# "Война и мир" - великий роман, который открывается далеко не всем

Евгений Андреевич Мартин

"Война и мир" - великий роман, который открывается далеко не всем


Очень часто на просторах Сети я сталкиваюсь с утверждениями (и авторов, и их читателей), что роман "Война и мир" - неподъёмная вещь. Непосильная задача для школьников, которых заставляют его читать... Непонятная юным, а потому её чтение надо отложить до зрелого возраста... Но и для "зрелых", опять - сложная и громоздкая, пугающая даже одним только своим объёмом...

Но я с этим категорически не согласен.

Всё дело, простите меня за прямоту, в душевной организации тех, кто берётся читать роман. И как следствие этой душевной организации - в качестве их зрения, схватывания: способны ли они видеть только общую картину и самые заметные на ней линии и фигуры, замечать только самые громкие события, или - способны вглядываться в мельчайшие оттенки и нюансы... Подобно тому, как фотокамера с малой светочувствительностью плёнки или цифровая, с низким разрешением, с малым "количеством точек на дюйм" захватывает только самую общую картину, упуская огромное количество подробностей, а камера с высоким разрешением "видит" сверх "обобщённого и огрублённого" бесчисленное множество упущенных первой камерой деталей, не только обогащающих "самую общую" картину, но и рисующую дополнительно множество других.


--------------


"Он посмотрел на неё тем взглядом, каким мы смотрим на тех, которых, нам кажется, мы насквозь видим".

Зачем это? Для чего?


"Да только дай новыми [ассигнациями], а не какими ты давал прошлый раз - мятыми и грязными..." - просит графиня Ростова у мужа денег для своей подруги княгини Друбецкой.

Ну какая, казалось бы разница?


"Наташа обняла мать - очень ловко, не сделав нигде не больно, ни неудобно..." - Это когда мать, графиня Ростова, узнала о гибели сына Пети и, задыхаясь от страшного удара, проговорила только: "Наташа! Позовите Наташу!.."

А разве имеет значение, к а к Наташа обняла мать, если, наконец, произошло главное - она явилась на зов и начала её утешать?


Но Наташа именно такова:

"Денисов, голубчик, ну пожалуйста!" - уговаривает она Денисова, слегка засмущавшегося, станцевать его "фирменную" музурку.

Разве можно устоять перед такой искренней и ласковой мольбой?

И удивительно ли, что всего за несколько дней пребывания в гостях у Ростовых и общения с Наташей Денисов потерял от неё голову?


"Наташа была невероятно сексуальна, поэтому покоряла всех, самых разных, мужчин, с которыми встречалась", - написала недавно одна из комментаторов к моей публикации о Наташе.

Ох, как это далеко от истины!

Какая "сексуальность" может быть у 15-летней девочки, так безмерно очаровавшей Денисова? И почему Пьеру, знакомому с Наташей, и с детства находящемуся тоже во власти её обаяния, и в голову не приходит подумать о ней как о возможной "партии" для себя в то время, как он, едва получив состояние и титул, сразу становится "завидным женихом" и легко попадает в брачную ловушку красавицы Элен, ловко подстроенную ею с её отцом.

Не верите в это неотразимое обаяние? Но тогда откуда (тоже дополнительный и, казалось бы, ненужный штрих), в святки, когда скучающая Наташа просит принести их компании петуха:

"Наташины указания слуги выполняли с особым удовольствием".

Какая вроде бы разница, кто из господ отдал распоряжение? Но Толстой мимоходом обранивает фразу, что для слуг она, оказывается, есть.


Или вот, из того, что мы проходили в школе и что было едва ли не главным указанием на чёрствость и бездушие князя Василья:

"Князь Василий не любил просить за других, ведь это уменьшало его возможность попросить для самого себя".

Наверное, это помнят все, а вот помнят ли, что произошло [по тексту] дальше? "Князь Василий понял, что перед ним одна из тех одержимых мамаш, которые не отвяжутся до тех пор, пока ты не выполнишь то, о чём они просят, и согласился" [на просьбу княгини Друбецкой посодействовать её сыну Борису в его карьере]. И действительно помог, потому что не помочь было - себе дороже.

Я и сам обратил внимание на эту "мелочь" только при последнем прочтении "Войны и мира". - А сколько, должно быть впереди ещё того, на что до сих пор ещё отдельно не обратил? (Я начал перечитывать роман, не так давно, на чужом языке и перечитываю теперь вынужденно медленно).


Или вот: "Вера [Ростова, старшая дочь] сказала всё правильно, но почему-то от её слов всем стало не хорошо, а как-то неуютно и даже неловко". Или на именинах у [двух Наталий] Ростовых, в разгар веселья юной поросли семьи с их друзьями, когда она отбирает у Николая, собравшегося написать стишок кому-то в альбом, карандаш, потому что он был её, а Николай взял его без спроса.

Ведь это такая мелочь! Ну а о том, что бывают люди, никак не чувствующие общую "волну", настроение окружающих - надо ли было об этом вообще говорить? Стоило ли?

Для Толстого - стоило. И он говорит о таких нюансах и полутонах на протяжении всего романа непрестанно и непрерывно.


А князь Андрей?

Вот он, в военном лагере русской армии, берётся проводить Бориса в штаб, чтобы представить кому-то своего сиюминутного "протеже", но одновременно - с тем, чтобы самому лишний раз показаться на глаза вышестоящим полководцам, напомнить о себе.

Мелкое честолюбие? Но о честолюбии князя Андрея Толстой говорит прямо и открыто, но потом... На Бородинском поле, когда перед ним упало свистящее и кружащееся ядро, его, в упор глядящего на него и оцепеневшего от понимания, что это его конец, последние слова:

"Стыдно, господин офицер! - сказал он адъютанту. - Какой... - он не договорил". Дальше был взрыв.

Именно это и есть настоящий, живой Андрей. С маленькими человеческими слабостями (как и его отец, украсивший свой дом нелепо намалёванным генеалогическим деревом Болконских) и в то же время - носитель высочайшей чести и чувства долга.


В романе Толстого - никто не одномерен, не "окончателен" в том или ином своём качестве.

Вот стычка Николая с князем Андреем - столкновение двух миров: разудалого и беспечного весёлого бытия гусар против ответственности и государственного мышления чопорного князя Андрея.

Задиристость Николая, оскорблённого высокомерным отношением Андрея к их быту и простым радостям, Андрей гасит взрослым и мудрым отказом "драться" с ним, от чего Николай после его ухода ещё долго кипит и негодует, силясь дать выход своей уязвлённости и неприязни... "И в то же время в глубине души чувствуя, что никого он так не хотел бы видеть своим другом, как этого надменного "штабного" офицера".

Или та же амбивалентность чувств у матери-Ростовой, когда она, уже после войны, в том стеснённом положении, в котором она оказалась вместе с сыном, настаивает, чтобы Николай обязательно отдал ответный визит, первой навестившей их, княжне Марье, но которая "в то же время всегда начинала от чего-то сердиться во время этих разговоров".


А Пьер? "Женитесь, женитесь - не раздумывая, как это у вас это обычно бывает!" - горячо убеждает он друга, князя Андрея, когда узнаёт о чувствах того к Наташе. Но почему-то всё более мрачнея при этом, сравнивая возможности князя Андрея и своё собственное печальное [семейное] положение.

Сказать, что он не хотел бы сейчас оказаться на месте друга, нельзя, но именно здесь и виден весь Пьер - умеющий искренно желать счастья дорогим ему людям.

...Или Николай, на охоте: "Господи, дай мне хоть раз в жизни застрелить матёрого волка! Обещаю больше ничего у тебя не просить, только дай мне это - всего один раз застрелить такого - самого большого, настоящего матёрого..."

И он же - в Воронеже, где встретил любимую им княжну Марью, но не может сделать ни шага по направлению к ней, поскольку связан обещанием жениться на Соне. И опять он молится - уже по-настоящему, истово, умоляя Бога найти для него выход из этой ситуации и говорит: "По-настоящему тебя прошу, не так, как мы детьми зимой выбегали во двор и молились, чтоб снег превратился в сахар..."

Такой изменчивой, переливчатой, бесконечно переходящей из одного состояния в другое картины ж и з н и (жизни вообще, как таковой! И внятной всем) нет больше ни у одного автора в нашем подлунном мире. Просто нет.

И если кто-то не понял, к чему Толстой рассматривал и запечатлевал жизнь в таких еле уловимых мелочах, вглядываясь в неё как будто под очень сильным микроскопом, расслаивая и расслаивая моменты человеческой жизни на всё более тонкие составляющие, то я отвечу.

Он остановил время.

Его роман - полная противоположность тем произведениям, большинству того, что мы в подавляющей массе и читаем, где герои стремятся к каким-то своим целям, чего-то достигают или терпят поражения, борются снова или в данный момент сдаются...

Но где во главу угла поставлен результат. Тот или иной. Но результат.

А главное для Толстого - это процесс. У него время не мчится нетерпеливо, а заторможено так, что каждый миг его течения как будто и не устремлён к цели, а растянут вширь.

Его можно рассмотреть во всей полноте, к нему можно придумать ещё множество нюансов, и к нему - можно всегда вернуться.

(Подобным образом, замечу, устроена поэзия. Лидия Гинзбург в книге "О лирике" назвала это основным свойством каждого поэтического произведения: оно канонизирует каждое настроение и каждое состояние человеческой души, возводя его в абсолют. ...Чтобы потом, в другом произведении, возвести в абсолют уже другое.

Вот только у Льва Толстого нет той же дискретности, что у "сборника стихов". Течение жизни в его романе как бы непрерывно, и вся драгоценная россыпь её мгновений органично вплетена в эту ткань жизни - так, что каждым мгновением мы можем наслаждаться без конца. Если не рвёмся, по привычке, которую выработал в нас вся предшествующая литература, к какому-то ощутимому и зримому "итогу". Итог у всего один - это смерть. А вот Толстой - уничтожил смерть, поскольку увековечил не слова и поступки, не отдельные события или "этапы" жизни, а саму жизнь.

И в этом - превзойти его не смог пока что никто. И вряд ли сможет в обозримом будущем).


Я упомянул здесь только несколько тончайших моментов в человеческом взаимодействии и в движениях души героев, которые влёт вспомнились мне сейчас (и процитировал их по памяти), но таких моментов в романе Толстого - бессчётное множество, и "входя" в роман, когда начинаешь его читать, душу охватывает радостное предвкушение от того, встреча с какими бесценными наблюдениями Толстого ждёт тебя впереди - теми, которые ты читал, но уже позабыл.

Бескрайнее, бесконечное путешествие!

У Викентия Вересаева есть книга-эссе "Живая жизнь". Это гимн великому роману Толстого, безудержное восхищение великолепием толстовского текста.

Я это эссе читал, но не помню из него абсолютно ничего. Хотя подозреваю, что на самом деле помню всё, просто оно сразу и предельно органично вошло в меня и стало сразу моим настолько, что увидеть его отдельно от себя я уже не могу.

Но запомнилась всё-таки одна фраза Вересаева - что в этот роман хочется войти и остаться там навсегда. Остаться в нём жить.

И, наверное, уже после чтения Вересаева, я стал ловить себя на том, что очень многим реальным людям, которые реально есть - вокруг, сейчас, мне хочется сказать: "А ты уверен, что жив, что живёшь?" Ведь по сравнению с многомерными, полнокровными, объёмными и непрерывно изменчивыми героями "Войны и мира" - ты просто тень, бледная немочь. И стать настолько же живым у тебя, кажется, нет никаких шансов".

-------------

Хотя об этом, последнем, можно и поспорить.

Я сам написал когда-то заметку "Искусство, заложенное в нём, живее жизни..." И, поразмышляв над этой фразой Шекспира, пришёл к выводу, что у жизни есть одно неоспоримое преимущество: она всегда полнее, всеохватней искусства.

Вот только многие ли способны узреть её во всей её полноте? Или хотя бы в такой, в какой "увидел", от лица всего человечества, Лев Толстой?

"Увидел" здесь в значении "запечатлел".

-------------------------------------------------------

Для желающих поддержать автора -


счёт на Ю-мани 4100116748888663