# Ноктюрн ми-минор

Ирина Манакина

НОКТЮРН МИ-МИНОР


- Тихо! Слышишь?


Над бухтой, погруженной в предзакатную тишину, разносились по воздуху непонятно откуда возникшие хрустальные звуки. Они оседали на парусах, кое-как закатанных на реях, на такелаже, безвольно опустившемся вдоль мачт, они окутывали опустевшие палубы Глории.


- Слышишь? Это солнце. Оно прощается, - прошептала Глория.

- Это Шопен, - немного сухо, с ухмылкой ответил Боцман.

- Что такое Шопен? - Глория на секунду отвлеклась от мелодии.

- Композитор.

- Компо... Нет. Нет, это солнце. Я знала, что оно заговорит, пусть даже и так... напоследок.


Звуки сорвались с корабля и продолжили свой полёт над волнами. Солнце стремительно скрывалось за горизонтом, унося с собой звенящие ноты.


- Ничего красивее в жизни не слышала.

- Не знаю, мне дудка милее.

- На то ты и Боцман.


Оба с натяжкой усмехнулись.

Звёзды, вышагивая по небосклону, поторапливали и без того короткую южную ночь. Мысли путались, вязли в густой мгле и никак не облекались в слова.

Глория - видавшая виды бригантина - любила Боцмана. Как только он появился на борту, они сразу нашли общий язык, сдружились и скрашивали долгие походы бесконечными беседами. А вот сейчас, как назло, ни один из них не мог выдавить из себя ни звука.


- А разве, - наконец-то собравшись с силами и сделав глубокий вдох, спросил Боцман, - все корабли говорят?

- Все. Но мало кто может нас слышать. Найти "слышащего" - большая удача. Я даже не надеялась после... Давным-давно у меня был капитан. Он почти смог. Почти... Мы попали в шторм у берегов мыса Горн. Ледяной ветер, снег, волны выше мачт. Мы пробирались через него много дней, и когда всё успокоилось, на мне не было живого места. Он вышел на палубу, сам еле держась на ногах. Я, наверное, слишком громко стонала. Он остановился, прислушался и сказал: "Не бойся, девочка, мы тебя подлатаем. Всё будет хорошо". Я спросила, слышит ли он меня. Он замер... на мгновение замер и ... кивнул. Тут снизу раздались крики. Прибежал старпом, доложил о драке, и капитан ушёл в каюту. Он наказал зачинщика, но вынес решение впопыхах, не счёл нужным разобраться, поставил свой покой выше справедливости. Из-за него пострадал невиновный, а он... он навсегда потерял возможность меня слышать. Пятна на совести заглушают голоса кораблей.


Боцман поправил непослушный, вечно загибающийся ус.


- Да что ты? Это значит, что у меня совесть есть? Может, ещё и душа прилагается?

- Душа есть даже у меня, а я - корабль. Впрочем... возможно, я и не совсем правильно выражаюсь. Видишь ли, мы, корабли, черпаем земные знания из того, о чём говорят люди, из книг, которые попадают на борт. Всё, что приносит с собой команда, становится нашим достоянием, и знаний это тоже касается. На суше, наверное, книг больше, и люди совсем другие. Может, всё, о чём я говорю, называется у них как-то иначе.

- Может и так. Я немного знаю о суше. Послушай, а вдруг ещё обойдётся? Вдруг будет просто сухой док?


Проклятый ус никак не хотел занять нужное положение, и Боцман, не останавливаясь, его поправлял.


- Сухой док? Нет! Я корабль, мне положено уходить в море!

- Но горизонтально!

- Какая разница - горизонталь или вертикаль? Главное, что в море. Ты же видел приказ.

- Видел... "Более не рентабельно", глупость какая-то! Что это значит?

- Не знаю. Новое какое-то слово, я его раньше не слышала. Если бы меня не отвели на точку затопления, я бы узнала у современных кораблей на рейде. Они красивые, металлом обиты, некоторые с паровыми двигателями, так, по-моему, это называется. Они не очень разговорчивые, пафосные, знают немного, но с новыми словами лучше меня справляются.

- Мне кажется, люди слишком много себе позволяют. Даже своих осуждённых они не оставляют ночевать на эшафоте.

- Это ничего. Они, в целом, часто ошибаются. Спорим, они считают, что и нас они создают? А мы, корабли, мы ведь появляемся задолго до того, как на верфи раздастся первый удар молотка, задолго до того, как на чертёж нанесётся первая линия. Мы появляемся как бриз, как мечта, как что-то спущенное свыше, чтобы уносить их, людей, за горизонт, создавая для них бесконечную иллюзию того, что горизонт можно пересечь, а после, уже в одиночку, мы продолжаем спуск вниз, уходя в последний, неизбежный поход. Что там, внизу, никто не знает. Может, какому-то осьминогу нужен дом, и я стану для него домом...

- А что станет со мной?

- Ты найдёшь себе новый корабль.

- Один из пафосных, пахнущих дымом, необразованных и неразговорчивых? Вот спасибо!

- Нет! Тебе обязательно повезёт! Я верю! Не бойся.

- Я не боюсь, а вот ты всем такелажем дрожишь.

- Это ветер.

- Ветра нет. Полный штиль.

- Пообещай мне, что ты найдёшь себе самый лучший корабль на свете.

- Уже нашёл. Помнишь? Вместе... Навсегда... Не будет у меня без тебя ни мечты, ни бриза.

- Тогда сойди на сушу. Там много твоих.

- Моих? Знаешь, эти "мои", они не очень-то...

- Тихо! Слышишь? Вёсла. Тебе пора. Пора!


Солнца ещё не было видно, оно всходило за горной грядой, и ему нужно было время, чтобы её преодолеть, а пока только слабые отблески его лучей пробивались из-за вершин.

Из подошедшей шлюпки быстро и как-то по-человечески безэмоционально на корабль поднялись люди. Началась суета, и в предрассветном тумане отчётливо прозвучало холодное: "Открыть кингстоны!" Шлюпка отчалила.


- Уходи немедленно, - прокричала уже не чувствующая ватерлинии Глория. - Все твои уже ушли!

- Все. Но я не все. Ты же не думала, что я упущу возможность отправиться в вертикальное плавание?

- Ты не понимаешь! Ты должен уйти! Подумай, ты же теперь сможешь каждый вечер слушать солнце!

- Я его уже слышал. А вот живого осьминога не видел ни разу.

- Там мы не сможем больше говорить...

- Ну и что? Как будто слова что-то значат...

Бесшабашные чайки, носящиеся над пенящимся морем, на секунду умолкли, и все как одна остановили взгляды на стремительно погружающемся в бездну обнажённом флагштоке, к которому всем тельцем прижимался зажмурившийся и слегка нелепо улыбающийся корабельный крысёнок, прозванный за непослушный ус Боцманом. Они уходили в море. Вместе. Навсегда.