительством, провозглашавшим устами Керенского свободу, а штыками Корнилова и Каледина -- новое порабощение крестьян и рабочих. В Ярцеве росла уверенность, что скоро можно будет совершенно нормально, занимаясь лесом, работать не на капиталистов, а на рабочих, на крестьян, на себя и своих близких, одним словом, на весь народ.

И он с увлечением стал выполнять даваемые ему новой властью поручения.

Для ознакомления с положением работ в лесу Ярцев поехал по узкоколейке на углевыжигательное заведение, как звали группы углевыжигательных печей.

Поезд остановился на небольшой лесной станции Ельничная. Станция представляла маленький домик. Вблизи -- высокая эстакада, куда на лошадях завозили короба угля, чтобы свалить их в открытые сверху решетчатые вагоны, специально построенные для перевозки угля. За станцией-- дома служащих, бараки для рабочих, а дальше самое заведение: двенадцать кирпичных печей под деревянными крышами, вытянувшиеся в два ряда,, друг против друга. В стороне -- штабеля дров. Некоторые печи стояли, окутанные дымом, у других едва виднелся тонкий синеватый дымок над тягунами -- трубами. У одной печи возились военнопленные, как видно, выгружая готовый уголь.

С углевыжигательными печами Шварца Ярцеву приходилось встречаться раньше. Они значительно облегчали и делали безопасным процесс выжига угля. Здесь не надо было плясать на горящей под ногами куче, утрамбовывая ее. Дрова были в печи, а переугливали их горячими газами, которые впускали в печь снизу из подтопки, где горел огонь. После сгорания древесины в печи оставался уголь, а летучие продукты перегонки уходили через трубы на воздух. Затем в печи замазывали все щели, пока уголь не остынет. Печи давали значительно больший выход угля, чем кучи, но уголь был хуже. Чуть не каждый заводской лесничий придумывал мелкие изменения, чтобы усовершенствовать печь, дать уголь лучшего качества, увеличить его выход, ускорить оборот печи. Но существенных улучшений в печах старого Шварца не было.

На Южном Урале уже работали, хотя и не успешно, новые непрерывно действующие печи Аминова и Клячина.

Мастер рассказал Ярцеву, что работа идет плохо. Русские рабочие ушли по домам. Многие военнопленные тоже разбегались. Их никто не удерживает. Охраны нет. Производительность низка. Пленные дают выработку в два раза меньше русских. Они сами себе установили норму -- один кубик. Напилят кубик и идут домой. Пищу получают все: работай или не работай. А кто не уходит, то потому, что не знают, куда и как.

Пошли в лесосеку. Стоял небольшой мороз.

Здесь работали пленные и действительно, как убедился Ярцев, без большого усердия.

Вот двое, подрубили дерево и осторожно подпиливают его. Дерево начинает вздрагивать: сейчас оно свалится. Пильщики отбегают в сторону. С разных сторон из-за деревьев показываются рабочие. Они лениво смотрят, как падает дерево. Через некоторое время тот же сигнал раздается в другом месте, и все бросаются туда. Вот разложили громадный костер, бросают в огонь охапки сучьев и сосредоточенно смотрят, как они горят.

-- Ну, от такой работы ждать нечего,--заметил Ярцев.

-- Совершенно верно, товарищ ревизор, но что же с ними поделаешь.

Из леса Ярцев пошел по баракам.

В большом бараке на нарах лежали и сидели рабочие-- пленные разных национальностей. Они окружили Ярцева с расспросами и жалобами. Спрашивали, что теперь будет: ведь до них дошли слухи о братаниях на фронте и о революции и прекращении войны. Скоро ли их отправят домой? Жаловались на плохой паек, на отсутствие муки, на однообразие пищи.

Объезжая заводские леса, Ярдев проехал в Черновекое лесничество. Лесничий и лесная стража были обескуражены теми громадными порубками, которые происходили у них в лесничестве. Крестьяне выезжали в лес открыто на десятках лошадей, валили деревья и увозили к себе. С пытавшейся остановить их стражей они совершению не считались. Выехавшего к ним лесничего они обругали "барским псом", "демидовским холопом" и прогнали из леса.

К утру прояснилось, подморозило, замерзли капли на ветвях кустов и деревьев. И, когда взошло солнце, все засверкало разноцветными переливающимися искорками. Длинные голубые тени деревьев перерезали оставшиеся пласты твердого снега. Синее безоблачное небо покрывало сверху лес и поляны,

Ярцев побывал на месте, где хозяйничали черновские крестьяне, и его сердце сжалось от ужаса: стройный сосновый лес с примесью осины, еще не спелый, был испорчен, обезображен. Беспорядочно валялись сваленные деревья. Подрубленные и несваленные деревья висели на соседних. Все пространство было загромождено сучьями и вершинами. И среди этого хаоса высились отдельные поломанные, но почему-то оставленные сосны и осины.

-- Как будто ураган пронесся... или артиллерия разгромила лес,-- невольно вырвалось у Ярцева.-- И это граждане свободного государства!..

Лесник, сопровождавший Ярцева, взглянул на ревизора как-то странно. После паузы он произнес:

-- Дорвались мужики и рубят вовсю. А вот в соседнем лесничестве,-- он назвал малознакомый Ярцеву уезд,-- там заводчики еще почище безобразничают...

Лесничий рассказал, что в названном им уезде по распоряжению управляющего было свалено более двадцати тысяч деревьев столетнего корабельного леса на дрова. Там сами крестьяне обратились в уездный Совет с просьбой прислать на помощь вооруженный отряд.

Рассказ лесничего заставил Ярцева более объективно взглянуть на положение дел в лесу.

Да, крестьянские незаконные порубки, каковы бы они ни были, не могли сравниться с теми опустошениями, которые производились в лесу по воле, горнозаводчиков. А что делалось в посессионных округах?

Вспомнив обо всем этом, Ярдев ощутил радость: "Теперь можно будет поставить все лесное хозяйство подругому. Скорее бы осуществилась национализация лесов".

По дороге обратно погода начала портиться.

Тучи тяжелели, сгущались, низины заполнялись серыми полосами тумана, и скоро густая пелена затянула всё пространство. Деревья и кустарники намокали, как в сильный дождь, и с них падали крупные тяжелые капли с своеобразным шорохом. Было сыро, мрачно. Подъехали к низкому длинному бараку, вросшему в землю, с тусклыми маленькими окнами.

-- Здесь заводские рабочие. Дрова рубят,-- сказал лесник.-- Для завода рубят. Добровольно пошли.

Ярцев пошел на лесосеку.

Больше по слуху, чем глазами, он находил среди деревьев в тумане лесорубов. Они работали с частыми остановками и передышками. Остановки делались не для перекурки, хотя иногда кто-нибудь ироническим тоном и предлагал:

-- Закурим, товарищи, что ли.

Одни садились на сваленные деревья и старались дать отдых уставшим членам, другие же медленно бродили по лесу, разыскивая прошлогодние, перезимовавшие под снегом ягоды.

Рабочие были обтрепаны. На плечах -- какая-то рвань, на ногах -- рваные лапти, лица утомленные, с большими тоскливыми глазами. Это была тоска недоедания.

Работа закончилась рано, и промокшие рабочие собрались в барак просушивать на жердях над очагом свои мокрые лапти, портянки и одежду. В котелках варилась жиденькая кашица, где, по словам рабочих, "крупица за крупицей гонится в водице", "чай", или точнее кипяток с какими-нибудь травами. Муки выдавалось рабочим по пятнадцать фунтов в месяц.

-- Про мясо уже и думать забыли,-- говорили рабочие.-- Вместо чаю березовые почки да вот губу с деревьев завариваем. Табачишко--какой он есть --вкуса не помним. Листы сухие курим.

Когда рабочие несколько передохнули, попили "чаю" и поели, у кого что было, Ярцев предложил немного побеседовать с ними. Рабочие охотно согласились. Посыпались вопросы: что в Екатеринбурге? Что слышно из Москвы? Как это после заключения мира немцы продолжают наступление?

Ярцев отвечал, как умел, он говорил о продвижении немцев, затруднениях Советской власти, подробно рассказал и о предстоящей в ближайшее время национализации лесов и о значении ее. Слушали с захватывающим интересом.

-- А как, к примеру, с Демидовыми или Яковлевыми будет? --спросил пожилой рабочий. Но не успел Ярцев ответить, как со всех сторон послышалось:

-- По шапке их! Довольно, поцарствовали! Будет кровь нашу пить! Пусть дохнут! На домну или вот лес рубить! В куренях не жили -- пусть поживут.

-- А Демидовы давно уже -- тю-тю! Нету их. Ни Демидовых, ни Яковлевых или которых там. Давно продали заводы акционерам,--объяснил кто-то.-- А сами по заграницам живут. За ними и акционеры побегут. Не понравится у нас. Конец их власти.

-- Лес, парень, говоришь, всему народу?--спросил в раздумье пожилой.-- А как же вон, в деревне экое место леса навалили да к себе все волокут. А заводы как? Без леса заводу крышка...

Рабочие молча переглядывались... Кто-то заметил:

-- Не по правде они. Не понимают. Не Демидовых грабят -- себя разоряют.

-- А я так понимаю,-- заговорил молодой рабочий с энергичным лицом,--всем леса хватит. Эвона, его какая сила! Только порядок нужен: заводу, скажем, надо пятьдесят тысяч сажен -- получай. Мне да тебе -- по пяти сажен--получай.

-- А кто же, слышь, порядок такой наведет?

-- А лесничие... На то они и поставлены. А что черновские хватают... подожди, мы порядок наведем...

-- Эх, вы, наводчики порядка,--пробормотал длинный несуразный болезненный рабочий, а что жрали сегодня? Жареную воду. В брюхе урчит. А как завтра робить будем?

Но молодой рабочий не то презрительно, не то с сожалением взглянул на него:

-- Глиста ты, Глиста и есть. В брюхе урчит... А ты перетяни брюхо потуже. Пояс-то имеешь? А нет, так я дам. Голодные спать будем, голодные завтра робить будем-- зато сами хозяева! Сами теперь жизнь по-своему строить будем. ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

В Екатеринбурге собирался съезд лесных работников Урала, чтобы ознакомиться с законом о национализации лесов, принятым губернским Советом. Центральное правительство еще не приняло такого закона и не обсуждало его. Это произошло немного позднее, четвертого апреля 1918 года.

Ярцев, найдя у себя дома повестку, пошел на съезд.

Сразу видно было, что это съезд необычный. Старые знакомые лица, светлые пуговицы и зеленые кантики тонули здесь среди незнакомых в пиджаках, русских рубашках и блузах. Мало было солидных, упитанных фигур, сонных лиц. Преобладали худощавые -- нервные или широкие крестьянские лица.

Ярцев огляделся. Впереди слева выделялась фигура Светлосанова, но он не был, как обыкновенно в мундире, а в каком-то задрипанном пиджачишке.--"Что-то он будет сегодня изображать?"--подумал Ярцев. Рядом сидел тяжелый и прямой Верхоянцев, его лицо выражало почтительное внимание. Около них расположились и другие ревизоры бывшего уральского лесного управления. "Последние из могикан"--подумал Ярдев. Только Оськин -- нервный, возбужденный, с длинным подергивающимся лицом сидел в президиуме рядом с председателем Еланским, по наружности похожим на заводского рабочего. Он был скуластый, с русой бородкой. По другую сторону председателя сидел лесовод Дулов, почти мальчик с не- пропавшим еще пушком на круглом румяном личике. Других в президиуме Ярцев не знал.

Центр зала занимали горнозаводские лесничие. Многие, увидев Ярцева, приветливо закивали ему головами.

"Да, старая гвардия вся на местах",--подумал Ярцев.-- А там далеко, в самом углу зала, вокруг Юрмина сплотились, как пчелы вокруг своей матки, многочисленные лесничие казенного лесного ведомства из только им

ведомых медвежьих углов на Пелыме, на Ивделе, на Лозьве... Лесничие Камышлова, Шадринека, Орска и Перми, видно, чувствуют себя более самостоятельно, и рассеялись по всему залу небольшими группами.

-- Здравствуйте, Борис Сергеевич!--окликнул Ярцева высокий, по-рабочему одетый человек. Это был сын Кумбы Иван Мамаев. Ярцев бросился к нему с расспросами. Оказалось, Мамаев работает в Ляле председателем местного Совета. Отец по-прежнему охотничает.

-- А человеком сделал меня Екатеринбург,--рассказывал Мамаев.-- Здесь в партию приняли и в Лялю направили организовать наших лесных рабочих.

Съезд начался.

Докладчик оглашал текст закона о лесах.

"Всякая собственность на леса отменяется..."

"Торговля древесиной и ее продуктами, как внешняя, так и внутренняя, является государственной монополией..."

Так и звучит в каждом слове торжество победившего народа, вырвавшего, наконец, из рук эксплуататоров свое естественное народное достояние.

Докладчик кончил.

-- Кто желает говорить?

Первым поднимается Светлосанов. С сияющим счастьем лицом и со слезами на глазах он оглядывает всех присутствующих и поздравляет лесных работников Урала с первым свободным съездом. Он "целиком, полностью и безоговорочно" приветствует национализацию лесов, называет оглашенный закон актом величайшей мудрости, который, конечно, примет и центральное правительство, и вся Россия. Он заявляет, что всегда был сторонником национализации лесов, всегда был социал-демократом, но царское правительство не давало открыто высказывать свои взгляды. Он закончил свою речь возгласом:

-- Да здравствует национализация лесов! Да здравствуют доблестные уральцы, первые во всем мире провозгласившие национализацию лесов!

Аплодисменты покрыли конец его речи. Только одинокий голос ядовито произнес:

-- Старая лиса... следы заметает.

После нескольких лесничих, искренне приветствовавших национализацию лесов, как возвращение народу принадлежавшего ему достояния и как верное средство сохранения лесов, говорящих о том, что сознательный народ не станет уничтожать свое собственное богатство, выступил Вячко:

-- Национализация, товарищи, так это я понимаю?-- и он торжественно осмотрел собравшихся.-- Отобрать леса, и никакая гайка!

Гром аплодисментов был ему ответом. И он обратился к президиуму:

-- А англичанам теперь крышка! Наши все леса! Скажем им: "Много благодарны за вашу помощь, господа просвещенные мореплаватели. Вы помогали нам, обдирали нас, пили кровь не хуже наших Воробьевых. Позвольте попросить вас выйти вон и больше к нам не жаловать". Так я понимаю? Гроб им и гробовые гвозди!

Он энергично взмахнул рукой и под долго несмолкающие аплодисменты неуклюже прошел на свое место.

Стал говорить Мугай. Медленно, как бы равнодушно, он цедил крепкие слова:

-- Национализацию лесов... мы приветствуем... мы -- все лесничие. Довольно, мы стерегли хозяйское добро... Будет... Поработаем на себя... Но нельзя забывать промышленность... Заводы национализировать... никто не думает... а вы забираете с лесами и узкоколейные дороги... и гавани... и все машины... Как же так? А промышленность?.. Доработать надо закон... Национализация лесов... но без национализации оборудования...

Во время его речи молодой ревизор Оськин несколько раз порывался вскочить, его лицо судорожно подергивалось, и не успел Мугай кончить, как Оськин оттолкнул его, занял его место и, махая руками, закричал:

-- Товарищи! Вы слышали... это лакей капитала! Буржуй!.. Не хотим больше!.. Полная национализация на сто процентов! Он говорит--заводы. Так мы и заводы национализируем... Мы не остановимся! Что национализация! Мы дальше пойдем! Лес --народу! Никаких ограничений! Никакой стражи! Руби, кто хочет и где хочет! Никаких билетов! А они :--оборудование оставить!.. Барские холопы!

На кафедру, сильно волнуясь, поднялся Юрмин. Его обычно плавная речь прерывалась легким заиканием от волнения,

-- Мы все, кто искренне любит лес, приветствуем национализацию лесов. Национализированные леса нам, лесничим, будет легче сохранить, чем леса заводов или частновладельческие. Здесь мы выступаем как хранители народного достояния против несознательных, ненормальных и преступных элементов. И Советская власть нам в этом поможет, потому что она есть действительно народная власть и хочет видеть Россию счастливой и сильной. Но, товарищи... Нельзя же идти по пути, провозглашенному этим молодым оратором. Он зовёт к пользованию лесом без ограничения места и количества. Вы подумали что из этого получится: хаос! Уничтожение лесов! Так нельзя. И я призываю съезд высказать по этому поводу свое авторитетное мнение.

-- Долой! Довольно! Он против народа!--заволновался съезд.

Юрмина поддержал Ярцев:

-- Странно слышать здесь, на съезде, посвященном сохранению леса -- народного богатства,-- призыв рубить, где хочешь и сколько хочешь, без всякого ограничения. Правильно сказал товарищ, что это хаос и уничтожение лесов...-- он подыскивал слово. -- Это анархия!

Съезд волновался, шумел. В криках можно было разобрать: "Довольно!", "Долой!", "Учить нас вздумал!", "Воробьевский приказчик!" "Вон!"

Председатель с трудом успокоил собрание, напомнив, что теперь свобода слова, что надо выслушать все мнения, что все работали при капитализме на капиталистов, хотя в то же время многие рыли ему могилу.

Непонятый и обиженный Юрмин ушел со съезда.

Собрание пошло мирно. При приподнятом настроении проект национализации лесов был принят единогласно.

В спорах взяли верх трезвые, здоровые голоса, которые требовали тщательной охраны народного достояния и установления правильного лесного хозяйства. Но Ярцев выслушал также на съезде много замечаний и предложений, поражавших своей несуразностью, непониманием обстановки. Были, например, требования отдать под суд старую лесную стражу за то, что она охраняла хозяйские леса от крестьян-порубщиков. Или послать всех лесных работников рубить дрова: "Пусть сами узнают, как в лесу работать".

Лесные кондукторы, так звались техники, окончившие низшую лесную школу, потребовали, чтобы им было присвоено звание "ученый лесовод". Ссылались на то, что теперь все равны, и неправильно делить лесных работников на каких-то "низших" и "высших". Говорили, что где-то профсоюз дал фельдшерам звание врачей. Много было таких предложений. И главное -- нелепый эпизод с Юрминым.

Ярцев был в раздумье. Народ в массе -- это громадная сила. Сумеет ли новая власть внести пролетарское сознание в массы. Как воспитать их? Как дисциплинировать?

Прошло несколько дней. Юрмин, встреченный случайно Ярцевым, сообщил, что ему предложили участвовать в организации лесного образования на Урале.

Однажды усталый Ярцев спал после обеда.

-- Боря! Боря!--услышал он сквозь сон и открыл глаза. Перед ним стояла его жена и тревожно говорила:

-- Там какие-то двое рабочих, вооруженные, спрашивают тебя.

Ярцев вышел в прихожую.

-- Гражданин Ярдев. Председатель Совета прислал за вами свою машину. Немедленно требует к себе.

Жена чуть слышно прошептала:-- Неужели арест?-- Но сынишка, расслышав этот шепот, пронзительно закричал:

-- Папу увозят!.. Не пущу...

Ярцев постарался успокоить их: если бы арестовывали, председатель не прислал бы за ним своей машины.

Один из рабочих успокоил мальчика: -- Прокатить твоего папу на машине хотят. А какая машина! Прямо на ять...

Ярцев сел в машину, и через десяток минут его ввели в большой зал, переполненный народом. Яркий свет электричества тускнел от облаков табачного дыма, носившихся в воздухе.

Ярцев в недоумении остановился: в чем дело? Что нужно от него?

А дело было в следующем.

В Екатеринбургском Совете рабочих и крестьянских депутатов в числе других докладов должен был слушаться доклад о положении лесного дела. Положение с дровами было угрожающее. Было уже очевидно, что из-за отсутствия горючего должно остановиться большинство заводов и учреждениям и больницам тоже грозила холодная зима. Приходилось принимать спешные меры.

Докладчиком по лесному делу выступил заведующий лесным отделом Дулов, с юношеским пушком на щеках. Он начал очень бойко. Но несколько вопросов председателя сбили его, и он растерянно замолчал.

-- Вы явились сюда со специалистами?-- спросил его председатель Вагранов.

-- Я сам специалист. Я не звал их: они беспартийные.

-- Ну и что же? Нам нельзя работать без специалистов. Кто здесь из старых специалистов? Светлосанов? Ярцев? Юрмин? Пошлите за Ярцевым. Немедленно. Мою машину. Вы обождите с докладом. Пока мы поговорим о другом.

Когда председателю доложили, что пришел Ярцев, он приветливо обратился к нему:

-- Пройдите сюда, товарищ Ярцев, присядьте. Мы говорим о лесе, о топливе. Это вопрос большой. От его решения зависит очень много. Вы послушайте, что мы говорим. Может быть, дадите дельный совет. Товарищ Дулов, продолжайте свой доклад.

Ярцева все удивляло на этом совещании. Простой товарищеский тон, горячие, без всякой рисовки, речи, и особенно такт председателя. Казалось, что на сотнях бурных собраний он выработал в себе уменье спокойно вести их. Ушедшего куда-нибудь в сторону в своей речи оратора он останавливал ироническим замечанием:

-- Не все сразу! Не в последний раз говоришь. Теперь нам интересно другое послушать. Скажи, как нам лошадей на перевозку дров получить?

Ярцев видел, что власть находится в руках у серьезных, вдумчивых людей, сильных своей уверенностью, что они выведут народ на широкую дорогу к лучшему будущему.

Собрание затянулось далеко за полночь. Уже в широко открытые окна сквозь дымку тумана светила утренняя заря, заставляя тускнеть свет электрических ламп.

-- Еще последний вопрос,-- объявил председатель,-- он займет несколько минут. Мы приняли закон о национализации лесов. Это очень важно. Теперь нам надо организовать управление лесами. Фактически сейчас мы управляем только горнозаводскими лесами -- казенными и посессионными, а мы должны взять в свои руки управление и лесами лесного ведомства, и частновладельческими, и крестьянскими, и другими. Заметьте, и леса иностранцев, и иностранных акционерных компаний в том числе. Управление надо организовать. Поручим это товарищу Еланскому. Пусть он подберет себе помощников и через три дня представит нам доклад. Согласны? Хорошо. Объявляю совещание закрытым.

После собрания председатель предложил Ярцеву зайти к нему в кабинет. Там, без всяких обиняков, он предложил ему ответственную работу. Ярдев ответил согласием.

-- Если справлюсь...

Весело и бодро вышел Ярцев от председателя.

Было раннее апрельское утро. Солнце только что встало и не успело просушить просыпающиеся улицы. Но теплые лучи и мягкий ветерок ласкали усталую голову. Ярцев с наслаждением, полными глотками впитывал бодрящий воздух. Воробьи уже проснулись и, весело чирикая и купаясь в журчащих ручейках и лужах, приветствовали наступление весны.

И радостно было думать Ярцеву, что у народа есть твердое намерение не отдавать полученную свободу, что имеются люди, которые могут достойно возглавить народ в его борьбе за счастье, и что, наконец, для него самого открывается широкий путь к разумной жизни и полезной работе на благо Родины.

Издательство просит читателей и библиотекарей присылать отзывы

об этой книге по адресу:

Свердловск, ул. имени Мальиие- ва, 24, Свердловское Книжное Издательство.

Семенов Константин Сергеевич

Зеленое золото

Редактор Т. Раздьяконова

Обложка Д. Шимилиса

Художественно-технический редактор Я. Чернихов

Корректор Г. Стороженко

Подписано к печати 8/ХИ 1958 г. Уч.-изд. л. 12,55.

Бумага . 54X84/16=7,125 бумажного -- 11,68 печатного листа.

НС 22064. Тираж 10 000. Заказ 296, Цена 5 р. 30 к.

Типография издательства "Уральский рабочий"

г. Свердловск, ул. имени Ленина, 49.

153

____________________________________________________________

© Ладик Евгений Павлович. Семенов константин сергеевич зеленое золото

Origin: http://samlib.ru/l/ladik_e_p/semenowkonstantinsergeewichzelenoezoloto.shtml

Создан: 11/12/2016, изменен: 11/12/2016, 481k

Роман: Мемуары