# Сны о будущем

Роман Николаевич Манн

Марине снился сон - она заходила в заброшенный дом. Не каждую ночь, но сон повторялся. Последние полгода она видела это: поднималась по ступенькам вдоль стены белого кирпича, под ногами ровно шесть хороших бетонных ступенек, оказывалась в дощатых сенцах перед верандой, но не шла на неё, а поворачивала направо, проходила в тесную прихожую в дом. И тут её схватывало смутное сомнение, от которого она замирала. Будто было что-то знакомое в доме. На улице стояла летняя жаркая погода, солнце было такое, что всё от него уставало и льнуло к земле. Но вмешивалась какая-то неправильность, которую Марина не могла ухватить. Она раздражала и мешала, как мелкий камушек, попавший в ботинок. Послеполуденная жара томила и чувствовался неприятный, прилипающий пот на теле, а она всё стояла, словно ждала чего-то, может, шкворчания старых ходиков из комнат. Но никаких звуков из комнат с низкими потолками не доносилось. Возможно, что-то необыкновенное она видела в саду за домом, и пыталась вспомнить, застыв в прихожей. Мешал сосредоточиться горький запах, доносившийся неизвестно откуда. Обычно так пахнут прогоревшие пожары: тяжело, душно и страшно. Но что было источником горечи, оставалось непонятным. Когда Марина оглядывала прихожую, она не выглядела выгоревшей. Слева нетронутые настенная вешалка и под ней низенькая полка для обуви. Даже длинная ложка для сапог валялась на полке, словно её кто-то забыл. Справа висело зеркало, запачканное серым налётом. На полу лежала свернувшаяся барашками чёрная пыль и чёрный сор, мелкий, как головки от прогоревших спичек, а стены и широкая вешалка и обувная полка были запорошены чем-то и белым и чёрным. Марина стояла и словно начинала припоминать. Нарисовывалось чётче, что она видела только что. Посвёркивавшие алмазом маленькие кусочки стекла, оставшиеся в частом и мелком оконном переплёте в сенцах, остальное острым и хрустким крошевом валялось на дощатом полу. В голове как будто продолжало отматываться назад плёнка времени. Вторая дверь, в прихожую, была открыта. Первая дверь, в сенцы - отсутствовала. Марина уже смотрела направо, на кирпичи стены внизу лестницы. Они были в том же налёте, что и стены в прихожей. Она хотела обернуться и взглянуть на старый и низкорослый яблоневый сад за домом, ей казалось, он должен был остаться, только обездвижился под полуденным июльским солнцем, и она начинала медленно двигаться, и вязкую секунду ощущала, как сад продолжал погружаться в маетное безмолвие лета, но сон раскалывался. Утром Марина просыпалась, словно не помня увиденного. Если днём и приходило тенью воспоминание, то маловнятное. Одно помнилось: ходила она по пустующему дому и выглядел он странно знакомым. Это почему-то беспокоило.


Сейчас же и днём зыбь этого воспоминания мелькнула, привлечённая неприятной картиной:


- Доктор! Доктор!


Аркадия Васильевна женщина была из тех, у кого быстро растут вширь нос и щёки и в 39 лет она выглядела уже на 50, - кожа бледная до молочности и лицо по своей нелепости похоже на белую растянувшуюся во весь двор панельную хрущёвку. К тому же Аркадия Васильевна вставила тонкое кольцо в левую ноздрю и прицепила на верхние веки чёрные накладные ресницы, плотные как щёточка для туши, только длинные и завивавшиеся начёсом кверху. Аркадия Васильевна даже встала и весьма невежливо звала из-за регистратурной стойки Михаила Ивановича, стоматолога-хирурга, увлёкшегося беседой с Мариной, работавшей стоматологом-терапевтом в этой коммерческой поликлинике. Они вместе стояли в углу тихого коридора у новенького симпатичного и ободряющего светлошоколадного кулера и давно уже выпили прохладной воды и теперь держали прозрачные мелко рифлёные стаканчики. Михаил Иванович уже приближался к 60 годам, щетина на подбородке у него была почти вся седая, стрижен он был коротко, лицо помятое возрастом и в мелких коричневых пятнах, морщины набрякли, носил очки в стальной маленькой оправе, и он хорошо, хотя и тихо рассказывал о грандиозном скандале, который устроила представительная дама его приятелю ортопеду Бодрову, заказавшая импланты на нижнюю челюсть: два зуба, один слева, другой справа, оба в самой глубине, последние на челюсти. Когда дама, уже сидя в светлом кабинете в стоматологическом кресле, увидела импланты, она неясным образом вывела, что они на полтона темнее её зубов, и хотя никто не смог бы их увидеть за щеками - Ну хоть разулыбайся! - развёл руками Михаил Иванович, подняла крик ( - Ужасный! - Михаил Иванович выглядел озадаченным) и пришлось импланты отправить в лабораторию, менять цвет. Михаил Иванович сделался серьёзным.


- Доктор! Доктор! - воспоминание о сне, зыбкое и неверное, как тени от волн на дне, пропало, вид Аркадии Васильевны смыл его.


- У человека есть имя и отчество! - с возмущением подумала Марина. Аркадия же Васильевна стояла за высоким островком регистратурной стойки, словно утка на ногах в гнезде, и будто слала телеграммы короткими рывками азбуки Морзе: внутри двух слов было выстучано, что доктору уже давно было отправлено сообщение через компьютерную систему: пациент пришёл к назначенному времени, но доктор вместо того, чтобы пригласить пациента в кабинет, вышел в свежий, промытый, чистый коридор, в котором, казалось даже стены были кондиционированы и продуты до прохлады и чистоты, встал рядом с кулером и неслышно для сотрудницы регистратуры начал что-то говорить Марине и рассказывал уже долго. У сдерживавшей себя Аркадии Васильевны и форменная жилетка была болотного и зелёного цвета, и юбка, сейчас скрытая высокой стойкой, такая же, только блуза белела. Михаил Иванович уже отправился в кабинет и глядя ему в спину, Марина быстро подумала, что медицинский топ и брюки того же комплекта у него были слегка неприятненького салатового цвета. Она не подумала, почему она в последнее время немного по-возрастному повадилась обсуждать то неприятности пенсионера Бодрова, блаженно работавшего только два дня в неделю, то самого Михаила Ивановича, который уже совсем по-дедовски увлекался: недавно взял удалять сразу четыре зуба мудрости у пациента без очереди, а когда записанный снимать швы на своё время другой пациент напрасно прождался, то написал - Грандиозную! - говорил о жалобе Михаил Иванович, и прибавлял - Уууу! - глаза у него за очками делались как бы вопрошающими. Между тем, возможный ответ, отчего Марина стала слушать стариковские разговоры, мог крыться в том, что ей самой в этом году исполнилось 40 лет. Дверь в кабинет Михаила Ивановича закрылась. Дверь и весь ремонт в поликлинике был сделан недавно и в модном шведском дизайне, сероватых и светлых спокойных тонов.


Марина в этот день работала до 2 часов дня. До того, как она ушла с работы, всех 14 женщин стоматологического отделения собрали в ординаторской, и мужчины, их было 7, поздравили их с 8м марта. Все слова поздравлений - Прекрасные! Очаровательные! Всегда оставайтесь такими красивыми! - Марина, наверное, даже не слышала, а они падали прямо ей на душу и были милее красных тюльпанов. Возможно, она была права в этой безотчётной любви к себе: она была почти русая, стройная для своего возраста, лицо правильных русских черт и чувствовала себя молодой: когда она пришла дежурить в Новогодние каникулы, то накрасила себе веки глиттером с блёстками. Между тем в ординаторской женщины смеялись польщённо и довольно, раздавались мужские голоса, почему-то ставшими слегка громкими, и на какой-то момент всё сделалось свойским и родным, а за окнами играл и распространялся свет разбуженной весны. Сняли прозрачные крышки с коробок с тортиками и затем пили чай и хотелось то-ли продлить нечто, то-ли уловить, неопределённо что, только было ясно, что этого обычно не хватает.


В два часа и десять минут Марина уже вышла из жёлтой, с бугорчатой штукатуркой и снаружи неряшливо, грязновато после зимы смотревшейся поликлиники. Густочёрные чулки и темно-синее пальто очень шли ей. Она взяла отгул на полдня, чтобы пораньше оказаться дома. В три часа она приехала на станцию метро М-скую. Сегодня она оставила машину запертой в гараже, так и возвращаться ей надо было на метро, а теперь пересаживаться на электричку. Станция метро была неглубокого залегания и чтобы выйти, надо было подняться по лестнице к турникетам, а потом - в подземный переход. Людей было мало, до часа пик было ещё далеко. Когда Марина поднималась по лестнице за ней всего-то шли: трое неспешных молодых азиатов с коричневыми лицами в чёрных куртках; ещё ниже - всё больше отстававшая старушка в чёрном пальто и с сиреневой кожаной сумкой в руках на таких длинных лямках, что она почти доставала до пола; а перед Мариной, опережая, почти подпрыгивая на каждой ступеньке, поднималась по лестнице молодая девушка, почти школьница, в зелёной и поблёскивавшей куртке-бомбере с завышенной талией и тёмно-синих оверсайз джинсах. Девушка, дойдя до площадки перед турникетами, упруго повернулась и погляделась в узкое зеркало на стене. Марина прошла, оставив позади девушку, обеими ладонями довольно поправившую прямые и длинные волосы и ещё раз посмотревшуюся в зеркало.


Осталось только выйти в переход, и подняться на улицу. Снаружи ждал весенний день, лёгкий ветер и высохшие тротуары, даже нельзя было догадаться, что рядом на газонах ещё остались почерневшие сугробы. Свет был самый радостный, Ренуаровский, который только и найдёшь на его картинах оптимиста, и ещё днём, с трёх до шести часов. Изнутри красок, казалось, что-то проступило, и весь город под солнцем будто наполнился отрывистыми мазками светлой кисти. Что-то толкалось отовсюду, даже из бессмысленного смеха трёх школьниц последнего года обучения, которые качающейся кучкой прошли навстречу. Поездку на электричке она не запомнила, будто это было только краткое предвкушение чего-то о чём она только могла догадываться.


На участок у дома Марина вошла в конце дня, когда небо залиловело и день будто чуть устал. Зашла на участок она как обычно, не через главную калитку слева, она так долго не открывалась, что перед ней выросла ёлочка, сейчас стоявшая под тенью забора в сугробе, а в калитку у ворот справа, у гаража. Прошла за дом, повернула налево, справа остался низкорослый сад, сквозивший небом через ветки, прощально, тихо, по-вечернему радостно. Внизу между яблонями было полно снега, точно подкрашенного синькой. Развернулась и поднялась по шести хорошим бетонным ступенькам вдоль кирпичной стены. Пока что темнело рано, поэтому ужиная на кухне, она сидела за столом под лампой с абажуром глухого красного цвета. Лампу можно было опускать на шнурке и Марина остальной свет на кухне выключила, лампу опустила низко, и села в сумерках за стол и та висела немного выше глаз. Дома Марина была одна, впрочем как и всегда. Из кухни она пошла на второй этаж в спальню. У неё было настроение полежать в темноте, пользуясь только светом от экрана ноутбука, чтобы темнота словно пеленала перед сном. Марина зашла на сайт знакомств, но свернула окно броузера и купила билеты в Рим на майские праздники. Эту поездку она давно желала и, теперь могла похвастать на работе уже в понедельник, что у неё есть билеты. Два года назад она развелась, а поскольку пять лет в браке она жила в квартире мужа, то так и не стала возвращаться в свою, а переехала в загородный дом, бывшую дачу. Её отец вдовствовал и от этого неустанно занимался хозяйством как гнездом: незадолго до смерти перестроил когда-то небольшой дачный домик до дома и надстроил вторым этажом. Теперь это был загородный дом с деревянной верандой. Стоял он в дачном посёлке, обнесённом забором, со сторожем на въезде, а посёлок N-ский при птицефабрике, 40 лет назад ближний сосед, подполз и дачники оказались внутри него, а тот внутри пригорода подползавшей Москвы. Марина пользовалась дачной жизнью внутри города, неопределённо двигавшегося и расплывавшегося, как плесень в чашке Петри.


Марина, что называется, жила в своё удовольствие, но чего-то ей не хватало, поэтому три месяца назад она зарегистрировалась на сайте знакомств. На свидании побывала только раз. Оно закончилось в кафе и на том, чтобы попить кофе с белой молочной пеной из больших белых чашек, до удивления похожих на распахнувшиеся тазики. Зато Марина обнаружила, что на сайте ей пишут мужчины и с ними можно переписываться по вечерам. Неприятных она отбрасывала, а оставшиеся старались угодить: развлекали разговорами, каждый особенным. Она включила большой телевизор, стоявший в ногах и на другой стороне спальни. Пока шёл турецкий сериал про романтичного художника, стала переписываться. Её нельзя упрекать в расчеловечивании, так в то время делали все: гуляя, переписывались; обедая в ресторане, высылали фотографии еды, изгибающейся от затейливой выкладки в тарелке; с берега моря слали фотографии воды, хватающей галечный пляж, но эта близость с людьми была обманом - никого рядом не было. Позже в карающей истине пришлось убедиться каждому. Последствия были предопределены, ибо всё было расчеловечиванием. Прабабки давали имена тёлкам и цветущим кустикам картофеля, и те будто выходили из своего круга мира в человеческий, и прабабки не были в одиночестве, даже когда пустели вымирающие деревни. Люди же времени Марины общались с людьми не по-человечески, и отказывали в том, что людям принадлежит по достоинству их: во взаимном действии, в общем пути, в жизни. Но судить Марину слишком строго нельзя, она делала, что все.


Глубокой ночью Марине стал снится сон, но не прежний, а новый. Она стояла, подняв голову, и видела небо, пронзительно-голубое и пустующее от горящего солнца, примерно такое, каким чистое небо бывает в конце апреля, перед маем. Марина смотрела, запрокинув голову, на небо вверху и дыхание её перехватывало от ужаса того, что она знает, но ещё о чём отказывается думать. Неумолимая сила сказало нечто и заставила её увидеть, что небо разделено на две части, одна была пустой, а другая - с почти прозрачными на краю дымами, вихрящимися на ужасной чёрной половине. Небо было рассечено надвое и как бы по диагонали. Чёрная же, плотная, была составлена из клубов густого дыма, только близ края его редко струились прорехи, и через них ещё было видно синее и светлое. Словно под действием силы Марина повернула голову направо, всё затихло, и видела только безмолвные струи дыма, теперь сплётшиеся плотно в бывшее ковром вместо неба. Она снова услышала голос, как скользящий металл и гнущиеся рельсы, и голос говорил, что она вовсе не хотела слышать и ни одно слово не входило в её понимание, и сила голоса была такая, что словно била в грудь изнутри, как на концерте рядом с басовыми колонками. Она опустила взгляд к горизонту и увидела, что над землей проносятся струи тёмного огня, перевивающиеся косами и прячущиеся в густых, набрякающих дымах, объёмных как кисти винограда. Марина будто взлетела и теперь смотрела вниз и на землю, и иногда, когда восходящие дымы раздвигались, могла видеть, что там, как геометрический узор, уступы, квадраты, огненные городские кварталы цвета раскалённых угольев в костре. Голос продолжал говорить и слова его были как удар в медный лист, но толстый, толще руки, и удары были сильные, потрясающие как стенобитный таран, и Марина разобрала, хотя не хотела, первые слова: "звезда упала" а затем "и дым вышел, словно из печи". Она стала плакать очень горячим и не заметила во сне, что щёки стали мокрые от слёз.


@helloyauthor