# Ящик

Роман Николаевич Манн

Проблемы

- Что ты там шуршишь своей кнопкой? Она тебе не поможет.


*


Иван Меченов ехал в вагоне метро, у него было и отчество. Ездил каждое утро. Как и это, летнее и уже успевшее запечься в жаре июня. Впрочем, на работе его звали Ваня, как и все вокруг. Он сидел на самом углу скамейки, у вагонных дверей, привалясь к боковым поручням и приподняв голову кверху. Ваня улыбался и подводил глаза всё выше к поручням и лампам. Два верхних зуба у него были крупные, как тесаки во рту зайца, и с серьёзной ширинкой между. Улыбка показывала их откровенно. Нижняя челюсть была обычной и как у всех людей. Голову Вани украшал треугольник причёски египтян со стен пирамид. По обе стороны головы опускались волнистые рыжие волосы и укладка поразительно расширялась по сторонам. В основании причёска доходила до середины плеч. За волосами Ваня не ухаживал и специально их не укладывал. Волосы у Вани сами были крепкие и лежали пышно. Лампы поливали охлаждённым светом и сверху дул кондиционер - касался струями прохлады лица людей. Это было важно - липкая жара в городе держалась уже давно. В черноте за окнами в тоннеле что-то свистнуло, свет в вагоне на полсекунды погас и загорелся снова. В вагоне стояли только трое и свободные места на скамьях показывали круглые и блюдечные продавлины на обивке сидушек - люди из города утекли в отпуска.


Ваня сидел в своём углу скамейки у бокового поручня и всё улыбался и подымал глаза кверху. На коленях он держал чёрный рюкзак из искусственных тканей в мелкий рубчик. Пустая без принта белая хлопковая футболка, синие с пробелью джинсы, палевые кроссовки с облупившейся кожей на носах, неопределённая улыбка - вот и Ваня.


В самом деле, кем надо быть, чтобы закончить вуз с большим конкурсом на поступление, стать физиком и устроиться работать в ящик? Ваня был тощий, среднего роста и всегда улыбался.


Ваня доехал до своей станции, вышел из под вагона под гнусавый голос объявления динамика, дошёл до среднего из трёх эскалаторов. Пока эскалатор поднимал его, люди, стоявшие на ленте ступеней, многие люди смотрели в зеркальные плашки телефонов, держа их внизу в руке перед собой. Они, нагнувши головы, оказывались похожи на вопросительные знаки и одновременно на червяка, обвисшего на рыболовном крючке. Невидимый крючок, проходивший через телефон, и сам был похож на вопросительный знак, только тот, который ставят испанцы в начале предложения, перевёрнутый. По всему выходило так, что к солнцу из подземелья поднимается череда вопросительных знаков. Впрочем, Ваня этого не заметил и эскалатор поднял его наверх.


Ваня вышел за двери в переход со стенами в погрызенном кафеле. Спины впереди теснились. В переходе на правой стенке от него висели два рекламных плаката. На белом полотне первого стоял стройный дед в костюме наподобие одеяния аквалангиста, но красном и закрывавшем руки и ноги. Он был обут в того же цвета лаковые берцы. У старика была белая и плотная борода, стриженная по-пуделиному аккуратно, будто он только вышел из барбер-шопа от азербайджанского барбера-гомосексуалиста. Напротив старика стояла девушка-блондинка в таком же подводном и красном одеянии и тех же берцах. Пара драматично тянула руки к зрителю: дед - левую, девушка - правую. Между руками у них была безумная надпись: "Превращаем минуты в гигабайты". Ваня всё шёл за спинами по плитам перехода. Весь второй рекламный плакат целиком затопило громокипящее солнце: багровое и чёрное, окружённое львиной гривой языков пламени, в которой разлетались мелкие и беспомощно-белые маски от владыки ликов - смеющиеся и плачущие, испуганные и гневные. Под солнцем была набрана надпись: Gnosce teipsum. Ваня не разглядел лица солнца, впрочем, он не увидел и самих плакатов. Он так и шёл под своей улыбкой в качающейся толпе. Через тонкие подошвы шершавые плиты пола были так близки.


Последние лестницы вывели его наверх, и за ещё одни двери, и он, перебираясь внутри потока людей по улице, дошёл до магазинчика - настолько маленького, что он состоял из стеклянной двери, прилавка за ней, да стеклянных полок вокруг околоприлавочного пятачка - и забился туда. Там уже толкались люди.


Ваня уставился в стекло прилавка под собой. По ту сторону стояла альтушка. Молодая и невысокая, покрашенная в брюнетку, с септумом в носу. Она была одета в чёрную оверсайз футболку и чёрные оверсайз штаны. Длинные гладкие волосы. Септум был настоящий, полуколечком. Его тонкие рожки заканчивались шариками. На глаза альтушка навела стрелки. Сегодня ещё скромные, не то, что вчера - на концерт на открытом воздухе альтушка устроила стрелки куда больше и скулы под глазами рябили от веснушек страз. Зато сегодня он глядела рассеянно - вчера подскакивала к стойке бара и просила: мне что подешевле и послаще. Треш-группы сменяли на сцене одну другую и под конец играл диджей. Альтушка устала прыгать на месте: и вверх, и с ноги на ногу, раскачивая бёдрами, а потом и крутиться, взявшись за руки с другими такими же - в хороводе они набегали на друг друга и спотыкались, смеясь - и уселась по-турецки перед загородкой у сцены на асфальт - переносным фан-барьером, сняла нью-роки и пятки были жёлтые, а кожа над пятками - красная. Сегодня она была вовсе не в форме и аквамариновая надпись силиконом в детский мизинчик величиной, которую она наклеила на чехол своего айфона "Делаю что хочу", кажется, не относилась к сегодняшнему утру. Айфон у неё лежал в заднем кармане балахонистых штанов, там лежала и ашка, которую она скоро покурит, а после выбросит в мусорный ящик на прогулке в роще. Там ашку найдёт белка и утащит, привлечённая приторным запахом, совсем как альтушка до того. Ваня ничего этого не видел, только поднял глаза кверху и попросил бонд с кнопкой. На пачке сигарет был мёртвый младенец. Такой же ящик, что и ящик, в котором он работал. Ваня приложил плоскую клубничную карточку к терминалу и выбрался из магазина, довольно неопределённо улыбаясь. Он никогда бы не ответил на вопрос, кто во что был одет, выйдя из помещения.


Солнце ещё не поднялось высоко - утро, но уже выйдя из кондиционированного помещения, приходилось встречать лицом ток печного воздуха, которым тянет из открытого квадрата духовки.


Немного ходьбы и Ваню уже не окружала толпа, он зашёл в переулки. Ваня шёл между низеньких домов, построенных при царе. Здесь стояла тишина, не было людей и не было машин. На другой стороне переулка между домов стоял промежуток забора из оцинкованного профнастила. За забором старое здание было снесено. От него осталась одна тень на обнажившемся торце соседнего здания. Где крыша снесённого касалась стоящего - остались две линии: треугольник без основания, две линии начерчены чёрной плесенью; из них опускались два вертикальных щербатых ровика в кирпичной кладке - следы от примыкания стен. На саму белевшую стену бросала тень-гребёнку ветка дерева, стоявшего близь - низко стоящее солнце бросало свет почти вдоль горизонта. Ворота в заборе были открыты и одной створки не было. Рабочий подошёл к стоящей трубе, настолько толстой, что она казалась столбом, створка ворот с неё была снята, и поднёс к ней рожок горелки газовой сварки. Из рожка бил карандаш плотного сизого пламени. Карандаш коснулся трубы и в точке касания она сделалась белая, а кругом почернела. Сама труба была крашена в синий цвет, подобный форме морских офицеров. Воздух над сваркой замрел. Другой рабочий за воротами сидел на земле на корточках и касался электродом электросварки стального листа на земле. Сыпались бенгальские огни. На той стороне переулка по тротуару шла девушка на высоких голых ногах. Ноги и руки у неё были одного цвета - будто она надела на ноги плотные чулки телесного цвета. Но руки и ноги у неё были совершенно голые, она загорела. Короткие платиново-серые шортики у девушки заканчивались белыми обшлагами, такими же, как воротник тужурки под шеей. Девушка шла, ноги блестели. На ней была только безрукавная тужурка того же цвета, надетая сверх высокой груди, шортики, под пятками - стройные каблуки. Ваня ничего не замечал. Её груди двигались. Под мышкой у неё спряталась крохотная сумочка через плечо на золотой цепочке. Девушка шла, выставляя голые обещающие бёдра, она шла высоких каблуках и пальцы с ногтями алого лака на ногах, немыслимо узенькие сандалии, спрятавшиеся под ножкой, оставляли голыми. Голени у неё блестели. Ваня ничего этого не видел - его мысли были как голуби, токующие в сыром тенистом саду под кустами, невидимо для всех. А может быть, будь он погорячее, ему не пришло бы в голову сделать то, что он сделал позже сегодня. Только нечему было предохранить его от поджидавшего поступка - он не испытал в жизни чувства, которое обязательно приведёт к тому, чтобы пожелать рекам течь вспять, а дубравам сменить кроны на пни, и так обязательно случится, время выдаёт смертным монетки любви в кассе этого мира, на одной стороне которых благословение, на другой - проклятие. Хотя Ваня был худой, на коже под глазами у него выступила роса пота, но только из-за жары. Девушка продолжала свой путь и прошла стройку. Теперь она шла вдоль старого особняка, опустившегося в землю. Поравнялась с чёрным зеркалом окна и посмотрела на себя, скользящую в стекле. Она не из тех, кто смотрит в зеркало по утрам, чтобы поправить что-то в одежде, она смотрит в зеркало для удовольствия. И современное зеркало у неё с собой - телефон. Она часто делает свои отражения удовольствия - нюдсы и посылает своим парням, а в 16 она мечтала делать минеты. Пройдёт лет десять, и она встретит кого-то, кто знает секреты текстов Петрарки. Он что-то ей расскажет о тайнах языка. Она заинтересованно посоветует снимать для инстаграма рилсы - зачем? - чтобы рекламировать себя и писать тексты на заказ. Такие, как она, неоригинальны, как сумасшедшие - фабула бреда сумасшедшего повторяет главные выпуклости общественных условий и является скучным эхом бормоталова, которое называют новостями. Солнце продолжало подниматься.


Ваня заплутал в переулках дальше, и там уже не было никого. Вот он и добрался до своей работы: ящик был закрытый НИИ министерства обороны. Располагался он в самом центре города в старых зданиях, оставшихся ещё от царя. Необъявленное нигде учреждение состояло из двухэтажных домов, штукатуренных в почти канаречный, ярко-жёлтый цвет, но со временем грязь села на краску, потом въелась тенью и дома стали цветом между тёмным-золотарником и оливковым. Кое-где глядел ноздреватый кирпич - штукатурка отпала. Дома стояли на фундаментах мелового камня, составленного из наследства старых ракушек, - дома были действительно старые. Их спрятал забор - кругом, и деревья - тентом в тень под листья. Тополя разрослись и стволы их сделались настолько толстыми, что было не обнять и двум человекам.


Рабочее место Вани было в просторном зале, потолок в котором унёсся так далеко, как это не бывает в постройках современных. Для зала всё, что стояло в нём, было чужое: несколько побитых столов, три монитора, компьютеры и приборы. Зал был создан в другом мире и то, что в нём было сейчас, было ему совершенно несвойственно. Лепнина на потолке - завитки белого растительного орнамента загибались в углах потолка - была, кажется, создана для того, чтобы под ней проходила жизнь иного мира, незнакомого сотрудникам НИИ.


*


В зале Ваня был один. Это было плохо, потому что во рабочее время НИИ включались глушилки и отрубался не только вай-фай и блютус, но и сотовая связь. Ванина работа часто была связана с ожиданием результата - надо было подождать кое-чего от приборов и компьютеров, и время скоротать в интернете не получалось. Коллег в зале, чтобы отвлечь Ваню, тоже не было. Ваня сидел в своём крутящемся стуле, съехав вперёд задницей и откинувшись на поддавшуюся спинку, и как обычно, улыбался и поднимал глаза кверху. Конечно, такое времяпровождение не могло остаться без последствий. Хотя, как знать, может это виноваты глушилки? Офицеры ПВО очень не любят свои установки и справедливо не любят - знают, чем кончается облучение. Могли глушилки что-то подварить в голове Вани? Вполне возможно - например, если наложить на голову специальные излучатели, можно блокировать человеку устную речь, сохраняя ясное сознание, так что и излучатели глушилок, конечно, действовали на здоровье всем сотрудникам НИИ.


За окном захлопали в ладоши деревья, а может, с балкона выплеснула воду из тазика полуумная старуха - с треском прошлась вода по земле. Начался дождь при ярком солнце. Такое бывает, когда солнце достаточно низко - день склонился за половину, а между белыми башнями облаков-буклей яркое небо, под белыми же облаками плывут серые растушёванные облака, как тина в аквариумной воде, с лохматящимся снизу краем - из них проливается скорый дождь очень крупными каплями. А солнце, присевшее к краю горизонта, продолжает светить, оно уже низко, под облаками, облака ему не мешают. Окна в зале были открыты, и хотя кондиционера не было, из под теней деревьев в зал входила прохлада. Ваня встал из стула и принялся что-то мастерить на одном из столов. Он взял металлический ящик и трудился над ним, что-то присоединял к нему. Крупные капли били в листья, там были и клёны.


Вскоре он вышел из зала. Возвращался он по протянувшемуся коридору, под знаменем своей улыбки по затёртой красно-коричневой дорожке, уложенной на паркет. В руке у него был цилиндрик, по виду которого и не скажешь, сколько он весил - он был очень тяжёлый. На самом деле это была ампула с радиоактивным веществом. Цилиндрик, крашенный в пурпурно-синий, с подлупившейся краской, закручивался на шайбу, верх которой пломбировался пластилиновой печатью. От печати осталась одна блямба с ниткой в ней. Рельефа печати не осталось никакого.


Недавно завсектора приказал повесить на все двери таблички с надписью, кто ответственен за секретность в каждом помещении. Завсектора имел красное лицо составленное из каких-то крупных деталей. Раньше он прилично пил и сам был широкий. Заглаза его звали Брежнев, а когда он говорил, он издавал такие звуки речи, которые иной издаёт, полоща горло перед зеркалом в ванной. Когда врач нашёл у него непорядки с сердцем и строго предупредил насчёт лишнего веса и выпивки, завсектора стал гулять пешком с такой же полной женой - она часто пекла торты - и уходил от своего дома на большое расстояние: по летнему парку, вдоль Москвы-реки и даже через мост, через реку. Жена держалась под его руку, но почему-то казалось, что он опирается на её руку локтем и боком на саму неё. Лицо на прогулках у него было серьёзное, грустное, озабоченное. Соседям по дому, которых он встречал, на предложение поболеть за футбольную команду он отвечал: пить ему нельзя, затем доставал телефон и показывал экран с приложением-счётчиком шагов. Однако, он не похудел.


Недавно он с женой ехал на дачу. Проезжая по сельской дороге он увидел посреди поля, которое намочил недавний дождь, старый джип - тёмная букашка вдалеке. Завсектора немедленно свернул на поле и подъехал к джипу. В джипе за руль держался мужик, и выехать из грязи у него не получалось. Колёса крутились, машина качалась взад и вперёд и скользила в коричневых ямах под колёсами. Собаки в машине мужика уже волновались и лаяли. Когда завсектора вытянул автомобиль из грязи мужика своим таким же ношенным джипом, то предложил:


- По коньячку? - завсектора опять с собой возил коньяк. Машины как будто попали под вентилятор, на который плеснули жидкую глину. Смурные облака стояли низко. Дул ветер. Солнца не было. Облака. На широком поле больше никого не было.


- Торпеда - ответил мужик.


- Торпедо - чемпион! - заулыбался и задвигался завсектора - нашёл редкого собрата-фаната своей команды.


- Торпеда - я зашит - грустно потыкал в себя пальцем мужик. Завсектора выпил, он опять пил.


Завсектора обошёл весь НИИ и контролировал, чтобы всюду были повешены таблички, и затем вернулся к своей двери. На ней блестел пластиковый карман новой таблички, а в ней лежал листок с положенным текстом.


- Это что? - завсектора спросил у сотрудника, сопровождавшего его. Нос у завсектора был красный и с открытыми порами в коже. Его спутник был с короткой и черной круглой бородой вокруг лица, сам невысокий, худой и в детстве ходил характерной походкой, на цыпочках. Эта походка у него почти осталась. Он тоже был фанат "Торпедо". Он объяснил:


- Это ваш кабинет.


Очнувшийся завсектора открыл дверь и прошёл в кабинет, круглобородый фанат со своей качающейся походкой - за ним, и затворил дверь. Ручка повернулась наверх, её возвратил на прежнее положение механизм.


Ничего странного: Ваня взял ампулу - она и так никому была ненужна. Самому ему осталось немногим больше получаса. Однако, знать о конце пути и пройти весь путь - разные вещи. Это касается и читателя. Продолжим путь. Ваня возвращался по коридору по протёртой в блин дорожке и с ампулой с изотопом в руках. В кабинете у него уже было кое-что похлеще - ампула с синильной кислотой.


Это обыкновенно, что затеянную работу Вани никто не заметил. Не заметил же ни Ваня, ни другие люди, что подходит большая война, в которой убьют множество русских мужчин. Первая мина взорвалась справа и далеко, за балкой и дальше, за зелёными деревьями. Слышен был только разрыв. Потом над деревьями всплыла редкая пыль. Но на неё никто не обратил внимания - все бежали между кустов по сухостою, которого осталось много в высокой и густой траве по пояс. Вторая мина взорвалась слева и сильно ближе. Третью, по-моему, тот не услышал, только слепо упал головой вниз на землю. Там он остался лежать после того, как ему крикнули высокими срывающимися голосами - "Ты как?" - и двое побежали дальше. Плита бронежилета почему-то задралась на спине под чехлом. Горбун лежал в ямке травы, уткнувшись головой в землю. Оставшиеся двое сдались в плен. Один лежал на спине и скрещивал руки в предплечьях перед горлом и умолял:


- Пожалуйста, не надо!


Руки ему, конечно, развели. Коротким ножом с широким лезвием стали отрезать голову. В горле оказалось много красной краски, она вылилась, пока нож с шипением пилит шею. Волосы на голове, когда её отрезали, почему-то были мокрые и слиплись от пота. Свежая кровь на земле была очень яркая.


Третьему сказали спустить штаны. Потом под глухие звуки пинков в него он встал на колени. Потом на четвереньки. Его держали. Мошонка, если взять её в кулак и оттягивать назад между ног, удивительно вытягивается. Это похоже на детскую игру. Возьми воздушный шарик, припасённый для праздника, только не надувай его. Налей в него немного воды, чтобы он повис мешочком. Потом возьми за самый кончик у горлышка, и крути надо головой. Центробежные силы будут его вытягивать и вытягивать, он будет тянуться в горлышке, только этот мешочек будет белого, бело-жёлтого цвета, а потом его отрежут ножом.


Люди не замечают того, что у них под носом, по одной простой причине. Каждый год в городе пропадают дети. Много детей. Если бы разрешили клеить объявления о розыске детей на стены домов, улицы бы накапливали и накапливали эти листки, некоторые бы уже были замызганные погодой, засыпанные пылью, загнутые солнцем, которое бы сушило их после дождя. Их было бы много и по тому, как они долго висят, было бы ясно, как много пропадает детей. Дворники бы не срывали их, и они бы копились и копились. Но объявлений нет. Ключевое слово - не разрешили. Люди всегда подчиняются. За этим стоит кое-что, за что они будут осуждены в итоге. И это служит причиной тому, что они так многого не замечают.


Ваня вскоре опять вышел из своего зала. На этот раз он возвращался с кое-чем другим в руках. Он давно ел, обедал и ужинал, а часто и завтракал на работе, спутав её с домом. В общем холодильнике у него было много припасов: помидоры, свежие огурцы, полбатона белого хлеба, консервы, и он достал - не камбала, но килька для кота - полненькое тельце поблескивало серебром у него в пальцах. От рыбки шёл перечный и пряный запах, очень возбуждающий. Ваня заходить в свой зал не стал и направился к выходу из здания.


Выход был устроен с обратной стороны здания. Прежде главное здание НИИ был двухэтажный особняк на высоком цоколе, и входить в него полагалось там, где белела под портиком колоннада, но то было до того, как всё в мире вывернулось наизнанку, и особняк какой-то родовитой и богатой семьи потерял хозяев. Теперь выход и вход был с тыла. Сам проём непарадной и узкой двери был даже немного ниже уровня земли и выходить приходилось через цокольный этаж. Перед дверью как и обыкновенно стояли тумбообразные сосуды Дьюара с башней крышки наверху. Ваня любил наклонить сосуд и плеснуть жидкого азота под ноги. Блюдечко растекалось по полу и тут же испарялось, на краях его поднимались белесые фонтанчики, кипящие гривы штормовых волн, подобных тем, что подкатывают под меловые берега далёкого острова, под высокие берега, на которых стоят старые замки, сложенные из ещё более старого камня, стоят над землями туманов, из которых происходят слухи и сказки об эльфах и всяких духах. Сейчас Ваня пренебрёг своим обычаям и вступил в землю духов без него. Он обошёл особняк и оказался на другой его стороне. Слева он него была колоннада, опиравшаяся в общее основание, из которого основательно подсыпалась крошка камня, сверху листва деревьев, кругом сумерк, сырость. Солнца не было видно. Асфальт был чёрный от влаги. Фасад особняка словно ослеп. Ваня был на прежней стороне мира, которая стала теперь его изнанкой. Чуть поотдаль сидел сфинксом кот, подобрав под себя все четыре лапы. Кот был чёрный, отдельные волоски выступали над шубкой белой остью. Ничего удивительного, что на территории НИИ жило много котов - в городе человек одинок, как в лесу. Сотрудники подкармливали котов. За котом стояли пустые контейнеры из-под оборудования в рост человека. Металл, синяя краска, предостерегающие метки такелажникам чёрным: бокальчик, две стрелки кверху, надпись "Тоха ва-боху".


Ваня пошёл к коту, протягивая на ладони кильку:


- Кис-кис-кис!


Ваня продолжал подходить. Трещины в асфальте. Сфинкс, не поднимаясь, покосился телом направо и назад. Ваня понял, что он не нравится коту - кот его оценил как слишком большого. Ваня присел на корточки. Поднял зад и стал переставлять ноги. Руку с килькой тянул вперёд. От асфальта подозрительно попахивало. Это была кошачья моча. На территории НИИ действительно жило много котов - почему сейчас во дворе был виден только один? Полная килька полусвешивалась между пальцев. Ваня тянулся к коту.


Вернулся Ваня с котом и торжествуя, посадил его в ящик на столе. Закрыл крышку.


Всё приспособлено для эксперимента. Ящик герметичный, когда механизм внутри разобьёт ампулу с синильной кислотой, кот задохнётся, но яд наружу не выйдет. Но механизм сработает не раньше, чем вылетит радиоактивная частица от распавшегося изотопа из ампулы к детектору. Распад подчинён чистому случаю. И до того, как сработает механизм, кот будет жить. Впрочем, когда он сработает, Ваня не узнает, ящик-то закрыт. Выходит, кот одновременно жив и одновременно мёртв - классический эксперимент. Кот в суперпозиции. Осталось только приступить. Ваня нажал на кнопку, скрытую под красной и резинистой уступчатой пирамидкой. Окошко между детектором и ампулой с изотопом открылось. Ваня продолжал стоять у ящика под своей улыбкой.


Голос зашелестел, как поднятые ветром в осеннем парке листья, зашуршал, словно приближаясь по тёмной аллее:


- Привет!


Ваня сделался неподвижен.


Голос из ящика шуршал, приближаясь:


- Ну привет.


Улыбка застыла на лице Вани, но доведись ее увидеть кому-то со стороны, теперь никто не сказал бы, что это улыбка, а сам Ваня чувствовал, как под кожей лица пробрало мелкими иголочками:


- Ты кот! Ты не можешь говорить.


- Я в суперпозиции. Я демон.


Ваня механически задвигал пальцем, который так и не убрал с кнопки:


- Что ты там шуршишь своей кнопкой? Она тебе не поможет.


@helloyauthor