# Вавилон

Владимир Колин

Оглавление

Титульная страница

Ральт

Идомар

Ор-алда

Благородная Гильдия

Scat More

Космоспект

Гномон

Герли

Эпилог

Дополнительная информация

Достоинства

Владимир Колин

Вавилон

Перевод: Марина Младенова

chitanka.info

Ральт

Приземлившись, он пошатнулся в пустоте внутри себя и вне себя; голоса, разбросанные в пространстве, кричали, стонали; вращающиеся фигуры спускались вниз, утратив свою идентичность, цвета навсегда увяли в мертвом мире.

Сейчас.

Запрокинув голову, он глубоко вздохнул. Дверь узнала его и открылась, и как только свет проник в стены, раздался голос:

"Привет, Ральт!... Всё в порядке. Никто не звонил."

Ой, тише, тише… Он ударил себя кулаком по голове и шагнул вперед. Дверь скользнула за ним, он прислонился к ней, и она послушно прогнулась, приняв форму его прижатых плеч. Все блюда были украшены свежесваренными цветами, пол блестел.

Он закрыл глаза. Сила, с которой он не хотел бороться, опустила уголки его губ, и он стиснул зубы, когда эхо его голоса отразилось от гладких стен. И все же, положив голову на грудь, он ждал.

...Затем, когда он переехал, он мог выбрать квартиру для женщины, уже немолодой, сдержанной и эффективной; или для молодой, вежливой и послушной, но обе молодые. Они выбрали квартиру, в которой обосновался Фарт Аверол, создатель одного из самых популярных шоу на «Космовидении». Использование знаменитостей в быту было еще новым изобретением. На самом деле, они не жалели об этом: фальшивая жизнерадостность, предвзятость и отсутствие юмора в квартире забавляли их, особенно учитывая безупречное обслуживание, согласно договору. Детали придавали ей оригинальность, и их друзья катались от смеха, когда их приветствовали звонким «Привет!» Фарта Аверола, годами транслировавшимся по каналам «Космовидения», — смесью жизнерадостности и доброжелательности, удивительно точно дозированной для достижения ожидаемого психологического эффекта, или когда в квартире им предлагали выбор между водкой и аклатейлом, как будто им нужно было сделать выбор между постом президента Бюро или наградой «Sol Invictus»...

Слепой взгляд Ральта скользнул по мертвой тишине. Бюро, конечно, не вмешивалось напрямую; оно уважало свободу личности и довольствовалось тем, что указывало на то, что, в конце концов, было всего лишь отклонением от нормы в эпоху, официально вышедшую за рамки преступности. Но, зная личные связи тринадцати миллионов жителей города, оно вмешивалось час за часом в их домах, среди их друзей, повсюду. Сдержанно (сообщение слышал только адресат), вежливо ( напомним вам... ) и эффективно. Месяц назад, совершенно измученный, Ральт попросил стереть имя Арлы из памяти квартиры.

Этот его приказ ранил его больше, чем тот факт, что в первые дни квартиру встречала отсутствующая Арла. Таким образом, последняя дверь была закрыта. Перестав быть просто субъективным, ее отсутствие теперь было признано, зафиксировано. Легализация подтвердила свой необратимый характер, молчание имени Арлы отрицало существование улыбки, жестов, молчания, лет, проведенных на солнце. Тревоги, моменты привилегированного приступа, шепот, плечо Арлы рядом с его плечом — все это исчезло. Общие страхи, небольшая взаимопомощь и большие надежды угасли. Невидимый ластик, скользя назад во времени, тщательно стер каждый след: у Арлы больше не было права оставлять воспоминания.

Постепенно в квартире собрали ее вещи, даже фотографии, и выбросили их. Ральт нашел черный сундук на лестничной площадке. Теперь, за пределами этого возмущения, странник среди призраков днем и ночью, он молча смотрел на нее, не замечая, как она медленно сползает по стене, обнимая его и прижимаясь лицом к траурной крышке.

Оскорблённый, мужчина закрыл дверь квартиры, но всю ночь он просыпался от шороха платьев, из которых поднимались призраки угасших часов, лаская коробочки с косметикой и браслеты. Образы Арлы улыбались, удивлялись. Может, она даже не знает. А ты знаешь?.. Образы не отвечали, и Ральт пытался убедиться, что всё произошло так быстро, что Арла даже не успела это почувствовать. Это была первая утешительная мысль после долгой безнадежности, за которую он цеплялся, и она смыла боль с поверхностного слоя страданий, но под ним она оставалась такой же черной, вечно ядовитой.

Зная, что отмена его собственного приказа, принятого под принуждением, лишь приведет к возобновлению вмешательства Бюро, он попытался рано утром обойтись без каких-либо приветствий, но квартира не забыла нанесенного ей оскорбления и пожаловалась в подъезд. Тогда Ральта попросили спуститься в комнату, стены которой были увешаны циферблатами, а лампочки всех цветов мигали в синкопированном ритме с жизнью двухсот этажей этой живой фабрики.

«Вы совершенно осознанно выбрали характер квартиры», — напомнил ему управляющий домом голосом известного адвоката, голосом, который невероятно быстро переходил от приятных интонаций к тону, не допускающему возражений. «Можете ли вы представить, чтобы Фарт Аверол пожертвовал традиционным началом своего шоу?... Осмелюсь предположить, что такое требование можно считать моральной жестокостью. По сути, вы требуете некоего преднамеренного самоистязания, изменения совершенно устоявшегося характера».

"Не мог бы я... мог бы я переехать?"

Все лампочки замигали одновременно, словно по команде. Или как при землетрясении.

«Есть ли у вас какие-либо претензии? Нарушала ли квартира какие-либо условия договора?»

«Вовсе нет, я бы не хотел, чтобы ты так думал. Но... знаешь...» [1]

«Вы должны знать, что наше общество ненавидит прихоти», — холодно сказал управляющий блоком. «Позвольте квартире функционировать в соответствии с законом и помните, что нарушение индивидуальной структуры отдельной подсистемы из-за неизбежных взаимосвязей приводит к нарушению функционирования целого. Надеюсь, вы не намерены никому причинять неприятности».

Потерпев поражение на начальном этапе, Ральт замолчал, он не стал осматривать дом до тех пор, пока, одурманенный многочасовым бесцельным блужданием, не начал беспорядочно шататься в пустоте, в которую не мог проникнуть ни один внешний знак. Все, чего он добился в этом жалком диалоге, — это разрешение не отправлять сундук с воспоминаниями в крематорий ( и я обращаю ваше внимание на исключительный характер отклонения от общепринятого обычая , — стремился подчеркнуть блок), а разместить его в одной из ниш последнего подземного этажа. Последний подземный этаж, куда не имел доступа ни один жилец, принадлежал машинам.

...он оторвался от двери и, пошатываясь, направился в спальню. Немного постояв в кресле в другой комнате, он впервые за несколько дней рухнул на слишком широкую кровать. Он не мог надеяться умереть там, положив голову на подушку, которая больше не пахла Арлой (квартира, конечно же, вмешается и вернет его к жизни), но он уже не знал, на что надеяться.

Дверь открылась, и в дверном проеме появилась Арла.

«Который час, Ральт? Жаль, что ты не объявил…»

Он наблюдал за ней с края пропасти, с огромного расстояния:

Обеспокоенная. Арла.

Прежде чем он понял, что делает, прежде чем осознал происходящее, прежде чем осознал ситуацию, он почувствовал, как ком в горле, мешавший ему дышать, взорвался, и, обхватив ее плечи обеими руками, колеблясь между неверием и страхом, ибо мир не восстановился ни внутри него, ни снаружи, и его тело все еще блуждало в ночи, которая длилась столько безжизненных, монотонных недель, Ральт разрыдался, рыдая и прикасаясь губами к нежной коже между ее плечом и шеей. Затем, почувствовав тепло Арлы и соленость собственных слез, он бессвязно пробормотал:

"Но ты... умер..."

И тут же он осознал чудовищность этих слов, почувствовал, что они неправда и что ему приснилась авария. Ничего не изменилось. Он чувствовал, как её пальцы ерошат его волосы, пальцы Арлы в его волосах, его ноздри узнавали её дыхание, и поскольку она не умерла, потому что она была здесь, в его объятиях, он закричал вслух, мучимый счастьем, таким красным, что в его венах больше не текла кровь, а текло счастье, и, не понимая, как он обманул себя, как он мог поверить, что она ушла навсегда, думая, что она, в конце концов, не знала или не должна была знать, он попросил у неё прощения, шепча:

"Каким же идиотом я был!"

Он проснулся на подушке, мокрой от слез.

«Привет, Ральт», — сказал кто-то из квартиры.

Отрывок из «Биографии Ральта Моги»


Это было не первое его путешествие, и он не хотел ничего знать о происходящем вокруг. Он раз и навсегда задернул шторы. Запертый в каюте, как он сам себя запер (два члена экипажа казались немыми, и он был им благодарен, хотя и ничего не говорил), он постоянно мысленно восстанавливал абсурдный разговор, анализируя каждое произнесенное слово, прислушиваясь к паузам между фразами, взвешивая их и пытаясь выжать из них правду. Он столько раз подхватывал нить разговора, столько раз обрывал ее, складывал фрагменты в неожиданные комбинации, что, честно говоря, больше ни в чем не мог быть уверен. Кто, например, сказал последнюю надежду , он или другой? Все путалось, слова (но были ли они действительно произнесены или он обманывал себя, выдумывая их, пытаясь оправдать свое присутствие на маленьком космическом корабле, единственным отличительным знаком которого была буква М?), слова теряли свой смысл, превращаясь в простые звуки. Вырванные из контекста, они больше не могли быть уловлены, даже звуки превращались в грохот, сливающийся с гулом двигателей, и он погружался в сон, мучимый кошмарами, которые насмехались над его разумом и сердцем, продолжая в еще более запутанных формах анализ разговора, который закончился в объективном времени, но возобновлялся снова и снова в субъективном времени, до такой степени истощения, которое во сне проявляется и наяву.

Поэтому неудивительно, что он не почувствовал приземления на Марс, не увидел огней космопорта, не заметил тишины двигателей, лишь на периферии сознания ощущал (не делая никаких выводов), что бессмысленная болтовня сохранила свой смысл и больше не растворялась в оглушительном шуме двигателей, который до этого им удавалось преодолевать все более быстро, пропорционально постоянно уменьшающейся энергии в его распоряжении. Более того, поначалу он даже не заметил появления нового пассажира.

Худой, нестареющий мужчина был одет в что-то вроде черного рабочего комбинезона. Он бесшумно прокрался в кабину и сел, долго глядя на свои руки и двигая длинными, гибкими пальцами с квадратными ногтями.

— Ральт, можно?

Он не поднимал глаз. Его голос, тонкий, как у ребенка, не соответствовал его каменному лицу и с трудом доносился до ушей собеседника.

"Ты меня знаешь…?"

Прибывший почувствовал, что вопрос доносится издалека. Человека перед ним нужно было оставить, чтобы он оправился от погружения в себя, которое длилось неизвестно сколько времени. Не было необходимости говорить ему, что человек из съемочной группы назвал ему имя. Он ждал, пока тот вернется к обитым тканью стенам, ждал, как развернется неизбежный процесс, начавшийся с намеренно резкого установления контакта. Только заметив первые признаки любопытства в погасшем взгляде мужчины, который искал его собственный, он представился:

"Idomar av Solg su Saro." И, обнажив передние зубы, белые и косые, как у хомяка, он добавил с улыбкой, лишенной всякой радости: "Убийца".

Холодные, как два стеклянных шара, его бледно-голубые глаза не соответствовали голосу ребенка, как теперь понял Ральт. Встретившись с ним взглядом, он неловко заерзал на стуле, а затем неохотно произнес:

— Говорят, что… на Марсе… эта профессия… э-э… (Он не смог добавить, как хотел: достойна уважения ).

«Согласно старым традициям, — произнес Идомар. — Но я пришел не для того, чтобы убить тебя».

«Это не имеет значения, мне совершенно всё равно…» — и, пожав плечами, он мысленно продолжил: « Чего он от меня хочет? Я вернусь в свою койку».

"Значит, я убийца? Значит, я пришел не для того, чтобы убить тебя?"

«Всё», — устало ответил Ральт.

Старые слова переплелись в его голове, все еще скрывая свой смысл, и ему приходилось бежать за ними, пока он не смог выжать из них правду. Неужели другой не понимал, что его присутствие его беспокоит?

Но Идомар снова улыбнулся. Его губы приоткрылись, как и в предыдущей улыбке, зубы тоже сверкнули, и у Ральта сложилось впечатление, что у Ассасина было одно-единственное выражение, отличавшее все улыбки. Каменное лицо в этом не участвовало.

«Нас свели вместе два мира именно по этой причине? Равнодушие — первое условие для убийцы».

«У меня есть профессия, — сказал Ральт, — или была. Поэт».

«Говорят, что... на Земле... эта профессия... э-э...»

«В соответствии со старыми традициями», — он томно улыбнулся, чувствуя себя обязанным проявить вежливость, как и другой, имитируя улыбку.

«Ты неважный последователь, — продолжил марсианин. — Равнодушный, возможно… но не очень свободный».

Последним словом стало рычание, произнесенное с явным недовольством.

«Похоже, ты много обо мне знаешь», — недовольно заметил Ральт, гадая, знает ли Идомар причину ( причину? безумие , поправил он себя про себя, но это не была причина, или должна была быть ), по которой он находится на этом маленьком космическом корабле.

— Ты мучаешь себя напрасно. Ты еще не понял. Прошлого и будущего не существует… — (Теперь Идомар говорил шепотом. Ральт вздрогнул, хотел возразить — разум, безумие, называй как хочешь, но иначе разум или безумие должны существовать… иначе? — он не мог ответить себе и не смог возразить, потому что голос маски из иссохшей кожи, словно вырезанной из сказочного пергамента, этот детский голос, вдруг показался ему ужасным, и он опустил голову между плечами в предвкушении.) — Мы — череда настоящего, земной человек, бесконечность, последовательность настоящего. Пока мы становились людьми, мы забыли об этом, мы притворялись, что забыли, мы хотели забыть… Сколько тысячелетий усилий! Наш ужас — наша отправная точка. Во что бы то ни стало, табу, религии, страны, мы стремились отдалиться от наших двоюродных братьев. Они были волосатыми. Мы делали все возможное и очищали свою кожу от волос. Они были естественными, а мы пытались стать искусственными: делали татуировки, раскрашивали лица, наряжались. Они жили настоящим, а мы придумали прошлое и будущее... Разве мы стали счастливее?

Внезапно голос из шепота превратился в крик. Словно он хотел прежде всего убедить самого себя... «Я — лишь прошлое и будущее» , — хотел крикнуть и Ральт, но Идомар снова понизил голос.

«Заткнись…» — он не выглядел рассерженным. «Я сам за себя отвечу. Мы не стали счастливее, Ральт. Почему? Потому что мы больше не свободны. Прошлое и будущее — это цепи, в которые мы сознательно себя сковываем. Что касается меня, то в тот момент, когда я это осознал, я снова стал свободен».

«Как животное, — с ужасом воскликнул Ральт, — и превратился в убийцу».

Голубые глаза Идомара вспыхнули, но марсианин не пошевелился.

«Я не убиваю ради удовольствия или личных целей», — напомнил он ей с такой мягкостью, которая могла скрыть что угодно.

Слова всё ещё с трудом доходили до Ральта, и тормоза в его сознании всё ещё заклинило, поэтому он говорил бесконтрольно. Но внезапно он понял, что Идомар может его убить, и только тогда он осознал это, словно услышал слова, произнесённые им сразу после входа в хижину, слова, которые он встретил с неподдельным безразличием.

«Не сейчас», — прошептал он, откинувшись на спинку стула.

Благодаря прошлому и будущему настоящее приобретает ценность. Переходный этап, простой переход, но если все обещания прошлого должны были принести плоды в будущем...

«Я пошутил», — сказал марсианин. «Я пришел не для того, чтобы убить тебя или превратить в истребителя». После приземления на Вавилоне [2] мы узнаем, что нас ждет.

"В…?"

Идомар кивнул.

"И вы этого не поняли?"

— Прости, — прошептал Ральт. — Я дурак. Знаешь... я...

Он еще не привык к этой мысли. Хотя он принял решение на Земле и обдумал каждое слово разговора, состоявшегося перед отъездом, он еще не осмыслил саму предпосылку и, следовательно, неизбежный вывод: я должен жить. Принятие настоящего оставалось странным в глазах того, кто привык оценивать его только через призму страдания, и теперь марсианин не удовлетворился тем, что открыл ему глаза, он дал ему еще один повод для удивления: у них обоих была одна и та же цель.

Ральт вдруг обрадовался, увидев Убийцу. Апатия, в которой он пребывал (и которая приносила ему удовольствие), рассеялась; теперь ему казалось, что присутствие Идомара означает подтверждение нового начала и откладывает мучения сомнений. Он нетерпеливо спросил:

«Что вы знаете о Вавилоне?»

— Что всем известно… Очень маленькая планета, условия жизни на которой удивительно близки к земным. Открытая и колонизированная на втором этапе освоения космоса, она принадлежала династии Мор. При Альваре Море, третьем или четвёртом представителе династии, она была объявлена запретной планетой. Бюро попыталось выразить протест, а затем отправило разведывательный корабль, который так и не вернулся. Почему?… Загадка. Связь между Бюро и Бабелем была прервана, и владения Мора были признаны запретной планетой. По меньшей мере 400 лет никто не знает, что происходит на Бабеле.

«Как это возможно?»

«Незначительная планета, чуть больше астероида», — пренебрежительно заметил Идомар. — «И расположена в ничем не примечательной части Галактики… Полагаю, Бюро не сочло нужным включить её в свою инфраструктуру».

"И всё же, это странно, не правда ли?"

Марсианин уклонился от ответа.

«Тот факт, что мы движемся к Вавилону, возможно, говорит о том, что связи были официально разорваны лишь недавно. В любом случае, скоро мы это узнаем».


Никто из них не ожидал неожиданной посадки на Венеру, тем более появления третьего пассажира, которого они забрали с космопорта Сюй-Тии. Живя настоящим, несмотря на сомнения, подпитывавшие его собственные надежды, Ральт не был равнодушен к волнению, царившему на одном из крупнейших космопортов Бюро.

Из иллюминатора, занавеска которого была отдернута, он увидел сверкающие купола кораблей, расположенных на таком расстоянии, что силуэты роботов казались мельчайшими, и следовал по извилистым многоцветным конвейерным лентам, движущимся в нескольких направлениях. Как обычно на Венере, небо было усеяно облаками, но дождь прекратился, и бетон бесконечных взлетно-посадочных полос сиял; редкие белые оазисы делали выжженные реактивными самолетами участки еще более мрачными.

Когда женщина вошла в каюту, они оба удивленно обернулись, так как новый пассажир поднялся на борт с противоположной стороны, а не с той, которую они видели через иллюминатор.

« Джерхоа », — улыбнулась она в ответ на явное удивление мужчин. Затем, произнеся эти слова на галактическом языке с неповторимым акцентом местного населения, джерли, она добавила: «Боюсь, вас не предупредили о моем прибытии…»

«В самом деле, — сказал Идомар, демонстрируя выражение лица, заменившее улыбку, — и это делает всё ещё приятнее».

Реакции Ральта все еще не были полностью синхронизированы. Стоя, он довольствовался просто наблюдением.

«Не знаю, применимо ли это утверждение и к вашему другу», — сказала герлата, проводя пальцами по своим синим волосам, а Идомар толкнул его локтем и поспешил заверить ее, что они оба действительно очарованы.

Ральт довольно быстро пришла в себя и даже представилась. Они узнали, что новую пассажирку зовут Ор-алда и что она — Арфа Великой Госпожи (словно желая убедить их принять эти странные слова, она переводила взгляд с одного мужчины на другого, одаривая каждого многозначительной улыбкой). Тот факт, что марсианин был Убийцей, похоже, беспокоил ее не больше, чем известие о том, что Ральт — поэт. Она удобно устроилась на третьем месте, мягкая, но уверенная в себе, и кабина внезапно ожила.

«Три стула, три пассажира», — сказал Идомар. «Мне самому следовало до этого додуматься…»

«Есть старая земная пословица, которая гласит, что всё хорошее приходит трижды», — напомнил ему Ральт.

Ему было нелегко покинуть пустоту, в которой он блуждал, и ему казалось, что на маленьком космическом корабле находятся два Ральта: один Ральт, замкнутый в себе, в микрокосме боли, беспокойно размышляющий, может ли вторжение в абсурд стать выходом; и другой Ральт, находящийся вне этого мира, на которого он смотрел со смесью гнева и любопытства, только потому, что недавно в кабинете со стенами, покрытыми голограммами, андроид показал ему возможный выход, и благодаря этому он мог говорить почти естественно, общаться, более того, даже замечая сдержанное обаяние этого герола. Иронично, но заинтригованно, Ральт, заключенный в круг теней, увидел, как второй Ральт рассматривает овальное лицо, выточенное из матового золота, выступающие скулы, вытянутые глаза с белым — невообразимо белым — глубоким минерально-зеленым цветом, слегка орлиный нос и рот, возможно, слишком большой, с полными губами. Шлем из синих волос, подстриженных выше бровей, закрывающих плечи и спускающихся прямо до середины спины, придавал женщине суровость амазонки, впечатление, которое опровергалось грацией тела, облаченного в традиционную зеленую тлаа , закрывавшую левую руку и оставляющую правое плечо свободным, а на правой руке сиял неизменный широкий браслет, украшенный иероглифами. Все в Ор-алде было неоднозначным, смесью строгости и нежности. Она выглядела зрелой и в то же время очень молодой, а уверенность, с которой она держала бокал, контрастировала с грациозным способом поднесения его к губам.

«У меня есть только друзья», — сказала она сейчас. «Надеюсь, мы сможем завести друзей».

Словно под действием невидимых пружин, губы Идомара дрогнули и приоткрылись, сменив улыбку на другое выражение.

— Арфы обладают особым талантом…

«Вы предлагаете какой-то чары для привлечения дружелюбия?... Какая-то магия? Может быть, какая-то волна?»

Ор-алда, казалось, была заинтригована. Она посмотрела на него с улыбкой, выпрямившись в кресле и слегка наклонив голову к марсианину, чьи холодные голубые глаза пронзительно смотрели на нее.

«Я был на Венере», — заявил он.

Зубы хомяка сверкали в маске его иссохшего лица.

Женщина запрокинула голову и неожиданно разразилась смехом. Расстояние между губами Идомара незаметно увеличилось.

«Я был в Йерле», — повторил он голосом, словно позаимствованным у ребенка, чью судьбу, пожалуй, лучше было бы никогда не узнавать.

- И?

«И я вернулся».

— Ах! — прошептала Ор-альда.

Затем наступила тишина, словно они сказали все, что хотели, и теперь настала их очередь оценивать друг друга взглядами, взвешивать друг друга, проникать за пределы слов, туда, где слова бессильны.

«О чём вы говорите?» — с опозданием спросил Ральт, хотя уже никто не произнес ни слова.

«О Венере», — снова прошептала женщина, словно раскрывая ему какой-то секрет.

Но он продолжал смотреть на Идомара. Можно сказать, что он отвечал ему, и марсианин неподвижно ждал и, казалось, был готов ждать, если потребуется, дни, недели, месяцы.

«Я не понимаю», — сердито сказал Ральт, обнаружив, что, вырвавшись из бездны пустоты, он больше не мог выносить молчание. «Я не был на Венере…»

«Это не имеет значения», — ответил Идомар. Затем, словно не имея к этому никакого отношения, он добавил: «Гильдия Ассасинов зародилась на Марсе в эпоху Алькатана, которая напоминает земной феодализм. Однако её уставы постоянно совершенствовались. Я же говорил вам, что Ассасин должен быть беспристрастным и свободным, что он не может убивать ради удовольствия или по личным причинам. Более того, он не имеет права пытать свою жертву».

Он отвечал Ральту, но смотрел на Ор-алду.

«Я не знаю, что нас ждет на Вавилоне. Давай будем друзьями», — снова предложила она.

Ральт с удивлением заметил, что герлатка дрожит. Страх? Ор-альда, казалось, боролась сама с собой. Она прикусила губу, затем глубоко вздохнула, положила руку на стол ладонью вверх. Это была ее правая рука. Левой рукой она сжала браслет на голой руке. На ее ладони появились три существа размером с палец — миниатюрные копии трех пассажиров в каюте.

«Идомар, возьми Ор-алду», — сказал герлат, и в его голосе теперь звучало торжество.

Марсианин молча взял копье и положил его рядом с собой на стол. В его протянутой ладони появился еще один Ор-альда.

— Ральт.

Не веря своим глазам, Ральт взяла маленькое изображение странного спутника и отложила для себя изображения двух мужчин. Но Идомар и Ральт снова появились на ладони женщины. На этот раз они не стали ждать ее подсказки и каждый взял изображение другого, после чего Ор-алда отдернула руку. Ее губы побледнели, зеленые глаза потеряли свой блеск. Но лишь нескольких мгновений хватило, чтобы ее организм перезарядил свои биоэнергетические батареи. Ее золотистое лицо отражало вновь обретенное спокойствие.

«Давай будем друзьями», — снова сказала Ор-алда, и Ральт с удивлением увидел, что Идомар встал и поклонился ей.

Затем он снова сел и спокойно сказал:

«Мы будем друзьями».

Пытаясь понять, что происходит, Ральт посмотрел на них по очереди. Герлата говорила о колдовстве. Или она защищалась от подобного обвинения?

«Земля — это рациональный мир», — внезапно выпалил он, сам удивляясь тому, что слова и действия этих двоих, казавшихся разумными в недоступном для него измерении, исключали его и изолировали в безвестности, из которой он пытался вырваться, его оскорбили.

«Не только Земля, — тихо сказала Ор-алда. — Иррациональное тоже рационально… если ты на правильном уровне. Сохрани наши изображения, Ральт».

«Зачем?» — резко спросил он. (Обвинение в рациональности иррационального задело его. Серьезно, что он вообще здесь делает, на этом маленьком космическом корабле?) «В чем смысл?»

— Ты поймешь, когда придет время, — ответил Идомар. — Ор-альда...?

— Ой, извините…

На этот раз, уверенная в себе, она снова потянулась через стол, и в ее ладони появились три продолговатых ящика один за другим (три гроба, подумал Ральт). Марсианин спокойно вложил два копья в первый гроб, который исчез в глубине одного из многочисленных карманов его комбинезона. Ор-алда сделала то же самое, второй гроб спрятался в холщовой сумке для плиток, с которой она пришла.

Испытывая неуверенность, неприятное чувство, будто его втягивают в какую-то недостойную игру, и одновременно тревогу, Ральт протянул руку и схватил изображение Ор-алды. Но он вскрикнул и отдернул пальцы.

Миниатюра была живой. Как он мог этого не понять? Глаза миниатюры повернулись к нему, ее руки схватили кончик его указательного пальца.

«Конечно!» — ответил Идомар на свой безмолвный вопрос.

Затем он спокойно положил два копья в последнюю продолговатую коробку и передал её ему.

«Вы — лучшие из нас», — сказал Ор-алда.

Ральт, тронутый, заметил проблеск сострадания в её взгляде.

* * *

Хотя он жил с ощущением, что слова этих двоих порой все еще окружали его, встречаясь в недоступной для него зоне, скрывающей чуждую ему реальность, дружба, которую Ор-альда призывала и обещала, укреплялась, несмотря на избегание любых намеков на биографию и судьбу каждого из них. Идея такой дружбы была новой для Ральта, привыкшего знать своих друзей во всех деталях их, зачастую, общего прошлого. Все, что он знал об Идомаре, это то, что тот был ассасином, и упоминание этой профессии в какой-то момент оттолкнуло бы его. Ор-альда была еще более загадочной со своими странными талантами (среди которых он узнал только один, воспоминание о котором казалось ему настолько тревожным, что он отгонял его, как только оно всплывало в памяти). Ее странные таланты не могли способствовать созданию атмосферы доверия, присущей дружбе, как он ее понимал. И все же атмосфера в каюте, которая приближала их к месту назначения, была достаточно дружелюбной. После нескольких часов отдыха в узких отдельных койках они поспешили на встречу, словно хотели поделиться друг с другом сокровенными мыслями и планами, которые зависели от их хорошего сотрудничества. На самом деле, у них не было ничего общего. Они начинали чувствовать себя хорошо вместе, и, с единодушием, подкрепленным странной сценой с изображениями, понимали, что поддержат друг друга в том чуждом мире, который им предстояло открыть.

Что двигало равнодушным марсианином, этой обычной машиной для убийства? Что делала здесь герлата, объявившая о своем странном титуле Арфа Великой Леди? Ральт гадал, как отреагирует каждый из них, если он расскажет им о своих безнадежных скитаниях в пустоте, стольких днях и ночах, в конце которых он прислонил лоб к стеклу огромной витрины. За толстым стеклом стоял Арла, улыбаясь. Словно в трансе (но разве недели, которые он провёл, не изменили его достаточно, разве его путешествие сквозь одушевлённые и неодушевлённые формы, заполняющие обугленные пространства, не подготовило его, разве он не адаптировался к противоречивому состоянию — головокружительно бодрствующему или бодрствующему сонному, — в котором он оказался?), словно в трансе, он вошёл в здание, детали которого были стёрты из его памяти, он оказался в комнате со стенами, покрытыми голограммами, где кто-то дружелюбно поприветствовал его:

«Мы ждали тебя, Ральт Мога».

Лишь использование множественного числа показало ему, что перед ним андроид, Идомар, казалось, был в хорошем настроении, а Ор-алда смотрела на него с сочувствием. Неужели он ничего о них не знал? Однако он вспомнил, что они вместе направлялись в Вавилон, и его мысли сосредоточились на вопросе, который он сформулировал приблизительно так: существуют ли подобные кабинеты на других мирах, или хотя бы на Марсе и Венере? Что же Идомар и Ор-алда увидели в окнах здания, иными словами, что заставило их решиться на путешествие в Вавилон?

Их выбор явно не был случайным. Но Ральт ничему больше не научился, и дни следовали за монотонным течением на маленьком корабле, где трое познавали дружбу без признаний, словно каждый из них родился для двух других в тот момент, когда прибыл на борт. Или только для меня? — задавался вопросом Ральт.

В щели иллюминатора росла Вавилонская башня, и казалось, ничто не отличало запретную планету от бесчисленных миров, разбросанных по кромешной тьме космоса.


[1] Мы помним, что в объединенных мирах Бюро использование второго лица единственного числа было повсеместным на протяжении веков, только машины запрограммированы на использование старых форм вежливости; это, кстати, был один из немногих способов идентификации роботов-андроидов. (Примечание автора) ↑

[2] Вавилон: Вавилонская башня, которую, согласно Ветхому Завету, потомки Ноя хотели возвести на небо. Строительство было прервано, потому что Бог смешал языки строителей, и они больше не могли понимать друг друга. Учитывая совокупность значений этого названия и возникающие с ним ассоциации, которые предопределяют структуру романа Вильгельма Колина, было сочтено более целесообразным сохранить короткое оригинальное название книги — Вавилон. (примечание переводчика) ↑

Идомар

БЛАГОРОДНАЯ ГИЛЬДИЯ УБИЙЦ

ORIALAT ARIT

ВЕРХОВНЫМ И БЕЗОТЗЫВНЫМ УКАЗОМ ФЕРУНАДАРА

ASP AV TALD SU ARIT

Вы посмотрите своей судьбе в лицо.

МОЛЧАНИЕ БРАТА ИДОМАРА АВ СОЛГ СУ САРО

МЫ ПРИМЕМ ДЛЯ НЕГО ОБРАЗ СУДЬБЫ.

С обычным каменным лицом Идомар положил записку на стол. Его рука не дрожала. В маленькой комнате было тихо, но он не слышал жужжания мухи, привлеченной последними лучами заката, которая яростно билась о стекло, и не слышал той новой тишины, которая наступила, когда в темноте муха успокоилась. Он не включал свет. Он продолжал неподвижно смотреть на желтый прямоугольник записки.

Конечно, это был не первый случай. В маленьком тайнике в стене, ключ от которого он никогда не расставался, сообщения обо всех тех, для кого его молчание стало судьбой, были тщательно рассортированы по цветам в хронологическом порядке. Каждый цвет содержал определенную информацию: черный — в течение шести месяцев , красный — в течение трех , зеленый — в течение двух , синий — в течение одного месяца, фиолетовый — в течение двух недель . Желтый гласил: Немедленно.

В тайнике в стене были написаны имена женщин и мужчин, молодых и старых, даже имя ребенка. Теперь к ним добавили имя Асп. Тотчас же.

Он не задавался вопросом «почему». Поскольку всегда лучше не знать, его учили держаться подальше от биографии того, кто останется для него лишь именем, игнорировать мотивы, лежащие в основе Высшего и Неотменяемого Указа Ферунадара. Асп прилагал усилия, чтобы внушить ему безразличие — необходимое условие для того, чтобы он смог исполнить роль судьбы. Асп. Немедленно.

Он медленно поднял правую руку. Это движение было вызвано необходимостью проверить живую пушку, которая привела в действие механизм судьбы. Только тогда он почувствовал темноту, и когда он нажал на выключатель левой рукой, живая пушка поразила его взгляд, и он отбросил её далеко, взмахнув рукой с такой силой, что почувствовал боль в плече. Он попытался отбросить её, словно забыл, что она является частью его существа, но верная пушка возвращалась, желая быть приведенной в действие. Немедленно.

А если...? Он вспомнил Сирата ав Лира, отказавшегося принять образ судьбы для любимой женщины; Озара ав Желта, предпочитавшего принять образ судьбы для себя, а не навязывать его посредственному поэту, которого уже никто не помнил. Конечно, Высшие и Неотменяемые Указы Ферунадара были исполнены двумя другими братьями, и имена тех, кто оказался неспособен сыграть свою роль, вызывали отвращение у членов Благородной Гильдии. Но о чём они думали? — спросил себя Идомар, удивлённый тем, что никогда раньше не задавал себе этот вопрос. И, сам того не осознавая, механически сжал и разжал кулак в одном из подготовительных движений. Говорят, что в тот момент, когда назначенный Ассасин представился ему, Сират вздохнул: « Наконец-то!» — доказательство того, что он испытывал отвращение к самому себе. Обеспокоенный, Идомар обнаружил, что это не единственное возможное толкование.

Затем, встав из-за стола, он открыл шкаф, перебрал свою коллекцию оружия и выбрал красный пистолет, подаренный ему Аспом, и его губы расплылись в безжизненной улыбке, которая не освещала его иссохшую маску. Он улыбался так же и тогда, давным-давно, когда получил этот подарок.

«Я никогда раньше так не улыбался», — сказал Асп. «Ты многого добьешься».

Он проверил оружие и сунул его в обязательный карман своего черного комбинезона, но забыл о записке на столе. Позже он попытается воссоздать тот вечер, стараясь вспомнить жесты и звуки, хотя бы пройденный путь, но ему всегда удавалось восстановить в памяти тот момент, когда Асп открыл ему дверь, не выказывая ни удивления, ни радости.

Он держал в руке стакан. Он поднял его в знак приветствия.

— Входите. Я найду ещё один стакан, у меня также есть две бутылки Poral .

«Ты же знаешь, что я не пью. Я же тебе уже говорил, что ты слишком много пьешь».

Неужели дело было в этом? Обычно молчаливый, Асп заговорил, когда поры затуманили его зрение, и на лбу начали выступать капли пота. Но он отбросил эту мысль. И, взглянув в черные глаза, взгляд которых, казалось, остался неизменным, он понял, что лоб, высокий из-за лысины, сухой.

Как он и ожидал, в маленькой квартире царил полный беспорядок. Одежда валялась на полу, на стульях, пустые бутылки были разбросаны по полкам, листы магнитопласта, покрытые записками и смятые в комки, лежали там, где их бросили несколько недель назад (похоже, Асп наступил на них), повсюду была пыль, а среди оставшейся упаковки валялись окурки.

«Садись», — подбодрил его Асп, опрокинув низкий стул и сбросив с него носок, два рулона и нож с изогнутым блестящим лезвием.

Затем он бросился всем своим огромным телом на стул, с которого, вероятно, встал, чтобы открыть ему дверь. Между ними стоял низкий столик. Асп поднёс стакан к губам, но остановился и, держа стакан в руке, добавил:

«Вы пришли, чтобы помолчать?... И это нормально».

Он сделал глоток. Поставил стакан на стол и погладил усы и бороду ладонью, в которых седых волос было больше, чем чёрных.

«Я пришёл спросить у тебя кое-что», — сказал Идомар. «Ты мне так и не сказал… Зачем ты вступил в Гильдию?»

«Из-за отвращения. Но не только к другим, но и ко мне самому».

На его лбу все еще виднелись капли пота. Встревоженный Идомар не мог не заметить их.

«Почему ты мне никогда не говорила?»

И в тот момент он услышал свой голос, и голос его ребенка показался ему странным, словно он никогда прежде его не слышал.

«Ты, наверное, меня не спрашивала…» (Асп пожал плечами.) «Я указываю на то, что тебе не стоило спрашивать. Хорошо, что ты не спросила».

«Плохо то, что я спрашиваю».

Асп наполнил свой бокал. Глаза на его мясистом лице сузились, а голубоватые мешки под ними внезапно стали напоминать сложенные крылья небольшого театрального занавеса.

«Пуповина между нами была перерезана давным-давно, — вспоминал он. — А ты улыбаешься так, как я никогда не мог улыбаться».

Затем прозвучали слова. Идомар пристально посмотрел на него. Где-то за стеной или несколькими стенами кто-то тихо и нечасто стучал.

«Зачем ты меня в Гильдию ввёл, Асп?»

«Много вопросов для человека, который хочет молчать».

"Почему, Асп?"

Бородатый мужчина посмотрел на стакан, который держал в руке. Он сделал глоток. Поставил стакан на стол, затем молча несколько раз сжал и разжал пальцы, выполняя упражнение, рекомендованное для предотвращения ржавления этого «живого оружия». Внезапно стук прекратился.

«Почему?» — прошептал он, глядя на свои толстые, скованные пальцы. «Потому что ты был слаб и боялся будущего, и мне было тебя жалко… или потому что я тебя ненавидел. Какая тебе разница?»

Идомар не видел его взгляда, но был уверен, что он расплывается.

«Жалость, ненависть», — прошептал он. «Asp av Tald su Arit, идеальный убийца. Равнодушный и свободный».

Всё это было ложью. Здание, построенное за столько лет, рушилось.

«Я учил тебя не задавать вопросов».

Голос Аспа звучал лениво, в нём не было той доброты, которая была ему чужда.

Идомар вытащил свой красный пистолет и выстрелил. Огромное тело перед его глазами задрожало.

«Наконец-то!» — прохрипел Асп.

И, вспомнив знаменитое восклицание Сирата, Идомар принял заказ на последний взгляд умирающего.

«Ты знал!» — крикнул он и, подпрыгивая, опрокинул стул. Пистолет выскользнул из его рук, он обеими руками схватился за лацканы мантии Асп и, тряся своим огромным телом, закричал от отчаяния и ненависти: «Вот почему… Ты хотел мне помочь, верно?… Скажи мне! Скажи мне! Скажи мне!»

Но Асп не ответил, и когда руки Идомара расслабились и медленно, подобно щупальцам, отступили, тело мужчины, увидев свою судьбу на лице, наклонилось набок и рухнуло на красный пистолет, который он много лет назад дал своему ученику.

Отрывок из «Жизнеописания Идомара ав Солг су Саро»


Первое, что он увидел, приземлившись на «Бавиле», было необычное здание космопорта, напоминающее под микроскопом разрастающуюся плесень. Конические башни разной высоты и толщины, все с усеченными вершинами, наклоненными под разными углами, отходили от массивного основания. Каждая башня была разного цвета, а стекла бесчисленных круглых, треугольных или квадратных окон отражали закат в великолепной последовательности гербов, окрашенных в пурпурный или позолоченный цвет. Над центральной башней, самой высокой и единственной прямой, вращалась сфера, меняющая свой цвет с каждым оборотом, а под ней две строки букв спокойно объявляли:

СКАТ-МОРЕ

Всё возможно

«Я бы хотел поверить ему на слово», — сказал Идомар, оскалив свои хомячьи зубы в своей типичной улыбке.

Ральт ограничился кивком головы. Чтобы позволить себе переносить их из разных миров, Скату Мору в любом случае пришлось бы многое уметь.

«На взлетно-посадочной полосе других кораблей нет», — заметил Ор-алда.

Двое членов экипажа, с которыми Ральт не обменялся ни словом и которые упорно молчали, даже когда Ор-алда и Идомар пытались заставить их заговорить, открыли шлюз. Свежий воздух принес в кабину волнующий аромат неизвестного цветка, затем двойная полоса анти-Ге на конвейерной ленте двинулась от одного из треугольных отверстий в главной башне и остановилась перед входом в корабль. Боковые стороны ленты были белыми, и из них выступали два низких поручня. Когда Ор-алда вытянул ногу к красной полосе между ними, тротуар зашевелился, и, следуя за двумя мужчинами, герлата бросилась к странному сооружению космопорта. У ног Идомара появился черный чемодан.

Бесшумно они пролетали по воздуху, преодолевая расстояние между кораблем и треугольной дверью, пытаясь составить представление о местности, но за бетонной взлетной полосой все скрывал голубоватый туман, а здание, к которому они направлялись, мешало им разглядеть, что находится за ним. К тому же уже темнело, и внезапно вспыхнувшие за окнами огни делали ночь еще мрачнее.

Они оказались в большом зале со светящимися стенами, посреди которого виднелась еще одна неподвижная зеленая полоса, словно ожидавшая их. Они были единственными пассажирами. Треугольный вход закрылся за ними, и двое молчаливых членов экипажа исчезли.

Пожав плечами, Идомар поставил свой чемодан на зеленую ленту, и тот подвинулся. Остальные последовали за ним, но Ральт повернул голову и взглянул на круглые окна, расположенные по обе стороны от треугольной двери. К его удивлению, из окон не было видно ночи за окном. Они, словно зеркала, отражали светящуюся стену напротив.

Поскольку Идомар и Ор-алда добрались до середины зала, он поспешил догнать их, но непрозрачные окна произвели на него неприятное впечатление: он несколько раз повернул голову и вздрогнул, когда, наконец, увидел себя в светящемся диске.

Открылась ещё одна дверь того же цвета, что и стена, и все трое вошли в лифт, который быстро спустился вниз, оставив их в конце коридора. Он выглядел как туннель, высеченный в чёрном камне стен. Где-то посередине коридора мерцал единственный зелёный огонёк, указывающий на местоположение кабины, высеченной в том же чёрном камне. Конвейерная лента остановилась перед кабиной. И:

«Здравствуйте, — раздражающим голосом раздался голос Пердуна Аверола, — добро пожаловать в Вавилон. Всё в порядке, начинается таможенный досмотр».

Ральт побледнел и сжал кулаки, а Ор-алда и Идомар обменялись недоуменными взглядами.

«Что означает таможенный досмотр?» — спросил марсианин.

«Небольшая формальность. Ничего особенного», — пробормотал Аверол. «Ваш багаж уже зарегистрирован. Теперь у вас есть возможность зарегистрировать вещи, которые вы принесли с собой, и открыть ручную кладь».

«Я не знаю, сколько веков прошло на любой планете…» — взбунтовался Идомар, но Фарт Аверол от души рассмеялся и прервал его:

— Да, именно этот.

«Я отказываюсь», — просто ответил Ор-алда.

В этот момент свет погас. Темнота была настолько кромешной, что Ральт не мог различить лица своих спутников. Не в силах соображать, он повторял про себя: «Пук Аверол , пук Аверол» , и темнота перестала принадлежать миру, в который он только что попал, и стала темнотой квартиры, из которой, как ему казалось, он сбежал. Затем он услышал, как Идомар выругался, и по звуку своего падения понял, что тщетно пытался вернуться к выходу из туннеля. Конвейерная лента двинулась и сбила его с ног.

«И ни единого „особого таланта“?» — прошипел марсианин.

«Ни единого таланта, — прошептал Ор-алда, — но в данном случае это бесполезно. Я не понимаю…» Контуры местности изменились.

Неуверенный голос Ральта дрожал в темноте:

"Что ты имеешь в виду?"

Зачем пукать, Аверол? Опять?

«В коридоре нет выхода. Или же выходы с обоих концов просто заблокированы».

— Они закрыли двери.

Обманывать?

«Нет, Идомар. Дверей больше нет. Насколько я вижу, стены одинаково массивные, как будто… как будто мы находимся в самом сердце горы».

Возможно ли это? На корабле все шло хорошо. И мне обещали. Но герлата была благодарна мужчинам, которые, узнав, что она может проникать сквозь стены ( взглядом? благодаря какому-то особому чувству? — во всяком случае, Идомар гадал), не удивились и не стали сомневаться в ее словах.

"Тогда..." — сказал он с покорностью, и по его тону, такому уверенному, словно он сам это видел, Ральт пожал плечами.

Он собрался с духом и крикнул:

— Эй, Аверол!

Загорелся зеленый свет. Голос, полный фальшивой радости, прозвучал снова:

— Здравствуйте, добро пожаловать в Вавилон. Всё в порядке, начался таможенный досмотр.

«Что нам делать?» — протяжно спросил Идомар.

«Почти ничего, заходите в каюту по одному».

Все трое обменялись взглядами, затем Идомар сделал шаг вперед. Стены каюты начали вибрировать.

«Ничего противозаконного, — заключил Фарт Аверол, — плюс два одушевленных предмета, не запрещенных никакими постановлениями. Пожалуйста, откройте чемодан».

Марсианин на мгновение заколебался, но затем наклонился, и его пальцы коснулись биоэлектрического замка.

«Полное вооружение», — заявил Аверол. «Дезинтеграторы, парализующие и гипнотизирующие пистолеты, капсулы с ядом, вирусные капсулы, ножи… Извините, но по правилам вам разрешено иметь только последний предмет».

«Это инструменты для работы», — сказал Идомар, нахмурившись.

"Ножи! Следующие?"

Идомар потерял терпение, и неизвестно, что бы он сделал, если бы стену в задней части каюты не пронзила молния, такая яркая, что все трое, ослепленные, закрыли глаза. Светящиеся взрывы продолжались несколько мгновений, и когда они убрали руки от глаз, то увидели, что запретное оружие исчезло из чемодана.

"Следующий?" — повторил Фарт Аверол, и Идомар, улыбаясь так, как умел только он, наклонился, закрыл чемодан и уступил дорогу Ор-альде, которая открыла свою сумку.

— Те же два одушевленных предмета. В остальном ничего противозаконного, за исключением проверяемого человека, которому, тем не менее, разрешили сойти на борт «Вавилона». Как видите, запутанная ситуация. Потому что это было непредвиденно. Это выходит за рамки компетенции таможни… — Голос Аверола уныло затих, чтобы тут же взорваться той же притворной веселостью: — Следующий?

Ральт вошёл в каюту. Он двигался скованно, и даже мысли его онемели, словно всё под его лбом окаменело.

«Те же самые двое…» — начал Аверол, сделал паузу, а затем заметил: «Во всей группе наблюдается особое предпочтение одушевленных предметов. Я не сказал, что это незаконно, я сказал, что это особенно характерно. Личное замечание, выходящее за рамки обязанностей по контролю. Не подлежит записи. Извините».

«Ты меня знаешь?» — спросил Ральт дрожащим голосом, но Аверол тут же возразил:

«Я никого не знаю, меня знают все. Хорошего тебе дня, Вавилон».

Зеленый свет погас, и в тот же миг в конце коридора, напротив того, откуда они пришли, загорелся еще один, и конвейерная лента перенесла их обратно между темными стенами. Там, где камень казался таким же прочным, как и в остальной части туннеля, новый треугольный выход зиял в ночную тьму планеты.

«Восхитительно», — сказала Ор-алда, и Ральт не знал, была ли это ирония.

На самом деле, она была напугана. Я не нашла выхода. Великая Госпожа, помилуй. Но она не имела права обращаться к той, кого оскорбила, тем более узурпировать высокий ранг, который потеряла, поэтому прервала свои мысли и вместе с двумя мужчинами довольствовалась наблюдением за кострами, горящими в полых чашах, установленных на треножниках, которые через равные промежутки окружали круглый квадрат, заключенный в деревья со светлыми стволами и листьями, словно сделанными из воска, за которым ничего не было видно. Странные звезды, сгруппированные в безымянные созвездия, очерчивали небо, настолько чуждое, что казалось случайным. Луны не было.

Узнав запах, поразивший его при первом соприкосновении с воздухом запретной планеты, Идомар понял, что дым, поднимающийся от костров, несёт в себе опьяняющий аромат, который он принял за запах неизвестного цветка. Ничто — кроме лёгкого ветерка, который колыхал сверкающие кровью огни и шелестел бледными листьями, — не нарушало тишину, словно герлат и двое мужчин были единственными живыми существами на Вавилоне.

При одной мысли об этом они содрогнулись и, словно по команде, повернули головы налево, где ритмичный стук становился все громче. Поскольку у них не было времени гадать о его источнике, они были столь же поражены, когда перед их глазами предстала причина шума: великолепная карета (на двери которой сияла инициал М), запряженная двумя единорогами, остановилась перед ними.

Оно так неожиданно появилось из темноты, что Ор-алда с опозданием подавила крик и спряталась за мужчинами.

«Скат Мор может всё», — сказал Идомар, его маска на лице не выдавала никаких мыслей, но его детский голос хрипловат, словно изменившийся голос подростка.

Единороги спокойно фыркнули. Ор-алда сделал шаг. И вдруг улыбнулся, хотя Идомару показалось, что тело герлата на долю секунды прижалось к нему, словно ища защиты. Но прикосновение было настолько мимолетным, что он даже не был уверен, что оно вообще было. Молча он смотрел на гладкие рога, горизонтально растущие на лбах двух белых коней — они придавали им достоинство, которое не нарушалось тем фактом, что они были запряжены. Серебро, нанесенное на гармоничные скульптуры кареты, превращало ее в необычный сундук, предназначенный для хранения гигантских украшений. Ювелирка? Вот почему Ор-алда улыбается , подумал Идомар, бросив взгляд на герлата, который продолжал улыбаться.

Кучер спрыгнул с телеги. Серебристые тона играли на его белом атласном ливрее, украшенном золотой тесьмой, изящно закрученной, чтобы очертить неизбежную заглавную букву М на его груди. Он был молод, и Ральт подумал, что его борода и светлые кудри, а также спокойные черты лица, делают его похожим на человека, сошедшего с древней доренессансной картины.

Мужчина молча, с ангельским взглядом, открыл дверь кареты и, склонив голову, пригласил их войти.

«Куда?» — спросил Идомар.

И снова все трое не могли поверить своим ушам, когда ангельски красивый кучер ответил хриплым басом:

"Как будто ты не знаешь... Вставай, черт возьми, и не заставляй меня тратить время зря!"

Марсианин напрягся, словно лук, готовый к натяжению, но Ор-алда, предвидя рычание Идомара, положила руку на его, и Ральт быстро толкнул его сзади. Все трое забрались в кабину и сели на нетронутые подушки, пока кучер закрывал дверь. Затем он вскочил на седло, цокнул языком, и единороги помчались бешеной рысью.

Они обошли площадь, повернули налево по той же дороге, по которой пришли, и, смутно что-то вспомнив, Ральт повернул голову. Свет на площади погас.

* * *

Слегка смягченная слабым свечением звезд, тьма хранила тайны планеты, и, возможно, дорога пролегала лишь через пустынные пространства. Кучеру не нужно было подгонять единорогов. Словно механические, призрачные, белые тела, едва различимые в ночи, легко поддерживали дьявольскую рысь, которую они начали с самого начала пути. Кучер, тоже призрачный, казался окаменевшим, а поводья бледно блестели в его протянутых руках.

Поездка в архаичном транспортном средстве и костры на площади слишком резко контрастировали с современностью космодрома, чтобы Ор-алда, Ральт и Идомар могли составить какое-либо представление о том, что их ждет на Вавилоне.

«Восхитительно! Всё восхитительно!» — повторила герлата, — «но единороги меня восхищают больше всего».

В темноте, скрывавшей его, Ральт позволил себе улыбнуться.

«Они на тебя не нападали», — пошутил он, вспоминая очень старую легенду о взаимоотношениях единорога и непослушных дочерей Евы.

Почему ты это сказал? Ор-альда повернулся к нему.

«Похоже, Скат Мор умеет больше, чем что угодно», — сказала она. «Можно сказать, что он знает всё».

Они говорили шепотом, стараясь, чтобы их слова не дошли до ушей кучера.

«Интересно, единороги — это знак уважения или просто способ проверки?» — резко перебил Идомар.

«Это тебе так сказали, Джерл?» — прошипела Ор-альда.

Таким образом, Ральт понял, что земная легенда имеет реальный аналог в мире герл, где единороги живут на лугах вокруг поселений тех, кто называет себя Арфами Великой Госпожи. «Особые таланты» герл были присущи им ещё в девственности. Внешность Ор-алды, её взгляд, даже её манера поведения, по мнению Ральта, противоречили идее целомудрия, но он говорил себе, что единороги, вероятно, более искусные судьи, чем он, незнакомый с обычаями Венеры. Герл дважды доказала наличие у неё необычайных способностей. Разве меня тоже не испытывали? — спрашивал он себя, вспоминая Фарта Аверола, которого не мог забыть. Взволнованный, он посчитал уместным не скрывать от своих товарищей по приключениям, как Фарт Аверол вмешался в его жизнь.

«Он, похоже, вас не знал», — заметил Идомар. «Либо проверка не дала однозначных результатов, либо он не счел нужным себя выдать…»

«Вы пытаетесь убедить меня, что они не знают, кто я?»

Раздражение Ральта вызвало на лице ассасина легкую улыбку.

«И Идомара проверили», — вспоминала Ор-алда. «Только он мог носить с собой арсенал, подобный тому, что у него конфисковали. И меня проверили », — добавила она про себя.

Мгновения, проведенные в черном туннеле, преследовали ее, она старалась не думать о них, но знала, что они представляют собой вопрос, хотя он уже дважды был опровергнут. Трижды. Внезапно она почувствовала невообразимую легкость и захотела запеть, мелодия начала кристаллизоваться в ее сознании, но она сдержалась. Идомар произнес слова, которые, казалось, пережевывали его хомячьи зубы:

"Когда ты уже даже не можешь выбирать средства... Ножи! Как в железном веке..."

«Возможно, ты провалил тест», — сказал Ральт, изображая невинное лицо. «Оказалось, что ты не ты, поэтому у тебя конфисковали оружие, которое ты использовал, чтобы выдать себя за Идомара».

Знает ли он? Что он знает? Идомар вздрогнул и сердито посмотрел на него. Но Ор-альда начал смеяться.

«Похоже, я единственный, кто вне подозрений».

Возможно ли это? Возможно! Слова звучали, подпрыгивали и покачивались, а Великая Госпожа наблюдала за ними с пренебрежением.

В этот момент карета совершила широкий круг и остановилась. Внезапно множество окон на фасаде здания, появившегося из темноты, загорелись. Форма и детали оставались неразличимыми, хотя было ясно, что единороги остановились перед большим зданием.

Из старого фонаря, висящего над дверью, лился кроваво-красный свет, и его лучи падали на черные ступени монументальной лестницы. Невозможно было понять, идешь ли ты по парковой аллее или первая ступенька начинается прямо с улицы. Честно говоря, не было видно ни растительности парка, ни аллеи, ни улицы; кроваво-красная полоса света обрывалась, словно под первой ступенькой лестницы. Только предполагаемый вид здания, исходя из его размеров, наводил на мысль о парке, посреди которого его и следовало ожидать (Ральт осознал эту новую странность, но удовлетворился лишь ее замечанием, словно череда странностей притупила его способность удивляться), на самом деле здание, казалось, начиналось из ничего и устремлялось в неизвестность. Если бы он не знал о существовании тропы, пусть и скрытой во тьме, соединяющей здание с космопортом, он мог бы поклясться, что запретная планета — это всего лишь огромная пустыня, мираж.

Ангельски красивый кучер, голосом пьяного бездельника, снова слез с телеги, открыл дверь и, склонив голову, пригласил их левой рукой. Он почтительно помог Ор-алде слезть первой, затем протянул правую руку Идомару, который сделал вид, что не видит. Ральт поспешил на мгновение положить свою руку в его грубую, похожую на скребок, руку, и неприятное прикосновение заставило его ощетиниться. Мужчина плюнул, затем вскочил на телегу, схватил поводья, цокнул языком, и однорогие лошади, еще мгновение назад застывшие в оцепенении, внезапно рванули рысью, словно неподвижность и рысь были единственными состояниями, которые они знали. Шум копыт затих в долю секунды, и трое остались одни.

«Ты сможешь пройти через дверь?» — спросил Идомар.

«Я сделал это давным-давно».

И чтобы показать им это, Ор-алда поднялась по черным ступеням, окрашенным красными лучами. Все трое, к тому же, выглядели так, словно прошли через зловещую баню. Их лица были даже закрыты пурпурными масками, а руки словно окровавлены. Их никто не заставлял действовать. Длинная рука с бронзовым суставом, покрытая бронзовой тесьмой, держала в ладони мяч, намереваясь ударить другой мяч, прикрепленный к деревянной двери. Два крыла, украшенные множеством голов, среди которых росли ростки заглавной буквы М, отступили и открыли большой зал, выложенный белой и красной плиткой.

Пространство было окружено множеством флагов всех времен и со всех планет, флагов, в которых мерцали выцветшие цвета времени, и которые на фоне стен выглядели как огромные крылья бабочки. Другие флаги, растянутые под тяжестью своих больших кисточек с золотой бахромой, свисали со второго этажа над перилами галереи, окружавшей зал. Внизу, по обе стороны от лестницы из красного мрамора, разветвлявшейся на два восходящих крыла, стоял манекен всадника в доспехах, с копьем в правой руке и левой рукой, положенной на бедро. Огромная люстра со множеством рук, человеческих рук, расположенных в четыре ряда, в ладонях которых горели красные и черные свечи, освещала пустой зал. Дым от свечей имел приятный запах, напоминающий аромат неизвестного цветка.

С того момента, как они остановились перед зданием, Ральта охватили надежда и страх. Арла. Там, наверху. Арла. Она ждёт меня. Арла ждёт меня. Он попытался подготовиться к возможному разочарованию. ( На самом деле, это невозможно, ты прекрасно знаешь, что Арлы там быть не может, позволь себе отправиться в это абсурдное путешествие, не питай иллюзий ), и тут его охватил ужас, он в холодном поту и снова оказался перед чёрной пустотой, лицом к лицу с непоправимым.

«Мы будем подниматься наверх?» — спросил он, пытаясь сдержать дрожь в коленях.

«Мы движемся вверх», — согласился Ор-алда.

В галерее на втором этаже они увидели несколько закрытых дверей и проверили их одну за другой, но все они были заперты. Открылась только одна, прежде чем Идомар постучал по золотистому дереву с красными прожилками, богатому, как старинная парча. Ральту показалось, что факелы, прикрепленные к стенам комнаты, загорелись на долю секунды после открытия двери, но у него не было времени объяснить это странное впечатление. Его внимание привлекли несколько расплывчатые очертания комнаты, и сначала он подумал, что свет от факелов заставляет стены дрожать, сближая и отдаляя их, как будто пространство колеблется, еще не определив границы, которые оно само себе наложит.

Комната быстро приобрела очертания, и Ральт шагнул вперед, заметив поразительное присутствие нескольких необычно округлых предметов мебели, напоминающих окаменевших, присевших зверей, готовых прыгнуть, несмотря на их украшенные бронзой ошейники, несмотря на цепи и кандалы, предназначенные для того, чтобы остановить их наступление. Дерево приобретало красноватый оттенок там, где патинированные изгибы блестели, как зеркало. Комната была длинной, просторной, и по обеим сторонам, начиная от двери, стояли столы и комоды, полки с золотыми и серебряными вазами чередовались с теми же старыми шкафами и буфетами. Огромный ковер поглощал звук шагов. А в глубине, на кресле размером с трон (неужели это был трон? Как я с самого начала не заметил красный балдахин и трехступенчатый подиум? — подумал Ральт), ждал старик.

В старом кресле, подлокотники которого, согласно древней земной традиции, изображали двух львов с широко раскрытыми пастями, в комнате, зловещей атмосфере которой служил треск факелов, хрупкое тело казалось необычайно маленьким. Его полностью скрывала мантия из золотой кожи, застегнутая на груди на пуговицы тусклого блеска. Из-под широкого воротника виднелась только голова, и Ральт долго смотрел на лицо с впалыми щеками и мелко морщинистой кожей, похожей на кожуру гнилого яблока, впалыми висками, тонким носом и тускло-черными глазами под густыми белыми бровями, расправленными, словно крылья, на которые спадала шапка из той же золотой кожи.

Старик не двигался, и по его безжизненным глазам невозможно было понять, следит ли он за приближением троих.

«Может быть, это Скат Мор?» — прошептал Ральт.

« Мистер Скат Мор», — раздался дрожащий, хриплый голос, всё ещё острый, несмотря на возраст, упрямый, безжалостный голос, подобный тому, который могли представить себе только древние, пытаясь озвучить Смерть. Здесь, на Вавилоне, мы всё ещё сохраняем формы вежливости… Итак, добро пожаловать на мою планету. Да, моя краткая приветственная речь записана. То, что вы видите, — всего лишь имитация, манекен, но мой облик тщательно воспроизведён. Вот как сегодня выглядит Скат Мор… На этом я пока остановился. Для вас приготовлены три комнаты, вы их найдёте. Возможно, мы поговорим ещё завтра, но вам не стоит ждать от меня вестей: я знаю, где вас найти. Спокойной ночи, мисс. Спокойной ночи, господа.

Хотя треск голоса прекратился, трое продолжали смотреть на одетую в мех марионетку, представлявшую Ска Мора. После окончания приема факелы, прикрепленные к стенам на подставках, начали гаснуть один за другим, сначала перед троном, словно прогоняя их. Завеса тьмы опустилась на изображение владыки запретной планеты.

Они молча вернулись в галерею, куда вели все двери, и ничего не сказали, даже когда увидели, что три из них теперь открыты. Одного взгляда с порога было достаточно, чтобы понять, что комнаты совершенно одинаковые. Они разошлись, каждый наедине со своими сомнениями и надеждами.

Во дворце царила тишина, словно в мавзолее.

Ор-алда

«Это правда?» — спросил Тер-ли, приподнимаясь на локте и глядя на неё.

Ошеломленная любовью и солнцем, Ор-алда лежала на спине с закрытыми глазами. Ей казалось, что голубая трава плавно поднимается и опускается вместе с теплой землей, вместе с ее покачивающимся телом. Ее ноги были легкими, плечи и голова все глубже и глубже погружались, словно в матрас из тумана, затем ее тело и голова начали парить, а ноги повисли, удаляясь, как будто все кости, кровь и мышцы собрались в ее босых ступнях, и неведомая сила поднимала ее в летний день.

Она радостно открыла глаза. Она прижала указательный палец к губам Тер-ли, умоляя его молчать. Если это правда? Мой глупый венерианец. Синяя птица спикировала на камень в воде, опустила клюв в волны и так же резко улетела, хлопая крыльями, пока не затерялась среди красных листьев. В густой синей траве, где прорастали плотные, почти черные цветы, доносился мелодичный шелест. Змея, сказала она себе. Она всегда со мной. Великая Госпожа никогда не испытывала сожалений. Я — Арфа, на которой долго играли. Я отдыхаю. Ей пришла в голову мысль проверить, но она боялась. А что, если?

Лицо Тер-ли медленно приблизилось и закрыло небо, его горячие губы коснулись уголка ее левого глаза, уголка правого глаза. Ор-алда обняла его за шею, и его теплое, гладкое тело прижалось к ее груди.

«Это правда», — прошептала она.

Молодой человек резко отпрянул и опустился на колени.

"Ты имеешь в виду... они нас накажут?"

И, вытянув свое счастливое тело до последней клеточки, до кончиков ногтей, она произнесла это, словно хладнокровный вызов:

Наши крылья гораздо прочнее.

Двое из нас достигли красной вершины.

Два шага от жизни, один шаг от смерти...

Это были стихи Но-кли, который без колебаний умер, чтобы позволить им любить друг друга.

«Да, — сказал Тер-ли, — но... подумай об этом...»

Страх. Он, он действительно боится. Его губы дрожат. Все краски должны были поблекнуть, а все деревья закричать, но луг остался прежним, и небо осталось прежним.

«Не бойтесь», — сказал Ор-альда несколько пренебрежительно. «Ответить должен только я».

И он мысленно добавил: Прямо перед тобой.

"Только ты?... Как ты себе это представляешь? Думаешь, я тебя брошу... ради себя..."

Тер-ли! Моя любовь. Но он заговорил, заглушив голос своего сердца.

«Я ничего для тебя не сделал».

И ее глаза расширились, потому что молодой человек внезапно оказался невообразимо далеко. Что-то соскользнуло с его плеч. Он больше не чувствовал, как они дрожат, и, пока не нашел новую модель, к которой ему пришлось приспосабливаться, к своему удивлению, чувствовал себя неуверенно перед Ор-алдой, перед своей старой моделью. И, избегая ее взгляда, он пробормотал:

«Вы, девочки, из всего делаете кашу…»

«Тебе всё ещё будет нравиться хвастаться перед своими венерианскими друзьями, что ты износил арфу Великой Госпожи?» — спросила она его.

Улыбка, мгновенно исчезнувшая с его лица, не ускользнула от ее взгляда. Необходимая ему модель уже сама подсказала ему.

«Если вы действительно хотите меня оскорбить...» — сказал он, вставая.

Лежа на спине, Ор-алда крепко зажмурила веки. Она прикусила губу, чтобы не закричать, когда ледяные ножи пронзили ее глаза и сердце.

— Ор-алда…

Он колебался, все еще не в силах преодолеть стыд. Внезапно, увидев ее неподвижной, ему пришла в голову мысль: словно она мертва . Неосознанно он отступил на шаг назад, беспокойно взглянув на деревья, покрывающие поляну.

Сквозь ресницы Ор-алда увидела, как он уходит, увидела, как он споткнулся о корни бревна. Оранжевая рубашка мелькнула между двумя деревьями, а затем исчезла. Птица пронзительно защебетала.

Боль перестала быть острой, она перестала концентрироваться и распространялась по всему телу. Ор-алда была лишь в одном огромном изумлении: неужели всё могло быть потеряно так быстро? И в ней зародилась ненависть к траве и деревьям, которые не изменились, к небу, с теми же облаками и равнодушно щебечущими птицами.

Затем она повернулась на траве, приподнялась на локтях, закрыла лицо руками и попыталась проникнуть в мысли удаляющегося мужчины. Из-за угрызений совести, которые теперь казались ей глупыми, она воздержалась от попыток понять его мысли в течение короткого периода их идиллии, ибо это означало бы принизить его в собственных глазах, признать свое недоверие к словам, которые ее покорили, а также ко многим мелким жестам, свидетельством которых была ее любовь.

Напряжённая, она ждала, когда же произойдёт контакт. Вскоре она рухнула лицом вниз на траву: как и следовало ожидать, арфа была не изношена, а сломана.

Отрывок из «Биографии Ор-алды»


Они проснулись одновременно, без какой-либо связи с реальным временем, которое упорно им не показывали. Как и в здании космопорта, окна комнат, где они спали, были непроницаемы, более того, их нельзя было открыть. Все комнаты одновременно осветились, но темноту рассеивали не факелы, а свет, идущий снаружи, свет, который не разрастался постепенно, а внезапно проникал в окна. Поскольку каждая комната оказалась небольшой квартирой, оборудованной всем необходимым, жаловаться было не на что. Отдохнув, они собрались на галерее, окружавшей этаж.

Открылась новая дверь, прямо рядом с той, что была сделана из позолоченного дерева с красными прожилками, за которой их встретил манекен, изображающий Скат Мора. Они вошли в новую комнату, которая оказалась столовой. Большие буфеты с дверцами, вырезанные из неизвестного дерева с опалесцентным блеском и видимыми прожилками, посередине которых неумолимо моргал огромный глаз (различные эмали радужной оболочки были расположены таким образом, чтобы образовать претенциозный цветовой пояс, а ритм моргания огромных век создавал постоянное, тревожное движение), покрывали все стены до самого потолка, который был разделён на кассеты. Из них выглядывали руки, словно благословляя. Между буфетами стояли статуи молодых людей, вырезанные из того же блестящего материала, с золотыми подносами. На длинном столе, покрытом безупречной кремовой льняной скатертью, дымились три чашки кофе. В корзине рядом с другими закусками, разложенными на подносах или в закрытых контейнерах, лежали круглые тёплые булочки. Недостатка в меде и сухофруктах, с изюмом и цукатами или без них, не было. Как и прежде, не было ни единой живой души.

«Мир из „Тысячи и одной ночи“», — сказал Ральт.

Воодушевленный, он повторял про себя, что если встреча с Арлой еще возможна, то она состоится только в этой Вавилонской башне, где, казалось, все возможно.

«Скат Мор», — произнес Ор-алда со странной дрожью в голосе.

«О каком мире я хотел бы поговорить?» — спросил Идомар, и они удивленно посмотрели на него.

Удовлетворившись естественным голодом, они с аппетитом принялись за еду, довольные тем, что Ска Мор не забыл накормить (своих гостей? будущих слуг? вассалов?) ароматными лиственницами Венеры, клубнями с фруктами, украшавшими эфирные корни деревьев ашара , а также фиолетовой манной нафголь , собранной на марсианских песках. Постоянное моргание окружающих их глаз быстро вызвало неприятное чувство. Ощущение, что за ними наблюдают циклопические глаза, мешало им говорить, а с другой стороны, неестественная унизительная тишина, царившая в опустевшем дворце, угнетала их.

«Ты закончил?» — взорвался Идомар.

Ор-алда не мог не заметить, что у него, по его мнению, лучше всего контролируются рефлексы, но ничего не сказал. Все трое встали и вышли в галерею.

«Я не понимаю, почему мы должны опасаться друг друга», — сказал Ральт. «Да, я приехал сюда по определенной причине. И я полагаю, у каждого из вас свои мотивы…»

«Заткнись», — Идомар стиснул зубы.

Змея. Тонкая струйка крови в волосках бороды. Он хотел мне помочь? Он знал?

«Я… я прошу прощения», — бессвязно произнес Ральт, побледнев. «Я не хотел…»

«Что касается меня, — пришла ему на помощь Ор-алда, — мне нечего скрывать. И мне больше ничего не нужно… Скат Мор может всё…»

Внезапно ей пришла в голову мысль провести расследование в отношении них, но она знала, что не посмеет нарушить обещание, данное на космическом корабле. Они оба были её друзьями.

«Я тут подумал, — смущенно объяснил Ральт, — что нет смысла оставаться здесь… взаперти. Я бы хотел исследовать планету… и… Арлу. Безумие, я знаю. Но что, если Скат Мор действительно может всё?»

«Планета?» — прошипел Идомар. И, внезапно бесчеловечно улыбнувшись, холодно добавил: «Хорошо».

Они молча спустились по красной мраморной лестнице и снова увидели большой зал, украшенный флагами. Дверь открылась сама собой, и все трое остановились на черных ступенях. Они услышали шум, с которым за ними соединились два крыла здания, но не обернулись. Они с изумлением посмотрели на большую площадь, посреди которой журчал фонтан. Площадь окружали трехэтажные дома с узкими фасадами, на которых можно было насчитать всего два, три или даже одно окно. По площади проходили женщины в платьях настолько длинных, что их юбки касались булыжников, женщины в высоких конических шляпах, из которых ниспадали прозрачные вуали. Постоянно проходили мужчины в брюках настолько коротких, что их ноги, обтянутые цветными чулками, были видны почти до бедер, мужчины с необычайно широкими плечами из-за широких рукавов их платьев. Их маленькие бархатные или кожаные шляпы, украшенные перьями, придавали им гордый вид, который усиливали мечи или кинжалы, висящие на поясах и застегивающиеся на замысловатые пряжки. И женщины, и мужчины были одеты в кричащие цвета, так что вся площадь напоминала череду сменяющихся картин, рассматриваемых сквозь линзы огромного калейдоскопа.

Но Ральт не увидел тех, кто проходил перед ним. Он побледнел и посмотрел на фонтан, в чаше которого возвышалась бронзовая статуя. Статуя изображала Арлу. Спокойную, улыбающуюся Арлу, склоняющую бронзовый кувшин, из которого текла струя воды.

Не понимая, что делает, он спустился по чёрным ступеням. Словно из другого мира, он услышал позади себя взволнованный голос Ор-альды и замечания Идомара, который остался в конце лестницы. Его мысли были в смятении. Так что, в конце концов… Арла. Хотя ты. И Скат Мор тоже. Но статуя, я вижу статую, я вижу тебя , ведь само её присутствие в бронзе было чудом, что ещё, кроме чуда, он искал там, на планете, запретной для тех, кто не верит в чудеса, кому чудеса не нужны. Я верю, я верю, Скат Мор может всё.

Добравшись до булыжников площади, он подошел к фонтану. Внезапно он почувствовал землетрясение, попытался удержать равновесие, но все пульсировало, люди расплывались, выглядели как белые тени, на мгновение становясь четкими, а затем снова расплываясь; фасады дрожали, словно воздух внезапно раскалился докрасна. Затем дома начали быстро скользить, словно на круглом экране огромного поврежденного космического аппарата. Изображение постоянно вращалось, сводя цвета и объемы к простым линиям, дождь, сопровождаемый молниями, шипением, небольшими взрывами, булыжники под ногами проваливались, может быть, мне кажется, может быть, площадь стоит на месте, и это только я падаю. Я почувствовал слабость в груди, вызванную скоростью лифта , но когда все закончилось и изображение стабилизировалось, он оказался на площади в другом времени.

Фонтан исчез.

* * *

«Что теперь?» — спросил Идомар, повернувшись к Ор-альде с иссохшей, подразумеваемой улыбкой, которую он усердно уничтожал годами.

Ральт растаял на их глазах после нескольких шагов по речным камням площади, которые привели его к фонтану. Его тело исчезло (Идомар вспомнил очень старую выцветшую фотографию), затем его изображение, словно негатив, задержалось на долю секунды. Суета на площади продолжалась, она не прекращалась ни на мгновение, как будто никто ничего не заметил. «Они, наверное, даже не видят нас», — подумал Идомар. « Мы для них не существуем, возможно, мы лишь проецируемся на меняющийся фон площади, или, может быть, на дворец Ска Мор…» Он не закончил свою мысль. Ор-алда что-то сказала.

"...откажись от этого", — услышал он лишь конец ее фразы и внезапно почувствовал, как внутри него поднимается холодный гнев.

Независимый и свободный. Это был его собственный голос, голос ребенка. Он насмехался над ним, и он с удивлением обнаружил, что может одновременно испытывать гнев и смеяться над ним. Но слова вырвались невольно:

«Я не... я его не брошу».

Он был готов сказать: «Я не бросаю своих друзей».

Друзья. Кто? Асп? Он не забыл смеяться. Знал ли он еще стыд? Но не в этом случае.

«Я не знаю, что со мной не так», — признался он.

«Пойдем обратно», — предложила герлата, взяв его за руку, и Идомар на мгновение замер на ступеньках, не отрывая взгляда от бронзовой женщины в чаше фонтана.

Он говорил рассеянно, думая о чем-то другом:

«Я бы пошёл за ним».

«Но не раньше, чем мы выясним, что с ним случилось».

Она была права, Идомар, казалось, сдался и вышел из конусообразной тени. Он, конечно, знал о намерениях Ор-алды. И когда он понял, что при естественных условиях диалог вообще не должен был состояться, он снова почувствовал себя растерянным.

«Он беспомощенный человек», — сердито сказал он, когда перед ними открылись две двери.

Но это не было объяснением, он понял это в тот же миг, как произнес эти слова и стиснул зубы. Все внутри него расплылось, как вода в состоянии возбуждения. Я больше не я. В окне здания на незнакомой улице в Арите, где он даже не знал, как оказался, Асп смотрела на него, держа в руках стакан, точно так же, как он смотрел на него, когда она открыла ему дверь. И снова, как тогда, была поздняя ночь. Коридоры, лестницы, двери, безымянная череда деталей, которые память фиксировала, не останавливаясь ни на одной из них, затем комната с голограммами и андроид, который дружелюбно произносит:

«Мы ждали тебя, Idomar av Solg su Saro».

Но чего я ожидал? Такого? Ты годами совершенствовался, а потом вдруг? Уверен, ты это знал. Я что, меняюсь?

Они вошли в большой зал, и Ор-алда уже сидел на деревянной скамье, ножки которой заканчивались когтистыми лапами (львиными? или орлиными?) под распростертыми крыльями знамен, символизировавших мимолетную славу и напоминавших лишь о войсках, лишенных индивидуальности. Может быть, они пересекли знамена смертельных врагов , подумал Идомар, приближаясь. Он попытался прогнать тяжелые мысли, которые терзали его в размытом пространстве, к которому он приблизился не желая этого (убежденный, что всему свое время, он решил подождать, ничего не форсируя), и пристально смотрел на старые знамена. Идея перекрещивания вражеских флагов могла бы соблазнить Скат Мора (он почувствовал органическое отвращение к тому, кто явился им в образе манекена), если бы тот не приказал изготовить для него несуществующие, фальшивые флаги, которые служили бы лишь украшением несуществующего фальшивого дворца, куда он их привёл. Это было прозрение, рождённое безразличием людей на площади, но ему следовало позволить себе определённую долю произвола. На самом деле, он не прикасался ни к одной из фигур на площади, чтобы убедиться в их реальности, в то время как здесь, во дворце, всё казалось бесспорно материальным — мрамор, металл, дерево. Если бы дело было в размышлении, то мужчины и женщины в странных старинных одеждах были бы нереальными.

«Мои наверху», — сказала Ор-альда, протягивая руку. Идомар вопросительно посмотрел на нее.

Но он тут же вспомнил, зачем они вернулись в безмолвный дворец, и из кармана комбинезона достал продолговатую коробку. Осторожно герлат открыл то, что Ральт назвал гробом.

Крик забрызгал стены кровью. Ящик упал, но Идомар не двинулся с места, даже не попытался наклониться к красной плите. Словно загипнотизированный, он смотрел на внезапно изуродованное лицо Ор-альды, выражение которого было настолько знакомым, что ему показалось, будто он чувствует в руке оружие, и искоса огляделся, чтобы убедиться, что он не один и что он не принял Ор-альду за образ судьбы, что он не написал на ее лице маску ужаса.

Золотистая кожа обгорела; губы дрожали, раздвинутые от нервных движений, обнажавших стиснутые зубы; дыхание участилось, она задыхалась, он слышал это, глаза ее были затуманены, она отказывалась видеть. А пот, поднимавшийся от корней волос, стекал по лбу, блестя на щеках, словно слезы.

Внезапно Ор-алда вскочила и бросилась вверх по лестнице. Медленными движениями Идомар заняла свое место на скамейке, затем наклонилась и подняла миниатюрный гроб, в котором Ральт и Ор-алда теперь были лишь двумя маленькими трупами.

* * *

Позже спустилась Ор-алда. Идомару показалось, что маленькое мертвое тело, которое он только что видел, выросло до размеров первоначального и теперь приближалось, застыв, сохранив лишь карикатуру на функции жизни. Он отодвинулся к краю скамьи и освободил для нее место. Оба молчали под распятым на стенах мертвым великолепием. Они не слышали ни шума снаружи, где могла продолжаться суета, ни грохота битвы, воплощенного в знаменах, которые они забыли развевать, ни скрипа мебели во дворце.

Почему на борту космического корабля? — снова и снова спрашивала себя Ор-алда. Почему единороги? Всё это было одним большим, непрерывным обманом: от любви Тер-ли, которую она не подвергала сомнению, до её триумфального образа в витрине магазина на неизвестной улице в старом Сюй-Тии и (из всего, что последовало, она помнила только офис с голограммами, где андроид любезно сказал: « Мы ждали тебя, Ор-алда» ), а затем — на борту маленького космического корабля и бездействие единорогов, ложь, неисчерпаемость и изощренность задуманных пыток… Почему на борту космического корабля? Почему единороги? Но она с ужасом обнаружила, что уже ответила себе. Только тот факт, что она была одной из арф Великой Госпожи, мешал ей найти его с самого начала, хотя с детства…

«Скат Мор, наверное, может всё», — прошептал Идомар. — «Но он предпочитает собирать руины».

В его детском голосе было столько боли, что Ор-алда приняла его сочувствие, не удивляясь, что оно исходит от Убийцы, и не заметив, что сам Убийца включил себя в ряды руин. Да-да, руины. Сломанная арфа. Великая Госпожа повернулась ко мне спиной. Она сглотнула слезы и подошла к Идомару, чувствуя потребность в его крепком плече рядом. Только тогда, словно прикосновение его превратило ее понимание в чувствительность, она прошептала:

"А ты...?"

«И Ральт, безусловно».

"Почему?"

- Я не знаю.

Они говорили шепотом, не поворачивая голов, глядя прямо перед собой.

«Наказание», — с пронзительным пылом произнес Ор-алда. «Знание красного и черного».

И он открыл ему, что джерлы умеют мучить своих жертв, выжимать из них страдания капля за каплей, словно эликсир из перегонного куба тел. Красное и чёрное знание зародились вместе с самого начала в жарких джунглях, кишащих бесчисленными и безымянными существами, полными тревоги и смятения.

«Наказание?» — повторил Идомар. «Кого Скато Мор наказывает? И зачем?»

Асп. Хотя он и не смог ответить. В ужасе он вспомнил, что Скат Мор мог сделать что угодно. Даже если бы он заявил о своем праве наказывать на всех объединенных мирах Бюро? Тогда Вавилон, запретная планета? Огромная тюрьма. Главный тюремщик — Скат Мор. С одобрения Бюро. Он почувствовал, как пересохло во рту, и несколько раз неосознанно сглотнул, пытаясь увлажнить нёбо.

«Не знаю», — вздохнула Ор-альда, но Идомар не понял связи и не осознал, что она отвечает на вопрос, на который он уже нашел ответ.

«Огромная тюрьма, — медленно и многозначительно произнес он. — Искусственная. Вавилон — искусственная планета. Я понял это с первого мгновения... Хотя она намного меньше любой из наших планет, она была искусственно создана с идентичными гравитационными, атмосферными и климатическими условиями».

«И мы будем принесены в жертву красному и чёрному знанию».

Снова и снова эти слова эхом отдавались в её душе, словно зловещий рефрен. Глаза Ор-алды продолжали пристально смотреть. Рядом с иссохшей маской Идомара лицо герлата тоже окаменело — экзотическая маска смирения. Под знаком ужаса все маски одинаковы.

Арфа Великой Госпожи теперь была всего лишь живым существом, уязвимым именно из-за той женственности, которой она себя посвятила.

«Всегда полезно знать правду», — сказал Идомар, пытаясь прийти в себя ( неужели я хочу узнать правду об Асп? ), а затем без колебаний добавил: «Я хочу найти Ральта».

«Разве ты не понимаешь, что нас разлучили намеренно?»

«Интересно, — продолжил марсианин, игнорируя вопрос Ор-алды, словно не услышал его или посчитал возражение незначительным, — а те, кто на площади… вы понимаете, да? На искусственной планете можно создать что угодно? Монстров, катаклизм, параллельное, но доступное пространство-время или сосуществование нескольких уровней уравновешивающего пространства-времени… Интересно, а те, кто на площади, — преступники из другого времени? Выглядели ли они несчастными?»

«Нет, — признал Ор-алда, — но мы обречены на красно-черное знание».

И он словно съёжился, скрестил руки и обхватил плечи ладонями. На губах Идомара мелькнула безжизненная улыбка.

«Я же говорила, что была на Венере… на Джерле. И я вернулась. Они изуродовали мне лицо, но я вернулась».

Женщина, для которой ему предстояло принять образ судьбы, сбежала с Марса и укрылась в одной из обветшалых крепостей Герл. Убийца вышел на её след, но Герл окружили его вечером, когда он собирался отправиться в Сюй-Тии. Он мог бы пробиться сквозь бесшумный поток тел, вырывавшихся из-за ставней и отверстий каналов, появиться из-за полуразрушенных стен, выскользнуть из окон — оружие в чёрном чемодане было способно прогнать целую армию, фактически, её воинов, выживших по счастливой случайности, но Идомар, Ассасин Благородной Гильды, готовый в любой момент принять образ судьбы, не мог убить, чтобы спасти свою жизнь. Вероятно, он не опустился бы до такой низости, даже если бы его статус не запрещал этого: безразличие, ставшее для него второй натурой, относилось и к нему самому. Захваченный, он был похищен за пределами крепости, в джунгли. Знание красного и черного сквозь три бесконечных черных дня и три бесконечные красные ночи...

Это произошло быстро.

"Пойдешь со мной?"

Ор-алда подняла на него глаза, потемневшие от страха и стыда. «Они изуродовали его лицо. Наше. Я должна была понять». Но ей удалось избежать того, что происходило среди гнилостного дыхания джунглей, она была Арфой, и все старики оберегали её чистоту. Время от времени доносились лишь слухи, лишь трусливый шёпот какой-то другой Арфы. Говорят, что… Я слышала. Ты знаешь? Они почти ничего не знали. Им было запрещено исследовать непроходимое, поскольку даже малейшее осквернение ослабляло Силу. Вот почему я не понимала с самого начала. Я выбрала грязь, мне дали ложь. Тер-ли и Вавилон. Смерть во мне, всё мертво.

«Я — сломанная арфа», — призналась она, касаясь кончиками пальцев безжизненного лица Идомара, словно извиняясь.

«Я — уничтоженный Убийца», — рассмеялся марсианин. «Я же говорил. Скат Мор собирает руины... Ладно, пойдем к третьим руинам?»

Но дверь отказывалась открываться. Идомар только сейчас заметил отсутствие замка, защелки или какой-либо простой или автоматической системы открывания.

«Добрый день, мэм. Добрый день, сэр».

Мадам.

Неожиданный голос был безличным. Он доносился отовсюду: со знамен на стенах, с кисточек, свисающих над головами, с двух доспехов и с белых и красных каменных плит. Идомар заметил, что отсутствие Ральта не осталось незамеченным.

«Мистер Скат Мор рад предоставить вам аудиенцию. Пожалуйста, поднимитесь на борт».

Это звучало как приглашение, но Ор-алда и Идомар не сомневались, что на самом деле получили приказ. Они молча поднялись по мраморным ступеням. Все двери галереи были закрыты, кроме двери из золотистого дерева с красными прожилками, за которой стоял манекен, изображающий Ската Мора.

В большом приемном зале ничего не изменилось. И, как и в прошлый раз, голос старика повысился, когда они вдвоем остановились перед троном.

«Рад вас видеть. Надеюсь, вы не будете жаловаться на мое гостеприимство. Не спрашивайте меня о судьбе господина Ральта Моги, я не в состоянии выслушать ваши вопросы. Однако цель этого вызова — лишь дать вам некоторые указания. И вот вы войдете в комнату, дверь которой откроется после того, как вы меня покинете. То есть, немедленно. В ближайшие дни я буду рад снова с вами поговорить. До скорой встречи, мадам. До свидания, господин».

Ещё раз, мадам.

«Это нас не разлучит», — прошептала Ор-алда и взяла Идомара за руку, который механически сжал её, продолжая смотреть на изображение старика.

Отвратительный карлик , — мысленно обратился он к другим, — все цивилизации были разрушены такими уродами, как ты, стремящимися стабилизировать себя, захватив власть, позволяющую им унижать и мучить, поскольку в их распоряжении жизни людей, в тысячу раз более полезных, чем их капризное, подозрительное, жестокое и беспринципное существование...

«Что ты делаешь?» — Ор-алда была в ужасе, чувствуя, как его кулак сжимается и разжимается у нее в руке.

И, подняв руку, Идомар увидел, как его пальцы сжались в кулак, а затем расслабились.

«Упражнение», — сказал он, глядя на манекен, изображающий Скат Мора. И холодно улыбнулся, словно робот с запрограммированным выражением лица. «Пошли».

Они прошли мимо двух рядов окаменевших чудовищ, пытавшихся выглядеть как мебель (ряды мебели, пытавшихся выглядеть как звери?), и вышли обратно в галерею. Дверь бесшумно закрылась за ними, и их снова поразила тишина, даже не погребальная, даже не материальная, ПРОСТО тишина. Ни одно здание не может быть таким тихим , подумала Ор-альда, ища открытую дверь комнаты, которая их ждала.

Они нашли его на другой стороне галереи, непритязательное, с побеленными стенами, где на левой стене было только огромное зеркало, а справа — длинный стол. Ор-альда с порога увидела выгравированную арфу в углу, слева от зеркала. Идомар нашел пуговицу посреди круглого стола, на которой узнал лицо Асп. Его сердце заколотилось, и, недолго думая, он нажал на кнопку. В тот момент, когда она подошла к зеркалу, Ор-альда поняла, что не видит своего изображения.

Зеркало ничего не отражало. Блестящее стекло выглядело как экран. Но его верхний край отделился от стены, и всё зеркало закрутилось, описывая дугу, словно его нижний край был на шарнире, и блестящее стекло упало на другой край, который был воплощением хрупкости.

* * *

Ничего твёрдого, никакой боли. Водопад прозрачных волн, из которых она легко поднимается, словно их едва уловимая субстанция тает от её прикосновения. Непрерывный поток и ощущение подъёма, несомые в воздухе. Жемчужное небо. Поток пуха, переплетенного паутиной. Эфирное кружево, иней, струящийся, как расплавленный воск. И очарование неожиданно исчезает.

Комната исчезла. Ор-алда одна, залитая солнечным светом, на берегу моря, волны которого затихают у её ног. Небо белое, и море белое. Но не облака придают небу неестественный цвет — весь свод, кажется, сделан из какой-то прозрачной штукатурки, с бездонными глубинами; и море тоже не белое, потому что отражает небо. Ор-алда зачерпывает немного воды рукой: и чистая вода белая, как прозрачное молоко.

Пятнышко в мире без греха. Деревня дрожит, не думая о зеленом пятнышке своей исконной земли, видимом издалека. Но кто может его увидеть? Девственная пустыня простирается до бесконечности, под белым небом и белым морем лишь дюны, похожие на измельченную слоновую кость. Даже солнце белое.

На вершине дюны появляется белый конь, и Ор-алда понимает: на его лбу вырастает рог длиной с человеческую руку, острый, как колья, которыми вампиры пронзают свои сердца. Моя белая смерть , и эта мысль смиренна, тоже белая, тонкий росток, выросший из боли и сожаления. Ей хочется растянуться на белоснежном песке, быть навсегда пронзенной единорогом на берегу белого моря, где ее кости однажды засияют на солнце вновь обретенной невинностью, и все будет подобно искуплению, как будто Великая Госпожа простит ее и снова взглянет на нее.

На вершине дюны единорог ржет, его грива ниспадает волнами, словно белая вода, копыта разбрасывают песок, когда он устремляется в путь. Ор-альда вскрикивает, бросается бежать. Ее ноги тонут, она спотыкается на песке, оставляя следы ужаса на пляже, от которых ей становится все труднее освободиться. Повернув голову, Ор-альда видит белую гриву и хвост, развевающиеся в облаке пыли, белый рог поднимается и опускается в ритме копыт, белый смертельный галоп скачет, поднимая белый песок, и расстояние ужасающе быстро сокращается — одна, помогите, одна, я больше не могу , ее дыхание учащается, слезы текут, словно кончик рога уже вонзился ей в грудь . Больно, больно. Нет.

Ор-алда, присев лицом вниз на песок, с растрепанными синими волосами, кричит урывками, прислушиваясь к нарастающему глухому топоту копыт — та-ра-рам, та-ра-рам, та-ра-рам — в сопровождении бешено бьющегося и сотрясающего ее сердца. Теперь все превращается в ритмичный грохот, та-ра-рам, и вдруг — тишина.

«Ударь» , — стонет мысль, но ничего не происходит. «Головокружение», — Ор-альда поднимает голову.

Единорог стоит рядом с ней. Белая кожа на его боку пульсирует, из уголков рта сочится белая пена. Согнув шею, он задыхаясь фыркает и взбалтывает песок, роет землю правым копытом, и поскольку кончик его рога застрял в песке, белая смерть выглядит спотыкающейся, безобидной.

Все еще не веря своим глазам, Ор-алда приподнимается на локте, вытирает слезы ладонью и протягивает дрожащую руку. Она гладит гриву. Удивленная, она обнаруживает неожиданную мягкость: длинная грива состоит из тонких, словно шелк, волос.

Затем, опустившись на колени, она обеими руками хватает развевающуюся гриву и зарывается лицом в белые заросли, пахнущие лошадью и базиликом. Последний всхлип затихает в спутанной гриве, затем Ор-альда, измученная, садится на песок, а единорог сгибает колени, ложится рядом с ней и кладет голову ей на колени.

Сделав глубокий вдох, словно вздыхая, Ор-алда ласкает твердый рог, мягкий, как бархат, у основания и гладкий, как полированный. Но затем (и все это дрожат, все еще переплетаются недоверчивая надежда, мольба и страх) тогда я МОГУ? И она закрывает глаза.

Однако, когда она открывает их, Ральт покачивается перед ней, словно его треплет сильный ветер.

«Почему?» — кричит он, бьет себя кулаками по голове и падает на песок цвета слоновой кости.

И белое небо многократно усиливает его крик, разносит его над волнистой бесконечностью моря и дюн и уносит за белый горизонт.

Благородная Гильдия

В кровавую эпоху алькатанцев господствовали две легендарные фигуры: Драл ав Лес су Арит, Венах, и Сков ав Дал су Сеф, Убийца.

Сегодня нам по-прежнему трудно понять, как среди бесконечных распрей между полудикими, жадными, жестокими и бесчеловечными алькатийцами, полными хозяевами укрепленных городов и окружающих их сельскохозяйственных угодий, Драл ав Лес поднялся из ранга простого орила из Арита до Сан Венаха. Легенды настолько исказили биографию человека, несомненно превосходившего своих современников, что истину едва ли можно угадать сквозь паутину чудес, сплетенную вокруг него народным воображением. Если мы сомневаемся, что крепости алькатанцев одна за другой открывали свои двери Дралу просто потому, что он улыбался, «и ни камень, ни дерево, ни железо не могли устоять перед его улыбкой», как гласит одна легенда, то не менее правдоподобно, что дошедшие до нас документы единодушно подтверждают мирный характер деятельности, благодаря которой алькатийцы были объединены в единое вассальное владение, хотя бескровные средства полностью противоречили нравам той эпохи.

Разговаривали об обаянии венаха (и наивная картина, изображающая Драла — по-видимому, единственная подлинная — до сих пор вызывает восторг: несмотря на свою некомпетентность, анонимный художник сохранил образ человека в расцвете сил, с гармоничными чертами лица и сильным подбородком, он похож на поэта и улыбается как влюбленный), говорили, что он, вероятно, сын Рава, всеведущего бога (поэтому поздняя интерпретация считает Драла внемарсианином, происхождение которого искали на пяти планетах), что он обладает необычайными способностями, приписываемыми колдовству (есть свидетельства о гипнозе и телепатии) и т. д. Дело в том, что Драл объединил множество алькатанов и превратил бывших правителей в своего рода губернаторов, обязанных подчинять ему проблемы своих старых владений, губернаторов, решения которых он подвергал цензуре, не говоря уже о том, как он положил конец их злоупотреблениям. Свод унифицированных законов, известный нам как «Дралва» , несёт на себе отпечаток широты мысли первого Венаха и остаётся основой всего последующего законодательства до принятия полного свода законов, а также основания Бюро.

Само собой разумеется, что бывшие алкатаны не одобрили лишение их прежних привилегий. Только страх провала этой затеи, непопулярность которой они не могли не осознавать, удерживал их от попыток свергнуть Венах, но время от времени они собирались на тайные советы, и их ненависть к Дралу ни на мгновение не утихала. На седьмом году объединения Венахов они вывели Сков на историческую сцену.

Странный и противоречивый образ Скова ав Даль су Сефа также доходит до нас, поскольку легенды размыли его черты. Ни одному подлинному изображению, прошедшему через века, отделяющие нас от него, не удалось восстановить истинные черты того, кто впоследствии стал прообразом благородных ассасинов.

Если легенды о Драле — плод народного воображения, то Сков был идеализирован анонимными писцами на службе у Алькатана, и их творения написаны в стиле изящных баллад, исполнявшихся на пирах могущественных врагов Драла. Из этих вычурных аллегорий писцов (тем более что ни один документ не противоречит представленным ими данным) можно понять, что Сков был посвященным, обретшим себя после долгого периода аскетизма. Традиция представляет его как чудотворца, и, несомненно, Сков восхищал своих современников своим воздержанием, в котором не сомневались даже самые ярые сторонники Драла. «Куда бы он ни появлялся, все пали на колени», — говорится в древней балладе, и это, вероятно, объясняется совпадением внушительной внешности этого человека со всем известным о его образе жизни.

Несмотря на ужасающую слабость, Сков производил впечатление неизмеримой силы. Немногие могли устоять перед его фиолетовым взглядом, а модуляции его сурового, необычайно вибрирующего голоса «трясли кости под кожей, сотрясали небесный свод». Как и многие посвященные, не ставшие отшельниками, а предпочитавшие жить среди людей, Сков был фанатиком. Всегда твердо убежденный в своих выводах, односторонний и отталкивающий все, что не совпадало с его точкой зрения, он, казалось, был создан не только для того, чтобы быть защитником традиций, но и врагом всех реформ. Мы не слышали имени алкатана, который первым задумал противостоять ему Дралу, но знаем, что его посетила делегация алкатанов, и можно предположить, что предложенная им миссия мстителя естественным образом гармонировала с желанием Скова восстановить порядок прошлого, идеализированный через призму его предрассудков. Строгость аскета не допускала ослабления и смягчения нравов (с их неизбежным следствием: уменьшением благочестия), чему способствовала снисходительная доброта венаха.

Как известно, баллады писцов утверждают, что Сков встретил Драла на большой площади Арита и направил на него свой фиолетовый, внушающий страх взгляд. Драл упал замертво, словно пронзенный. Народные легенды рассказывают о долгой борьбе между улыбкой венаха и взглядом аскета, одинаково сильными и неспособными определить превосходство одного из них. Улыбка и взгляд разрываются на части и обретают разные образы (щит и меч, голубь и ястреб, отборная рыба и кубок, рыба и рыболовная сеть), чтобы в конце концов вернуться к губам и глазам бойцов. Но улыбка сбивается с пути и, обманутая невероятным сходством Драла и его сына, останавливается на губах сына. Сков направляет свой убийственный взгляд на венаха, который падает (то есть, в результате ошибки, поскольку народная легенда не может принять поражение героя).

Если отбросить баллады и легенды, то, по-видимому, Сков заколол Драла, когда Венах пересекал площадь Арита, что подтверждается наличием кинжала на гербе Благородной Гильды в сочетании с фиолетовыми глазами первого Убийцы. Но что в первую очередь привлекает наше внимание и определяет социальный статус будущей Благородной Гильды и последующую судьбу Скова — это безнаказанность, которой он будет наслаждаться до конца своей жизни.

По всей видимости, он пользовался большим уважением не только среди алкатанцев, но даже среди некоторых людей, сочувствовавших Венаху. Следует предположить, что авторитет Скова был настолько неоспорим, что никто не осмеливался судить его, тем более осуждать. Драла оплакивали и хоронили со всеми проявлениями глубокой и искренней народной скорби, но Сков присутствовал на торжественных похоронах без каких-либо протестов, без обвинений в свой адрес. Сын Драла (тот самый, чье сходство с Венахом стало причиной смерти его отца) произнес незабываемую фразу, которой суждено было стать исполнительной формулой Благородной Гильдии, которая вскоре должна была быть создана: «Молчание Скова приняло форму судьбы для Драла».

Отрывок из «Истории Благородной Гильдии Ассасинов Асп ав Талд су Арит»


Идомар нажал кнопку. Затем, словно меняя декорации на театральной сцене, стены поднялись, открыв за собой другие стены, стол опустился, новая мебель поднялась, чтобы занять свое место в новой комнате, и Убийца оказался в квартире Асп перед стулом, на котором окоченел огромный труп. Всё было то же самое, всё было так, как он помнил, даже беспорядок не был притворным, это был просто беспорядок прошлой ночи Асп: пустые бутылки, лежащие на рулонах и книгах, красный пистолет, выпавший из руки Идомара, опрокинутый стул, с которого он только что спрыгнул. Ненависть и отчаяние снова поднялись в нём, и Идомар вцепился в лацканы халата Асп и закричал, как тогда:

"Скажи это!" Скажи это! Скажи это!

Обмякшее тело упало набок и соскользнуло на красный пистолет.

«Если захочу, скажу», — пробормотал Асп. «Не стоило меня сбивать с ног…»

Ледяная рубашка. Огонь. Лед. Идомар прижал руку ко рту. Пальцы были так сжаты, что ногти царапали лицо. Он пробормотал что-то едва слышное:

"Значит, я не...? Ты не...?"

«Убери руку от рта, — сказал Асп. — Ты поранился. Я поранился, ты поранился. И что теперь?»

Она посмотрела на него сверху вниз своими черными глазами, которые уже не казались размытыми.

«Мужчина, — сказал Идомар, — ты...»

Но он тоже ничего не понимал. И постоянно, мучительно, словно повторяющийся приступ — Скат Мор может всё, Асп. Вот чего я хотел, Асп. Асп, который теперь обращался к нему с апострофом:

«У меня рот полон крови. Как долго ты собираешься меня удерживать?»

Смущенный, избегая взгляда на окровавленную прядь в бороде, Идомар протянул руку, Асп схватил ее и тяжело поднялся. Через несколько шагов он достиг двери в задней части комнаты, и как только вошел с другой стороны, Идомар услышал бульканье воды. Затем он увидел красный пистолет, который был прикрыт телом Аспа ( мертвого, мертвого, он был мертв ), быстро согнул его и с какой-то трусливой хитростью сунул в карман комбинезона. Асп долго мылся, фыркал, полощет горло, а Идомар пытался убедить себя, что он находится на Вавилоне, где возможно все, даже воскрешение Аспа, а не на Марсе, в квартире Аспа, где уже ничего не возможно. Знакомый интерьер изменил его планы, ему было трудно смириться с тем, что Асп смывает кровь, которую он, Идомар, пролил. Великан столько раз опускал голову под кран, чтобы очистить мозги, пропитанные порой. Теперь он делает то же самое. Ничего. То же самое , но остатки ужаса отравили его великую радость. Почему? Мы всего лишь настоящее. Он раздувает этот момент.

«Я об этом думал», — сказал Асп, возвращаясь в комнату. «Парень, ты дурак».

Идомар посмотрел на свою мокрую бороду. Крови уже не было.

«Почему?» — улыбнулся он, и Асп тоже посмотрел на него, покачав головой.

«Я бы сказал, что оно возрождается».

"Кто?" — Идомар побледнел.

«Улыбка. Она мучила её годами, а теперь возвращается…» Затем он направился к столу, где перед двумя пустыми бокалами стояла наполовину открытая бутылка «Порала». «Ты больше не собираешься пить?»

«Налейте и мне».

Асп на мгновение замер, а затем хлынул потоком. Они столкнулись.

«Он тебя отпустит», — вздохнул бородатый мужчина, откинувшись на спинку кресла, в котором он умер. — «Но ты, несмотря на свою улыбку и решение выпить, — дурак».

Идомар поднял стул и сел. Всё было так же, как и раньше, когда они разговаривали и молчали.

«Вы уже это сказали. Почему?»

«Потому что таким образом ты ничего не решишь. Тебе придётся снова меня убить. Выпей».

«Я пью», — глупо повторил Идомар, но закашлялся и подавился. Ему это показалось. Затем он спросил: «Вы знаете, где мы находимся?»

«Первые значимые слова», — одобрил Асп. «Значит, нас здесь нет ?»

Он оглядел комнату и, узнав каждую мелочь, с недоумением посмотрел на Идомара.

— Откройте окно.

Асп, казалось, обдумал предложение, затем со стоном встал и подошел к окну.

«Да, она не открывается», — пробормотал он. «И я ничего не вижу снаружи…» Он на мгновение прижался лбом к непроницаемому стеклу, затем повернулся к нему всем телом. «Ну же, расскажи!» — добавил он и рухнул обратно в кресло, которое треснуло.

Говоря отрывочными предложениями, Идомар пересказал (витрину магазина, офис с голограммами, Вавилон, Скат Мор, Интегрированную тюрьму, Ор-алду, Ральт) и триумфально завершил:

«Ты понимаешь? Я больше не обязан тебя здесь убивать».

Затем он снова улыбнулся, улыбкой, которую научился возвращать к жизни. Наконец, впервые за долгое время, он почувствовал умиротворение, преисполненный решимости погрузиться в вечное настоящее.

«Да», — сказал Асп.

Пи пытался разобраться в данных, которые крутились у него в голове, но Идомар имел преимущество, поскольку у него было время всё обдумать. История осложнялась тем, что он умер и воскрес... Он помнил лишь кратковременную боль в груди ( мой красный пистолет, посмотрите, что ему пришло в голову) , но он не злился, наоборот, этот жест был понятен ему, он даже находил его трогательным и радовался, что Идомар выбрал его, чтобы вырваться из безнадежной ситуации, в которой он оказался. Затем всё расплылось, и все звуки затихли. Ничто.

«Знаешь, — прошептал он, — те, для кого… для кого я принял образ судьбы… ты можешь быть спокоен. А там, за пределами этого, нет даже тишины. Ничего».

«Ты тоже выше всяких похвал», — напомнил ему Идомар.

И они долго смотрели друг на друга, молча, в неестественной тишине между знакомыми стенами. Кто он ?

«Подышать свежим воздухом!» — нервно крикнул Асп и ударил кулаком по столу.

Бокалы звенели.

«Если они нам позволят...»

Дверь открылась перед ними, и, оказавшись в галерее, Асп с восхищением посмотрел на зал, украшенный флагами. Но Идомар сказал себе, что план Скат Мора поглотил квартиру Аспа у Арита (или воссоздал её, как это сделал Асп, и это ещё больше его взволновало). Затем он понял, что даже не успел спросить о судьбе Ор-альды. Ральт исчез. У него была одна зацепка, чтобы найти его — фонтан на площади, но он понятия не имел, как найти Ор-альду. Зацепка, ведущая к ней, не могла начинаться с того места, где теперь находится квартира Аспа.

Вместе с ожившим великаном он задумчиво спустился по красным мраморным ступеням. Асп поприветствовал двух бронированных манекенов и, узнав на стене знамя Венах Драл ав Лес, показал его Идомару, который ограничился пожатием плеч.

«Откуда вы знаете, что это правда?»

Но в тот момент, глядя на Аспа, он спросил себя, откуда он знает, что это настоящий Асп? И он почувствовал, как что-то перевернулось у него в животе, и, пытаясь справиться с тошнотой, с трудом глубоко вдохнул. Никто не воскрес. Даже Вавилон. Всё — ложь, имитация, до мельчайших деталей: Асп, квартира, флаги, всё.

«Я изучаю историю столько, сколько себя помню», — ответил Асп. «Это флаг Драла. И это не единственный флаг, привезённый с Марса... Здесь есть флаги с Венеры и Земли, а также другие, которых я никогда не видел. Эта коллекция бесценна».

Не слушая его, Идомар проследил за его мыслями, пытаясь связать новую истину с той, которую он обнаружил ранее. Это было несложно. Если Вавилон был интегрированной тюрьмой, то вывод был очевиден. Единственными подражаниями были изобретательные средства, предоставленные в распоряжение начальника тюрьмы (или изобретенные им самим) для приведения в исполнение приговора Бюро.

— Ты плохо себя чувствуешь? — спросил Асп. — Ты бледный как мел.

Асп, орудие пыток? Я не знал, чего хочу, но именно этого я и хотел. Пусть всё будет как прежде.

«Головокружение, — сказал Идомар. — Оно пройдет».

Что-то не сходится. Не знаю почему, но Асп. Чепуха. И всё же вопрос: «Откуда ты знаешь, что он настоящий?» не был чепухой. Он не мог знать. Ну и что? Он здесь. Асп. Настоящее. Иллюзия? Иллюзия настоящего. А что, если настоящее — всего лишь иллюзия? Эта мысль противоречила всему, чем он пытался быть — свободным и равнодушным человеком. Но, приняв Аспа как образ судьбы, что ещё оставалось от его долгих усилий? В присутствии Ральта, на космическом корабле, который нёс их в Вавилон, он повторял выученные формулы. Теперь он понял, что говорил больше для того, чтобы убедить самого себя. С тех пор он колебался. Даже улыбка, которую он убил, казалось, воскресала.

«Благородная Гильда, — сказал он с горечью и презрением. — Миф».

"И вы это поняли?"

Внезапно Асп погрустнел.

— Я размышлял вслух.

Асп хотел ответить ему, но они уже подошли к дверям, и оба крыла распахнулись. Площадь исчезла. На месте были черные ступени, но на их месте оказался огромный зал, ступени которого спускались к черному полу, посередине которого были очерчены два белых глаза, разделенные кинжалом.

«Миф живёт дальше», — сказал Асп, поглаживая бороду.

Дверь позади них закрылась, и, повернув голову, Идомар узнал дверь в черный зал Ориала в Арите, на которой на этот раз были высечены глаза и кинжал — эмблема Благородной Гильдии — традиционного цвета. Глаза — фиолетовые, как глаза Скова, лезвие кинжала — красное, а рукоять — белая (кровь и невинность) — светятся на зеленом фоне, символизируя вечность. На фасаде дворца появилась каменная стена.

Спустившись по ступеням, они ступили на черные каменные плиты и остановились перед одним из двух белых глаз. Идомар, подумал он, был тем источником, где Ральт стал невидимым. Но перед ними открылась другая дверь, и три фигуры в белых одеждах, на груди которых фиолетовыми нитями были вышиты бессмертные глаза Скова, сели вокруг черного каменного стола, возведенного подобно кафедре. Их лица были закрыты белыми капюшонами с отверстиями для глаз.

«Мы, Ферунадары Арита, — сказало лицо посередине, — спрашиваем: Idomar av Solg su Saro, приняло ли твоё молчание форму судьбы для Asp av Tald su Arit?»

Это невозможно. Всё возможно.

- Да.

«Ответ нас удивил. Asp av Tald su Arit остаётся с тобой».

«В Вавилон», — Идомар стиснул зубы.

«Разве вердикт, вынесенный устным посланием, не действителен для всех миров?»

«Дурак, — прошептал Асп, — я же тебе говорил. Ты снова меня убьешь».

Скат Мор. Наказание. Это и есть наказание? Но он не позволил себе сдаться.

«Приговор приведён в исполнение. Если что-то и нереально, так это этот мир».

«В глазах Скова этот мир ничем не отличается от других. Мы, Ферунадары Арита, приняли решение!»

Оратор вытащил кинжал из рукава и положил его на стол.

«Сейчас? Здесь?» — спросил Идомар.

«Это обычная процедура», — рассмеялся Асп. «Вообще-то, кто из нас умнее…»

«У судьбы много лиц, она смотрит не только в одном направлении», — согласился мужчина за столом.

Слова и молчание.

«Видите ли, — продолжил Асп, — если я приму для вас образ судьбы, где я снова стану братом Аспом и всё такое…»

"Вы имеете в виду... что благородная Гильда вас прощает?"

"Вот что я имею в виду. Разве я вас этому не учил?"

«Нет... я уже не знаю. Может быть. Или я забыл».

А какой же настоящий ответ?

«Вы, должно быть, забыли», — сказал Асп, и, сделав несколько прыжков, добрался до стола и схватил кинжал.

Идомар спокойно наблюдал. Это хорошо. Ор-альда, Ральт? Их тоже постигнет судьба. Пока он неподвижно ждал приближения Асп, он чувствовал смирение. Воскресший шел медленно, грациозно, и его черные глаза не отрывались от лица Идомара. Под капюшонами и плащами трех Ферунадаров не было никакого движения, они были полны безразличия.

«Ты понимаешь, что улыбаешься?» — спросил Асп, подняв кинжал.

Его рука быстро дернулась взад и вперед. Кинжал, брошенный с точностью, присущей многолетнему опыту, изогнулся в полете и пронзил грудь Ферунадара, председательствовавшего в суде.

Двое других вскочили и расправили плащи, чтобы схватить оружие, висевшее у них на поясах, но красный пистолет оказался в руках Идомара.

«Я всё ещё улыбаюсь?» — спросил он, и красный пистолет, казалось, отразил блеск вдали — на белых одеждах Ферунадара распустились два красных цветка.

«Мне было интересно, что вы собираетесь делать», — сказал Асп.

И затем, взглянув на оружие, которое дал ему Асп, Идомар признался себе, что не знал, что делать. Всё произошло так быстро, рефлексы подсказали ему решение раньше, чем разум успел его принять. Но его охватило великое спокойствие. Асп. (Теплый взмах рукой). Асп.

"А теперь?"

Голубой туман, облако частиц, пронизанное черными молниями, окутал стол из черного камня и три белые груды. Он имел четкие очертания и пульсировал в полной тишине, не нарушаемой ни малейшим шорохом, словно огромный черный зал Ориала парил в пустом пространстве. Тишина. Снова. Странно, я не могу к этому привыкнуть. Только сейчас Идомар вспомнил, что еще не спросил Аспа, знал ли тот тогда, тем вечером в другом мире. Но сейчас спрашивать его было бессмысленно.

Теперь облако рассеивалось, оставляя после себя черный камень, и тела трех Ферунадаров исчезли вместе с ним. Движение в потолке — и все кончено.

«Продвинутое экарисаж», — усмехнулся Асп, но дверь перед ними открылась, и три фигуры в белых одеждах, на груди которых не было красного цветка, а только бессмертные глаза Скова, вышитые фиолетовым, сели на черный каменный стол, возведенный, словно кафедра.

Их лица были закрыты белыми капюшонами с отверстиями для глаз.

«Мы, Ферунадары Арита, — сказал человек посередине тем же голосом, который мгновение назад эхом разнесся по черному залу, — спрашиваем: Idomar av Solg su Saro, приняло ли ваше молчание образ судьбы для Asp av Tald su Arit?»

Идомар колебался, все еще держа в руке красный пистолет.

«Боюсь, тебе все-таки придется меня убить», — прошептал Асп, стоя рядом с ним в тишине темного зала Ориала.

В тишине запретной планеты. Вечности.

Scat More

МОР, Скат, родился в 2553 году в Гёттингене, Соединённые… Европейские Штаты. Эта противоречивая фигура могла бы положить начало эре трансгалактических путешествий после открытия (в 2588 году) принципа, который он назвал «галактическим скачком», но отказался обнародовать его, предпочитая оставить за собой исключительное право на «почти мгновенное» путешествие за пределы Галактики. (Говорят, что принцип «галактического скачка» был описан в завещании С.М., спрятанном в неизвестном месте на Луне, и что его первооткрыватель предпринял все меры, чтобы его зачитали вслух на «Космовидении», как только его смерть была официально подтверждена.)

Малоизвестные биографические данные. После окончания Института космических полетов в Женеве (с отличием) он был женат несколько раз (в биографиях упоминаются два брака, заключенные на Земле, один на Марсе, один на Ганимеде, но этот список не является окончательным) и провел почти всю свою жизнь в космосе. Он опубликовал множество работ ( «Трансгалактика», краткая история внегалактических цивилизаций ; «Человек и его космические соседи » ; «Будущее человечества » и др.), которые вызвали как полное одобрение, так и абсолютное отрицание, положив начало знаменитой «Полемике галактик» между сторонниками С.М. и теми, кто видит во всех его работах лишь огромную мистификацию, ставящую под сомнение сам принцип «галактического скачка».

Фактически, поскольку он долгое время находился среди людей, не принимал посетителей, а его последняя работа была опубликована в 2623 году ( «Достопримечательности в космосе »), нет достоверной информации о том, жив ли он до сих пор. Однако его завещание (если таковое действительно существует) не было доведено до сведения Бюро.

Герой или искатель приключений, учёный, ужаснувшийся последствиям своего открытия, или просто мистификатор, С.М. остаётся легендарной фигурой благодаря знаменитой серии популярных фильмов «Новая Одиссея» и бесчисленным биографиям и исследованиям, посвящённым ему (такими исследователями, как Амос Гральди, Пер Манал, Торк Варсира и др.). «Внегалактические объекты», якобы привезённые С.М. из своих путешествий, выставлены в музее в Гёттингене, созданном дарителем, и продолжают подпитывать споры вокруг одной из самых загадочных фигур нашего времени.


Отрывок из справочника «Кто есть кто».

тираж 2634 экземпляра


Фонтан исчез. Солнце внезапно стало слепить, и Ральт почувствовал на себе нашествие множества неприятных запахов (мусор, прогорклое масло), смешанных с волнами аромата кулинарных специй и незнакомых духов. Ветер поднял клубы пыли, булыжники исчезли вместе с фонтаном, и он остановился на истоптанной земле новой площади, где суетились мужчины в коротких туниках до колен. У большинства из них были округлые бороды и длинные волосы, торчащие из-под красочных тюрбанов; почти все несли трости с вырезанными на рукоятках изображениями баранов, ястребов или цветов. Он повернул голову и увидел, что дворец Скат Мор тоже исчез, вместе с черными ступенями, на которых еще мгновение назад разговаривали Ор-алда и Идомар. На его месте появилась бесконечная побеленная стена. В ужасе он подбежал, коснулся шершавой поверхности, нагретой солнцем, ударил по ней кулаками и со всем телом швырнул ее в стену, но стена оказалась не иллюзией.

«Да пребудет мир Набу с тобой и вокруг тебя», — раздался голос (Ральт увидел старика, сгорбившегося в тени стены рядом с полной корзиной). «Какой злой дух мучает тебя, странник? Ты можешь знать его, он может скрывать свое имя, но я знаю ашипу, который может изгнать его».

В замешательстве Ральт присел на корточки и прислонился спиной к стене.

«Где я?» — спросил он, и, услышав странные звуки, которые издавал, понял, что старик обратился к нему на языке, не имеющем ничего общего с галактическим языком, и ответил ему тем же самым.

«Я пойду искать ашипу », — решил старик и начал подниматься. «Желчь Эа, утуку или эдимму , держись от меня подальше…»

«Подожди!» — взмолился Ральт. «В его голове бешено крутились какие-то шестеренки, и вдруг, пораженный легкостью, с которой слова вырывались из его уст, он начал приказывать: «Меня похитили разбойники. С завязанными глазами. Не знаю, сколько дней и ночей они тащили меня по дорогам, пока не развязали мне глаза и не отпустили, то есть мне удалось сбежать, да, я воспользовался неосторожностью того, кто меня охранял, и сбежал. Вот почему я не знаю, где я, и умоляю тебя, старик, открой мне глаза».

«Сам Бель-Мардук направлял твои шаги», — ответил старик, с удивительной легкостью принявший вымысел, и снова сел. «Что касается меня», — и он указал на набитую корзину, прислоненную к стене, — «я старый Набу-баллит, знаменитый торговец священными и светскими песнями, известный во всех уголках света, и мое самое заветное желание — чтобы ты купил одну из моих песен. У меня есть «Господи, твоя любовь — аромат кедра» и «Вот, приходит бог раздора, повелитель битв» , но если твое сердце потянет тебя, у меня есть и « Я видел двух куртизанок на улице» или «Ах! как сильна, ах! как блистательна». Реши же, чужестранец, чтобы, вернувшись на родину, ты мог похвастаться тем, что привез с собой все самое новое и желанное в славной крепости, не зря называемой Божественными Вратами, Баб-или».

"Баб-ор?" — воскликнул Ральт.

Но это безумие. Вавилон. Вавилон. Возьми себя в руки. Я сижу в тени стены в Вавилоне. Я говорю по-вавилонски с вавилонянином, и вавилоняне проходят перед моими глазами. Арла, Скат Мор, Ор-алда и Идомар — теперь лишь воспоминания об именах, именах, которые еще не были произнесены.

«Вы, должно быть, вошли через врата Иштар, — серьезно подтвердил Набу-баллит, — и вы находитесь на процессионной дороге, по праву называемой « Пусть ни один враг не ступит на нее» . Перед вами, странник, храм с воздвигнутой головой Эсаджила, рядом с которым вы видите храмовую гору Экур, храм-фундамент неба и земли Этеменанки, возвышающийся на семь этажей, которые, взгляните на них, чудесно расписаны белым, черным, красным, а затем снова белым, оранжево-красным, серебряным и золотым наверху, где скрыто божественное ложе с его роскошными кроватями и золотым столом. За Эсаджилой находится Евфрат. Наполните свои глаза, странник, и помните, ибо никто нигде не воздвиг более великолепного жилища в честь богов. И это еще не все. В знаменитой крепости Бабили со ста воротами вы найдете пятьдесят три храма великих богов, пятьдесят пять часовен Мардука, триста часовен земных божеств, шестьсот часовен небесных божеств». Единицы, сто восемьдесят алтарей богини Иштар, сто восемьдесят алтарей богов Нергала и Адада, и двадцать алтарей других богов. Поэтому, чужеземец, Баб-или — это пуп земли, и поэтому боги Иджиджи и Ануннаки смотрят на него с благосклонностью, да взглянет на нас Набу, сын Мардука.

Набу-баллит, обрадованный увиденным, погладил свою пепельно-кудрявую бороду, искоса взглянул на незнакомца, настолько ошеломлённый всем, что узнал, что замолчал, видимо, оценивая расстояние между великолепием людей с тёмными волосами и ничтожностью бездомных, аморитов, хурритов, лулубеев, касситов или эламитов, из рядов которых он, вероятно, и происходил. Но поскольку он не забыл своё ремесло, старик не позволил ему долго предаваться восхваляемому поклонению Баб-или и Мардуку, которое было малополезно для простого человека, бедного мушкину , живущего продажей песен, которые были в моде много лет назад.

«Как я и говорил тебе, странник, — начал он, — мое сердце желает угодить тебе, купив песню, которая тебе дорога, чтобы ты мог отдать ее той, за кого молишься Иштар. И я отдам ее тебе , о Садовник Желаний , попросив взамен всего лишь ману ячменя?»

Покопавшись в своей корзине, Набу-баллит нашел искомую песню и вручил Ральту печеную глиняную курицу, на которой заостренный кончик тростника вырезал ряды отметок, напоминающих следы от клиньев, изогнутых самым разным образом. Вокруг них постоянно жужжали мухи. На стенах и утрамбованной земле площади тени и солнечные пятна контрастировали настолько ярко, что казалось, будто они нарисованы аппликацией.

«Я сам придумываю слова к песням», — рассеянно сказал Ральт, размышляя, не стоит ли ему отойти от стены, которая служила фасадом дворца Ската Мора, его единственной связи с миром, из которого он пришел.

«Слова цвета лазурита, слова цвета золота, — воскликнул старик. — Наша встреча — одна из полезных встреч и предвещает долгосрочные отношения. Как тебя зовут, странник, покинутый богами по воле Мардука?»

— Ральт.

«Ра-лит?... Что ж, Ра или Ре — это имя, которое фараон дал знаменитому Шамашу, богу Солнца! Во имя Эа, умоляю тебя, не говори мне, что ты снова пришел из страны черной грязи и что разбойники утащили тебя с собой через всю пустыню печального Амурру...»

«Я приехал издалека, Абу-баллит», — вздохнул Ральт.

И ему даже в голову не пришло улыбнуться, подумав, что старик рядом с ним не подозревает о дополнительном измерении, благодаря которому время увеличивает его расстояние в пространстве. Удивлённый старик покачал головой, рассеяв тем самым облако мух, привлечённых маслом, которым он смазал волосы. Неужели это беглый раб? Но незнакомец не брил голову и, казалось, не был помечен. От Набу-баллита нельзя было ожидать знания способа, которым фараон помечал своих рабов, и его мало волновал фараон. Мардук проводил беглеца. Он решил воспользоваться случаем.

«У каждого сердца есть свои тайны», — сказал он. «Тем не менее, я открою тебе своё сердце, странный Ра-лит. Видишь ли, хотя по мудрому закону торговцев я хвалю свои товары, мои песни больше не пользуются спросом. Люди слушали их так много раз, что устали, как лягушки в болоте… Но я прожил долго, и в богатых домах Баб-или меня знают. Мне достаточно появиться у дверей и крикнуть: «Знаменитый Набу-баллит прибыл с корзиной, полной священных и светских песен», и тут же появляется пузатый евнух, который часто приглашает меня даже к своим госпожам, завернувшись в дорогие вуали. «Разве Неграл и Эрешкигаль ещё не затащили тебя в аралу ? » — шутливо спрашивают они меня, после чего хотят, чтобы я показал им новые песни. Это, Ра-лит, вечная заноза в моей плоти, откуда берутся новые песни? Писарь Кидинну переписывает для меня одни и те же слова столько, сколько я себя помню… А теперь Эа Сам Бог привёл тебя на мой путь, отец новых слов, и от нашего союза потечёт мёд и молоко. Придумай для меня новые песни, благословенный, и я буду продавать их с торговым мастерством, в котором никто не превзойдёт меня, и мы разделим выручку, и нам не будет недостатка в ячмене, оливковом масле, пиве, луке или шерсти. Кидинну напишет наш договор, и Эа и Набу благословят его, ибо мы непременно принесём им в жертву козу, если найдём её дешевле, в чём я не сомневаюсь. Ты доволен? И благодаришь ли ты мысленно своих богов, которые привели на твой путь единственного человека, который тебе нужен?

Ральт слушал его одним ухом, но чем больше старый болтун раскрывал свои мысли, тем яснее он понимал, что предложение старика позволяло ему выжить в древней крепости, куда его занесло прихотью Ската Мора. Он не мог бесконечно оставаться у земляной стены, ожидая появления дворца. Однако он не сомневался, что Скат Мор будет знать, что делать, если захочет вернуть его в то время, из которого он его изгнал. Всё было возможно. Но почему он не сдержал своего слова? Бронзовая статуя Арлы была обещанием, знаком того, что андроид из офиса с голограммами не солгал. Неужели им суждено встретиться на улицах Вавилона? «Я в Вавилоне», — снова сказал он себе, словно пытаясь убедить себя. Проходивший мимо внушительный мужчина был вавилонянином, повторил он, глядя на его прямоугольную бороду, на тунику из отбеленного льна, доходившую до щиколоток, поверх которой он носил другую, шерстяную, с красной бахромой и вышивкой. Тоска по Арле затуманила его зрение, и он закрыл глаза.

«Куда она затонула, Ра-лит?» — с тревогой спросил старый купец, ожидая ответа.

«Я здесь, не бойся. Я придумаю для тебя новые слова», — заверил его Ральт, гадая, какие стихи могли бы прийтись по вкусу знатным клиентам Набу-баллита.

«Благословенна Эа. С этого момента, сын мой, ты богат. Но, как я вижу, ты еще молод, поэтому возьми корзину с черепицей, чтобы мой ум мог плодотворно трудиться, не обремененный никакими заботами».

И вот, бросив в корзину табличку с песней «О садовник желаний» , Набу-баллит со стоном поднялся и взял свой посох, а Ральт потянулся к корзине. И тут всплыло забытое воспоминание о годах, оставшихся в прошлом, о другом времени, о будущем мира, в котором он оказался.

— Висячие сады… Существуют ли они?

«Почему вы остановились?» — спросил старик, повернув голову. «Они, конечно, существуют, как же их может не существовать?... К царскому дворцу, возле ворот Иштар. Но теперь нам нужно найти дупшарра , писца Кидинну, и все знают, что его можно найти у Эли-Эриши, трактирщика».

И вот они сошли с маршрута процессии и, двигаясь по боковым улочкам, словно по извилистым туннелям, минуя лишь глухие стены (все дома выходили в сады или внутренние дворики), наступая на мусор и отпугивая тощих собак, которые лаяли вокруг, вышли на берега Евфрата.

Мутные воды лениво текли, и от них поднимался запах болота, запах мокрой земли и влажной травы. Кое-где образовывались водовороты, рыбу выбрасывало на берег и отпускало с плеском. Ральт был поражен множеством судов — куфе (большие круглые корзины, сплетенные из тростника, с кожаным дном, забитые патокой и шерстяными тряпками, смешанными с глиной и смолой) или келек-и (тростниковые плоты, под которыми были привязаны надувные меха), — которые осмеливались спускаться по реке, хотя моряки использовали для управления только шесты и лопату. Их главная задача, насколько он мог понять, заключалась в том, чтобы не дать круглым куфе вращаться вокруг своей оси.

Немного дальше, перед храмами, которые показал ему Набу-баллит, набережная была укреплена большими плоскими черепицами, скрепленными смолой, а там, где они высадились на берег, утки бродили по воде, таща за собой обломки коряг. Двое мужчин топтали ногами кучу глины, смешанной с соломой, а рядом с ними на солнце сохли коричневые кирпичи, вынутые из форм. Слепой, присев на корточки, покачивал тюрбаном в такт мелодии, которую он извлекал из своей флейты; мимо проходили люди с рыболовными сетями, в которых еще плескалась рыба, другие разгружали фрукты и птиц из вытащенных на берег куфе ; торговцы распевали хвалебные речи о своих ячменных и кунжутных лепешках, предлагая сладости, отпугивающие мух; парикмахеры укладывали кудрявые бороды и волосы в пучки; Один из пациентов вырывал коренной зуб, а тот кричал, словно его разрывали на части; надзиратели угрожали палкой; дети гонялись друг за другом у ног прохожих, все громко разговаривали и кричали, ругались, шутили, размахивали руками – настоящий вавилонский переполох , подумал Ральт, захваченный, сам того не желая, волнением времени, от которого он даже не знал, сколько тысячелетий его отделяло. Мимо проехал белый осёл, и Ральт ударил по одной из нагруженных корзин животного, получив в ответ длинное проклятие от молодого человека, управлявшего ослом, который вспоминал замысловатые инцестуозные связи, которые, должно быть, были у его матери в ловушке, вырытой в песке бесплодной Амуррии.

Набу-баллит наконец остановился перед воротами, над которыми покачивалась глиняная табличка с изображением газели — знак трактирщика; слово «цабиту» означало и газель, и трактирщика. Они вошли во двор, в который выходили три комнаты с глинобитными стенами и циновками. Все полы были оштукатурены глиной. Глиняные блоки, на которых были сплетены циновки из папируса, служили стульями и столами, а колонны из финиковых пальм поддерживали побеленные потолки, защищенные соломенной крышей. Во дворе, у одной из стен, глиняная печь без дымохода извергала дым, который, казалось, никого не раздражал; топливом служили тростник и сухой навоз. Несколько мужчин пили и перешептывались, склонив подбородки над глиняными кубками, а во дворе крупная женщина наливала пиво из кувшина, почти полностью закопанного в землю. Другие кувшины, также закопанные в землю, но закрытые тяжелыми крышками, были выстроены вдоль стен.

«Ополосните губы в кувшине», — сказала женщина, протягивая его молодому человеку с сонными глазами и едва отросшими усами.

Ральт узнал, что это был сын предприимчивого Эли-Эриши.

«Мир животворящим сосудам и их госпоже», — сказал приближающийся Набу-баллит, и Эли-эриша встала и улыбнулась ему, обнажив свои большие, редкие зубы.

У него было круглое, темное и, казалось, маслянистое лицо, в котором блестели живые черные глаза, белки которых были цвета старой слоновой кости.

«Добро пожаловать, Отец Песней. Пиво, кунжутное или финиковое вино, сладкое или ферментированное? У меня есть семикратно хорошее вино, из которого сейчас пьёт Кидинну».

«Мы искали его. И сегодня для нас радостный день. Дайте нам вина в семь раз лучше, не добавляя в него воды в семь раз хуже, по обычаю трактирщиков, от которых Шамаш отворачивается».

Эли-Эриша удовлетворилась улыбкой, а Набу-Балит повел Ральта за собой и направился в крошечную комнату, где перед кувшином и чашкой стоял полный мужчина средних лет. Он видел, как они приближаются, но не двинулся с места, чтобы показать, что это не просто какой-то мужчина.

«Да пребудет с тобой мир Набу, большеухий дупшарру», — ласково сказал старый купец.

На самом деле, уши Кидинну, по крайней мере, насколько их можно было разглядеть из-под великолепного тюрбана, закрывавшего его лоб, были необычно маленькими, но поскольку большие уши считались признаком мудрости, Набу-баллит знал, что это не вызовет возражений.

— Новых песен я не нашел, — ответил продавец, не поднимая глаз от пустого стакана, — и, кажется, старые вы не продали.

«Их больше никто не покупает, — вздохнул старик. — Но сам Бель-Мардук направил шаги этого Ралита к Бабили, и из его уст будут лететь новые песни. Поэтому я пришел к вам с просьбой заключить контракт, источник бесчисленных прибылей».

«Все контракты, которые я заключаю, благословлены», — механически произнес шишко. Затем он спросил: «Ра-лит? Ты из страны черной грязи?» Он выглядел скучающим и прикусил свои красные губы, которые похотливо изогнулись между черной бородой и усами, пропитанными семикратным куском хорошего вина трактирщика.

«Вы говорите на языке темноволосых так же хорошо, как и мы с вами», — снова сказал старик, и самодовольный писец соизволил вяло спросить:

«Как он этому научился?»

«Бог с сияющими глазами может всё», — ответил на этот раз Ральт, сдерживая улыбку.

В мире, откуда он пришел, бога звали Скат Мор, но Кидинну и Набу-баллит склонили головы, оценив ответ, ибо Эа, бог, правивший Апсу , жидкой бездной, в которой плавал мир, был богом знания, и его глаза, как известно, сияли мудростью.

Сын трактирщика принес новый кувшин и две глиняные чашки.

«Эли-Эриша спрашивает, хотите ли вы хлеб и лук? У нас есть чечевица, рыба и свежежареная саранча».

«Сегодня радостный день», — повторил Набу-баллит, потирая руки. «Жареная саранча улучшит вкус вина не в семь, а в девять раз».

Затем, увидев, что мрачный Дупшару соизволил облизнуть свои жадные губы, он сел за стол и указал Ральту на место рядом с собой.

«Вино и всё остальное оплачивают труд Кидинну», — напомнил ему писец, и старик быстро согласился.

«Пусть его трость начертает еще сотни скрижалей, тщательно хранящихся в храме Шамаша!»

«Слова этого Ра-лита, — продолжал Кидинну, — будут положены на знакомые мелодии. Их нужно будет написать искусно, так, чтобы символы не накладывались друг на друга, а строки плавно перетекали одна в другую, доставляя удовольствие глазам и облегчая чтение. Это тяжелая работа, и трети заработка едва ли хватит на оплату труда писца».

«Это очень много», — с ужасом воскликнул старик. «Помни, что Набу всё видит и всё знает. Дупшарру, которому нет равных, живёт не только за счёт записи песен, а старый торговец песнями не имеет других средств к существованию. Одна пятая».

«Это мелочь», — нахмурился Кидинну. «Чтобы стать писцом, нужно просыпаться с восходом солнца. Пусть Набу и Ташметум даруют тебе большие уши, пусть ты не забудешь ни одного из более чем трехсот знаков, которые ты усердно изучал годами в доме из черепицы, где твой старший брат орудует кнутом. Одна треть».

Финиковое вино было крепким, и Ральт слышал их переговоры, словно во сне, и следил за движениями трактирщицы и ее сына в залитом солнцем дворе. Смесь наивности и хитрости Набу-баллита и Кидинну поразила его: ни один из них не сомневался в его таланте и не пытался его доказать. А старик воспринял историю о своем похищении разбойниками всерьез. Но они говорили витиеватым языком и умели защищать свои интересы гораздо лучше, чем он, спустя тысячи лет, смог защитить свои. Затем, беспокойно, он снова задумался, какими стихами он мог бы их им наполнить, но даже его беспокойство было нереальным, все казалось шуткой, сном, несмотря на запахи и жару, несмотря на вино. Может быть, Арла ждет его в одном из скромных домов Вавилона? Он закрыл глаза и увидел жест, которым она откинула локоны назад к вискам, обнажив лоб, и его сердце сжалось, его захлестнула волна нежности, грусти и тоски.

Набу-баллит и Кидинну наконец пришли к соглашению и договорились о четверти суммы, и когда Ральт открыл глаза, он увидел, что у ног писца тоже стоит корзина. Он вынул мокрую тряпку, достал из корзины комок мягкой глины и тростниковую палочку с заостренным кончиком. Он размял глину в прямоугольный комок, разгладил его, затем повернул табличку в руке так, чтобы отпечатывать клинопись под разными углами, как было предписано, и, надавливая на кончик палочки, написал ряд вертикальных и горизонтальных знаков. Прищурившись, он работал быстро, кончик языка едва заметно двигался в уголке рта. Набу-баллит внимательно наблюдал за движениями Кидинну, его лицо выражало глубокую сосредоточенность.

— Итак, — довольно сказал Кидинну, — вот оно: — «Набу-баллит, Кидинну и Ра-лит объединили свои силы, чтобы первый мог продавать песни, написанные вторым и сочиненные третьим. Соглашение заключено: Набу-баллит получит половину прибыли, Кидинну и Ра-лит — по четверти. Брат не будет говорить против брата. От имени Шамаша, Эа и Набу они поклялись перед свидетелями Эли-эришей и Шапик-зером». Призовите свидетелей.

Ральт не возражал, ибо всё это казалось ему игрой, а Набу-баллит отправился к трактирщице и её сыну, в то время как Кидинну приготовил ещё три таблички и проштамповал на них тот же текст. В присутствии свидетелей он снова прочитал его, и все подняли правые руки и поклялись, затем прижали свои перстни-печатки к основанию договора. Ральт нарисовал голову с длинными волосами, и Набу-баллит пообещал заказать для него печать на первые заработанные им деньги. Наконец, четыре таблички разложили на солнце для просушки, каждый из партнёров должен был оставить себе одну, а Кидинну — четвёртую в архиве храма Шамаша. О козе, которую предстояло принести в жертву, больше не упоминалось, но они всё равно ели и пили. Набу-баллит был в кредит.

* * *

Сгущались сумерки, или, как говорил Набу-баллит, приближалась богиня Гула. Становилось холоднее. С Евфрата дул влажный ветерок, и вавилоняне забирались на плоские крыши зданий, чтобы глубоко подышать свежим воздухом. Кое-где доносились звуки арф и стоны флейт. Вскоре появились первые рабы с факелами, чтобы осветить путь своим хозяевам. Улицы опустели. Лаяли собаки.

Кидинну отправили домой, потому что его ноги были переплетены, и он пел « Твои груди, жаждущие ягнята» , что так обрадовало Набу-баллита, что тот осмелился поцеловать его в обе щеки. Семикратное хорошее вино сыграло еще одну шутку над писцом, который забыл о собственном достоинстве и склонился, чтобы рассказать о том, что произошло неделей ранее на новогоднем празднике Акиту , когда, как известно, пастух во главе стада, царь, возвысивший голову над всеми царями, сам стал Бел-Мардуком и возглавил первоначальную битву — убив Кингу, предводителя армий древнего чудовища Тиамат, тело которого он разрубил надвое и создал из одной половины неба, а из другой — землю.

«Всё неопределённо, ничто не вечно», — с горечью перебил Набу-баллит, чувствуя необходимость объяснить Ральту, что первоначальная битва и сотворение мира должны повторяться в начале каждого года, чтобы мир существовал и времена года следовали своему ходу, чтобы жизнь каждого бога и каждого человека продлевалась на плитке судьбы ещё на один год.

Разгневанный прерыванием, Кидинну пригрозил больше ничего не говорить, и старому купцу пришлось умолять и уговаривать его успокоить. Скрестив ноги, писец затем раскрыл, что верховный жрец, уригаллу Этиль-пи-Мардук, встретил царя во дворе храма с высоко поднятой головой и, чтобы показать, как было принято, что с приближением конца года царь больше не царь, взял свои знаки отличия — скипетр, венец, арфу и корону — и положил их на стул перед статуей Бел-Мардука, сияющей под балдахином, под его золотым небом. Затем, как обычно, он ударил царя по лицу, вырвал ему уши и заставил его встать на колени перед богом, чтобы исповедаться (здесь Кидинну зачитал отрицательный текст предписанного исповедания, многозначительно моргая, гримасничая и дергая себя за бороду:

Я не согрешил, владыка этой области, я не был равнодушен к тебе, я не разрушил Бабили, я не приказал его снести, я не потряс Эсажилу, я не нарушил обычаи, я не ударил подданного, я не унизил его ничем, владыка, я думаю о Бабили, я не разрушил его стены...) , но царь не мог плакать, плохой знак, известный даже детям, знак того, что бог разгневан, знак того, что враги восстают и что конец его правления близок.

«Мардук, защити нас!» — в ужасе воскликнул Набу-баллит, заламывая руки. — «Почему царь не заплакал?»

«Уригаллу мог бы ударить его чуть слабее», — засмеялся Кидинну, всхлипывая. «Ты думаешь, если тебя сильно ударят, ты не заплачешь?... Но Син-иддинам, ашипу, который рассказал мне эту историю, наблюдал за ними».

«Как он мог это смотреть, если никому не разрешалось присутствовать?»

Кидинну плюнул, и его лицо мгновенно обрело достоинство:

«Глупец, старик», — сказал он с презрением. «Син-иддинам спас мир», — затем он шутливо объяснил: «Достаточно было дать уригаллу кусочек луковицы, которой Этиль-пи-Мардук протер глаза царя, и все закончилось благополучно. А судьба богов, мира и каждого из нас троих зависела от луковицы ашипу».

«Черные, мрачные дни», — воскликнул Набу-баллит, затем, повернувшись к Ральту, дрожащим голосом прошептал: «Ужасные времена, сын. Если царь и уригаллу лгут…» — и, потянув Кидинну за рукав, прошептал: «И Мардук позволил себя обмануть? Царь взял его за руку и дал ему власть еще на год?»

«Весь мир лжёт», — усмехнулся писец. «Как Мардук возвысился над другими богами? Как Адапа потерял своё бессмертие?»

Заткнув уши, Набу-баллит быстро произнес заклинание и поспешил попрощаться с писцом, чьи красные губы были источают богохульство. Он шел рядом с Ральтом, спотыкаясь на выбоинах улиц, когда позади них снова раздался голос Кидинну, насмешливо напевающего: « Аромат кедра – твоя любовь, мой господин!»

«Сегодня жив, но завтра мертв», — прошептал Набу-баллит, слова пословицы. «Глупый и грешный, что он думает, что боги дадут ему жизнь?... Ра-лит, сын мой, от всего сердца твоего, от всего твоего престарелого сердца, умоляю тебя, не верь ничему из того, что ты слышал, ибо это был не Кидинну, а семикратное хорошее вино — семикратно проклятое да будет оно — которое говорило из его уст. Боги видят и взвешивают, но ты, неопытный странник, должен понять...»

Ральт не счёл необходимым указывать на то, что он противоречит сам себе, осуждая писца именем богов, а затем оправдывая его их именем, поэтому он сказал что-то успокаивающее. Но Набу-баллит ещё долго продолжал сетовать, жалуясь на развращенность времени и исповедуя свой благочестивый страх перед могущественными Иджиджи, богами, которые создали человека из глины и крови Кинду, чтобы тот служил им и приносил им жертвы.

«Это напоминает мне, что нам тоже следует принести в жертву козленка Шамашу, о, какие же мы грешники», — простонал старик. «Видишь ли, сынок, мы все окутаны грехом, словно мягким шерстяным плащом. И я не удивлюсь, если боги пошлют нам еще один потоп, подобный тому, что вызвала Иштар. Интересно только, где мы найдем новую Ут-Напишти, способную построить новый ковчег…»

Набу-баллит говорил без умолку, но Ральт предпочитал наблюдать за тем, что еще мог разглядеть в вавилонской ночи. Хотя они вышли на более широкую улицу, они все еще шли между двумя рядами побеленных стен, не прерываемых окнами, монотонность которых нарушали лишь деревянные двери и некоторые ниши на разном расстоянии, некоторые не очень глубокие, создающие игру света и тени даже сейчас, когда полная луна заливала древнюю крепость. Тут и там, в более глубоких нишах, медитировала статуя какого-то бога. Он видел дома с тремя и четырьмя этажами, с плоских крыш которых звучали флейты и били барабаны; дважды он отступал в сторону, чтобы пропустить носилки, которые несли на плечах четыре раба с бритыми головами и коронами, выжженными раскаленным железом; факелоносцы расчищали путь для носилок, опущенные занавески которых, однако, не позволяли увидеть лицо человека внутри.

Затем они подошли к большим воротам, оба крыла которых были широко распахнуты. Факелы вырывали двор из тьмы, и Ральт на мгновение замер, пораженный суетой толпы.

«Ты молодец, что остановился, сын мой, — сказал благочестивый Набу-баллит. — Ты ещё молод и должен принести жертву Иштар».

Не зная, где он находится, Ральт позволил себя затащить в комнату. Только тогда он увидел, что весь двор был разделён толстыми верёвками на бесчисленные извилистые коридоры, по которым двигались мужчины. Другие верёвки ограждали пространства, в которых стояли женщины. Все они были обвязаны верёвками, а рядом с ними стояла чаша с тлеющими углями, в которые время от времени бросали что-нибудь маленькое, что потрескивало при соприкосновении с углями и привлекало внимание тех, кто шёл по коридорам между верёвками.

«Что это здесь?» — спросил Ральт, и Набу-баллит ответил, что находится в храме Иштар.

«Вот святые хариматы , — продолжил он, — те, для кого Иштар сохранила мужчину, предав его в свои руки как добычу. Как видите, они бросают оливковые косточки в огонь и сжигают их в честь богини. Вам достаточно бросить столько, сколько сочтете нужным, в подолы той, которая вам нравится, и произнести слова: «Я призываю явление Иштар в тебе» — каждая из хариматов сопроводит вас к ложу любви. Не бойтесь, что вы дадите ей слишком мало, малое свято, и ни один харимат не пренебрегнет им, ибо оно здесь как жертва любви, во славу Иштар».

И действительно, словно подтверждая его слова, мужчина, чье пухлое тело источало аромат кедрового масла, которым он был помазан, совершил предписанный ритуал перед Ральтом, и избранница быстро поднялась, бросив победный взгляд на тех, кто все еще ждал рядом с ней. Разгневанные, они бросили в огонь несколько оливковых косточек, чтобы шум привлек их взгляды, и в этот момент грациозным жестом поправили свои туники. Все еще ошеломленный, Ральт не мог не улыбнуться.

«Не торопись, сынок, — посоветовал Набу-баллит, отводя его в сторону, — у тебя есть время сделать мудрый выбор. Хотя это и жертва, Иштар не помешает тебе сделать её как можно более приятной».

Они продолжали идти вдоль натянутых канатов вместе с остальными. Всё делалось надлежащим образом при свете факелов, жестами и разговорами хариматов всех возрастов, и, как было очевидно по их одежде, представители всех социальных слоёв соблюдали меры, предписанные священным характером этого места. Временно образовавшиеся пары незаметно удалились, пока не скрылись в комнатах, окружающих храм.

Ральт пересёк весь двор и приближался к одной из стен священного здания, когда нож вонзился ему в поясницу. Боль перекрыла ему дыхание, и его обдало ледяным потом. Он хотел убежать, но не мог сдвинуться с места. Кто-то толкнул его сзади. Он застонал и начал задыхаться. Он пошатнулся.

"Ра-лит", - сказал старик, схватив его за локоть.

Там, прижавшись спиной к стене, стояла Арла. Опоясанная веревкой, окруженная веревочной оградой, как и все остальные хариматы, она как раз бросала камень в горшок с углями.

Боль исчезла так же неожиданно, как и появилась, прежде чем Ральт узнал женщину. Сердце Арлы и его билось радостно, наконец-то , и в отчаянии, не так ли? Скат Мор , Скат Мор , неверие, страх и отчаяние снова, счастье и отчаяние, когда он убирает руку Набу-баллита и шагает к Арле, как делал это много раз во сне. Он больше не спит, Арла действительно здесь (действительно? В Вавилоне?), и из страха, что это все-таки не она, из страха, что это она, Арла , фонтан , статуя , Арла , он не чувствует, как по его лицу текут слезы, и не видит мужчин, которые с удивлением поворачивают свои бородатые головы в разноцветных тюрбанах, и не слышит слов, бормочущих Набу-баллита. Он дрожит, не в силах произнести ни слова, останавливается и хватается за веревку обеими руками.

«Хочешь ли ты принести жертву вместе со мной, незнакомец?»

Голос. Движения. Арла.

«Арла!» — крикнул он, тряся веревку, разделявшую их. «Посмотри на меня, я Ральт…»

И он увидел её испуганной, с поднятыми руками, словно она пыталась защититься от удара. Его взгляд привлёк бусы, которые она носила на шее, — бусины из расписной глины, словно из другой эпохи.

«Успокойтесь, — сказал Набу-баллит, — это всего лишь довольно слабая харимата, пусть Иштар простит нас… Призовите ашипу, добрые люди. Сегодня, с самого утра…»

Затем он поднял веревку и бросился в загон, вытянув руки и дрожа, а Арла кричала, закрыв лицо руками.

"Арла, ты боишься?" От меня? Арла…

Рыдая, он упал на колени и кончиками пальцев коснулся руки, которой женщина защищалась. Она отшатнулась, словно обожженная. И он закричал:

«Неужели нет никого, кто мог бы поймать безумца, осквернившего храм Иштар?»

И множество рук потянулось к веревке, и Ральт почувствовал, как его хватают за воротник, за плечи, за волосы.

— Ра-лит… ашипу… люди…

А потом всё на долю секунды окаменело, но он не видел этого окаменения, потому что в его глазах мелькнул лишь образ Арлы — Арла, прижавшаяся к стене, Арла, кричащая с открытым ртом. У него не было времени удивляться тому, что он не слышит её крика и что всё вокруг ослепительно белое. Она рухнула на белоснежный песок, далеко от Арлы. Почему? Почему?

"Почему?"

И ему казалось, что его крик разносится под белым небом.

Космоспект

Кроме того, мы хотели бы обратить ваше внимание на то, что в отсутствие прецедента мы освобождаемся от любой ответственности за возможные последствия этой инициативы, которые мы можем охарактеризовать только как прискорбные. Поскольку она нарушает условия договора, она, естественно, освобождает нас от любых юридических осложнений.

Также считаем необходимым отметить, что в соответствии с установленной практикой все ваши разговоры с нашим адвокатом записываются, чтобы мы могли в любое время предоставить доказательства вашей полной удовлетворенности, которую вы неоднократно выражали в отношении того, как мы выполнили свои обязательства.

Мы заявляем как само собой разумеющееся, что будем и впредь соблюдать положения, предусмотренные во всех пунктах договора типа 512, составленного соответствующими службами, и просим вас принять эти заверения и т. д.

Выдержка из копии «Официальных уведомлений», приложенной к делу № 43 архива «Космоспектра».


Трое Ферунадаров ждали ответа.

- Да.

«Ответ нас удивляет. Asp av Tald su Arit призывается вместе с тобой».

«В Вавилон», — автоматически произнес Идомар, тщетно пытаясь найти выход из ловушки, которая снова для него готовилась.

«Разве вердикт Ориала не действителен для всех миров?»

Либо я, либо он. Асп однажды отказался. И в любом случае, облако снова сотрет неподходящий вариант. Он еще не предстал перед судом и не знал, является ли облако частью непредсказуемой реальности запретной планеты или...

«Ну?» — прошептал Асп, и Идомар услышал собственный голос.

«Приговор приведён в исполнение. Если что-то и не имеет силы, так это этот мир».

Время. Чтобы выиграть время для нас обоих.

«Это облако… оно появляется здесь, на Марсе?» — спросил он сквозь стиснутые зубы.

«Насколько мне известно, нет», — ответил Асп тем же тоном.

«В глазах Скова этот мир ничем не отличается от других. Мы, Ферунадары Арита, приняли решение».

Человек в белой мантии достал из рукава кинжал и положил его на стол. Но Идомар больше ничего не спрашивал.

«В этот раз ты знаешь наверняка», — сказал Асп.

Стоя рядом, они смотрели на кинжал.

"Сейчас! Сюда!" — приказал мужчина в белой мантии.

И Идомар снова почувствовал тишину, и ему показалось, что она душит его. Он пожал плечами, сунул пистолет в карман, затем скрестил руки. И, не глядя искоса на Аспа, он знал, что воскресший делает то же самое. Но он услышал его шепот, лишенный иллюзий:

«Это не решение вопроса, парень».

Тогда что же это? Если бы он это нашел, Асп не колебался бы.

Ферунадар слева поднялся и взял кинжал. Успокоившись, он обошел черный стол, спустился по ступеням и направился к ним. Незапятнанный, он шагнул вперед, согнув правую руку в локте — ладонь, в которой он держал кинжал, покоилась перед сердцем.

«Интересно, а это тоже может быть решением?» — задумчиво заметил Асп.

Слегка запрокинув голову, он уставился на прорези в белом капюшоне. Идомар почувствовал, как у него увлажнились руки и пересохло во рту.

«Не думаешь ли ты…» — снова начал Асп, но ферунадар уже добрался до него, и кинжал неожиданно быстро сверкнул.

Лицо воскресшего мужчины исказилось. Его руки вцепились в белую рукоять, и, когда он наклонился вперед, Идомару показалось, что Асп вонзил кинжал себе в грудь. Он бросился обнимать его.

Во второй раз прямо на моих глазах. Тело Аспа было тяжелым, и Идомар напрягся, стараясь не отпускать его. Он слышал, как тот скрежещет зубами, изо всех сил стараясь не застонать. Равнодушный, стоящий, словно белая колонна, Ферунадар ждал.

Идомар медленно согнул колени, поддерживая тело, пытавшееся расслабиться, чтобы спуститься сквозь черные плиты в черную дыру, затем сел и положил голову Аспа себе на колени. Капли пота на его лбу больше не были следами от плуга. Он ласкал его горящий лоб, вытирал его движениями, на которые, как ему казалось, он не способен и которые он даже не осознавал. Асп хрипло дышал, розовые пузырьки распускались на его губах. Перед моими глазами, во второй раз. Перед моими глазами. Во второй раз, перед моими глазами. Слова повторялись, отгоняя все остальные, которые он хотел бы выкрикнуть или выкрикнуть, слова приходили и уходили, как рефрен, от которого невозможно избавиться, а Идомар был просто пустой комнатой, в которой слова эхом отдавались, теряли свой смысл и сливали все смыслы в осадок боли.

Он даже тогда не осознавал, что Асп умер, когда встретил тот застывший взгляд, который преследовал его в квартире Марса. В отличие от прошлого раза, теперь он вытянул указательный палец и закрыл веки одно за другим, прикрывая свои черные глаза. И вдруг, там, на холодных плитах, с головой Аспа у него на коленях, тишина перестала его пугать. Это была тишина внутри него. Даже слова растаяли, они больше не гудели в висках, боль больше не нуждалась в их поддержке. Ненужно. Все было ненужно. Главный тюремщик выполнил свой долг. Много позже, измученный, он поднял глаза. И увидел рядом с собой, бледный и прямой, силуэт ферунадара. Он медленно поднес руку к белому капюшону, затем резким движением поднял его и открыл лицо.

Узнав себя в этом человеке, Идомар понял, что снова стал убийцей Асп.


Долгое, сбивающее с толку мгновение он смотрел в зеркало, хотя другое зеркало стояло прямо. Это я. Я. Убийца. Убийца Аспида. Снова. И я знаю, что это не я, а ложь Скат Мора , но боль была не меньше. Я, Убийца. Я знаю, что это не я. Как речитатив. Он почувствовал, как глаза потускнели — два высохших зернышка. Всё в нём высохло. Сердце и лёгкие — пыль. И он упрямо смотрел на себя в другом зеркале, молча в великой тишине.

Затем он увидел, как его двойник начал размываться, черты лица теряли свою индивидуальность, лицо приобретало нейтральную форму яйца, даже очертания тела становились нечеткими. На глазах у иссохшего Идомара плотность двойника уменьшилась, теперь он был всего лишь белой тенью, бесформенной массой, которая рассыпалась в прах.

«Идомар ав Солг су Саро, твоё молчание приняло форму судьбы для Асп ав Талд су Арит», — раздался голос ферунадара, и, повернув лицо к чёрному столу, Идомар увидел, что белые стопки снова стали тремя.

А что же Асп? Бородатая голова всё ещё покоилась на коленях. Над ним материализовалось облако чёрных молний, плавно опускаясь. Его нижняя часть ощущала огромное тело, тяжёлое от наложенной на него жёсткости. Сидя на чёрных каменных плитах, Идомар почувствовал, как тяжёлая голова Аспа облегчилась на его коленях, а затем, сам не помня, когда, тяжесть исчезла. Облако поднялось. Тело того, кто был Аспом ав Талдом, исчезло.

«Изысканный экрайсаж », — злорадно усмехнулся он мгновение назад, даже не подозревая, что облако возьмет и его под свою опеку. Великая насмешка. Садистская ирония.

Да, я ухожу с миром. Идомар вздохнул, поднялся, и в тишине ораила его окоченевшие колени хрустнули, словно два выстрела. Ферунадары стали невидимыми. Это был не я, это был не Асп. Тревожная мысль, возникшая после того, как она впервые испытала его перед знаменем, которое Асп выдал за знамя Драла, теперь вселила новую надежду. Если все на запретной планете действительно ложно, имитация, как Асп был имитацией, как Идомар лично видел, как имитировали его лицо, то Асп мог бы появиться снова, чтобы пережить фрагменты искусственного существования, и, возможно, его снова убьют. Идомар не должен упускать возможность насладиться присутствием другого, даже если оно иллюзорно, он должен воспользоваться этим присутствием, чтобы узнать все, что Асп не смог или отказался ему рассказать. Имитация была настолько успешной, что реконструкция, казалось, действительно была наделена всеми воспоминаниями, переживаниями и мыслями оригинала. Колеблясь, он все еще сомневался, может ли поверить в воскресшего Аспида, который был использован лишь как ключевой элемент сложного механизма, оставленного в распоряжении мучителя Скат Мора. Вероятно, да, ответил он себе. Чем подлиннее был Аспид, тем сильнее были страдания Идомара. И в то же время он задавался вопросом, почему только ему позволено знать, что он во второй раз убил Аспида против своей воли. Мертвая улыбка снова появилась на его лице, когда он ответил себе, что это он, а не Аспид, искупает наказание Вавилона, о котором, кстати, ему не сообщили.

Иллюзия. Настоящее стало иллюзией, хотя наказание было реальностью. Настоящее — единственная реальность. Всегда иллюзорное настоящее , — но он пожал плечами. Имели ли старые аргументы еще какую-либо ценность? Прошлое окаменело раз и навсегда, а будущее перестало быть диким царством свободы, постоянно вторгавшейся в настоящее по мере того, как оно ускользало из-под его контроля. Контролировал ли я его когда-нибудь? — спрашивал он себя. Действительно ли его воля совпадала с волей Благородной Гильдии в привилегированной точке свободы, и не был ли он скорее подчинен Гильдии, предопределен ею?

Задумчиво обернувшись, он направился к черным ступеням, которые остановились перед дверью, над которой все еще возвышался герб с фиолетовыми глазами, разделенными кинжалом с красным лезвием и белой рукоятью. И он не удивился, когда, подойдя к двери, обнаружил, что на двух внезапно увеличившихся крыльях появилось множество скульптурных голов, среди которых росла заглавная буква М, и не удивился, узнав бронзовую руку, сжимающую в ладони шар, предназначенный для удара по подобному шару, прикрепленному к двери. Он постучал, и оба крыла отодвинулись, и, пройдя через большой зал, украшенный знаменами, которым восхищался Асп, он не счел нужным обернуться, чтобы проверить, сохранился ли черный зал Ориэля или на его месте появилась площадь.

Измученный, он медленно поднялся по ступеням из красного мрамора. Достигнув галереи, он обнаружил, что его предчувствие не обмануло его — дверь из золотистого дерева с красными прожилками была открыта.

Он медленно переступил порог, не обращая внимания на отвратительную мебель, застыв в прыжке, сдержанный неуклюжими бронзовыми украшениями, и шагнул вперед, глядя на трон, на котором ждал манекен, изображающий Ската Мора. Ненависть, недостойная неумолимого брата благородной Гильды, вспыхнула в нем, отразившись в потускневшей синеве его глаз, но на некогда униженном лице за три черных дня и три красные ночи ничего не было читаемо, ибо годы Ассасина не были потрачены впустую.

Подойдя к трону, он протянул руки и схватил манекен. Он был нетяжелым. Кожаная шапка упала, обнажив безволосую корону с грязновато-желтой кожей на голове. Длинные пальцы Идомара нащупали хрупкую шею в мягком воротнике золотистой кожи и почувствовали ее тепло. Затем, с неизведанным удовольствием, запретным для аскетов — последователей Скова, осознавая детскую природу мести, но не в силах сдержаться, он сжал пальцы, прижав большие пальцы к кадыку. Голова с сухой, мелко морщинистой кожей отломилась и скатилась вниз по ступеням подиума. Свернувшись в золотистой коже, обезглавленное тело наклонилось набок.

«Жаль, — раздался хриплый голос Скат Мора, — воспроизведение было идеальным. К тому же, оно мне больше не было нужно, господин Идомар ав Сольг су Саро».

Убийца тяжело дышал. С паркетного пола, где чередовались эбеновые и кленовые ромбы, на Ската Мора смотрел тусклый черный взгляд. Тусклый, как прежде? Новая иллюзия — как и тонкие губы, которые, казалось, насмешливо улыбались.

Идомар спокойно пнул его носком ботинка. Голова, словно чудовищный шар, полетела и приземлилась в зияющую морду безымянного зверя, стоявшего в дверях буфета. Мертвая улыбка Убийцы, лишенная всякой радости, обнажила его хомячьи зубы.

«Вы ничего необычного не замечаете?» — спросил дрожащий голос, совершенно лишенный юмора, но исполненный непреклонной воли, которая заставляла его связывать слова, несмотря на сопровождавшие их астматические хрипы.

«Ничего. Ничего необычного», — сказал Идомар, глядя на голову, застрявшую в деревянном наморднике.

Грубый смех, прерываемый приступами кашля.

Однако это уже не запись, мистер Киллер.

Мышцы Идомара напряглись. С отвращением он вспомнил удовольствие, которое испытывал, сжимая пластиковую шею, тепло которой он лишил своих рук. Гротескная сцена в комнате, охраняемой мебельными чудовищами, заметно притупила его наблюдательность, и только сейчас он понял, что хриплый голос больше ниоткуда не доносится, и более того, что он разговаривает именно с ним.

«И отныне так будет и впредь», — продолжил Скат Мор, а Идомар обхватил лоб ладонями.

* * *

Наклонившись над телом Ральта, Ор-алда пыталась понять. Вавилон был для нее всего лишь названием, но теперь она знала, что это означает древнюю крепость, давно покоящуюся в прахе земли. Она вырвала Ральта из двора храма в этом Вавилоне, думая, что спасает его от опасности (он исчез у нее на глазах и у Идомара у фонтана на площади Скат Мор), и вот Ральт, в отчаянии, снова и снова повторяющий имя того, кого она долго искала и нашла тысячу лет назад. Ор-алда, которая воздерживалась от осмотра, решила, что больше не может медлить.

Затем, узнав, что привело Ральта на запретную планету, она позволила своему взгляду скользнуть по нетронутой песчаной равнине, по молочному морю, сливающемуся на горизонте с белым небом. Лежа рядом с ней, единорог спокойно дышал. Почему бы и нет? И пока она сосредотачивалась, герлат прошептала:

— Арла… Я вижу её. Белая, стройная, встряхивает чёрными волосами.

Но Ральт закрыл глаза рукой. Под влиянием слов Ор-алды на экране его закрытых век появилось изображение Арлы.

«Зачем ты разлучила меня с ней? Верни меня, Ор-альда».

Затем, как и в кабине небольшого космического корабля, доставившего их в Вавилон, она протянула правую руку и левой сжала браслет на своей обнаженной руке.

Крик. Ральт открыл глаза.

«Что там написано?» — спросила Ор-алда.

В замешательстве она уставилась на испуганную женщину, которая кричала и размахивала руками. Ральт, словно лунатик, протянул руки. Клянусь Великой Госпожой, надеюсь, я не обманул себя. Но именно это лицо она прочитала в сознании Ральта, и он продолжал повторять «Арла, Арла» , плача и смеясь, приближаясь с болезненной, неуверенной походкой к женщине, которая отступала назад и произносила незнакомые слова грубым голосом, то гортанным, то нараспев.

«Арла, — прошептал Ральт, — смотри... Арла, это я. Почему?... Страдания закончились, Арла, мы снова вместе... мы вдвоем, Арла...»

Но Арла оттолкнула его, убежала, выкрикивала непонятные слова; она упала, начала метаться и ударяться лбом о белый песок, а рядом с ней Ральт, в отчаянии, неосознанно провел руками по лицу и пошатнулся на пороге вселенной с безумными законами, превосходящими его понимание.

«Что он говорит?» — снова спросила Ор-алда.

«Я не знаю. Она вавилонянка, и я её больше не понимаю, и Арла меня не понимает… Почему?… Это Арла, она пришла как незнакомка и не знает меня. Но я… тогда… какой в этом смысл…?… Ради наших воспоминаний, Арла, Арла, пожалуйста…»

«Я её усыплю», — решила Ор-альда, и Арла, стоявшая на коленях, не закончила начатое, невероятно медленно наклонилась, затем упала набок и свернулась калачиком на песке.

Стоит ли ему рассказывать? — Герлат заколебался, увидев Ральта, стоящего на коленях рядом со спящей Арлой и робко поглаживающего её чёрные волосы, чтобы не разбудить её, хотя никто, кроме Ор-алды, не мог вырвать её из сна, в который она погрузилась. Красное и чёрное знание. Ложь Скат Мора. И печаль, которая окружала меня с тех пор, как я здесь.

«Спи», — прошептал Ральт с такой нежностью, что Ор-альда почувствовала что-то вроде неприязни к женщине, свернувшейся калачиком на песке (образ Тер-ли, оранжевое пятно на его рубашке, развевающееся между красными деревьями луга, где они занимались любовью, а затем так быстро расстались). «Это снова она, Арла. Меня не обманули. Она жива. Арла снова жива, Ор-альда. Она забыла галактический язык? Ну и что? Я научу ее, галактический язык усваивается быстро… Разве она не прекрасна?»

«Она очень красивая, Ральт».

И, сжимая зелёный браслет на правой руке левой рукой, Ор-альда повёл Идомара к ним.

«Как такое могло…?»

Идомар, пораженный увиденным, оглядел нетронутый пейзаж.

«Я ещё не знаю… Вот (она указала на единорога, лежащего у её ног), вот я снова здесь…»

Улыбнувшись, она поняла, что не обязана опускать взгляд.

«Тихо», — умолял Ральт, затем жестом подозвал Идомара к себе. Подавленный горем, он не удивился, увидев его, и просто сказал: «Арла. Я пришел за ней в Вавилон».

«Хорошо, дайте ей поспать».

И Идомар повернулся к Ор-алде.

«Ты был прав», — быстро сказала она и поделилась с ним всем, чему научилась у Ральта. «Знания о красном и черном. Это правда. Все это ложь, как и Арла, но у меня не хватает духу сказать ему об этом».

«С тех пор, как мы расстались, я трижды опроверг ложь», — подтвердил Идомар. «Два раза... они касались меня, одна и та же ложь дважды. Третий раз — это Скат Мор».

А он, в свою очередь, ей рассказал.

* * *

Теперь все знали всё о остальных, или, по крайней мере, причину, по которой они согласились отправиться в Вавилон, в кабинет, стены которого были украшены голограммами. Ральта было нелегко убедить. Арла, которую он встретил во дворе храма Иштар и которую Ор-алда сумела вытащить из прошлого пространственно-временного континуума и перенести на белый пляж, была той самой Арлой, которую он знал. Воспользовавшись её сном, он обнажил её правое плечо и показал им родинку, затем, вспомнив, что много лет назад она порезала указательный палец левой руки, он обнаружил едва заметную белую линию шрама.

«А Асп был Аспом, но не им самим», — вспоминал Идомар. «РУ — знамя Драла. Всё — имитация до мельчайших деталей, чтобы пытка была идеальной».

По лицу Ральта текли слезы, и он не вытирал их.

«Помнишь?» — добавила Ор-альда. «Я говорила тебе на корабле, что ты лучшая среди нас. Я… я оскорбила Великую Госпожу Герл, Идомар пролил кровь, но ты ни в чём не была виновна. Напротив, судьба была тебе должна возмещение… Если кто-то из нас здесь и не на своём месте, так это ты одна».

«Нет, — сказал Идомар, — мы все на своих местах, ибо все мы — руины».

«Опять?» — вздохнула Ор-альда. — «И даже если так, с каких это пор это считается недостатком?»

«Я не знаю. Я только что узнал, что нас заманили сюда, заставили прийти сюда добровольно, чтобы искупить наши грехи, хотя никто из нас, кроме тебя, ни в чём не виновен. Да, да, не перебивай меня. Ральт потерял Арлу, а я убил Аспа, но Арла погибла в аварии, а Асп был осуждён Благородной гильдией. Согласно логике наших миров, нас нельзя винить ни в чём. Виновен был только ты, но даже ты, согласно логике твоего мира, поплатился за это, потеряв свои дары».

«Интересно», — вмешался Скат Мор, позволяя Ральту и Идомару услышать его. «Продолжайте, господин Идомар ав Сольг су Саро. Извините, могу я называть вас господином Идомаром?... У вас необычно длинное имя».

«Нет», — Идомар стиснул зубы.

«В общем. Еще раз прошу прощения за прерывание. Я слушаю».

«Арла», — прошептал Ральт. «Мистер Мор, пожалуйста… Разве это не Арла?»

Ор-алде пришлось напрячься, чтобы расслышать сухой, похожий на кашель смех, доносившийся из-под лбов мужчин.

«Он тебе не ответит, — нахмурившись, сказал Идомар. — Но он не сможет помешать нам думать. Это всё, что у нас осталось».

«Я его не слышу», — прошептала Ор-альда. На мгновение ей снова стало страшно, а затем лицо ее озарилось. «Он боится!» — воскликнула она. «Он боится меня!»

Она задумчиво погладила гриву единорога. В белом мире она снова стала Арфой Великой Леди, её старые страхи угасали, а тот факт, что Скат Мор избегал её, лишь подтверждал её статус. Чувствуя, что она ошибается и упускает важное открытие, она заставила себя продолжить разговор.

«Видите ли, другая логика? Согласно ей, руины признаны непригодными для проживания… Хотя…»

«Хотя вы не понимаете, почему мы все должны быть руинами, — злобно рассмеялся Идомар. — Я вам расскажу. Позвольте мне начать с себя… Мне было нелегко принять образ судьбы Аспа, но я сделал это, я закрыл глаза на все, что нас связывало, потому что я думал, что свободен, как и он, потому что моя свобода зависела от Благородной Гильдии. Я обнаружил, что Асп что-то знал, что-то узнал, истину, которая превратила его в руину. Историк Благородной Гильдии не мог быть Убийцей и хотел покончить с этим, помог мне исполнить Высший и Неотменяемый Указ Ферунадара, чтобы защитить меня от его участи, чтобы он не превратил меня в руину, недостойную оставаться в рядах Гильдии… Ему это не удалось», — сказал Идомар и вдруг ярко улыбнулся, улыбкой, которая очаровала Ор-алду и Ральта, не привыкших видеть признаки жизни на его мертвом лице. «И я обнаружил то, что обнаружил Асп… И я превратился в развалину. Это понятно?»

Ор-алда и Ральт молча согласились, склонив головы, хотя не все в его словах казалось им понятным.

«Мне нужно продолжать?» — спросил Идомар.

Они также молча дали понять, что в этом нет необходимости.

Смерть Арлы превратила Ральта в руины, и потеря дара Арфы Великой Госпожи оказала такое же воздействие на Ор-алду. Но оставалось достаточно неопределенности и, особенно, сомнений относительно того, что им следует делать. Если природа Ральта предрасполагала его к подчинению судьбе, то это не относилось к Идомару, чья жизнь была полна постоянной активности, и к Ор-алде, обладавшей силами, которые усиливали ее чувство собственного достоинства и непоколебимое чувство превосходства. Поэтому всем хотелось бы поговорить подробнее о том, что их ждет и как они могут предотвратить нападение Ската Мора, но предполагаемое присутствие владыки запретной планеты остановило их. Теперь, когда Ральт и Идомар знали, что Ската Мор скрывается в их сознании, им казалось, что они чувствуют его внутри себя, словно прожорливого паука, подстерегающего в складках их мозга, чтобы узнать, что они задумали, шпионящего за ними и заранее принимающего меры для контратаки.

«Боюсь, ты ошибаешься, Идомар, — сказал Ральт, который только что это понял. — Если правда, что Вавилон — это сложная тюрьма, то у нас ничего не осталось. Даже мыслей».

И на фоне белого пейзажа все трое молча смотрели друг на друга. Их лица были подобны песку, небу и морю.

«И всё же нет, — крикнул Ральт в какой-то момент, — я не позволю им победить меня». (Такой взрыв эмоций был для Ральта весьма необычным, поэтому Ор-алда и Идомар не остались к нему равнодушны.) «Ты понимаешь, Ор-алда, воспоминания… Ты привела меня к Арле из Вавилона, догадалась о моей истинной Арле и привела её ко мне».

Опечаленная, Ор-алда склонила голову.

«Постарайся взглянуть правде в глаза», — сказал Идомар за неё. «Твоей Арлы больше нет, Ральт. Ор-алда привела тебе вавилонскую, потому что только она... жива».

«За тысячи лет до Арлы?» — Ральт, растерянно, схватил его за рукав, тряс и кричал: «Она умерла за тысячи лет до моей Арлы, ты не понимаешь? Как она может воскреснуть, а Арла… всего месяц назад…?»

Он стоял спиной к ней и изо всех сил пытался сдержать рыдания.

«Я не могу вернуться в прошлое, — тихо сказала Ор-альда. — Я застала вавилонскую Арлу живой. Я не воскресила её, Ральт, так же как не воскресила давно разрушенную крепость, через которую ты прошёл. Не проси меня объяснять. Возможно, твой Вавилон был иллюзией, но даже как иллюзия он существует, и моя сила способна придать этой иллюзии объём. Жизнь подобна отложенной смерти, отложенной смерти. Но я могу открыть твою Арлу… такой, какая она есть сейчас, такой, какой ты её знаешь сейчас».

Последние слова она прошептала. На белом пляже все трое смотрели на невероятно спящую женщину, волосы которой были рассыпаны по песку. Она легко дышала, успокоившись.

«Она есть, и её нет одновременно», — подумал Ральт вслух. «Между нами — её воспоминания, мои воспоминания… затерянные в их множестве, мы больше не видим друг друга, её воспоминания отталкивают меня. Отдать ей воспоминания. Ор-альда! Платья, голограммы Арлы…» Внезапно они увидели, как его лицо озарилось, и посмотрели друг на друга с тем же страхом, который, как им казалось, был для него невыносим. Но Ральт схватил Ор-альду за руку и воскликнул: «Чёрный сундук! Прочитай это во мне, Ор-альда!»

И Арфа Великой Госпожи, которая воздерживалась от осмотра своих друзей без их согласия, повиновалась ему. Без усилий она прочитала на языке Ральта последний подземный этаж здания, нишу, в которой был оставлен сундук для сохранности. Она увидела сундук. Она сжала зелёный браслет левой рукой. И сундук появился рядом с ними, зловеще чёрный на белом песке. Единорог поднял морду с песка и заржал, затем снова вытянулся на пляже.

«Это она», — прошептал Ральт дрожащим голосом. — «Я её узнал».

Ночь, проведенная на пристани, когда он был опьянен воспоминаниями, разговор с блоком… Все это было так далеко, что он мог усомниться в реальности мира, в котором это произошло, хотя и не мог поверить в реальность событий на запретной планете. Разве Идомар не говорил, что в мире Скат Мор все – ложь? И он беспокойно смотрел на спящую Арлу.

«Открой сундук», — настаивал Ор-алда, и он протянул руку, опасаясь, что содержимое может измениться.

«Наверху, над платьями, браслетами и множеством мелочей, Арла. В Египте — Сфинкс». Глаза Ральта заблестели. Он очень хорошо помнил солнце, жару, запах песка. « Тысячи лет они наблюдали за тобой с высоты этих пирамид », — крикнул доктор Орбик, с которым они познакомились в Каире, и Арла рассмеялась, как редко это делала, а Ральт поспешил запечатлеть изображение, которое приобрело плотность пластикового прямоугольника и теперь появлялось из египетских песков на нереальном песке запретной планеты.

Ор-алда взял голограмму. Он долго смотрел на неё, а затем передал Идомару.

* * *

Теперь они сидели рядом на черном сундуке. По просьбе Ральта, который достал одно из платьев Арлы, пару туфель, украшения и все, что ей было нужно после того, как он ушел с Идомаром, Ор-альда сняла с спящей на песке одежду давно затонувшего Вавилона и одела ее в одежду той эпохи, которая тоже была лишь условностью. Точно так же, как в воспоминаниях Ральта. Арла мирно спала на пляже.

«Разбуди её», — прошептал он. «Если бы только ты могла помочь мне снова понять вавилонский язык…»

«Я же говорил, что могу прочитать в тебе только то, что ты знаешь».

Арла пошевелилась на песке, открыла глаза. На ее лице читалось глубокое удивление. Она с недоверием ощупала белое платье с металлическим блеском, согнула колени и дотронулась до туфель. Золотой браслет очаровал ее, она погладила его, и на ее губах заиграла все еще робкая улыбка.

Медленно, неуверенными движениями, Ральт приблизился и опустился на колени. Женщина свернулась калачиком, готовая вскочить на ноги, но выражение его лица (боль и надежда, обожание и страх), вероятно, убедило ее в том, что, по крайней мере, сейчас ей ничего не угрожает. Он прошептал несколько слов, среди которых Ральту показалось, что он узнал имя богини, из храма которой ее похитили.

«Иштар», — тихо повторил он.

Разве это не имя богини любви? Он обрадовался, увидев, как расслабилось лицо Арлы.

«Арла», — добавил он, указывая на неё, но Арла покачала головой и с ещё одной неуверенной, почти виноватой улыбкой сказала:

"Белль-Шалти-Нанна—"

"Арла", — Ральт снова улыбнулся, опьяненный счастьем и печалью.

А затем, грациозно пожав плечами, Арла покорно повторила:

— Ар-ла…

Затем она протянула руку, вытерла его слезы, коснулась его левой и правой щек. И Ральт, сдерживая рыдания, поднес ее руку к своим губам.

«Ралт», — хрипло прошептал он, указывая на себя.

"Ра-лит?"

Ор-алда и Идомар наблюдали из черного сундука. В то же время мужчина пытался найти в себе признаки присутствия Ската Мора, о которых Ральт, по-видимому, забыл, но ничего не почувствовал. Единорог напрягся, заляпал копытами, встал на дыбы и встряхнул гривой. Затем, игнорируя Арлу, он приблизился к Ор-алде.

«Мы совершили доброе дело», — сказала она, поглаживая шелковистую гриву, но Идомар покачал головой.

«Мы ещё не научились делать то, что хотим».

«Ты думаешь…» — и он замолчал. Вдали появилось темное пятно. «Кто-то идет».

Напряженно наблюдая за приближающимся силуэтом, который вырисовывался на мокрой песчаной отмели морского берега. Смех Ральта испугал их, и они одновременно повернули глаза, увидев, как он бежит с Арлой в противоположном от того направления, куда они смотрели.

«Бедный Ральт», — прошептал Идомар.

«Этот момент прекрасен. Научитесь ценить его тоже».

Идомар зачерпнул горсть песка и позволил ему пересыпаться сквозь пальцы. Когда он заговорил, в его детском голосе звучала страсть:

«Долгое время я поклонялся настоящему моменту, веря, что прошлого и будущего не существует. Пойми, Ор-альда. Именно так я стал Истребителем».

Приблизив лицо к гриве единорога, девочка вздохнула.

— Ты категоричен, Идомар.

«Возможно. Я всегда хотел быть цельным».

«А вы когда-нибудь там были?... Вы когда-нибудь задумывались, что в конечном итоге привело вас в ряды Благородной гильдии?»

«Я точно не знаю, что именно. Но я знаю, кто», — ответил он, указывая на быстро приближающегося мужчину.

Огромный, бородатый, черный в белом мире, Асп ав Талд су Арит помахал рукой в знак приветствия.

Гномон

Надеяться

Решения — это воздушные шары, которыми я жонглирую до тех пор, пока не перестаю понимать, в каком порядке они поднимаются к потолку с двумя противоположными трещинами, какой из них должен подняться выше остальных и нейтрализовать их, а какой лопнет бесшумно, выпустив крошечное количество озона, в котором жил зародыш надежды, настолько неопределенный, что он даже не мог определить свои контуры.

Лежа на спине, я наблюдаю за непрерывным скольжением маленьких существ, которых окно проецирует с движущейся дорожки на потолке. А что, если следующее существо остановится перед одной из трещин, превратившихся в пропасть?

Непоправимый

Утро становится все белее. В туманной ванне заиндевевшие деревья наивно онемели (покрытые мукой полярные наблюдатели, стеклянные ракеты), словно мир — это всего лишь огромная гипсовая детскость, над которой восходит солнце из фольги, и снеговики растут очень быстро, но сирены разрушают невидимую завесу воздушного пространства (кто этого не знал? почему они еще не знали?), черепа снова разлетаются, и вся эта гипсовая иллюзия скрывается в темном дне, впитывая вуаль тумана, а деревья — лишь скорбные остатки, мокрые скелеты вселенной, сожженной мужественным солнцем.

«Доброе утро, Ральт».

Отрывки из стихотворения «Гномон» Ральта Моги, написанного в форме прозы.


Ураган. Море качало, а вершины дюн словно дымились. Беспокойный единорог ритмично копал песок правым копытом и навострял уши. Ветер усиливался, весь белый мир шелестящего песка предвещал опасность, еще недавно немыслимую в этом белом убранстве.

«На этом дружеская встреча заканчивается», — сказал Асп.

С тех пор как он увидел его на пляже, Идомар задавался вопросом, знал ли тот, что его убили во второй раз, но ничто в поведении или словах воскресшего не давало ему возможности это понять. Поэтому теперь он долго смотрел на него, пытаясь найти двусмысленность в его словах. Он даже не помнил, помнит ли тот свою первую смерть на Марсе. Он вел себя естественно, равнодушно к двум женщинам, не проявляя особого интереса к Ральту, и даже если знал Идомара, то был сдержан по отношению к нему, что не гармонировало с его прежним приветливым видом. Только единорог, казалось, пробудил его любопытство. (« Никто не знает, появился ли этот вид на Йерлах , — сказал он, — или Йерлы привезли его откуда-то , — Ор-алда улыбнулся и развел руками в жесте, который мог означать что угодно, и Асп не стал настаивать), но тот факт, что он даже не чувствовал необходимости задавать вопросы и спокойно принимал его присутствие в пейзаже, который никак не мог быть марсианским, вызывал сомнения. Вспомнив, насколько близкими он чувствовал себя к нему во время его последнего появления, Идомар пришел к выводу, что для нового Аспа уготована новая роль в необычной системе пыток, практикуемой Скат Мором. В гневе он увидел в несоответствии между сдержанностью Аспа и его желанием снова встретиться с ним таким, каким он его помнил, первые слабые признаки будущих страданий.

«Мы здесь, на Вавилоне», — уточнил он, надеясь, что Асп выдаст себя, но бородатый мужчина лишь сказал:

"В Вавилон, конечно же, в Вавилон."

Затем, от скуки, он пнул белую ракушку.

Значит, он знает, что находится на Вавилоне. Удивлённый, Идомар решил больше не мучить себя. На самом деле, сам не понимая, как это произошло, в его голове взорвался тревожный сигнал. Он не мог понять, в чём он заключается; это была смесь страха и отвращения, словно на него внезапно нависла тень, заслонившая его внутреннее солнце, силу которого он не осознавал и чья реальность теперь открылась его отсутствием. Колеблющаяся, неопределённая тень, на фоне которой восстало всё его существо. Чужеродная тень, источающая едва уловимый холод.

Внезапно порывы ветра усилились, и Ор-алда схватил его за руку, пытаясь удержать равновесие. Беспокойный единорог повернул голову. Его ноздри задрожали, он обнюхивал воздух и море, которое посылало к берегу потрясающие волны. Обняв его за плечи, Ральт приблизился, борясь с ветром.

Затем, прямо у них на глазах, дюна двинулась, словно под действием ужасной силы, они увидели, как она удаляется к земле, скрываясь за другими песчаными холмами, и внезапно из белой массы хлынула мощная струя воды, разлившаяся по небу. Одна за другой дюны взрывались, превращаясь в пыль. Шипение переросло в рев, и пятерым пришлось закрыть лица руками, чтобы защититься от мелкого песчаного града. Пляж сотрясался под их ногами. Криков Арлы больше не было слышно. В безумном порыве единорог умчался прочь, его спину хлестал ветер, и он исчез.

Идомар на мгновение поднял глаза и увидел, как небо раскололось. Словно слепая молния, черные линии рассекли небо, расходясь зигзагами и образуя трещины. Через некоторое время небо начало рассыпаться на части в море, затем непрозрачные куски упали на пляж, оставив отверстия с зазубренными краями — блестящие черные проемы, настолько блестящие, что их цвет казался гораздо плотнее, чем белизна самих кусков, которые обрушились и обнажили пляж. Волнение нарастало. Теперь все молочное море поднималось, превращаясь в огромную стену, возможно, темные трещины в небе тянули ее, или это был лишь последний толчок воды перед тем, как она обрушится на сушу. Жидкая стена закачалась, песок спрятался под ногами пятерых, открылась широкая яма, и они кувыркались, катались, ударялись, прижимались друг к другу в вихре шипящего и хрустящего песка. Затем суматоха внезапно прекратилась, они все еще катались, но все, казалось, оглохли. Наступила тишина, и стена из белого шлака, о которую они скреблись, теперь стала гладкой, песок уступил место маленьким упругим шарикам, среди которых они катились по инерции, фактически это были уже не шарики, а пух; затем они почувствовали слабое шевеление каких-то белых волн, среди которых они вращались все медленнее и медленнее, пока, гонимые ветром (но они не чувствовали ветра), волны не поднялись, и они не прошли сквозь них, и когда их ноги коснулись гладкой и твердой поверхности, они оказались в комнате, где Идомар узнал стол, с которого исчезла пуговица с изображением Аспа и Ор-алды, — зеркало со знаком арфы в одном углу. Пятеро посмотрели друг на друга в изумлении.

«Посадка», — сказал Асп, но никто не осмелился улыбнуться.

Ослабленные, в разорванной одежде, со следами крови на руках и лицах, они все еще шатались, ошеломленные. Ральт, который так крепко сжимал тело Арлы, что развязать их было мучительно трудно, только тогда понял, что Арла потеряла сознание. Она плавно расслабилась и потянулась на паркете, но пришла в себя, как только он коснулся ее лба.

«Рад, что ты вернулся», — сказал Скат Мор, и Идомар с опозданием связал хриплый голос с неприятным ощущением, которое он испытывал в белом мире до того, как его стихии вышли из-под контроля.

«Хватит уже расспрашивать нас обо всём подряд», — прошипел он.

Он не потерял самообладание до такой степени, чтобы заметить, что Асп смотрит на него с любопытством. Неужели он его не слышит?

«Считайте, что я ничего не скажу», — ответил Скат Мор. «Но, господин Идомар и все остальные, знайте, что я не терплю отсутствия вежливости. Я привык к обычаям прошлых времен…»

«Зачем вы нас мучаете?» — взорвался Ральт.

Взгляд Арлы в ужасе метался от одного к другому.

«Надеюсь, вы никогда об этом не узнаете», — любезно ответил Скат Мор, — «и да... Извините, что пожелал вам добро пожаловать, но я очень рад снова видеть вас здесь».

«С кем ты разговариваешь?» — спросил Асп.

Золотое лицо Ор-алды теперь побледнело под пятнами песка и крови, ибо в ее голове также звучал голос тюремщика. С мурашками по коже она мрачно произнесла:

«Верите вы этому или нет, — добавил он, — в любом случае, пора стереть все следы путешествия».

Затем она подала пример, выйдя из комнаты. Один за другим остальные последовали за ней в галерею, к которой теперь было множество открытых дверей. Ор-альда, Идомар и Ральт механически направились к комнатам, в которых уже спали. Арла не оставила Ральта. А Асп нашел для себя приготовленную комнату.

* * *

В дворце Скат Мор день и ночь сменяли друг друга капризно: свет неожиданно врывался в окна, которые не открывались и не позволяли взгляду разглядеть пейзаж за окном; ночь наступала столь же неожиданно, и лишь пламя свечей и факелов, словно зажигавшихся сами по себе, прогоняло её. Смена обстановки усиливала относительность времени, становившегося всё более неопределённым по мере удаления от родных миров пришельцев в Вавилон, продолжительность существования которых становилась всё труднее оценить. « Как долго я здесь?» — подумал Ральт, прислушиваясь к шуму льющейся воды в ванне, которой так долго была увлечена Арла. Разум подсказывал ему, что прошло не более нескольких дней (и он вдруг вспомнил слова древнего французского исследователя, поразившие его в юности: «Человек может открыть в действительности только то, что он заранее придумал и выдумал »), но он должен был признать свою неспособность оценить продолжительность событий, разворачивающихся независимо от него, и то, как непредвиденное, казалось, стало законом.

Ему, конечно же, пришлось объяснять Арле, как пользоваться кранами (в дворце Скато Мор не было ни солнечных душевых, ни автоматических умывальников), и, преодолев первоначальное удивление, Арла пробормотала несколько слов, в которых повторила имя Эа («дом воды», Владыка Апсу , жидкой бездны, в которой плавает мир, — вспоминал Ральт), а затем с восторгом поиграла с двумя кранами, включив душ и разбрызгав синюю фаянсовую краску на стены и мозаику на пол. Она была в восторге, как ребенок, и Ральт с нежностью и горечью наблюдал за образом своей Арлы, оживленным первобытными реакциями другой. А теперь это была боль, но душераздирающе дорогая, боль, от которой он ни за что на свете не отказался бы. Была ли она Арлой, или ее прабабушкой, настолько далекой, что даже память о ней стерлась? С мучительным осознанием невероятной вины он пытался прогнать мысль о том, что изменяет Арле с идентичной, но другой Арлой, вырванной из её пространства и времени, чтобы запечатать её вечное изгнание в несуществовании единственной Арлы, живой только в нём и в мёртвых существах из чёрного сундука. Ты не можешь желать от меня. Но Арла могла желать всего. Ужасная несправедливость по отношению к Арле. Подожди, — всё же взмолился он, — сказала Ор-алда: иллюзия. Значит, она не другое существо, женщина, которая действительно жила тысячи лет назад, а лишь видение, воображение, копия тебя, Арла, наделённая менталитетом вавилонянки, чтобы всё усложнить и усилить мою боль. И если она жива, то и ты тоже жив.

Смеясь, Арла начала брызгать на него водой, чтобы выгнать из ванной, а Ральт вышел и закрыл дверь. Приведенный им вывод не развеял чувство вины, но тот факт, что он чувствовал ее рядом, принес ему своего рода покой (позволяя существовать одновременно со своим раскаянием), подобный покою тех дней, когда он знал, что на улице солнечно. На улице? Затем он задумался, как долго он уже находится на Вавилоне.

Всё было разрознено (и он не сомневался, что это разрозненность была преднамеренной). Хотя прояснение ошеломляющей ситуации, созданной злонамеренной фантазией Скат Мора, безусловно, не предвещало ничего хорошего, он с виноватой (снова) благодарностью принял предлог, который отдалил его от ненужного раскаяния, связанного с присутствием «Арлы». Начало, несомненно, следовало искать в кабинете со стенами, покрытыми голограммами (впервые он задумался, что это за голограммы, и попытался вспомнить, но не смог, как будто изображения не оставили отпечатка на его сетчатке, и он лишь сохранил воспоминание об их существовании, не видя их на самом деле), в кабинете, где путешествие в Вавилон было представлено ему как единственная надежда снова встретиться с Арлой.

"Но Арла..."

«Мы знаем», — улыбнулся андроид, только что признавшись, что ждал его (точнее, заманил его туда, подумал Ральт, снова увидев лицо Арлы в окне и осознав, что попал в ловушку, расставленную специально и исключительно для него, как на Венере она была расставлена исключительно для Ор-алды, а на Марсе только для Идомара. — «Но наш секрет как раз в достижении невозможного. Однако я считаю необходимым предупредить вас, что операция все еще находится на экспериментальной стадии и что мы можем использовать только добровольцев».

Он устал от историй.

«А есть ли хоть какой-то шанс...?»

— Некоторые? — возразил андроид. — Как вы можете себе представить, что мы будем рисковать жизнями тех, кто хотел бы довериться нам ради какой-то удачи?… Результаты наших исследований практически не оставляют сомнений, поскольку подтверждаются в 93% случаев. Только отрицательный коэффициент в 7% заставляет нас по-прежнему прибегать к помощи добровольцев, и мы верим, Ральт Мога, что в вашем случае предложение предоставить вам наше открытие без каких-либо требований — за плату (не буду упускать из виду этот аспект проблемы, отмечу это попутно, потому что с момента, когда мы введем реализацию невозможного в коммерческий оборот, стоимость наших услуг будет почти полностью равна стоимости путешествия на край нашей солнечной системы), в вашем случае, следовательно, это предложение, несомненно, является гуманным жестом. Вы достигли предела своих возможностей, и простите за жестокость, без нашей помощи вы просто развалина.

(Стоп! Слово «разрушение» . Как он мог об этом не подумать? Значит, Идомар был прав. Но тогда не было причин для испуга, и в его состоянии ему совсем не казалось странным, что робот говорит с ним таким тоном.)

Беспокойный, он лишь спросил:

«А что насчет этих семи процентов?»

«Они не достигают своей цели. Как видите, о риске не может быть и речи. Но вы поймете, что мы пока не можем коммерциализировать технологию, неэффективность которой, даже на уровне семи процентов, в данном случае может привести к тому, что клиенты, заплатившие высокую стоимость операции, подадут иск о возмещении ущерба и тем самым поставят под угрозу открытие, имеющее жизненно важное значение. Именно поэтому на данном этапе мы используем добровольцев, именно в этом суть предложения, благодаря чему у вас есть 93% шанс на полный успех и 7% шанс ничего не потерять».

«За исключением последней надежды».

«У вас ещё осталась надежда?»

Он долго смотрел на него. Андроид самоуверенно улыбнулся. Самоубийство, как и любое другое. И если, то все же. Невозможно. Достичь невозможного?

- Я принимаю.

— Естественное решение. Спасибо. — Затем андроид, столь неожиданно появившийся в жизни Ральта, достал из ящика стола лист магнитопласта с выгравированным текстом и протянул его ему, добавив: — Последняя формальность. Подтверждение того, что вы добровольно соглашаетесь на эксперимент.

Он также передал ему стилус, и Ральт расписался, едва взглянув на текст, отредактированный сложными для понимания юридическими терминами.

И всё же, странно, что я помню каждое слово, не в силах вспомнить ни одного изображения голограммы, подумал он про себя, рассеянно прислушиваясь к весёлому журчанию воды. Или это потому, что я повторял их про себя снова и снова на корабле, до появления Идомара? Он действительно не особо задумывался о голограммах. Но также странно, что он помнил только то, как андроид встал из-за стола и отправил его к другой двери, а не к той, через которую он вошёл. Всё, что произошло с момента, как он покинул кабинет, до момента, когда он оказался в каюте космического корабля, направляющегося в Вавилон, было полностью стёрто из его памяти. Не случилось ли то же самое с Ор-альдой и Идомаром? Надо будет спросить у них.

С другой стороны, впервые его поразило то, что андроид использовал слово « разрушение» в отношении него . Был ли Идомар прав? В любом случае, андроид, заставивший его подписать, намеренно солгал, используя Арлу в качестве приманки. В этом отношении всё было неясно, но он должен был признать, что в том, что он встретил Арлу (Арлу) в Вавилоне, произошло нечто фантастическое и невозможное. Помимо сумбурных рассуждений Идомара и теорий Ор-алды, он не понимал, был ли Вавилон возрожден, оказался ли он, Ральт, там, отправленный на тысячи лет назад, или всё это было иллюзией, но он говорил себе, что, возможно, это единственный способ, которым андроид смог совершить, в случае с Арлой, невозможное. Но почему он отправил его в тюрьму Ска Мор? Потому что он был разрушением? И вдруг он понял, что гипотеза Идомара имела все шансы оказаться верной, если бы Бюро взяло на себя инициативу по изоляции «испорченных» с целью их последующего восстановления. Для достижения такой цели можно было бы осуществить даже невозможное (именно поэтому андроид отправил его в Вавилон), нужно было лишь внести одну поправку в гипотезу Идомара: тюрьму Скат Мор следует рассматривать скорее как центр перевоспитания. Ральт не был тем человеком, который мог бы оценить методы, с помощью которых Вавилон пытался перевоспитать руины, какими бы странными они ни казались. Как и первая гипотеза Идомара (которая могла быть на стороне только абсурда, царящего на планете, иначе кто и зачем стал бы пытать какие-либо руины?), поправка, внесенная Ральтом, объясняла причины, по которым искусственная планета была запрещена. Оставалось еще немало неясных моментов, и Ральт хотел бы остановиться на них, но дверь ванной открылась, и в дверном проеме появилась Арла.

Она отстегнула занавеску, закрывавшую глухое окно ванной, и завернулась в полотно с изображением больших синих цветов на пепельном фоне. Арла на мгновение замерла в позе жрицы, стоя с поднятым подбородком и держа левой рукой занавеску, накинутую на правое плечо. Ральт внезапно побледнел, чувствуя всем своим существом присутствие любимой женщины. Колебания и раскаяние рассеялись, уступив место кипящей крови. Он вскочил, раскинув руки. Чтобы не напугать ее, он все же остался на месте. Затем Арла рассмеялась и вопросительно сказала:

«Ра-лит?» — он поднял руки и позволил завесе из голубых цветов упасть на пол.

«Я призываю явление Иштар внутри тебя», — прошептал он сдавленным голосом, не осознавая, что повторяет на галактическом уровне древнюю формулу, усвоенную от Набу-баллита.

Брови Арлы приподнялись, и на ее лице появилось мечтательное, задумчивое выражение. В огромной, абсолютной тишине комнаты она подошла к Ральту, не отрывая от него взгляда.

* * *

«Добрый вечер», — сказала она чуть позже на галактическом языке, входя вместе с ним в столовую с мебелью, сверкающей опалами, на которой по очереди моргали огромные цветные глаза.

Все остальные уже собрались за столом, накрытым безупречной кремовой льняной скатертью, перед бесчисленными блюдами, на которых их ждали закуски. Удивлённые, они восхитились Арлой, одетой в потрясающее вечернее платье, найденное в одном из шкафов комнаты, которую она делила с Ральтом — длинное платье небесно-голубой ткани, в которое были вплетены стеклянные нити. Восхищённая Ор-алда бросилась к Арле, обняла её и засыпала вопросами, но Ральт поутихомирил их энтузиазм.

«У меня для вас сюрприз, друзья. Никакого чуда не происходит, и Арла по-прежнему вас не понимает».

«Думаю, вы ошибаетесь», — сказал Идомар. «Совершенно очевидно, что платье было сшито специально для Арлы, и это маленькое чудо… что, впрочем, не должно нас удивлять. Без этого мы бы не страдали от недостатка чудес».

Хотя улыбка Идомара все меньше напоминала его прежнее выражение лица, его слова вернули всех в тот гнетущий мир, который им был навязан. Арла и Ральт сели.

«Я уверена, что в прошлый раз платья не было в шкафу… в первую ночь, когда я там ночевала», — призналась Ральт.

Его голос потерял ту уверенность, с которой он говорил мгновение назад.

«Маневры с нами продолжаются», — объявил Идомар, пожав плечами, но Асп, до этого молчавший, спокойно сказал:

«Пока всё в таком состоянии, я ничего не имею против этих маневров», — и, подняв бокал, добавил: «Высококачественная ледяная каша. За ваше здоровье».

«Кто ты, Асп? » — спросил себя Идомар. Арла беспокойно переводила взгляд с одного на другого, чувствуя изменение в атмосфере, не понимая, что произошло. Ральт погладил её руку, а затем с улыбкой показал, как пользоваться столовыми приборами.

«Я подозреваю, что особые таланты исчезли», — добавил Идомар, не выражая при этом ни малейшего вопроса.

Губы Ор-алды дрогнули.

— Давай не будем вмешиваться в дело Скэт Мора, — сказала она, проводя пальцами по своим синим волосам. — Разве ты не хочешь поговорить так, будто ничего не произошло, будто мы — горстка друзей, ужинающих на одной из наших планет?

Ее голос оборвался, и все, кроме Асп и Арлы, побледнели. Какой-то смех, прерываемый сухим кашлем, словно сверло, застрял у них в головах.

«Согласен, — ответил Асп, — тем более что я не понимаю, почему нас должно волновать то, что Арле дали платье, а мне — халат».

Ор-алда и Ральт недоверчиво посмотрели на него, и Идомар в мгновение ока понял, что этот Асп, стоящий за столом, появился в то время, когда настоящий Асп ещё не открыл причину принятия Высшего и Неотменяемого Указа Ферунадара, в то время, когда Асп был ещё уверен в себе. Поэтому его реакция была предсказуема. Вскоре на лбу выступили капли пота. И, вспомнив другого Аспа, связанного с ним разочарованиями и кровью, он вдруг почувствовал отвращение к тому, кто спокойно пил его поралу.

«Ещё один вопрос, — подумал Ральт. — Ты помнишь, что показывали голограммы в офисе...? Ты же понимаешь, о чём я говорю, правда?»

И он не удивился, когда Ор-алда и Идомар признались, что ничего не помнят. Случайность в их приключении была исключена, даже присутствие Арлы на этом ужине было предвидено, и для нее было приготовлено платье, как и бутылка порала для Аспа. «Постоянно маневрировали», — сказал Идомар. Действительно маневрировали с самого начала. «И только мы» , — вдруг промелькнула в его голове. Тюрьма или центр перевоспитания — трудно было представить, что целая планета приспособлена всего лишь для нескольких «руин», собранных с трех из десяти интегрированных миров. Были ли они единственной ошибкой во всей системе? Экспериментальная фаза, которую обсуждали в кабинете с забытыми голограммами, возможно, означала, что над ними проводили эксперименты, что на данный момент они были первыми пограничниками на запретной планете и что широкое внедрение метода зависело от результатов, полученных в их случае. Он вспомнил людей в странной одежде на площади у фонтана, через который он ворвался в Вавилон, он вспомнил Набу-баллита и Кидинну. В бесконечном изумлении он обратил внимание на людей, сидящих за столом.

«…никогда», — прямо сказал Асп, и Ральт понял, что, погруженный в свои мысли, пропустил начало фразы или фраз бородатого друга Идомара. Он попытался уловить нить разговора, но услышал лишь: «Вот почему я и говорил тебе, что ничего не имею против таких маневров, в результате которых мы получаем платье, стол и мантию. Наслаждайся моментом, который ты мне подарил, как и я, свободный от мертвого прошлого и равнодушный к несуществующему будущему. И пей», — заключил он, вытирая первые капли пота со лба.

Остальные молча наблюдали за ним. Огромные глаза постоянно моргали вокруг них, напоминая о присутствии, которое они все равно не могли забыть.


Ральт проснулся поздно. Перед сном он задернул шторы, поэтому комната была залита тусклым светом тихого вечера. Чувствуя тело Арлы у себя на бедре, он прислушался, ожидая услышать голос Фарта Аверола, желающего ему доброго утра, но тишина спускалась со стен, поднималась с паркета, падала с потолка — тишина, отличающаяся от той, что царила в квартире, и такая тревожно плотная — без единой трещины — словно воздух превратился в густую, бесцветную субстанцию, сквозь которую не могла проникнуть даже память о звуке. Необычное качество тишины заставило его сердце биться чаще и напомнило, что он находится во дворце Скат Мор. И волна жара пронзила его кончики пальцев, когда присутствие Арлы обрело смысл. Закрыв глаза, он с обожанием повторил про себя : «Арла, снова. Здесь. Арла». И каждая клеточка его тела расцвела, как цветок, и его кровь стала красной водой, в которой плавала Арла.

Улыбнувшись, он повернулся, чтобы посмотреть на нее. Арла спала на спине, и сначала он не понял, что у нее на груди. Потом его пробрала дрожь.

С жестом, похожим лишь на серию вздрагиваний, он протянул руку. Холод кинжала заставил его застонать. Защебетав, он вскочил с кровати и отдернул шторы. Изогнутая рукоять кинжала торчала из груди Арлы, словно голова змеи, и Ральт бросился выхватить его, но завыла тысяча сирен, в его глазах вспыхнули тысячи ночей, и все цветы, распустившиеся в его мышцах, засохли, а кровь превратилась в безжизненную лавину невообразимо тяжелого груза.

* * *

Кинжал с белой рукоятью и красным лезвием пронзил сердце. Ни капли крови на груди Арлы. В другой раз Идомар оценил бы мастерство того, кто вонзил кинжал так, чтобы не причинить страданий: Арла умерла во сне, с закрытыми глазами. Но теперь, перед Ральтом, который, придя в себя, не произнес ни слова и не отрывал глаз от лица женщины, проигрывающей во второй раз, мысли Идомара уже не были о Убийце.

Конечно, он узнал кинжал и не сомневался, что у Аспа в кармане лежит записка, вероятно, жёлтая, содержащая Верховный и Неотменяемый Указ Ферунадара, призывающий его принять образ судьбы для Арлы. Скат Мор уважал условности, и если на этот раз он решил устранить Арлу с помощью Благородной Гильды, то воскресил её лишь для того, чтобы её мог убить прежний Асп, идеальный инструмент, способный безнаказанно убить и Ральта, и Идомара. Цель его присутствия (он не знал, что был убит, но знал, что находится на Вавилоне, чтобы исполнить Верховный и Неотменяемый Указ Ферунадара, и действовал согласно указаниям) стала ясна только сейчас, когда он уже ничего не мог изменить. Но могу ли я что-нибудь сделать? — спросил он себя. Скат Мор слишком хорошо знал свою работу и обладал способностями, превосходящими все ожидания. Всё, что он планировал, выполнялось с точностью до мелочей и усиливало страдания тех, кто был ему доверен. До какой степени? Человеческая природа устанавливает пределы, и Идомару достаточно было взглянуть на трагическую маску Ральта, чтобы понять, что существует порог, за которым всё сводится к нулю. Даже мучения надежды? Он вспомнил красно-чёрное знание. Колеблясь, он посмотрел на Ор-алду.

Она была обычной женщиной, с темными кругами под глазами, придававшими ее тусклой золотистой коже землистый оттенок. Поглощенная древней женской судьбой, управляющей жизнью и смертью, она готовила Арлу к ее последнему путешествию — понятию, столь же расплывчатому для Вавилона, как и для любого другого.

«Где Асп?» — спросила она.

— Оно исчезло.

Поскольку Ор-алда не связала появление Аспа со смертью Арлы, Идомар не счел нужным открывать ей глаза. Как и любой опытный ассасин, Асп пытался оставаться невидимым после выполнения своей миссии, но Идомар сомневался, что он действительно мог уйти . Кроме того, разве можно покинуть Вавилон? Ему казалось более правдоподобным предположить, что Асп скрылся с места событий. А если бы он остался здесь, во дворце? Ответ пришел немедленно: я бы убил его.

Забытая зловещая улыбка появилась на его губах, когда он сказал себе, что Скат Мор упустил возможность увидеть, как он в третий раз убивает Аспа. Эта мысль подбодрила его, и на мгновение он обрадовался, что нашел изъян в суждении главного тюремщика, но затем с тревогой поправил себя. Теперь Скат Мор тоже не ошибался. Асп был всего лишь воссозданным оружием, иллюзией. Теперь, когда он это знал, не было смысла убивать его, да и в конце концов, он бы его и не убил. Скат Мор это понял и не пытался натравить их друг на друга, поскольку последнее появление Аспа было предназначено исключительно для пыток Ральта.

Словно подтверждая подозрения Идомара, вошли двое мужчин в траурных одеждах, неся предмет, на который стоящие рядом с Арлой уставились с ужасом, ведь гроб уже сотни лет не входил в похоронные обряды объединенных миров. Но здесь, во дворце Скат Мор, где все напоминало Землю XVIII века (за исключением санитарных сооружений, заимствованных из XX века, и некоторых предметов, не имеющих точного назначения, которые явно были более современными технологиями), можно было ожидать, что Арлу похоронят с какой-нибудь варварской церемонией, придуманной тысячи лет назад, чтобы оказать максимально мучительное воздействие на тех, у кого отняли это дорогое существо.

Ральт выглядел рассеянным, но Ор-алда поднялась, словно протестуя, однако тут появилось новое лицо, и герлат уставилась на него, завороженная его одеяниями, на которых она узнала древний символ одной из земных религий — крест. Всё так напоминало исторические реконструкции, в которых Космовидение когда-то зашло слишком далеко, что Ор-алда заколебалась. Два могильщика взяли тело Арлы и положили его в гроб. На лице Ральта появилось выражение глубокого изумления. Затем священник начал похоронную службу, и никто из присутствующих не заметил, как странно звучали его слова, произнесённые на галактическом языке (языке, на котором никогда не проводились похоронные службы).

Сотрудники похоронного бюро закрыли крышку, подняли гроб на плечи и, вслед за священником, направились к двери.

«Дупшару Кидинну», — прошептал Ральт, впервые узнав в жреце, одетом в одежду другой эпохи, забытого писца Вавилона.

Пока священник шел вслед за гробом, Ральт бросился к тем, кто забирал у него Арлу.

«Успокойся», — умолял его Идомар, беря его за руку.

«Но Арла, — воскликнул он, — разве ты не видишь… Они заперли её, они забирают её у меня… и забирают её… куда?»

В тихом дворце Скат Мор разносились песнопения священника.

Ор-алда подошла к другой стороне и тоже взяла Ральта за руку, который что-то бормотал:

"Кидинну, они убили мою Арлу... Не веришь, но это Арла, Кидинну, Набу-баллит знает..."

Затем он замолчал. Он едва мог стоять. Идомар и Ор-альда почти несли его на руках. Слезы текли ручьем. Ор-альда тоже начала плакать, Идомар стиснул зубы и посмотрел вперед. Так они спустились по красным мраморным ступеням, пересекли большой зал, украшенный флагами. Дверь открылась перед ними, и Идомар не удивился, увидев, что на этот раз черные ступени остановились на пути кладбища, так же как и не удивился, почувствовав присутствие Скат Мора в своем мозгу.

Люк был вырыт. Могильщики поставили гроб и снова подняли крышку. Ральт сделал два шага, затем, словно пораженный громом, упал на тело Арлы и прижался губами к ее губам, но священник невозмутимо пел псалмы, его слова парили над крестами с забытыми именами ( или выдуманными? — подумал Идомар), над цветами, украшающими могилы. Запела птица. Могильщики пошевелились и подняли Ральта, который ворочался, рыдал и все более неразборчиво звал Арлу. Когда силы его иссякли, и два могильщика передали его Ор-альде и Идомару, он мог только стонать.

Закрытый гроб опустили в могилу. Если первые комки земли, брошенные на деревянную крышку, всегда вызывали волнение у людей, стоящих у могилы, то теперь глухой удар так неожиданно открыл трём свидетелям из позднего мира проклятие возвращения в землю, что Ор-алда потеряла сознание, а Ральт упал одновременно с ней, и Идомар не смог удержать их обоих. На самом деле, он даже не пытался. Возвышенные с усилием преграды рушились внутри него, и чувства, подавленные за годы, проведённые в знатной Гильде, обрушивались на него с силой стихии. Задыхаясь, он изо всех сил пытался удержаться на ногах. Его бледно-голубые глаза следили за могилой до самого конца, которую затем растоптали два могильщика, чтобы засыпать землёй.

После того как священник и могильщики склонили перед ним головы, он ответил на их приветствие и не терял их из виду, пока они не скрылись в конце переулка, где был поворот. Птица снова запела. И, словно ее щебетание подавало ей сигнал, пошел дождь.

Идомар, застыв на месте, смотрел на могилу в черной земле, на которую безжизненно падали первые капли дождя, словно усталое повторение гула, все еще звучавшего в его ушах, после которого он понял, что уже никогда не будет прежним.

И вот, с дождем, Ор-алда и Ральт пришли в себя. Идомар вздрогнул, наклонился и тихо, своим детским голосом, произнес:

"Знаешь, я..."

Но поскольку ни один из них пока не мог его понять, он замолчал, запрокинул голову и закрыл глаза, позволяя дождю долго смывать с его безжизненного лица. И птица снова запела.

Герли

Джерлы (произносится как м. и ж.р.), первые обитатели планеты Венера (Джерлы на языке местного населения, откуда и происходит их название), вместе со старыми марсианами ( Тазкали ) кажутся первыми людьми в нашей солнечной системе, которых эволюция видов создала за впечатляющее количество тысячелетий до появления людей на Земле. Если коренная раса Красной планеты давно исчезла, то Джерлы проявили удивительную жизнеспособность, не утратив — что еще более удивительно — ни одной части своих основных характерных черт. Мирные, они не пытались оказывать сопротивление, когда космические корабли Бюро начали высаживать колонистов на Венеру, и не проявляли агрессивных намерений в дальнейшем. Напротив, в соответствии со своей древней традицией гостеприимства по отношению к новоприбывшим — принятым с восхищением и поэтому не подвергавшимся сомнению — Джерлы послали бесчисленных девственниц, чтобы приветствовать колонистов, акклиматизацию которых они стремились облегчить.

Венерианцы, плод скрещивания местного населения с представителями всех интегрированных миров, создали на Планете Любви развитую цивилизацию. Среди синих холмов, окружающих плодородную равнину Ас-Лагал, словно радуга, разворачивается новый Сюй-Тин, демонстрирующий свое космополитическое великолепие: разноцветные здания, соединенные воздушными мостами, парки со звуковыми деревьями, бассейны с разноцветной водой, передвижные амфитеатры, индивидуальные театральные залы, космические магазины, где изобилие превосходит потребности.

Поскольку демографический рост потребовал основания новых городов на планете, где практически не было городской жизни (старый Сюй-Тии, по мнению Бюро, был далек от городского поселения), джерлы поспешили порекомендовать несколько прекрасных мест, очень подходящих для строительства новых городов. Но за синими холмами старый Сюй-Тии простирается лабиринтная сеть улиц, сужающихся по мере приближения к вечным джунглям, с тропами которых он в конце концов сливается, и никто еще не узнал, сколько представителей старой расы укрывается в пределах неопределенного периметра старой столицы.

На протяжении нескольких поколений венерианцы представляли собой отдельную расу, и вклад их предков проявляется лишь в редких случаях возрождения атавизма. Однако немало исследователей считают, что они могут с полным правом утверждать, что Герлы (никакие переписи не дают достоверных данных) продолжают обладать огромным численным превосходством. Более того, существует убедительная гипотеза, согласно которой относительно большая численность венерианцев контролируется Герлами, другими словами, они намеренно спровоцировали появление новой расы, чтобы иметь возможность управлять её демографическим развитием. В поддержку этого тезиса приводится тот факт, что новые браки между венерианцами и Герлами на практике происходят лишь в исключительных случаях — и почти всегда по инициативе Герлов.

Если вышеизложенная гипотеза подтвердится, то Герлам следует приписать необычайную прозорливость и мудрость, которые были бы полностью оправданы возрастом их цивилизации. Появление колонистов не только не привело к уничтожению этой цивилизации (как это, к сожалению, не раз случалось с Тритоном, Ганимедом и в некоторой степени даже с Туле, несмотря на самоотверженность первой команды, отправленной на десятый мир), сами Герлы не только не пострадали, но и сумели держать это явление под контролем, используя ранее неизвестный генетический эксперимент — создание городской расы, ограниченной несколькими великолепными поселениями, не желающими их покидать. (И это обеспечило Герлам полный контроль почти над всей планетой, поскольку их цивилизация была и остается на протяжении всей своей эволюции естественной цивилизацией, неразрывно связанной с реальностью джунглей).

История Герлов, их цивилизации, сегодня уже не является секретом: сами Герлы предоставляют исследователям все необходимые данные и щедро делятся желаемой информацией. Однако нельзя не упомянуть странное впечатление самого значительного земного историка этой замечательной цивилизации, Венда Кадала, который утверждает, что рассказы Герлов, опубликованные в объединенных мирах, не имеют никакого отношения к реальным событиям, произошедшим на Венере. Не ставя под сомнение добросовестность исследователей, Кадал предполагает, что составленные ими истории, в конце концов, являются лишь элементами огромной мистификации (иными словами, вымышленными историями), призванной представить Герлов такими, какими они сами хотят предстать перед планетарным человечеством.

В поддержку своей парадоксальной теории, созданной к концу жизни, когда он был единодушно признан лучшим веневистом всех времен, Венд Кадал заявляет, что образ мышления Герлов оставался для него совершенно чуждым, что необъяснимо, если данные, предоставленные самими Герлами, соответствовали действительности. Здесь мы приведем лишь один пример, приведенный Кадалем, — неспособность историка понять таинственную фигуру Великой Госпожи, личность, без расшифровки которой цивилизация Герлов представляет собой абсурд. Кадал признает, что в конце пятидесятых годов, посвященных изучению этой цивилизации, достигшей совершенства в то время, когда великие рептилии правили Землей (с тех пор не демонстрируя ни эволюционных форм, ни симптомов деградации, а лишь поразительную неизменность, беспрецедентную во всей Солнечной системе, что также совершенно необъяснимо), он не мог понять, была ли Великая Госпожа Герлов богиней, политическим лидером, символом идеи или концепцией, для которой у всего человечества нет эквивалента. Мы процитируем лишь заключительные слова его монументального исследования «Гипотетическая история цивилизации Герла» : «Таким образом, мы сталкиваемся с самой захватывающей загадкой истории, тайной цивилизации, следы которой (руины, орудия труда, произведения искусства и письменные документы) кажутся вымышленными, и поэтому, несмотря на очевидность анализов, гарантирующих их подлинность, историк должен снять с себя ответственность и в конце своих долгих усилий заявить, что история Герла должна быть переписана на основе слухов, впечатлений и интуиции. Крах науки? Напротив. Мы окажемся в ситуации, когда наша наука окажется неспособной раскрыть то, что их наука решила скрыть от нас».

Отрывок из «Энциклопедического словаря интегрированных миров», официальное издание, Уппсала.


Вход оставался закрытым, Ор-алда десятки раз выходила в галерею или часами бродила перед одними и теми же дверями (только одна была сделана из золотого дерева с красными прожилками — дверь, за которой правил Скат Мор, но манекен исчез, и золотая дверь с тех пор не открывалась), а Идомар составлял компанию Ральту.

Равнодушие, которое марсианин навязал себе и в котором видел залог свободы (постоянно потребляемой в настоящее время), представляющий собой единственную форму достойного существования высшего существа, теперь осталось лишь воспоминанием. С ироническим удовлетворением, не лишённым сожаления о годах, потраченных впустую в Благородной Гильдии, он обнаружил фундаментальное измерение человеческого существования в уязвимости, которая заставляла его постоянно обращаться от настоящего к своему прошлому, прежде чем смотреть в будущее. Похороны Арлы стали поворотным моментом в положении, которое постепенно подрывалось.

Идомар, прекрасно понимая и не забывая, что появление Асп, как и короткая жизнь Арлы на запретной планете, а затем её убийство и погребение, были лишь иллюзорными мгновениями, плодом фантазий мучителя Скат Мора, считал тот факт, что оказался в условиях фальсифицированного мира, лишь добавлением иронии, но эта ирония подтверждала истинную уязвимость человеческой расы. Разве не была в этом случае высшая ирония то, что уязвимость предопределила его рождение и триумф над видами, гораздо более богатыми природными ресурсами, которым он противостоял? Самое слабое морское существо, преследуемое и подвергаемое гонениям со стороны всех остальных, однажды нашло убежище там, где его враги не преследовали его, потому что не были охвачены отчаянием: снаружи, на ещё не полностью высохшей земле, гораздо менее благоприятной для водной жизни, чем бескрайний океан. Уязвимое микроскопическое существо было вынуждено попытаться принять другой облик, чтобы справиться с солнцем, воздухом и временами года, а его самоуверенными врагами оставались раковины, моллюски и рыбы. И что потом? Огромные рептилии, мамонты и львы, уверенные в своей неуязвимости, исчезли. Человек устремился в космос. Вывод? Неуязвимый человек, или тот, кто считал себя таковым, отстраняется от человеческого существования, становится хищником, мучителем или... убийцей. И рано или поздно ему отказывают. В Вавилоне, вопреки видимости, человечество представлено тремя уязвимыми существами, терзаемыми любовью, совестью и достоинством.

Ральт рассеянно слушал, как тот превозносит уязвимость, и у него не было сил сказать ему, что рядом с Арлой он чувствовал себя цельным, что он не стремился к добродетелям слабости. Ее исчезновение толкнуло его в черную пустоту, где он потерял свою сущность. И если бы он мог выжить, он не удовлетворился бы тем, что слабо шепчет Идомару, который теперь превозносил боль, оправдывал даже разрыв, смерть:

«Заткнись. Ты ничего не понимаешь...»

«Наоборот, Ральт. Только сейчас я понял».

Его детский голос звучал с болезненной интонацией, и Ральт обнаружил, что может слушать его, не вникая в слова марсианина, и находить утешение в их простой музыке. Перед его глазами сменяли друг друга образы: Арла, двигающаяся, задумчиво смотрящая на него, его Арла и Арла из Вавилона, которая вопросительно улыбалась и шептала «Ра-лит», но два образа сливались и образовывали единую Арлу, обладающую атрибутами обеих; иногда Арла застывала, её веки опускались, и он спешил открыть ей глаза, в то время как Идомар говорил, говорил, и его голос поддерживал мост, по которому Арла приходила или уходила, тонув в красном пламени факелов, освещавших храм богини Иштар. Ненасытное присутствие Ската Мора в умах Ральта и Идомара больше не мешало первому видеть сны, а второму — развивать свои аргументы: Ральт не мог избавиться от сонливой бесчувственности, в которую его погрузила вторая смерть Арлы, а Идомар находил злобное удовлетворение в изложении теорий, выводы которых вели к осуждению того, кто таился в умах его пленников, не пытаясь при этом установить диалог.

«Он оставляет нас приходить в себя, — сказал Идомар, но не добавил вслух: — Чтобы мы могли справиться с тем, что он для нас приготовил».

В этот момент у него закружилась голова, и он увидел, как Ральт кладет руку на своего ребенка.

* * *

Ор-алда преобразилась. Ее глаза словно увеличились и заблестели от чрезмерного волнения. Все хрупкое в ней было сметено пламенем, пробудившимся в ее слабом существе, наделенном достоинством, которое слишком быстро вернулось, чтобы сдержать волнение от вновь обретенной радости.

Смеясь, она встретила их на берегу белого моря, в девственном мире, в который она никогда не переставала стремиться попасть. Наконец, вечно закрытая дверь галереи во дворце Скат Мор открылась. Стиснув зубы, Ор-алда попыталась отогнать все мысли, которые могли бы вызвать подозрение, в том, что она чувствовала себя напряженной и готовой вмешаться. Слепое зеркало было там, на стене слева. Усевшись перед ним, она в последний раз почувствовала, как у нее упало сердце, но зеркало повернулось на нижней петле, и Ор-алда не смогла сдержать крик триумфа, когда белые волны накрыли ее, растворившись при прикосновении, и когда она почувствовала, что летит. Даже тогда она смогла сдержать свои мысли, охваченная лишь счастьем скольжения сквозь чистоту чередующегося, все более водянистого неба. Затем…

Идомар удивленно поднял глаза. Небо было сплошным. Перед морем на своем месте появились дюны, пляж простирался насколько хватало глаз, а единственным темным пятном в восстановленном ландшафте (Ор-алда была одета в странное белое платье, подходящее для обстановки, которая, казалось, не знала составляющих спектра) был черный сундук, который остался на том же месте. Пошатываясь под тяжестью двойного прошлого, Ральт направился к хранилищу своих последних сокровищ.

«Да», — решительно заявила Ор-альда. Ее ноздри затрепетали, и Идомар внезапно осознал, насколько она прекрасна. «Я не только достигла белого мира, белой поверхности планеты или этой белой иллюзии, но и все, что ты видишь, стало неразрушимым. Теперь это существует, Идомар, ты понимаешь?»

- Нет…

«Джерл знает больше, чем просто красно-черные знания, от которых арфы всегда были отстранены».

«Есть ли у вас ещё какая-либо информация?»

— Знание белых.

«Я ничего не слышал...»

«Даже все джерли об этом не знают, хотя это единственное, что позволило им выжить. Но Великая Госпожа…»

Внезапно лицо Ор-алды застыло, она сжала в руке зеленый браслет на голой руке. Идомар увидел, как Ральт распластался рядом с черной грудью, и в тот же миг услышал в своей голове крик Скат Мора.

«Не дайте ему сбежать», — умолял Ор-алда.

Теперь она хмурилась, ее глаза были твердыми, как комки окаменевшей желчи. Мертвая маска на лице Идомара выдавала напряжение и муку, когда он обхватил голову руками. Что-то дергалось у него под лбом ( рыба на леске , подумал он, чувствуя резкие толчки той, что пыталась вырваться из его мозга), как каракатица, извергая сначала недоверие, затем страх и гнев, но Идомар воспринимал свои реакции как взрывы красок (зеленое подозрение, желтый страх, фиолетовая ярость) и переживал их, противопоставляя их собственной ненависти. Закрыв глаза, он настойчиво повторял «Скат Мор , Скат Мор» , чтобы сосредоточиться на его присутствии (всего лишь мысли или психической структуре, застрявшей внутри него и застигнутой врасплох неожиданным вмешательством Оральды). У него болела голова, он надавил на виски, напрягаясь так, что дрожал, осознавая энергию, которую весь его организм мобилизовал, чтобы удержать то, что неудержимо металось, словно рыба , словно рыба в его черепе. Он слышал собственное дыхание (или это было дыхание другого), но не понимал, что его качает. Затем у него зазвенело в ушах. С неизмеримого расстояния, поверх все более резких криков, он услышал мольбу Оральды:

«Подожди, Идомар. Я начинаю это понимать».

Пожелтевший, все сильнее пожелтевший, он слышал хрипы Скэта Мора:

"Отпусти меня. Я тебя оставлю... Обещаю..."

Опьяненный победой. Синий прилив. Кровавая борьба Идомара вступила в новую стадию: теперь молитесь . Стиснув зубы, он попытался закрыть все выходы, заткнуть самую незаметную щель, через которую мог бы сбежать мучитель, хотя он не знал, как выглядит такой выход, и не допускал существования щелей.

Усилия, которые он прилагал, были настолько всепоглощающими, что он почувствовал, как на его мозг опускается энергетическая крышка, и он увидел свои два серых полушария, и не только их складки, но и серое вещество, как будто его взгляд обрел странную остроту или силу луча.

«Всё», — прохрипел Скат Мор. «Я дам тебе... всё... ты... остановись... ты...»

Идомар не услышал его крика. Напряжение достигло предела, и он изо всех сил держал крышку, закрывавшую его мозг, пронзенную отчаянной волей Ска Мора. Слепой и глухой, дрожащий, словно пораженный электрическим током, он рухнул на белый песок, не отпуская ладоней, прижатых ко лбу, и не переставая реветь голосом, который был не его собственным, а красно-черным голосом его крови и нервов.

Когда мучения внезапно закончились, переход от парадокса страданий к отсутствию каких-либо требований настолько нарушил равновесие бедного существа, совершенно измученного, что казалось, будто тело Идомара разбирают на части, как большую расчлененную куклу. Ор-алда ограничилась тем, что прикоснулась к его лбу, прислушиваясь к неожиданно спокойному дыханию того, кто боролся с тьмой. Затем, успокоившись, она повернулась к Скату Мору.

Небольшое тело, лежащее на белом песке, казалось, принадлежало манекену, который позвал их к подножию трона в комнате, защищенной позолоченной дверью в красных цветочных горшках. Старик, едва сдерживая храп, и сквозь щель под морщинистыми, безресничными веками, виднелись только белки его приподнятых глаз, был одет в обычную домашнюю одежду и носил на ногах тапочки, отделанные мехом, словно его привели из тишины какой-то комнаты. Он выглядел намного старше, чем представлялся им, и, с тревогой гадая, как долго он продержится, Ор-алда сосредоточилась на его осмотре. Это заняло у нее всего долю секунды. Но на всякий случай она сначала позвала Арлу и Аспа обратно на пляж и погрузила их в сон.

Затем, спокойная и гордая, Арфа Великой Леди присоединилась к Скату Мору и не отправила его обратно в его мир, пока не поняла всё.

Арла была Арлой Вавилонской, но Арлу она не забыла. Увидев Ральта, она прошептала «Ра-лит» и приложила руку к груди, где не было и следа раны. Асп не знал её, как не знал Ор-алду и Ральта, ибо она была тем самым Аспом, которого дважды убили по приказу благородной Гильды, и для которого Скато Мор приготовил третье появление на сцене. Скато Мор исчез.

К их огромному удивлению, Ральт, Идомар и Асп (Арла всё ещё была ошеломлена) оказались в незнакомой комнате. Всё было белым, от стен до кресел, в которых они сидели. Огромная белая оболочка покрывала каменные плиты, стол был белым, как и цветочный горшок на столе и цветок в нём.

«С чего бы мне начать?» — спросила Ор-алда. «Возможно, мне следует извиниться».

«А ты?» — воскликнул Ральт.

Он держал руку Арлы в своей. На Арле было одно из платьев Арлы, а на шее у нее красовалось украшение, подаренное ей Ор-альдой — единорог из белого золота, подвешенный на цепочке, звенья которой представляли собой маленьких змей, кусающих себя за хвосты.

«Это можно было сделать в прошлый раз… то есть, при нашем первом контакте с белым миром. У нас были бы проблемы с Аспом, — улыбнулась девушка, — но даже их можно было решить. Ой, извините, — добавила она, заметив, как Асп поднял к ней правую руку в знак приветствия.

В его руке появился стакан.

«Вы не хотели этого сказать...»

— Попробуйте.

«Холодное и слегка газированное, как и должно быть», — признал Асп.

Наклонив брови, он приложил чашу к сердцу.

«К сожалению, — продолжила Ор-алда, — даже я сама не могла поверить, что это действительно… я, снова я. Единорог напугал меня, появление Арлы сопровождалось… некоторыми трудностями, мы все были напряжены, а распад белого мира, который я не смогла контролировать, стал новым поводом для паники. Если бы я не потеряла самообладание, я бы избежала дополнительных страданий для всех нас».

И она посмотрела на Ральта, который ответил ей взглядом, внезапно затуманившимся. Затем он погладил волосы Арлы, ответил на ее вопросительную улыбку и успокоил ее.

«Тот факт, что в белом мире Скат Мор избегал со мной психического контакта, был важен», — начала Ор-альда. «Мне нужно было снова сюда попасть. Во дворце Скат Мора я тщательно контролировала свои мысли, и более того, мне удалось сделать их успокаивающими для того, от кого зависело мое возвращение к невинности. Полагаю, я убедила его в его непоправимых ограничениях, или, по крайней мере, в том, что ему не стоит меня бояться. Мой путь открылся через зеркало. (Ор-альда сделала паузу.) Я хотела бы поблагодарить Идомара, и чтобы вы все поблагодарили его. Без него я ничего не смогла бы сделать… Поскольку Скат Мор отказался от контакта со мной, я использовала Идомара, я использовала его мозг как приманку».

«Не напоминай мне», — нахмурился Идомар и прикрыл лоб рукой.

«Я должен рассказать вам о человеке, жертвой которого мы стали. Вы помните, что Идомар видел планету Вавилон как огромную тюрьму, и именно поэтому этот мир был объявлен запретной планетой…»

«А разве я не была права?» — перебила ее Идомар.

«С вашей помощью я привёл сюда Скат Мора, а затем изучил его. Всё оказалось одновременно проще и сложнее. Ваша гипотеза не объясняла пытки, которым подверглась небольшая группа… (пусть примем термин, который вы ввели, на Вавилоне, но поправка Ральта имела преимущество в том, что была более логичной, хотя всё же уходила от истины. Позвольте мне рассказать вам о Скат Море… Я думаю, что сначала он был исключительным пилотом, а затем стал учёным, увлечённым изучением неизвестного. Он действительно открыл принцип «галактического прыжка», давно известный белым знаниям Герлов, факт, благодаря которому, кстати, мы сейчас здесь, согласно которому…»

— Одну минуту, — снова перебил её Идомар. — О ком вы говорите? Скато Мор, которого мы встретили, — последний представитель династии, основанной на Вавилоне. Более четырёхсот лет Альвар Мор, его прадед, прервал связь с Бюро. Это элементарная информация, которая есть в любом учебнике по астрографии или астронавигации.

Ор-алда покачала головой, ее синие волосы скользили по спинке стула.

— Нет, Идомар. Ни в одном учебнике нет такой информации. Позвольте мне продолжить… Скат Мор действительно открыл секрет «почти мгновенного» путешествия за пределы Галактики, но никому его не раскрыл. Его жизнь была постоянной суетой среди звезд, и я знаю, что помимо мертвых и негостеприимных миров, он встречал миры, где жизнь принимала невообразимые формы. Я читал в нем, все еще живом спустя столько лет, мучительное восхищение гермафродитами Ула, отвращение к мимикрии и чудовищным образованиям Урга, тоску по изнурительным объятиям цветов, созданий Фейксаса. Скат Мор жил интенсивнее, чем кто-либо другой на объединенных мирах, он пережил все возможные испытания… и это его погубило. Я полагаю, что «галактический скачок», которым он воспользовался с невообразимым эгоизмом, извратил его, предоставив ему возможность вкусить все мыслимые ощущения, не говоря уже о тех, которые мы не можем себе представить. И Скат Мор стал своего рода наркоманом, неукротимым и безжалостным охотником за ощущениями. Даже осознание того, что он скрывает от человечества открытие масштабов почти мгновенного перемещения за пределы Галактики, должно было доставить ему удовлетворение от абсолютной власти, отделяющей его от жителей объединенных миров. Среди ощущений, с которыми он экспериментировал, была неуязвимость. Помните? «Скат Мор может всё…»

«Я подозревал», — сказал Идомар, обменявшись взглядами с Ральтом. — «Зверя, мучителя или истребителя…»

Но откровения Ор-алды отбросили все, о чем он мог думать или что интуитивно понимал. Вместе с остальными он внимательно впитывал ее слова.

— Всё шло хорошо, пока он не переступил порог возраста, которого, как он надеялся, ему не позволят достичь различные злоупотребления. Слабый, прикованный к креслу, Скат Мор обнаружил, что не может удовлетворить свой порок, хотя его вечная потребность в ощущениях оставалась такой же острой. Затем… — Ор-алда по очереди посмотрела на лица тех, кто внимательно её слушал, и, словно желая убедиться в реальности белой комнаты, оглядела безупречное пространство, затем спокойно продолжила: — затем он создал Институт Космоспект на трёх объединённых мирах. Полагаю, репутация человека, обладающего секретом «галактического скачка», убедила Бюро, поскольку всё стало законным. И исключительно с помощью андроидов, из которых он собрал замечательный персонал, он начал искать… руины — сломленных, безнадёжных существ, готовых, как утопающие, ухватиться за брошенную им соломинку: «реализация невозможного»… В том состоянии, в котором мы находились, мы клюнули на приманку. Вершиной предательства было то, что, чтобы предотвратить возможное раскрытие бесчеловечного и, следовательно, незаконного подтекста деятельности Института, каждый из нас добровольно подписал декларацию, подтверждающую, что мы добровольно участвуем в эксперименте, о котором ничего не знали, или, скорее, в связи с которым нас обманули.

«Но Арла!» — возразил Ральт. «Даже Асп…»

— Вы забыли, при каких условиях? Арла воскресает (не говоря уже о том, что специально выбрана формулировка, в которой она может быть, а может и не быть), только чтобы быть снова убитой. Асп воскресает только для того, чтобы быть снова убитым или вынужденным убивать. Что касается меня… вы всё знаете. А Идомар вынужден вернуться к тому, кем он больше не может быть — Убийце. Каждое из «невозможных осознаний», чтобы создать иллюзию, что нас не обманывают, скрывает или включено в главное осознание невозможного — единственное, которое заинтересовало Скэт Мора, — мы бессознательно стали его клоунами, цирковыми артистами. «Чтобы вы понимали, — уточнил Ор-алда, поднимая руки, чтобы удержать их внимание до конца своих слов, — каждый из нас, я имею в виду, конечно же, троих, кто прошел эксперимент, продолжает находиться в комнате, в которую он вошел после выхода из офиса, украшенного голограммами, где его ждал специально запрограммированный андроид».

Ральт и Идомар молча переглянулись. Если Арлу интриговал лишь долгий разговор, который она не могла понять, если Асп слушал, попивая поралу, и казался равнодушным, то та же мысль беспокоила и остальных троих. Но они забыли, что женщиной, которая всем этим занималась, была Ор-альда.

«Не бойтесь, — сказала она с печальной улыбкой, — я не сошла с ума. Помните, мы удивлялись, почему никто из нас не помнил, что такое голограммы или что произошло с тех пор, как мы покинули офис, где его ждали. Поскольку нас ждали, нас опознали, и для каждого из нас было подготовлено изображение в витрине, которое обязательно его привлечет. Тот факт, что они выбрали только одного человека из каждого мира, был лишь дополнительной мерой предосторожности, поскольку одновременное исчезновение трех человек могло породить множество интерпретаций, в то время как отсутствие одного неуравновешенного человека вполне могло быть расценено как самоубийство. Наконец, в маловероятном случае начала серьезного расследования, и если оно приведет к штаб-квартире Института Космоспект , где нас бы нашли (я предполагаю, что были запланированы меры по нашему устранению), подписанные нами заявления освобождают Институт от любого судебного преследования».

"Если я правильно понял..." - начал Асп, но замолчал, вероятно, ожидая вмешательства Ральта или Идомара, поскольку это непосредственно их касается.

«Продолжай, Ор-альда», — довольно сказал Идомар.

«Не знаю, понял ли Асп это на самом деле, но Вавилона не существует, так же как никогда не существовала династия Мор и Запретная планета. Ты понимаешь, что в таких условиях мы тоже не можем здесь находиться».

«Я так и знал!» — воскликнул Идомар. «Никто не воскресает. Всё это было лишь плодом воображения, даже знамя Драла».

«Всё это было лишь предположением», — пояснил Ор-алда. «После выхода из офиса с голограммами каждый из нас попадал в комнату, где нас усыпляли, чтобы внедрить в наше сознание «роли», которые должны были стать нашей жизнью на воображаемой планете Вавилон. Я не стал запоминать имена сценаристов, режиссёров и художников-постановщиков, которым было поручено создание психологической драмы (я предполагаю, кстати, что они тоже андроиды), но все события, через которые мы проходили, и фон, на котором они разворачивались, были предусмотрены ими до мельчайших деталей». Как и у артистов, нам принадлежала только интерпретация, опыт, и ожидалось, что он будет тем убедительнее, чем глубже сценарий проникнет в наши биографии, в самые болезненные, точно выбранные моменты, чтобы мы полностью участвовали, посвящали себя своим ролям телом и душой, не признавая, что это роли, поскольку они казались нам подлинными событиями из нашей жизни.

«И всё это ради удовольствия одного-единственного зрителя», — прошептал Ральт.

— Для зрителя, постоянно находящегося в мысленном контакте с актерами, поскольку Скат Мор не интересовался ни словами, ни игрой, ни жестами, он следил за внутренней игрой своих актеров, наслаждался тревогой, надеждами, сомнениями в их мучениях. Сценарий предусматривает чередование ситуаций, задуманных таким образом, что каждый из нас вынужден передавать ему ощущения, достигающие абсурда.

«Вампир», — нахмурился Асп.

«В конце концов, он был уничтожен своими жертвами. Однако ошибка заключалась не в сценарии. Скат Мор постоянно поддерживал с нами связь, только мы не должны были об этом знать. Сценарист тщательно принимал меры предосторожности на случай любой психической агрессии со стороны жертвы, доведенной до отчаяния, и предвидел, что приказы Мора будут записаны, что свело сознательный контакт с нами к самой безобидной форме. Но порок оказался сильнее, и Скат Мор не мог отказаться от прямого вмешательства в мозг каждого из актеров. Он понимал опасность, он старался не контактировать со мной, потому что знал, что здесь, в белом мире, я обладаю всей своей силой, но он не предвидел, что я могу связаться с ним косвенно через мозг Идомара, или же он решил бороться с опасностью, чувство, не предусмотренное сценарием».

«А что нас ждёт в финале?» — спросил Идомар.

«Полагаю, если бы спектакль дошёл до конца, нас бы в итоге бросили. Возможно, некоторые из нас сошли бы с ума, или нас бы отпустили, предварительно стерев из памяти эпизод «Космоспект» (и, кстати, этот термин означает не инспекцию космоса, как сообщили в Бюро, а космическое зрелище...), когда мы фактически превратились бы в руины, не представляющие никакой опасности для Скат Мора».

В воцарившейся тишине все слышали шелест белых волн. Внезапно воцарилась такая покой, что они расслабились в креслах и, с затуманенными глазами, обратились к нити открытий Ор-алды, вспоминая некоторые детали роли Вавилона и понимая, что могут включить их в общую картину, жертвами которой они стали. Но в белом периметре комнаты все казалось им далеким, всего лишь чередой ярких картин завершенного прошлого, которое они предпочли забыть.

«Ты сказал, что мы всё ещё… там», — с опозданием произнёс Идомар, и Ор-альда долго смотрела на него, прежде чем ответить.

— Да, мы все трое всё ещё там. Помнишь, на космическом корабле, который доставил наши образы в Вавилон, я обещала тебе, что мы будем друзьями? Вот так она и чувствует себя связанной с тобой, несмотря на всё, что мы пережили… — Ор-алда замолчала. Её тусклое золотистое лицо стало серьёзнее. — Теперь… пришло время тебе принять решение. Наш разум может представить то, чего не существует. Слово «творчество» встречается в языках всех разумных существ, и от первых орудий до произведений искусства и общественного порядка человечество сначала представляло, а затем воплощало. Многие идеи до сих пор остаются на стадии снов или кошмаров, не сумев обрести плотность реальности. К сожалению, в первом случае, к счастью, во втором… Белое знание Герлов давно обнаружило, что иллюзия, воображение, поскольку они также являются лишь обратимой формой энергии, могут быть конкретизированы. Вавилон был всего лишь образом, имплантированным в мозг спящих существ, как и Арла с Асп. Но теперь существуют Вавилон, Арла и Асп, как и мы трое: Ральт, Идомар и я, которые на Вавилоне были всего лишь образами, имплантированными в наши собственные мозги, обработанными тремя разными мирами, и теперь мы существуем в плоти и крови. Но мы существуем дважды: здесь и в лабораториях Космоспекта… Эксперимент необычен, и я не знаю, что может получиться из этого дублирования. Возможно, ничего, что касается нас, находящихся на Вавилоне. Но мне не безразлично, что случится с Ор-алдой из Джерла, чья судьба может развиваться только в пределах между безумием и рассекречиванием. С другой стороны, поскольку психическая связь между нами не полностью разорвана, психические травмы Ор-алды на Джерле, будучи извлеченными из лаборатории, могут вызвать нежелательную реакцию у меня, находящегося на Вавилоне. Я говорю «могут», потому что всё неопределённо. Но я всё обдумал и, насколько это касается меня, я сделал выбор. Я остаюсь здесь, я пожертвую той, с кем не хочу себя отождествлять, не в силах заставить себя обречь её на унижение, которое её ожидает. И в этом выборе есть опасность: я не знаю, как отреагирую на шок, который непременно вызовет моя смерть на Йерле. Тем не менее, я решил рискнуть, и, излагая вам свою ситуацию, я сделал это потому, что так было проще для меня. Судите сами, насколько проблемы каждого из вас похожи или отличаются от моих, и в полной свободе сделайте выбор между своим существованием на Вавилоне и мирами, из которых вы пришли.

«Без Арлы?» — крикнул Ральт. «Я сделал свой выбор давным-давно».

Герлата улыбнулась. Затем, снова посерьезнев, она перевела взгляд на Идомара.

«Мне нужно поговорить с Аспом, которому я ещё не успел задать несколько вопросов», — сказал он. Затем (и он ярко улыбнулся, как недавно узнал), затем… Я останусь с тобой, Ор-альда.

«Я на это надеялась», — призналась она. «Я не хотела на тебя влиять, но надеялась, что мы сможем остаться вместе. Что касается выбора Асп…»

— Запомните, — перебил он её, — что благодаря брату Идомару я единственный из вас, кто прекрасно знает, как бы вы выглядели на Марсе. И если тот, кто пытался заставить вас замолчать, настаивает на возобновлении диалога, то отказывать ему неуместно…

И Асп положил руку на колено Идомара.

«Я не могу спросить Арлу», — сказала Ор-алда, но Ральт прошептал.

— Посмотрите на неё.

Арла прижалась лицом к его ладони. И в момент тишины, когда все посмотрели на нее, снова раздался шум моря, спокойное предзнаменование щедрых времен.

«Расслабься», — умоляла Ор-алда.

Затем она закрыла глаза и сжала в руке свой зеленый браслет. Ее тело извивалось на стуле, как тела Ральта и Идомара, когда раскаленное сверло пронзило их виски. Каждый из них видел себя распростертым на столе в паутине цветных нитей, видел себя дрожащим и корчащимся, разрывающимся на части и поднимающимся с искаженным лицом и широко открытыми глазами. Зазвонило множество колоколов. Затем они упали, словно пораженные громом, и их двойники из Вавилона почувствовали, как их мозги горят. Все произошло быстро для Асп и Арлы, которые вскочили со стульев и попытались привести их в сознание, но эхо смерти приговоренных тел смехотворно затихло в их приемниках в белой комнате, оно невыносимо долго оставалось, пока они пребывали в агонии.

Подобно раскалённым проводам, их нервы несли такой заряд боли, что крик каждого кровоточащего куска плоти, заключенного словно в содранную кожу, превращался в неописуемый вой всего истерзанного существа, а затем внезапно многочисленные страдания, разделившись, выливались в коварную пытку. Каждый истерзанный орган передавал свою специфическую смерть разорванному мозгу, и этот момент превращался в ад, в череду уникальных смертей, когда клетки лопались, лопались, плавились, превращались в жидкость, шипели в собственном огне, излучая ужас отдельных апокалипсисов, каждый из которых ознаменовал распад вселенной. Ибо одновременно со смертью всех троих взрывались все вселенные, точно так же, как они взрывались миллиарды раз и выжили.

Ор-алда открыла глаза первой. Ральт и Идомар застонали, опустив головы на грудь.

Затем, в белом небе, в раме открытого окна появилась белая голова единорога. Белый рог вошел в комнату и направился к Ор-альде, которая слабо улыбнулась. А единорог тихо заржал и встряхнул гривой, словно размахивая развернутым девственным флагом нового мира, исполненного надежд.

На этой белизне можно было бы написать что угодно.

Эпилог

Устройства, установленные в одном из личных домов Ската Мора — знаменитого учёного и исследователя космоса, о судьбе которого долгое время ничего не было известно, — сообщили всем объединённым мирам, что сегодня, в 16:03 по местному времени, скончался 98-летний учёный, который войдёт в историю как первооткрыватель «галактического скачка».

Поскольку выдающийся покойный сдержал своё обещание и завещание, спрятанное на Луне в месте, указанном в земной квартире, где, в качестве последней оригинальности, была имплантирована личность самого Ската Мора (так что голос покойного сообщил координаты тайника в невидимой части Луны, в Море Снов), это было доведено до сведения Бюро. И завещание, среди прочего, содержит подробное изложение принципа «почти мгновенного путешествия». Так заканчивается ожесточённая «галактическая полемика», идентифицированы внегалактические объекты из Музея Мора в Гёттингене, и посмертно признаны заслуги одного из великих сынов Земли, первооткрывателя внегалактических путешествий, человека, давшего нам ключ ко Вселенной.

Вскоре начнутся предположения о причинах, побудивших Скотта Мора оставить сенсационные результаты своих исследований доступными человечеству только после своей смерти. Что касается нас, мы выражаем убеждение, что гений того, кто покинул нас, предвидел потенциальную опасность своего открытия и хотел предупредить вас о рисках, с которыми человечество, возможно, недостаточно подготовленное к великому скачку за пределы Галактики, столкнется при столкновении с таинственными внегалактическими цивилизациями, известными нам из работ этого ученого. Поэтому мы видим в этой отсрочке раскрытия великой тайны последнее и высшее проявление ответственности человека, посвятившего всю свою жизнь науке, последнее и высшее проявление любви и заботы исследователя о будущем человечества.

Скат Мор будет похоронен в Пантеоне Интегрированных Миров, рядом с великими благодетелями человечества. Бюро объявляет день траура в память о нем. Он навсегда останется вдохновляющим примером для новых поколений, которые понесут зов Homo Sapiens среди звезд.

Отрывок из "Integral Video Newspaper".

13 июля 2651 г.

Гималайская астрономическая обсерватория обнаружила появление новой планеты вокруг звезды Проксима Центавра в созвездии Центавра. Это необъяснимое явление станет предметом обсуждения на следующем астрономическом конгрессе в Копенгагене.

Из «Бюро новостей»,

13 июля 2651 г.

По странному совпадению, смерть известного учёного Скат Мора совпала с тремя мощными взрывами, уничтожившими штаб-квартиры Института «Космоспект» на Земле, Венере и Марсе. Первоначальное расследование связывает аварии с коротким замыканием в электросети. Хотя аварии произошли после окончания рабочего дня, власти обнаружили останки одного человека в каждом из разрушенных зданий. Расследование продолжается.

Из «Бюро новостей»,

13 июля 2651 г.


А что теперь?

«Доброе утро, Арла и Ральт».

«Доброе утро, Ор-алда и Идомар».

На этом всё.

Этот рассказ для вас написала Старая Асп ав Талд су Арит. Мы стали мудрее и, возможно, лучше.

Это много?

Оно маленькое?

Достаточно.

Версия:

Владимир Колин

Вавилон


Библиотека фэнтези №8


Владимир Колин

Вавилон

1978 Бухарест, Редакция "Альбатрос".


В 1975 году книга была удостоена золотой медали на Европейском конгрессе научной фантастики.


Перевод с румынского: Марина Младенова, 1981 год.


Внешний редактор: Гергана Стратиева

Редактор издательства: Стоянка Поланова

Художник: Кирилл Прашков

Художественный редактор: Александр Стефанов

Технический редактор: Гинка Григорова

Корректор: Виолета Славчева.


Румынский. Первое издание. LG VI.

Тематический номер 23 9536412211/5627-34-81

Приглашается к набору персонала 4. VIII. 1981 года.

Подписано для печати 20.11.1981.

Опубликовано 10 декабря 1981 года.

Приказ № 129.

Формат 1/16 60×84. Напечатано 9 автомобилей.

Автомобили для публикации: 8,40. Великобритания: 7,86.


Цена 0,94 лева.


«Народная молодежь» — издательство Центрального комитета ДЦМС.

ДИ "Димитар Найденов" — Велико Тырново

София — 1981

Достоинства

Вы можете с удовольствием прочитать эту книгу благодаря сервису «Моя библиотека» и его преданным помощникам.


http://chitanka.info Вы тоже можете помочь обогатить мою библиотеку . Посетите мастер-класс , чтобы узнать больше.