# На хуторе Любка

Юрий Анатольевич Лучин

Внезапно пошел дождь. Сверкнула молния, послышались раскаты грома. Прохор, не обращая внимания на дождь, ходко шёл по лесной тропинке, держа путь на хутор Любка, где доживал век его дед Иван. Дед был так стар, что многие в округе уже и не помнили, сколько точно ему лет. Но, несмотря на глубокие седины, старик отличался великой мудростью и крепкой рукой управлял всем нехитрым хозяйством на хуторе. Кроме того, дед Иван слыл местным мельником. Его небольшая деревянная мельница примостилась на быстром лесном ручье, который упрямо крутил тяжёлые лопасти водяного колеса.

Построил эту мельницу ещё отец деда Ивана. Человек он был удивительный - знатный механик, умевший оживить любое железо. Правда, местные поговаривали, что одних лишь земных знаний для этого было мало, и прадед братьев водил тайное знакомство с самой нечистой силой. Дождь закончился. Весенний лес глухо шумел вековыми соснами, как вдруг взгляд мужчины выхватил из молодой травы хищный блеск воронёной стали. Прохор замер. Прямо у его ног, наполовину скрытый прошлогодней листвой, лежал немецкий браунинг - тяжёлый, ладный, пахнущий оружейным маслом. Кем-то оброненный совсем недавно.

На короткий миг Прохору безумно захотелось поднять эту дорогую, опасную вещь. Сердце предательски ёкнуло от соблазна. Но в ту же секунду перед глазами Прохора так и встало усатое, лоснящееся от радости лицо местного пристава. Прохор прямо-таки воочию увидел этот торжествующий, возбуждённый взгляд законника, узнавшего о такой "удаче": Прохор наконец-то вляпался по самые уши, теперь-то он точно сядет!

- Не-а... - тихо, но твёрдо усмехнулся себе под нос Прохор.

Он осторожно, стараясь не касаться металла пальцами, носком сапога легонько столкнул пистолет с тропинки. Браунинг бесшумно скользнул глубоко в густые заросли шиповника и крапивы. Пускай лежит от греха подальше. Зачем искушать судьбу и подставлять под соблазн кого-то другого, кто решит завладеть этим чудом оружейного искусства?

Прохор облегчённо и спокойно вздохнул, поправил мешковину с чунями под мышкой и зашагал дальше к хутору.

Резко остановившись, Прохор прислушался. Он уловил в лесной глуши подозрительный шорох. Настороженно оглянувшись, он беззвучно затаился за густыми кустами, превратившись в камень.

Секунда, вторая, третья... Шорох повторился, ближе и отчётливее. Прохор, стараясь не выдать себя ни единым вздохом, осторожно выглянул из своего укрытия и облегчённо перевёл дух. На поляне топтался молодой медведь. Косолапый, смешно поводя носом, явно почуял манящий запах дикого мёда - прямо над ним на ветках старого дуба висела массивная дедовская борть.

"Пчёлы-то лесные себя в обиду не дадут, знатно косолапого искусают. Но деду Ивану всё равно надо сказать, что совсем рядом с хутором бродит такой гость", - подумал Прохор.

Переждав, пока мишка увлечённо закопошится у подножия дуба, Прохор бесшумно обошёл поляну стороной и ходко продолжил свой путь к мельнице.

Солнце начало припекать, наполняя весенний лес душным теплом. Где-то в густой кроне дерева невидимая птица затянула было свои звонкие трели, но почти сразу смолкла, напуганная энергичными движениями Прохора. Мужчина вовсю отбивался от налетевших туч голодных комаров, готовых съесть его заживо.

Но вот сквозь назойливый писк гнуса и стрёкот крыльев невдалеке послышалось знакомое, весёлое журчание лесного ручья. Спасенье от гнуса было близко - за поворотом тропы показалась дедовская мельница.

Невдалеке сквозь листву заиграли блики на воде, и Прохор наконец вышел к мельнице. Тяжёлое бревенчатое колесо лениво и мерно черпало лопастями воду лесного ручья. Поговаривали, что на хуторе в то время жил вороной, как крыло ворона, красавец-конь, которого старик звал Кресом.

Этот скакун признавал одного лишь деда Ивана: пил прямо из его сморщенных ладоней, послушно ел овёс и только с молчаливого одобрения старого мельника разрешал Прохору объезжать себя. Многие богатеи пытались перекупить вороного за бешеные деньги. Был даже один безумец, позже, как говорили, совсем сошедший с ума, который рискнул ночью украсть коня. Но Крес не дался чужаку.

Дед Иван как-то за вечерним разговором строго сказал Прохору: "Пока я жив - конь должен быть здесь. После меня, когда помру, он станет твоим счастьем, гордостью и тяжким грузом".

Прохор уверенно шагнул во двор хутора. На просторной лужайке Креса как раз выгуливала черноглазая Анфиса. Местный пристав, заезжая в эти края, при виде девушки всегда испуганно крестился и шептал: "Ведьма...". А о самом вороном коне законник говорил с восхищением и внутренней суеверной верой: "Сатанинское отродье он, не иначе!".

Сам же дед Иван, слушая в своё время эти россказни властей, лишь тихонько посмеивался в седые усы и молча дымил своей старой глиняной трубкой.

Дед Иван сидел на невысоком бревенчатом крыльце мельницы и, как всегда, неторопливо выпускал изо рта сизые колечки ароматного дыма. Увидев внука, старик искренне обрадовался, его мудрые глаза потеплели, а по иссечённому морщинами лицу скользнула редкая добрая улыбка. Он приветственно кивнул Прохору, приглашая сесть рядом на нагретые весенним солнцем доски.

Мужчины устроились на крыльце, и Прохор, не став ходить вокруг да около, сразу перешёл к делу. Под мерный, успокаивающий стук мельничного колеса он негромко заговорил, то и дело поглядывая в сторону выгуливавшей Креса Анфисы.

- Деда, беда в селе. Ночью из церквушки кружку с пожертвованиями уволокли. Церковь-то открытой оставили, шум на всю Романовку, бабы галдят, мужики репу чешут.

Старик молча выслушал, даже не поведя бровью, лишь крепче зажал зубами черешок трубки. Прохор вздохнул и продолжил, понизив голос до полушёпота:

- Пристав местный уже в селе, землю носом роет. И на хутор к нам он приедет очень скоро, уж поверь мне. Наверняка захочет со мной с глазу на глаз потолковать. Будет выспрашивать, что я знаю о случившемся, вынюхивать. А если буду молчать, - закусит пристав удила и начнёт угрожать, крутить руки да пугать тюрьмой. Вспомнит мне старое... Как я ту барышню-утопленницу из речки доставал. Она ведь тогда глаза-то открыла, клипнула, чуть взмахнула рукой, да Богу душу и отдала. На живот её я тогда положил, на нижние рёбра давил, спасти пытался, а она так и не пришла в себя. А он...

- Помню я! - угрюмо нахмурился дед Иван, прерывая внука и крепче затягиваясь трубкой. - И то, что пристав наш за ту девицу хотел тебя на каторгу закатать, тоже хорошо помню! Не по совести он тогда судил, ох не по совести...

- Пристав , ведь, тогда как повернул? Посчитал, пёсий сын, что я оказал утопленнице недостаточную помощь, оттого она к приезду городского врача и преставилась. Будто я её и сгубил своими руками!

Дед Иван молча выплюнул горькую слюну на землю и помрачнел ещё больше. Его старые, узловатые пальцы до хруста сжали деревянный черешок трубки.

- Знаю, всё знаю, - глухо отозвался мельник, глядя куда-то поверх леса. - Врач тот, недоумок пришлый, только руками развёл, а приставу за радость человека в петлю загнать. Бумагу тогда строчил, да зацепиться не смог - свидетелей не нашлось. А теперь за кружку эту несчастную уцепиться хочет. Приедет, Прошка. Обязательно приедет со своими ищейками, чтобы старую удавку на твоей шее затянуть.

- Меня тогда только то и спасло, что девица сама на дно решила пойти, записку припрятала. Я ж её почитай с самого дна вытянул, а она уж воды нахлебалась, долго под ней пробыла. Врач-то городской пока до нашего захолустья докатил - упустили время. Да только приставу плевать, дело-то на меня до сих пор не закрыто, так в канцелярии и пылится. Ждёт, когда я оступлюсь.

Дед Иван тяжело выдохнул струю дыма, и она на мгновение окутала его седую голову, будто туман.

- Не закрыто, верно, - тихо подтвердил старик. - Такие ищейки, как наш пристав, зубами за бумагу держатся, пока человека не сожрут. Раз дело открыто, он из тебя всю душу вытрясет, чтоб вину за кружку на тебя повесить и старый глухарь на твоей шее затянуть. Одного он не учёл, дурья твоя башка...

Пристав-то наш, гроза округи, сам грешен по уши. Частенько втихую похаживает к местной ворожее, Матрёне, да, как бают люди, вовсю пользуется её услугами. А ворожея эта, сам знаешь, баба страшная, частенько к тёмным силам за помощью обращается. Вот тебе и слуга государев!

Прохор от такой новости аж рот разинул. Он удивлённо уставился на деда, силясь увязать в голове строгого законника и чернокнижные дела.

- Деда, да как же это так? - нахмурился Прохор. - Пристав - и к ведьме? А нам-то это как поможет, если он меня за кружку да за утопленницу к ногтю прижать хочет?

Дед Иван открыл было рот, чтобы ответить, и хитро прищурился, но договорить не успел.

С лесной тропинки, заглушая весёлое журчание ручья и стук мельничного колеса, донёсся тяжёлый, частый топот кованных лошадиных копыт. К хутору во весь опор скакали полицейские кони. Пристав со своими ищейками был уже у самого забора.

- Ну что, каторжник, тебе каюк! - брызгая слюной, заорал багровый от ярости пристав.

Он лихо соскочил с коня и с пистолетом в руке бросился к сидящим на поваленном стволе дерева деду и Прохору. Но тут его величество Случай решительно вступил в игру. Разъярённый пристав вслепую нёсся вперёд и совершенно не заметил торчащего из земли коварного корня когда-то срубленного дерева. Законник со всего маху запнулся и полетел на землю.

Но он не просто упал. Пристав с размаху ткнулся физиономией прямиком в большую, свежую и ещё тёплую коровью лепёшку. На хуторе как раз держали четырёх коров, и этим самым утром пастушонок Митька только-только угнал их на дальнее пастбище.

Все вокруг замерли в немом ужасе. Секунду стояла гробовая тишина, слышно было лишь журчание ручья. Но когда пристав поднял своё багровое лицо, густо измазанное коровьим навозом, тишина взорвалась.

Первой звонко и заливисто рассмеялась черноглазая Анфиса. За ней покатились со смеху несколько работников хутора, видевших этот позор. Дед Иван лишь хитро улыбнулся в свои седые усы. Двое спешившихся полицейских чинов, не в силах сдерживать дикий хохот, пулей забежали за близлежащую избу, и оттуда сразу же послышалось их громкое ржание. Не выдержал и в голос рассмеялся сам Прохор!

Дико сверкая безумными глазами, вне себя от стыда и злобы, бледный под навозом пристав бросился обратно к своему коню. Он кое-как вскочил в седло и во весь опор помчался назад в лес, пытаясь ускакать как можно дальше от этого оглушительного, убивающего его авторитет смеха.

Внезапно умолкшая Анфиса тихо сказала, но в наступившей тишине её услышали все:

- Он не забудет!

Смех работников хутора мгновенно оборвался. Люди испуганно переглянулись, осознавая всю правоту её слов. Черноглазая девушка провожала взглядом оседавшую на лесной тропе пыль, и в её зрачках застыла тревога.

Дед Иван медленно вынул изо рта остывшую трубку и глухо постучал ею по деревянному крыльцу, вытряхивая пепел. Весёлые искорки в глазах старого мельника погасли, уступив место привычной суровой мудрости.

- Истину говоришь, девка, - хмуро обронил дед, глядя на притихшего Прохора. - Такое бесчестье усатый ищейка только кровью смыть захочет. Обида его изнутри сожрёт, ежели он тебя, Прошка, теперь до каторги не доведёт. Отмыться-то он отмоется, а вот злобу затаит лютую. Готовься, внук. Настоящая охота на тебя только сейчас и началась. Продолжение следует!