# Непримиримые

Полина Люро

Журналист Рик Томски получил задание написать статью о похоронах известного писателя. Каково же было его удивление, когда на кладбище он увидел человека, который, по слухам, больше всех терпеть не мог почившего беллетриста... P.S. Друзья! Этим рассказом прощаюсь с вами до конца лета, до встречи!

"Что может быть хуже, чем мокнуть под моросящим ноябрьским дождём на городском кладбище, особенно если зонтик остался дома, а новенький, якобы непромокаемый плащ плевать хотел на данные производителями обещания долго сохранять драгоценное тепло. Как же холодно... Обязательно напишу о них разгромную статью, жаль только, что приславший меня сюда редактор газеты как пить дать с воплем отправит её в корзину:

― Вы что, с ума сошли, Рик? Разве можно вылезать с подобными обвинениями против наших дорогих спонсоров?

Чтоб они все сдохли, лживые мерзавцы..."

Я с завистью смотрел на суетящегося напарника ― фотографа Фила. Этот умник вырядился в старую, проверенную временем куртку, которую, наверное, носил его дедушка. Да ещё толстый свитер предусмотрительно под неё надел, зараза... ― рука сама потянулась за пазуху к спасительной фляжке. Оглянувшись по сторонам, сделал несколько небольших глотков, чувствуя, как блаженное тепло быстро разливается по замерзающему телу.

― Фу, как нестыдно, Рик, ― хохотнул над ухом подкравшийся сзади Фил, ― опять взялся за старое... Если шеф пронюхает, на этот раз выговором не отделаешься ― как пить дать, выгонит на улицу. В прошлый раз он был очень зол, забыл?

Я демонстративно открутил крышку, сунув флягу под нос слишком любопытному напарнику:

― Хочешь? Неплохой, между прочим, чай... Сам заваривал, крепкий и ароматный, не то что та бурда из пакетиков, что ты привык пить.

Фил разочарованно фыркнул:

― Надо же... Не перебарщивай с кофеином, тупица, а то сердечко-то уже того ― не молоденькое. Говорят, бедняга Стенли последнее время тоже крепким "чаем" баловался, и не только им одним. Вот теперь мы с тобой вынуждены торчать на его похоронах и слушать всякую ересь, что несут с трибуны "собратья по перу":

― Талантливый, недооценённый, просто такой весь из себя душка, ― фотограф сплюнул на землю, закручивая крышку дорогого объектива, ― а при жизни чего только про беднягу не писали, вспомнить противно. Все вы, писаки, одним миром мазаны.

Я хмыкнул, похлопав приятеля по плечу:

― А ты, похоже, расстроен. Не ожидал...

Фил зло сбросил руку:

― Да, мне нравились рассказы Стенли ― ироничные, забавные, с тонким чувством юмора. И, знаешь, таких как я ― много, у бедняги было полно поклонников. Да и завистников немало. Посмотри туда, Рик, кто притащился на похороны ― сам Адам Джой. Вот уж он-то, наверное, радуется смерти знаменитого беллетриста ― чёртов критик. Я всё ждал, когда же он захлебнётся собственным ядом. Читал его последнюю разгромную статью о творчестве Стенли? Ни одного доброго слова ― ну что за сволочь...

Рассеянно кивнул, прислушиваясь к завыванию очередного "непонятого" поэта и "верного друга" почившего гения. На меня вдруг напала неукротимая зевота, и, толкнув хлюпавшего носом то ли от простуды, то ли от нахлынувших чувств приятеля, предложил:

― Сделай несколько фото этого... нехорошего человека, может, ещё пригодятся. Смотри, стоит в сторонке в своём обалденно дорогом кашемировом пальто, голова скорбно опущена. Что за лицемер ― надо же быть таким наглецом, чтобы заявиться на похороны непримиримого врага. Слушай, а ты не знаешь, почему они не переносили друг друга? Может, что-то личное?

Фил щёлкал дорогущим фотоаппаратом и, бережно убрав его в чехол, пробубнил:

― Кто их разберёт... Сандра из "Вечёрки" пыталась раскопать хоть что-нибудь, но даже ей это оказалось не по плечу. Ладно, бог с ними, пошли отсюда, материала для статьи достаточно. На улице та ещё холодрыга. Давай заглянем в наш любимый погребок, согреемся. Да не бойся ― шефу не проболтаюсь.

Сам не знаю почему, я вдруг отказался от отличного предложения, отправив ноющего друга домой, а сам, тем временем, подобрался поближе к нашему непревзойдённому Адаму Джою. Вот уж с кем точно не стоило связываться: его острый язык уничтожил не одного начинающего автора. Сейчас он скромно стоял в стороне от общей массы "прощающихся", не торопясь уходить.

"Неужели ждёт, пока все разойдутся, чтобы украдкой плюнуть на могилу Стенли? ― усмехнулся я, растирая замёрзшие руки, ― да нет, вряд ли ― слишком много вокруг любопытных глаз. Тогда почему не уходит, ведь большая часть толпы уже разбежалась..."

Примерно через полчаса, когда ноги окончательно заледенели, кладбище опустело, но Адам по-прежнему стоял за большим деревом. Убедившись, что остался один, он не спеша подошёл к могиле и, вынув что-то из-за пазухи, положил на усыпанный цветами холм. Я прятался за неприлично огромным, уродливым надгробным памятником и не смог разглядеть, что же это было.

Как только знаменитый критик ушёл, заинтригованный журналист местной скандальной газетёнки Рик Томски, хмыкнув:

― Надеюсь, не бомба, ― попытался поближе рассмотреть таинственный предмет. Но безуспешно ― слишком много было цветов и мягких игрушек.

Разочарованно вздохнул:

"А тебя любили, Стенли, даже детишки... Меня вот вряд ли кто придёт проводить в последний путь, разве что Фил. Кстати, как он?"

Приятель тут же напомнил о себе, позвонив и потребовав от "бездельника" немедленно мчаться в известное злачное местечко, потому что одному ему не справиться с заказанной выпивкой и жареной курочкой. Громко чихая и понимая, что надо срочно согреться, я поспешил на выручку ― нельзя же было оставить друга в трудном положении...

На утро голова не просто болела, а взрывалась сотней разноцветных петард ― не помогали ни душ, ни суперкрепкий кофе, ни, тем более, аспирин. Я бил себя по лбу, пытаясь вспомнить, отправил ли вчера готовую статью или нет. Ворча на безмозглого Фила с его чёртовыми коктейлями, притащился в редакцию и, изобразив на помятом лице выражение святой невинности, зашёл в кабинет сердитого шефа:

― Что-то не так с материалом, Ник ― неплохо же, вроде, получилось, да?

Он кивнул и, откинувшись на спинку кресла, окинул меня подозрительным и чертовски недовольным взглядом:

― Что вы вчера с Филом отмечали, убийцы? Он с утра звонил, сказал ― "смертельно заболел". Я же тебя предупреждал, Рик ― завязывай с выпивкой, а ты ещё и фотографа спаиваешь, дубина? Вот тебе наказание: дуй по этому адресу ― нашу знаменитость, Адама Джоя, ограбили. Тебе не привыкать ― пролезь на место преступления, напиши пару строк и обязательно сделай фото. Мы должны быть первыми. Знаю, что полиция никого не пускает, но кое-кто, помнится, хвастался, мол, у него там есть свой человек. Действуй, пока я добрый.

Желающих урвать кусочек интересной информации об ограблении самого "великого и ужасного" господина Джоя оказалось немало. Но полиция была на страже, не пуская "прессу" внутрь. И только благодаря везению ― школьный приятель Микки был сегодня на месте и дал знак "немного подождать" ― я мог надеяться проникнуть в дом.

Как только следственная группа убралась с места преступления, Микки провёл меня через чёрный ход и, впустив в квартиру, буркнул:

― У тебя не больше пяти минут, потом вышвырну вон. Самого хозяина не было дома, но он уже едет, так что поторопись. Успеешь?

Выдал ему одну из своих замечательных улыбок:

― Спасибо, друг! За мной должок.

Микки махнул рукой, словно говоря:

― Знаю я твои пустые обещания, заср...ц! ― и исчез за дверью, а ушлому репортёру наконец представился случай заглянуть в берлогу известной и весьма неоднозначной личности. К тому же, очень строго хранящей свои секреты. Кто бы отказался от такого подарка? Только не я...

В скромно обставленных комнатах царил полный разгром, похоже грабители что-то искали ― всё было перевёрнуто вверх дном. Я быстро сделал несколько фотографий, хотя и понимал, что их не напечатают ― скорее всего, придётся ограничиться общим видом дома и толпящихся у ворот людей. Иначе чёртов критик засудит и меня, и газету.

Стоило только открыть дверь в святая святых ― рабочий кабинет, совсем рядом раздались уверенные шаги и не терпящий возражений голос, требовавший у вдруг громко раскашлявшегося Микки объяснений. Кажется, хозяин дома вернулся ― только этого не хватало! Шеф не простит скандала, а найти работу в наше время ― тот ещё геморрой.

Прятаться пришлось как в старинном романе ― за огромной, к счастью, очень плотной гобеленовой портьерой, надеясь, что господин критик вдруг не решит сдвинуть её в сторону. Но, похоже, бог меня пожалел ― Адаму Джою явно было не до поисков репортёра. Поэтому, немного успокоившись, я мысленно сказал огромное спасибо моли, удачно проделавшей небольшую дыру в ткани, и приступил к наблюдению за "объектом".

Он был ещё не стар, можно даже сказать ― в полном расцвете сил. И, чёрт побери, красив, потому что не прятал свои большие синие глаза за привычными тёмными стёклами очков. Волосы на висках уже начали седеть, но кожа ещё оставалась свежей, как у юноши.

"Подумаешь, с большими деньгами я бы тоже выглядел не хуже. С такой внешностью ему бы в кино сниматься, а не изливать желчь на бедных литераторов. Чёрт, чёрт... Что это он делает?" ― в самый неподходящий момент засвербело в носу от пыли, и пришлось зажать его пальцами.

"Объект" сбросил чёрное пальто на стул и, осмотревшись, явно в ужасе бросился собирать какие-то бумаги с пола, ругаясь не хуже портового грузчика. Что меня очень повеселило. Было плохо видно, но, кажется, он поднял фотографии и, не обращая внимания на порезанные осколками стекла пальцы, начал лихорадочно вставлять их в пустые рамки, повторяя, как сумасшедший:

― Всё нормально, всё будет хорошо. Ты только держись, и я тоже справлюсь. Вот увидишь...

Я испуганно смотрел, как тёмная кровь стекает с его рук на шёлковую ткань дорогой рубашки, а словно обезумевший, человек, что-то бормоча, ранеными пальцами расставляет многочисленные фото на письменном столе. Потом всё стало ещё хуже ― Адам рухнул в кресло и, уронив голову на ладони, заплакал так горько и искренне, что у меня заныло в груди.

Впервые за многие годы очерствевшее, циничное, привыкшее к чужой боли сердце матёрого журналиста дрогнуло. Захотелось подойти и, обняв этого незнакомого человека, успокоить его, сказав что-нибудь ободряющее. Только вот что? Кажется, я разучился говорить добрые слова. Чёртова жизнь...

Внезапно он встал и, как побитый мальчишка, вытерев мокрое от слёз лицо рукавом, быстро вышел из кабинета. Опомнившись, я выбрался из своего укрытия, но вместо того чтобы быстро покинуть этот дом, подошёл к столу. С множества испачканных в крови фотографий на меня смотрели двое ― Стенли и Адам. Всегда вместе, смеющиеся и молодые...

Вот двое худых загорелых мальчишек, закатав штаны до колен, ловят рыбу в канале. Вот они бегут после школы, размахивая рюкзаками, а здесь уже студенты стоят, обнявшись у здания университета. У самой большой фотографии в траурной рамке лежала белая хризантема. На этом фото Стенли с книгой в руке кому-то улыбался, а я не мог оторвать взгляда от широкой размашистой надписи в самом низу:

― Моему лучшему и единственному другу в этот самый счастливый день ― только благодаря тебе я стал писателем. Спасибо, Адам!

Потрясённый взгляд упал на резной шкаф у стены ― там, за стеклом стояли только книги Стенли. Все до одной, разных издательств и на разных языках. И, в отличие от штор, на них не было пыли ― Адам следил за наследием друга...

Он появился так внезапно, что я чуть не вскрикнул. Его лицо было ещё влажным после умывания, новая рубашка сияла чистотой, но красные пятна уже неумолимо оставляли на ней свой страшный след.

Запинаясь, как застигнутый врасплох школьник, пробормотал, отвечая на невысказанный вопрос:

― Я никому не скажу, клянусь... А Вам надо срочно к врачу.

Глядя куда-то сквозь меня, Адам устало бросил:

― Немедленно убирайтесь вон... ― и я пулей выскочил из кабинета, чуть не сбив Микки с ног.

Не помню, что было дальше ― кажется, бродил по улицам города, не обращая внимания на мокрые хлопья первого снега на лице и за шиворотом куртки. Очнулся уже перед дверью Фила и, нажав на звонок, протянул взъерошенному приятелю бутылку сухого вина:

― Пусти, я замёрз как собака. Кажется, наступает зима. Мне надо согреться, заодно и тебя полечим.

Мы сидели за столом на маленькой кухне и пили Шардоне, Филу оно нравилось. На его настырные вопросы, что сенсационного я "накопал" в доме противного критика, ответил, не задумываясь:

― Ты удивишься ― ничего интересного, только время потерял...