# Михайловы. Книга первая. Дом. 9-11

Григорий Лыков

Продолжение романа "Михайловы". Автор называет эту книгу документальным эпосом.

-9-

Рассечённое надвое


Домик на улице Салтыкова-Щедрина, бывшей Борисоглебской. Незнакомые люди. Новый город, другой, большой. И странное мамино ощущение: школа кончилась, и теперь всё по-настоящему, идёт взрослая жизнь.

Как её начинать? Что в ней делать?

Я помню свой послешкольный 1974 год, то чувство удивления и пустоты. Отзвенели звонки, пробежали экзамены, выпускной, - и? Всё распахнулось, отовсюду веет свободой - как жить? Куда, откуда идти? Впрочем, глаза боялись, руки действовали: писали заявление в институт, открывали опять учебники.

Мама, юный человек своего времени, поступила проще. Рядом не было Бирюкова, тех, с кем можно было посоветоваться серьёзно. Но в Орле, как и в Ельце, как и везде, был райком комсомола, она переступила порог и вышла оттуда с путёвкой на работу - старшей пионервожатой в школу имени Дзержинского при железной дороге. Ровно на год: с сентября до июня следующего, 1941-го. Времени как раз столько, чтобы хорошо подумать о будущем.

Новый город и пугал, и привлекал маму. Сто с лишним тысяч жителей, вдвое больше Ельца, с заводами, с фабриками, опутанный сталью железных дорог, сталью мостов через Оку. С кирпичной тёмной глыбой Покровского собора на Московской - с пятью сбитыми куполами, неаккуратно, как будто срубленными лихими взмахами кавалерийской шашки, выглядевшего без них огромным нелепым монстром.

(...Это замерло на бешеном повороте само время. В 1918-м отправившихся снимать колокола с орловских церквей активистов били по всему городу православные мужики. И следующей осенью те самые колокола благодарно благовестили вступление в город деникинской конницы. Кто, как не дед, знал всё это и видел... Теперь с ними сполна рассчитались за всё былое. "Теперь учащиеся советских школ могут заниматься спокойно. Дикий колокольный шум Преображенской мозгосушилки не будет их больше беспокоить", - писала с десяток лет назад орловская газета. Не только Преображенской - Борисоглебской, Георгиевской, двух храмов Покрова, в том числе и этого, в центре города, - Орёл, как все среднерусские города, богат был церквями и монастырьками).

Деду не нравился Орёл. А маме этот город с незажившими рубцами гражданской войны неожиданно полюбился. Тут много сошлось, новизна, свобода, первые ощущения себя взрослой. Но было ещё одно: в Орле, на улице Салтыкова-Щедрина, - на ней жил когда-то Тургенев, - в маленьком одноэтажном домишке они вдруг зажили как-то особенно тепло, как никогда не было раньше...

- Дом был отдельный, усадебный?

- Да. И участок с садом. Бабушка насадила цветов.

Цветы. Георгины. Астры. Какой-то появившийся уют: салфетки на этажерках, пара-тройка безделушек, всё сверкает чистотой. (Спустя пару лет дед с бабушкой решат: всё, никаких лишних вещей, никакого "мещанства" не понесут теперь в дом!)

Мама смеялась:

- Я вспоминаю - что стояло у меня в комнате в Орле? Помню кровать. Шкаф, одежда. Помню в углу у окна этажерку с книгами. А больше - нет, ничего...

- И это называлось "мещанство", много?..

- Кот! Их бросало, бывало, в крайности. Ты пойми.

Какие-то изменившиеся мелочи: отец и мать вместе читают "Тихий Дон". Четвёртую книгу, долгожданный конец романа - её печатали в "Роман-газете" - Илья Васильевич принёс и развернул на кухонном столе.

Поздним вечером всё затихло, Нина вошла, увидела эту картину. Плечо в плечо, локти на стол, оба вертели головами, тянули по очереди шеи (мать уже в очках), читая колонки, бывшие на столе ближе к другому - и один терпеливо ждал, пока второй закончит страницу.

То была книга их молодости. Как томило, хотелось знать, что станется с "их" Аксиньей, с Григорием! - так и прочли они её вместе, и удивились бы, скажи кто: "А подождать одному, пока прочёл бы другой - нет?"

Нет. "Но почему?!" - А вот так. Нет.

Какие-то всё мелочи: подписанные бабушкиной рукой, в альбом внимательно собранные фотографии... Имея статус домохозяйки (быть женой военного и не служить нигде отнюдь не считалось в СССР тунеядством), бабушка в этой роли была всегда безупречна. Завтрак, обед и ужин, чистая, выглаженная под паром дедова сменная гимнастёрка и китель, - так было и раньше, но во всём появилась теперь какая-то идеальность, особая слаженность.

- К нам из Покровского приехал жить Ваня, сын старшей сестры отца, Акулины... Мальчишка! Поступил в машиностроительный техникум. Деревенский мальчишка, наивный и хитроватый, с таким практическим умом. На город смотрел широко открытыми удивлёнными глазами. Перед самым летом пошили всем костюмы: ему, маме и мне. Ты бы видел, как он преобразился, надев в первый раз пиджак! Он смотрел в зеркало на себя, подобревший, светившийся какой-то тихой радостью.

...Утро воскресенья в Орле было солнечным, обещало по-настоящему летний день, не жаркий, но очень тёплый. Бабушка, как обычно по выходным, пошла на рынок.

Она вернулась и сказала: по радио выступал Молотов. Немцы перешли границу.

Так и запомнилось моей маме: солнце, синее небо, война.

Дед с утра был у себя в военкомате. Обедать, как делал всегда по воскресеньям, не приехал. Так и сели за стол втроём, мама, бабушка, Иван. Всё стало нереально-странно, были молчаливы, каждый думал о том, что будет, что-то представлял себе.

Деда теперь не видели дома до глубокой ночи.


В то воскресенье как было предположить им, что жизнь их всех, и даже Вани, юного племянника, уже расколота безжалостно на "до" и "после"? Что изменилось, собственно, на другой день, на третий, на пятый? Лето набирало силу, палило солнце. И только мужчины с вещмешками и чемоданчиками толпились во дворах военкоматов. Да вечером на пустых улицах шагали военные патрули.

Илья Васильевич, не в пример им, знал многое. Но он молчал; приезжал, валился спать, и как автомат рано утром уезжал в комиссариат обратно. Он давно не видел обычного отдыха. Ещё год назад начали переучёт всех военнообязанных. Всех, от девятнадцати до пятидесяти лет. Закончили это грандиозное дело спешно, осенью.

Ну а весной - весной уже вели частичную скрытую мобилизацию служивших раньше сержантов и красноармейцев. Это делали под видом призыва на военные сборы. Призванных отправляли в летние лагеря кадровых частей Красной Армии. Готовились к развёртыванию бригад и дивизий. И прекрасно понимали, к чему всё идёт.

Теперь же, в июне, Президиум Верховного Совета СССР объявил в четырнадцати округах всеобщую мобилизацию. Орловский военный округ формировал на своей территории целую общевойсковую армию - Двадцатую. Первыми призывали мужчин, родившихся в 1905 - 1918 годах. Армию возглавил сам командующий округом генерал-лейтенант Ремизов.

В июле Двадцатая армия уже сражалась на Западном фронте под Смоленском. А с 12-го июля в округах началась вторая волна мобилизации. Из рабочих завода "Текмаш", выпускавшего станки для текстильной промышленности, создали 258-ю стрелковую дивизию. Ей предстоял трудный путь - в октябре пробиваться из окружения под Брянском, защищать Тулу и не пустить туда немцев. К ноябрю в ней останется десять процентов штатного состава...

Попутно собирали и отправляли на фронт маршевые батальоны.

А гражданским жителям впервые война показала себя начавшимися налётами немцев на Орёл. Всё вдруг стало стремительно меняться. Во дворах по улицам Салтыкова-Щедрина, Горького расположились зенитчики со своими пушками. Расчёты копали укрытия - "щели", узкие траншеи, перекрытые щитами, досками, брёвнами, тем, что было под рукой. Такую выкопали в саду у соседей, и теперь под вой сирен все бежали туда.

Немцы бомбили неблизкую железнодорожную станцию, составы на путях, но по самолётам стреляли и отсюда, с тихих берегов Орлика. Какофония выстрелов, разрывов, сирен, рёв моторов, рваные дымы по всему небу... Дед вдруг понял: делать то, что он делает и одновременно думать о семье, о своих, каждый день жить с оглядкой за спину, - это неразумно, неверно. "Собирайтесь. Поедете к Акулине". Жену, дочку, Ивана, - всех троих он выпроводил в июле из города.

- Да, начались бомбёжки, и стали вывозить семьи. Мы с мамой уехали на военкоматовском грузовике - в Курскую область. Ехали, конечно, в Покровское. Ехать было километров двести, больше. Ехали через Щигры, и меня вдруг поразила игрушечность этого городка, где прошло детство. А ведь когда-то казался таким настоящим, большим...

Вот где точно остановилось время. Мама хорошо запомнила эту тоску июля 1941 года:

- Дни стояли пыльные, солнечные. И бесконечно длинные от ожидания, от временности всего происходившего. А ночи были наоборот чёрными как уголь. Мы выходили на воздух и видели, как вспыхивали далеко в степи зарницы. Беззвучно, по всему горизонту в темноте.

Село Покровское, окружённое полями, широкой степью, вытянулось тёмными контурами хат и садов вдоль реки над прибрежными кустами и заводями. Днём стояла непривычная тишина - уже немало дворов мобилизация оставила без хозяев. С окраины села, от церкви, было видно далеко вокруг. Шли летние грозы, они подсвечивали тут и там небо, но казалось - это война, уже рядом...


- А потом я удрала назад к отцу в Орёл. Мама посмотрела на это сквозь пальцы, она была по-прежнему "молодой мамой", её интересовало пока ещё другое. Я вернулась в Орёл и прожила там рядом с отцом в нашем доме до самого октября, до того времени, когда город взяли немцы.

Отец был рядом, но я его почти не видела. Правда, я готовила обеды и отправляла их с шофёром, который заезжал к нам домой.

Несколько раз отец приезжал сам. Один раз я взялась сварить гороховый суп. Варила весь день, и не смогла сварить: мешали налёты. Приходилось заливать печку, прыгать в щель, а потом растапливать снова. А потом опять заливать, потому что самолёты шли опять. И ещё раз. И ещё. Бомбили теперь не только железную дорогу, но и заводы.

Отец приехал вечером.

Он стоял у плиты, ковырял горох в кастрюле - был голоден. А потом сказал:

"Кот! Ты всё-таки довари..."


И она успевала ещё "отмечаться" в своём районном комитете комсомола: бегала туда посмотреть, послушать, надеясь встретить знакомого, перекинуться словом. Вот так, в райкомах, по всей стране искала себе выхода энергия десятков тысяч тех молодых, кого не брали на фронт, но кто не хотел сидеть, опустив руки.

Вот тогда, в августе, в поисках дела, - а представить среди этой огромной войны себя без дела она не могла, - мама нашла неожиданное.

"Зашла как-то один раз, а потом оттуда не вылезала". - Так сказала она.

- А в сентябре мы сидели там с одной моей подругой, долго говорили обо всём. Она показала тайком немецкую листовку с портретом Якова Сталина, где писали, что он сдался в плен ещё летом...

Они говорили о будущем. О том, что будет с ними и вообще со страной, со всем, - так, как могли себе это представить.

Подруга сказала: ей и ещё нескольким, кого с ней будут забрасывать на занятую немцами территорию, выдали телогрейки, сапоги.

Нина Михайлова должна была оставаться в подполье в городе. Учила легенду, но думала, что на деле всё будет не так. Какие немцы в Орле? Их группу точно так же скоро отправят через линию фронта.


-10-

1941-й. Реквием школе пожарных и всем, кто не дрогнул


Я с юности помнил, как мама увидела в сентябре в Орле листовку про сына Сталина. И даже не думал, что встречу подобный рассказ спустя много лет. И чей! Свидетельствовал некто Соколов-Самарин, гражданин США, а потом Канады, во время оккупации бывший одним из редакторов газетки "Речь", два года выходившей при гитлеровцах. Недавно в России появились не то записки, не то дневники его, изданные после войны за границей.

"...15 сентября я поехал из Воронежа в мой родной город Орёл, где давно не был. Я поехал, чтобы взять оставшиеся там ещё после моего побега из-под ареста в 1937 году вещи и узнать у друзей о положении на фронте: фронт остановился недалеко от Орла.

В Орле я впервые увидел немецкие листовки. В одной из листовок, снабжённой довольно туманной фотографией, которая, судя по надписи, изображала сына Сталина Якова, сообщалось о том, что он взят в плен. Одни не верили в это, считая, что Сталин не мог послать сына на фронт, другие скептически пожимали плечами:

- Ну, взят, ну, а дальше что?.."

Фронт был на самом деле ещё далеко, а время вот совпало с удивительной точностью: сентябрь, то тёплый, то дождливый золотой сентябрь сорок первого. Мой дед в военкомате формировал маршевые батальоны, мама бегала на курсы подпольщиков-партизан в свой райком ВЛКСМ, а рядом с ними ходил по улицам такой вот Володя Соколов двадцати восьми лет от роду, из семьи некогда богатых юристов, вдруг вынырнувший из небытия, приехавший посмотреть, прикинуть, как скоро всё рухнет и чего можно ждать потом...


А мама так и не узнала, с чем она столкнулась, сказав "да" тогда, в райкоме комсомола.

Она называла того человека инструктором ЦК.

- Вышло случайно. Что-то сказала, наверно, что-то резкое, -может, даже при той же подруге. Там был этот инструктор. Потом говорили с ним наедине. Он предложил поучиться таким вещам, я согласилась.

Мама считала, что это были мероприятия по комсомольской линии.

Она не знала, что ещё 13 августа 1941 года на экстренном заседании бюро обкома ВКП(б) было решено создать в Орле спецшколу по подготовке партизан и подполья. Инструкторы, - они и правда назывались так, но только были не из ЦК, а подчиненными знаменитого диверсанта полковника Ильи Григорьевича Старинова, - показали партийному начальству Орловской области диверсионные приёмы, рассказали об особенностях подготовки.

Пять дней спустя в Орле открылся филиал оперативно-учебного центра Западного фронта. "Школа по подготовке противопожарных кадров" - так именовалась эта учёба официально. С предприятий набирали комсомольцев. Их готовили в городе сразу в нескольких местах.

Что же, теперь она умело стреляла из настоящей винтовки, могла собрать взрывное устройство, а уж пистолет разбирала-собирала с завязанными глазами. Взрослая. Восемнадцать лет! Знала основы подполья: сеть, связь, конспирация. В райкоме она могла обратиться только к одному человеку.

"Мы не имели права никому ничего говорить". При немцах она должна была устроиться работать на городской электростанции уборщицей, выдавая себя за дочь репрессированного, обиженную властью.

- Но разве никто в городе не знал, что ты дочка военкома?

- Гриша, я тебе говорю - многое было продумано плохо.

Сентябрь - это был как раз конец обучения.

Их отпустили собрать всё необходимое из одежды - соответственно своей легенде у каждого.

- И я поехала к маме в Покровское, забрать телогрейку и кое-что из вещей, увезённых туда.

Добираться туда стало намного трудней, чем летом. Дороги забиты: сто семьдесят километров до Щигров, ещё тридцать до станции Черемисиново и столько же до дедова села. Меняла попутки, часть пути шагала пешком. И - не застала в Покровском бабушку. Та уехала зачем-то в Курск. Они разминулись буквально на день.

Запас времени был, и мама осталась дожидаться её. Она думала, что скоро окажется за линией фронта, ей надо было попрощаться. Ей, видно, хотелось много сказать своей матери - кто знал, могло быть, что они не увиделись бы больше.

Не знаю, что было у неё на душе; наверно, и знать этого мне не нужно. С отцом, мне кажется, ей было б куда проще в такую минуту.

И она дождалась, и о чём-то они говорили с бабушкой, и простились, - но обратный путь в Орёл превратился в ад.

- Я добиралась неимоверно долго. Сначала каким-то поездом. Его обстреливали самолёты. Паровоз останавливался, мы прыгали на откосы и разбегались. Потом добиралась грузовиком с военной колонной. С остановками на ночлег...

Дорога заняла несколько дней. Мама опоздала. Инструктора в райкоме не было. Его вызвали в Москву, сказали ей.

Инструктора не было (вызывали ли его? И в Москву ли?) Это теперь я знаю, а тогда мама ведать не ведала, что не было в Орле уже никого. В конце месяца школа, о которой стало известно немецкой разведке, была переведена в Елец. А оттуда в Задонск.

Исчезла - и как не было её здесь. И что же? - Мама жила опять в их доме на Салтыкова-Щедрина. Варила обеды, которые отец не успевал съесть. И каждый день ходила в райком "ждать возвращения человека, который один только мог решить мою судьбу".

Но не было уже никого.

- И зенитки исчезли из наших садов. И я теперь не бегала во время налётов прятаться в щель.

Зато, как только немцы начинали бомбить город или станцию, все кошки и собаки из пустых соседних домов, - а уехавших в эвакуацию становилось всё больше, - все кошки и собаки собирались ко мне на крыльцо, к моим ногам.

Я кормила их. А когда налёт кончался, они спокойно расходились.


...Теперь известно, что за недолгое время в орловской школе обучили 1170 партизан и подпольщиков. Кто станет спорить! - школа сильно помогла начинавшейся партизанской войне. И, наверное, как и везде, в её работе было много и неудачного. Её хвалят, когда вспоминают о делах полковника Старинова. А вот, к примеру, орловский журналист Геннадий Майоров, много пишущий о войне, позволял себе этот учебный центр не увидеть:

"Мы уже говорили, что на Орловщине активно вербовали девчонок-комсомолок для работы в условиях подполья". - И всё.

Нравится, нет ли, - я читаю всё, что нахожу об осени 1941 года в Орле. Г. Майоров рассказал истории двух девушек, подобные маминой. Фамилий не называл:

"Оля из Орла. Когда началась война, попросилась на фронт. В военкомате молодой человек предложил ей остаться в Орле и, поскольку она в какой-то мере владеет немецким языком. постараться заслужить доверие гитлеровцев, выяснить их планы, настроение, потери, в общем, стать разведчицей..."

Другая - Зинаида. "Она родилась в Орле, окончила школу. Бойкая и активная девчушка с удовольствием занималась общественной работой, её заметили в райкоме комсомола... В один из сентябрьских дней в кабинете первого секретаря появился человек в штатском и без предисловий предложил Зинаиде перейти на нелегальное положение..."

Немцы захватили город, но связные от подполья не появились ни в том, ни в другом случае: "3 октября как обычно Зина пришла в райком - к этому времени вовсю шла эвакуация, - но не застала там никого, кроме обслуживающего персонала. Уборщица, не скрывая слёз, поведала, что начальство уехало в Елец, а ей поручено вместе со сторожем сжечь те бумаги, что не успели увезти с собой райкомовские работники. Бумаги валялись повсюду, обстановка напоминала поспешное бегство, так как на столах остались даже личные фотографии и какие-то документы".

Девушек бросили на произвол судьбы. "По инерции Зина ещё несколько дней приходила к зданию райкома, наивно полагая, что именно здесь повстречает своих вербовщиков". Оля же "легко вошла в офицерскую среду, вечера проводила в ресторанах". Она записывала узнанные сведения, "ходила к тайнику - в определённые и контрольные дни и... находила там свои донесения и никаких заданий". Детали эти - глупое поведение одной, хитрость другой - становятся, чем дальше, тем менее правдоподобными. Но Майорову это и нужно, чтобы накручивать обвинения в адрес советских, партийных, военных властей, НКВД Орла, бросивших город на произвол судьбы. Собственно, вся его публицистика - это беспрерывные обличения советской эпохи. И бог бы с ним, каких только упрёков и от кого не заслужило советское руководство в Орле за ту осень 41-го года, - бог бы с ним, с этим журналистом, не добавь он ещё таких слов:

"...На Орловщине активно вербовали девчонок-комсомолок для работы в условиях подполья, - написал Майоров и продолжил: - Но одно дело, когда они, обработанные советской пропагандой, воспринимали грядущую работу как увлекательное приключение. Мало кто из них понимал, с какими трудностями и опасностями придётся столкнуться. Вдохновенно пели "Если завтра война", метко стреляли в мирном тире, получая значок "Ворошиловский стрелок", с улыбкой и гордостью выполняли многочисленные парашютные прыжки в ясном небе... И не представляли, что всё это окажется бесполезным в противостоянии с очень профессионально подготовленным врагом, чьё преимущество кроется не в меткости и смелости, а в тонком знании человеческой психологии".


Бесполезным?.. Что сказала бы мама, услыхав, что её "обработали советской пропагандой"?

Это отец-то, которого она любила беззаветно, это токи родства, крови обрабатывали её ежечасно? - и ведь вот же что сотворили, смотрите. Я, недавно открыв учётно-послужную карту деда из архива Министерства обороны, узнал, что в 1941-м Илья Васильевич и в ВКП(б)-то не состоял - удивило, не думал!

"Дурак", сказала бы журналисту Майорову мама. "Ничего, дурак, ты не понял".

Не дурак, конечно. Один из архитекторов 90-х. Один из малых сих - как умел...

В конце 1957 года (уже и я появился на свет!) в Орле судили начальника сыскной полиции времён оккупации Букина, запомнившегося своими кровавыми расправами с подпольщиками. Суд был громким, о нём писали газеты, - тогда и узнала мама, что было в городе при немцах. Это отсюда её слова, что "продумано было плохо". "Всех их быстро раскрыли. И расстреляли", - сказала она мне потом.

Но подробностей она не читала. Как бы она удивилась, узнав, что первую молодёжную подпольную группу - прямо осенью сорок первого - создал Володя Сечкин, ученик той самой 32-й железнодорожной школы имени Дзержинского, где она работала год перед войной!

Он был секретарём школьного комитета комсомола, она - старшей пионервожатой. Не знать друг друга они не могли.

А может, не удивилась бы? А может, мама тогда, в сорок первом, знала, что по-другому он и не поступит?

В группе был человек, оставшийся по заданию областного комитета, был разведчик из партизанского штаба Брянского фронта. Красноармейцы-окруженцы, военфельдшер, школьные друзья, обе сестры Володи. У них был радиоприёмник. Они существовали год, помогая чем можно 1-й Курской партизанской бригаде.

А пошедший служить к немцам Михаил Букин, человечек купеческого происхождения, занимался розыском коммунистов и борьбой с сопротивлением оккупантам с яростным азартом хищника. Он чувствовал людей, был наблюдателен и изобретателен в своих действиях. И ещё был беспредельно жесток.

Он пришёл продолжить войну, что притихла было в самом начале тридцатых. Уничтожать подпольные группы в городе он смог, когда создал сеть из полутора сотен своих агентов. Так что там ему помогали многие...

Понять, что происходило в Орле, поможет хроника событий.

Март 1942-го: первый бургомистр Орла фельдшер Шалимов расстрелян "за связь с партизанами". Следом прошла волна арестов шалимовских "назначенцев", врачей - многие из них оказались коммунистами.

Тогда же полицмейстер Ставицкий покончил с собой, чтобы избежать пыток. В апреле расстрелян после истязаний начальник уездной полиции Мячин. Новый полицмейстер Орла Дмитрий Головко в августе 1942-го замучен при допросах Букиным. Тот был взбешен - половина администрации города снова оказалась партизанской! С Головко погибли служившие полицейскими Дмитрий Сорин и Павел Кунце. Все они были участниками советского подполья.

Группа Сечкина была выслежена и расстреляна осенью 42-го. Но уже совершила несколько диверсий в городе созданная директором 26-й школы "группа Жореса (Жоры)". Организованное сопротивление возникло на Орловском железнодорожном узле. Диверсии на станции Орёл-3 проводили самостоятельно тамошние мальчишки-комсомольцы. Группа Берзина - тоже молодёжь - организовалась весной 1942 года. Это была одна из немногих ячеек, дождавшихся освобождения Орла. А врачи окружного военного госпиталя, проявляя чудеса находчивости, спасли больше двухсот красноармейцев и советских командиров.

Два десятка подпольных молодёжных групп сопротивлялись оккупантам в городе.

Бесполезным посчитал всё это орловский журналист?..

Бессмысленно даже спорить с ним. Он не поймёт.

Но Покровский храм на Московской улице после освобождения ещё долго стоял без своих куполов, напоминая, что в дни Великой Отечественной, в борьбе за свободу народа, здесь развернулась одна из жесточайших страниц недовоёванной гражданской войны.

Розыск орловских палачей и коллаборационистов продолжался не один десяток лет. Когда судья прочитал смертный приговор Букину, зал, набитый сотнями людей, встал и захлопал.


А моя мама по случайности не попала в жернова этой битвы.

Она молча носила свою тайну. И ходила каждый день в райком комсомола.

А потом была лунная ночь со второго на третье октября. В ту ночь на их улице Салтыкова-Щедрина горела, полыхала старая Борисоглебская церковь. По преданию в ней когда-то крестили Тургенева. Дом 37...


-11-

О людях, в путь шествовать продолжавших


- Была тёплая, тихая ночь. В темноте за нами, оставшимися семьями военных, пришла машина, грузовик. Нам сказали собираться. Нас отвезут в Елец...

В домах работников военкомата остались только одна семья и моя мама.

Собрали вещи. Поехали к комиссариату.

- Собственно, какие у меня были вещи! Документы я затолкала в сумку от противогаза, взяла плащ, летний сарафан с бретельками и туфли. Один из военных сказал отцу, что я здесь. Отец обрадовался, увидев меня.

"Вот, уезжаю. За нами пришла машина", - сказала я.

"Правильно, правильно, Кот, уезжай. Возьми тёплых вещей с собой побольше. И уезжай".

В фуражке, в гимнастёрке, перетянутой ремнями, он был спокоен, собран - и как-то необычно рассудителен.

"Что ты взяла из вещей?" - сказал он. Я сказала про сарафан и плащ.

"Ты что, Кот! Возьми несколько одеял, побросай в машину! Возьми тёплого белья и тёплых вещей побольше!"

Он позвал шофёра-красноармейца: "Съезди". И маме: "Вот тебе "эмка", давай, полчаса, быстро".

Вернулись к дому. Мама открыла дверь.

Шофёр сказал: "Говорите. Что брать?"

- Знаешь, Гришка, я вижу это, как будто всё было вчера. Была необыкновенно светлая ночь. Луна заливала светом дом, насквозь, весь, через окна с разных сторон.

Той ночью немцы уже не бомбили город, было тихо. На столах, на полках стояли огромные букеты осенних астр, я резала их в саду и разносила по комнатам. Весь сад был в цветах. Куда их было девать? Меняла их дома всё время. Так и запомнилась последняя ночь в Орле. Тишина, меловой лунный свет сквозь шторы, разлитый по дому. И запах цветов...

Водитель скатал одеяла. Мама взяла - пригодилась всё-таки! - телогрейку.

Заперла дверь. Положила ключ в условленное место, под половик на крыльце.

Чуть позже на их улице яркой свечой вспыхнула церковка, стоявшая в глубине двора за оградой. Церковь Бориса и Глеба много лет служила армейским складом. Теперь в ней жгли имущество Орловского военного округа - вывезти не успевали. Но мама не видела этого.

Приехали к военкомату. Она забралась в грузовик, в кузов, на свои одеяла. Машина покатила по вымершим располосованным луной улицам мимо тёмных домов, утопавших среди садовых деревьев - в сторону Мценска и дальше к Ельцу. Днём они были уже в Ельце.

- Мы проехали Мценск перед самым рассветом и перед бомбёжкой. Мы видели, как появились над городом самолёты. Шофёр был молодец, гнал, как угорелый.

Добрались без приключений. Нас где-то разместили. И вот там, в Елецком военкомате, я заметила странные уклончивые лица военных. Бросилась позвонить отцу в Орёл, услышала: связи с Орлом нет.

День я держалась ещё ничего. Отвлекали впечатления: дорога, незабытый и опять возникший Елец. А к вечеру вдруг навалилась тоска. Буквально сдавило грудь и стало так, хоть кричи криком. Закат был необыкновенно красным, тёмным, глухим - и ещё это состояние тоски. К тому же - плохая примета, к разлуке! - в тот день я разбила зеркало. Весь день не было связи с Орлом. А это означало что-то очень плохое.


Всё было очень плохо. Хуже, чем она могла вообразить.

Тридцатого сентября был прорван Брянский фронт, второго октября - Западный. В тот день, второго, немецкие танки, пройдя посёлок Кромы, катили беспрепятственно - с юга, а не с запада, - по тульскому шоссе к Орлу. Военный комендант не смог организовать оборону города. Началась спешная эвакуация служб и учреждений, местами поднялась паника.

"...Ещё рано утром по Пушкинской в сторону Ливенской промчались машин пять-семь легковушек... Это машины обкома и горкома партии, я их знала. Но ещё с вечера туда же проследовали такие же автомобили и ещё пара грузовиков. Убегали наши руководители без оглядки. А людям ничего не сообщили, даже радио молчало... В обед где-то началась паника, видимо, просочилась информация, что немцы на подходе. С каждым часом людей становилось всё больше, они запрудили всю Московскую. Но тут появились немецкие машины и мотоциклы, они несколько раз выстрелили поверх голов, чтобы люди, значит, дорогу им освободили... Немцы быстро проскочили на вокзал, видимо, хотели удостовериться, что там противника нет... Потом, да, послышались на северной окраине Орла выстрелы и взрывы, может, это там и произошла какая-то стычка, но быстро всё смолкло. И к вечеру загудело - это множество немецких танков и машин въезжали в город". - Так вспоминала одна из жительниц 40 лет спустя.


"Вот так! - писал по этому поводу журналист Г. Майоров. - В Орле оставались только "дежурные службы", ответственность перекладывалась на плечи совершенно неподготовленных и малоопытных людей".

К его разочарованию, как раз в те часы, о которых вспоминала женщина, мой дед, начальник 1-й части Орловского горвоенкомата интендант третьего ранга Илья Васильевич Михайлов занимался тем, чем должен был заниматься, - погрузкой на автомашины архива. Не знаю, по многим ли кабинетам, как утверждал Г. Майоров, валялись третьего октября оставленные рассыпанными документы "с фотографиями", но дед мой отвечал за то, чтобы делопроизводство комиссариата, все личные дела, все послужные и учётные карточки немцам не достались.

Потом в его рассказе сделанное выглядело буднично. Затянули с погрузкой. Поехали поздно. Трудно сказать, доносились ли к ним звуки боя в дальних пригородах, в военном городке и на аэродроме, но взрывы в городе (взрывали электроподстанцию, взрывали что-то заводе имени Медведева), дед слышал, это настораживало.

Подумать только, как совпало! Опять осень, опять враг входил в Орёл с юга! Между 13 октября 1919-го и 3 октября 1941-го легло без малого двадцать два года. Дед вряд ли много думал о странно замыкавшемся кольце его собственной судьбы - его беспокоила возможная встреча с немцами. Грузовики пришлось бы жечь, я полагаю, он предвидел такую возможность, а вот дали бы обстоятельства это сделать - другой вопрос.

Вперёд колонны он выслал дозорную группу, разведку. Те дожидались его там, где Московская плавно, под небольшим углом раздваивалась.

У деда был выбор: ехать на восток через городок Новосиль - или забирая на север, через Мценск, как уехала ночью мама. Путь на Мценск выглядел безопаснее. Но разведчики доложили: дорога уже перекрыта. На ней только что обстреляли легковую машину, убив в ней двух полковников.

Забрав разведку с собой, дед повернул на восток. Через Новосиль, спрямляя путь и рискуя по тогдашнему пониманию обстановки ничуть не меньше, на следующий день привёл колонну в Елец.


...Я не раз слышал от мамы этот рассказ об исходе из Орла, о дедовском маневре на Новосиль, спасшем и архив, и его людей.

И возникала то и дело небольшая царапинка в моих впечатлениях. История с двумя расстрелянными на дороге на Мценск полковниками казалась мне в этом рассказе немного литературным местом. Какой-то обратной проекцией - быть может, даже эпизода книги Симонова, где немецкие танковые колонны в те самые дни на дорогах под Вязьмой героев романа "поделили на живых и мёртвых".

Недавно я узнал, что есть на доме на улице Октябрьской в Орле мемориальная доска: "На этом месте в здании облвоенкомата до последнего часа выполняли свой долг и героически погибли 3 октября 1941 года на северной окраине города Орла орловский облвоенком полковник Волкоедов и начальник политотдела облвоенкомата батальонный комиссар Мясников".

А совсем недавно - единственное, за что стоит поблагодарить Г. Майорова! - из опубликованного им рассказа орловского поисковика Н.А. Андреева возникли подробности происшедшего:

"3 октября 1941 года где-то с 15.30 (более точное время пока установить не удаётся) до 18.00 на участке улицы Тульской до пересечения с Щекотихино немецкий лёгкий бронетранспортёр или какая-то разведывательная машина обстреливает нашу "эмку".

Немцы заходили со стороны Московской улицы и нынешней Ляшко. Они заняли вокзал. Их разведдозор проскочил под мосты в районе вокзала и откуда-то с подъёма, а, скорее всего, с перекрёстка они и расстреляли "эмку", которая шла, со слов очевидца, последней в колонне. Можно предположить, что это отступали штабисты Орловского военного округа, а замыкал колонну автомобиль облвоенкома".

Чуть позже этих событий - и этого времени, ближе к вечеру, - дед вывел колонну грузовиков из города. "Немцы проскочили на транспорте вперёд, а потом вернулись обратно", - предполагал орловский поисковик. Колонна городского военкомата счастливо избежала встречи и с немецкой разведкой, и с основными силами немецкой четвёртой танковой дивизии.

Ни дед, ни мама узнать об этом задним числом не могли. Подробности появились лишь теперь. Значит - о двух погибших полковниках дед слышал именно тогда, третьего октября сорок первого, в городе. Мамин рассказ был точен.