# Диапозитив 1. Чешуя

Лилит Михаиловна Мазикина

Аргентина, 1991.

I.

- Девочка-змея! Спешите поглядеть на девочку-змею! Жонглёры! Метание ножей! Дрессированные собаки!

Это была обычная работа Серхио - орать в мятый рупор, собирая толпу. Лили-Су уныло слушала, как он повторяет по кругу одни и те же фразы, пока мать расписывала её чешуйки на спине позолотой. Девочка-змея - это была Лили-Су.

Впереди был обычный вечер. К ней в палатку будут запускать людей по пять человек - очень тесную мама сшила палатку. И Серхио будет направлять на её спину и руки фонарик, пока сама Лили-Су будет "танцевать". Танцем это назовёшь, конечно, с натяжкой - она делает извилистые движения руками и телом, чтобы чешуйки блестели в луче фонаря и она правда казалась девочкой-змеёй.

И так всё время. Это ужасно скучно, честное слово.

Вот если бы она, например, могла ядом плеваться, дело пошло бы веселее.

Или хотя бы комиксы читать после танцев. Комиксы можно было мало где найти, их редко выбрасывали или забывали. В Буэнос-Айресе было можно и в Сан-Карлос де Барилоче. Да ещё в газетах на последней странице можно было увидеть карикатуру.

Потому что жизнь - не тараканы в сахаре, как говаривал старший брат Педро. Она просто тараканы.

Ничего не случилось в этот вечер. Он прошёл как обычно. Лили-Су танцевала. Маленькая Сирена кувыркалась в прыжке через обруч, который держал всё тот же Серхио. Педро кидал ножи и показывал трюки с собаками - в основном те же, что с Сиреной. Барбара в красивом, в пышных оборках, платье жонглировала чашками и потом ещё бубном. С бубном - это танец, там надо много красиво вертеться, Лили-Су бы тоже так хотелось. Но все говорят, что она неуклюжая. Впрочем, иногда ей дают заменить Сирену.

Если бы позже Лили-Су кто-то спросил, на что было похоже её детство, она бы сказала: один долгий день и один долгий вечер.

Днём они с Сиреной болтались по округе. Во-первых, подальше от матери, очень уж она люто била, если настроение было не ахти. Во-вторых, спрашивали у фермеров разную мелочь. У вас не будет гвоздика? Старого полотенца? Верёвки? Остатков краски? Мало ли что может пригодиться бродячему цирку. В крайнем случае они хотя бы наедались от пуза - тут кусочек и там кусочек, угощали не так уж редко. Чтобы сразу завести разговор, Лили-Су говорила:

- Здравствуйте, я - девочка-змея из цирка.

Ну, и после этого шло нормально.

Иногда их с Сиреной просили показать какой-нибудь трюк. Они брались за руки и синхронно шевелили ушами. За руки надо было как раз для синхронности держаться, такая хитрость. Чуть пожимаешь руку в нужном ритме.

Номер неизменно вызывал бурную радость, а где бурная радость - там подарки. Угощения, монеты, да хоть бы и гвоздь. Иногда отдавали одежду!

Вечером Лили-Су сидела в купальнике, пока ей разрисовывали чешуйки. Без позолоты чешуйки выглядели не так уж интересно. А потом извивалась. Куда как весело-то.

Ночью могло ради разнообразия что-то произойти. Однажды Педро сказал отцу такое, что тот его не просто треснул - отправил ночевать в пампу. И туда, где освещает цирк, велел до утра не приходить.

Педро ушёл в пампу, и тут начали бесноваться собаки - словно упыря учуяли. Так и рвались с поводков. Отец на них было прикрикнул, но Серхио, который всегда поступал невпопад, вдруг отвязал их без разрешения. Собаки ринулись в пампу.

Брат пришёл с ними, весь истекая кровью. В пампе, оказывается, на него напал дикий пёс. Вот собаки и лаяли, как сумасшедшие. Они тоже пришли, конечно, в крови. Всех пришлось везти в город.

Собаки выжили, и, по счастью, не сбесились. Педро тоже выжил, и вся левая сторона у него была в шрамах. Потом эти шрамы тоже показывали по вечерам и рассказывали, что Педро сам забил пуму. Ходил за водой к реке, его стала рвать пума и он избил её ведром. Денег давали.


Аргентина, 1994.

II.

Цирк был небольшой - один фургон, один дряхлый фиат, один прицеп. Всё уже наполовину сделанное вручную, столько раз отец ремонтировал и улучшал машины. В прицепе спали родители, а остальные - в фургоне. Лили-Су была уверена, что ей досталось лучшее место - в выступе над кабиной. Оно было жаркое, да, но жары Лили-Су не боялась.

Ночью она проснулась. Было много жарче обычного, а ещё - трудно дышать. Фургон был объят огнём и дымом, и ничего, кроме этого, было не понять. Лили-Су нащупала окно, открыла и вывалилась в него. Сначала на горячую кабину. Оттуда на землю. Было больно.

Вокруг стояли люди. Кто-то был с ножами и кто-то - с факелами. Они смотрели равнодушно. Лили-Су поползла в пампу, в траву, хотя думала, что, пожалуй, ей не дадут доползти. Но люди посторонились, и она поползла по пампе. Повернулась на спину, чтобы загасить огоньки на одежде, и снова на животе - прочь.

Трава была мартовская, влажная. На каждом рывке сверху капала тяжёлая роса. Волосы намокли, прилипли к лицу. Потом пампа кончилась - Лили-Су выползла на обочину большой дороги. Она остановилась, пытаясь сообразить, что делать дальше, и от попытки задуматься потеряла последние силы. Её охватила тьма.

Она очнулась от болючего пинка, застонала. На неё кинули пончо, как полотенце на больную кошку, потащили вверх, на лошадь. Это точно была лошадь, она фыркала и конски пахла. Лили-Су долго трясло верхом, она теряла сознание снова. Время от времени ей поливали голову водой, и она приходила в себя.

Потом её передали из рук в руки. Пончо сползло, она увидела угрюмого старика-мапуче, и двух полицейских - один и держал её теперь. Лили-Су положили на заднее сиденье машины. Машина тронулась и тут же снова встала, Лили-Су упала на пол.

В следующий раз она пришла в себя уже на постели. Кровать стояла в большой комнате с другими кроватями, какие-то - пустые, какие-то - с другими детьми. Сильно пахло спиртом и ещё чем-то гадким. Кто-то взахлёб рыдал, этот звук её и разбудил. Лили-Су пошевелилась и тоже заплакала. Больно было вообще везде, такого не случалось ни когда она болела, ни когда падала на трюке.

Пришла женщина в белой одежде, с ней - мужчина с фотоаппаратом. Лили-Су дали лекарство, и боль ушла, а голова стала лёгкой и тихой. Ей фотографировали руки, потом лицо. Это было надо для опознания. Про опознание Лили-Су знала, но не могла сообразить, неужели успела кого-то ограбить или что-нибудь в этом духе. Ясно только было, что теперь надо ждать полицию. Так и вышло.

Полиция спрашивала то и это, а ответить Лили-Су могла только своё имя. Остальное всё было непонятно, хотя и по-испански. Она не ответила и на два вопроса. Её оставили лежать дальше.

Потом она узнала, что фотографию размещали в газетах и по телевизору, и все думали, что она иностранка - она без сознания говорила на непонятном языке. Её и спасло то, что приняли за иностранку - вызвали вертолёт до Барилоче и сразу в реанимацию. Но газеты очень быстро тайное сделали явным. Она была просто Лили-Су из бродячего цирка, девочка-змея.

- Вся твоя семья умерла в пожаре, - сказали ей.

Она возразила: там были люди. Они должны были спасти кого-нибудь. Или они пришли убивать.

Ей сказали, что она очень умная для своих лет, и стали расспрашивать о людях. Но она не видела их лиц, она не знала их имён и даже не могла толком сказать, где циркачи были в последний раз и с кем говорили. Где-то недалеко от Неукена...

Её спросили, есть ли живые родственники. Она вспомнила, что Серхио недавно уехал из цирка. Его избили деревенские, отец увёз его в больницу, потом сказал, что Серхио не хочет возвращаться в цирк.

Серхио нашли. Ему проломили голову, он больше не мог говорить и его забрала мать. Помочь они Лили-Су не могли.


Аргентина, 1995.

III.

- Мы полетим на самолёте, - сказала сестра Мария. - Ты летала на самолётах прежде?

Старая монахиня хорошо знала, что нет. Но в эти игры надо было играть, ничего не поделаешь. Взрослые ломаются, когда не идёшь по сюжету.

- Я ездила в цирковом фургоне, - дипломатично сказала Лили-Су. Потом вспомнила:

- И в больницу меня привезли на вертолёте. А перед этим везли верхом.

- Путешествие продолжается! - ликующе воскликнула Мария. - Мы летим в Мехико!

- Ура! - сказала Лили-Су. - А зачем?

- Чтобы улететь в Оахаку.

- Путешествие даже и не думает заканчиваться, - заметила девочка. Монахиня кивнула с широкой улыбкой.

- Оахака - чудесный город в горах. Ты бывала в горах?

- Я бывала на высоте гор.

Лили-Су очень хотелось, чтобы Мария дошла до сути. Но она уже усвоила, как должен выглядеть такой диалог. И она получила свой выигрыш.

- Тебя приняли в школу. Колешьо Каса де Куна принимает тебя на пансион.

- Сразу возникает вопрос, - подняла Лили-Су палец. - Что такое пансион?

- Ты будешь жить вот так же, как здесь в больнице, - охотно пустилась в объяснения Мария. - Но ходить в классы учиться и гулять во двор. У тебя будет много друзей, и там есть школьная библиотека, очень хорошая, всё как ты любишь.

За год в больнице Лили-Су действительно полюбила читать. Остальное пока выглядело сомнительно. Она хотела поскорее выбраться из больницы, а не попасть в такую же, но с классами.

В любом случае, через пару дней Лили-Су, спотыкаясь, пыталась двигаться с толпой в одном ритме Аэропорт в Мехико был настоящим кошмаром. Особенно для кого угодно маленького - и последний раз не поладившего с толпой. Хорошо ещё, что её отправили не одну. Сестра Мария крепко держала Лили-Су за руку, хотя её и саму мотало от тычков со всех сторон. Монахиня была не сильно выше своей подопечной.

Потом они ели мороженое - уже получше. А потом, о нет, снова сели в самолёт.

В Оахаке их встретила ещё одна монахиня, втрое жизнерадостнее Марии.

- Хотите мороженого? - спросила она. Лили-Су заплакала.

- У неё часто болит голова, - объяснила Мария. - Думаю, она хочет сразу в школу.

И школьная жизнь началась для Лили-Су с того, что её сразу завели в дортуар.

О дортуарах её никто не предупреждал.

Идея дортуара была в следующем: это как бы больничная палата, но проветривается совсем не так же хорошо. Кроватей меньше, и возле них - не тумбочки, а шкафчики, длинные и узкие. Казалось, что они вот-вот все разом упадут тебе на голову. Лили-Су легла на свою постель и укрылась с головой, и лежала так, пока не начала задыхаться. После этого, как ни странно, стало спокойнее, и она согласилась спуститься в кабинет директора.

Если бы Лили-Су позже спросили, как выглядела её жизнь с одиннадцати и до почти шестнадцати лет, она бы выдала подробное расписание. Во сколько вставали, как заправляли постель, чем завтракали, куда ходили. Впрочем, пансионерки почти никуда не ходили. Лили-Су даже в собор со всеми не выбиралась - она задыхалась от одного вида горящих свечей.

С другой стороны, было весело. Книг хватало, в гостиной лежали комиксы и стоял телевизор. Правда, по телевизору показывали только записи учебных программ на хорошем испанском языке, но там были игровые сценки - уже веселее. Лили-Су играла в театральной труппе школы, и ещё - показывала в дортуаре диапозитив, как они делали в цирке.

Для этого надо взять картонку, вырезать дырку, наклеить папиросную бумагу. Это ещё не всё. На папиросной бумаге надо фломастерами нарисовать картинку. Потом держишь её перед лучом фонарика, так, что свет падает на белую стенку - получается картинка. К картинке рассказываешь грустную историю.

В цирке истории были в основном про трагическую любовь. Ещё была пара неприличных, но Лили-Су решила, что они не для школы.

После шестнадцати её путешествие только продолжилось.


Аргентина, 2014

IV.

- Вообще это танцевальная одежда, - сказала Мария, наблюдая, как мама поправляет перед зеркалом юбку с блузкой. Юбка - длинная, с рядами пышных воланов, блузка - с распашными рукавами, спина открыта и держится за счёт перемычки над лопатками. И всё - красного цвета.

Лили-Су просто угукнула.

- Представитель пресс-службы должен выглядеть как-то иначе, - продолжила Мария, не удовлетворившись ответом.

- У представителя денег нет, а костюм есть, - отозвалась её мать. Она нашла в шкафу косметичку и пошла из спальни в кухню, которая была заодно столовой, гостиной, кабинетом и её личной спальней. Аккуратно, кладя то одну, то другую руку на стол, она растушевала по чешуе золотистые тени. Мария стояла в дверях и смотрела скептически.

- Подкрась на спине, - сказала мать, поднимая волосы, длинные, почти до пояса. Стрижек и покраски она не признавала с тех пор, как одна из монахинь открыла ей мудрость: длинные волосы естественного цвета всегда можно продать, если дела пойдут дерьмово. Один раз мудрость уже пригодилась - когда Мария только родилась. В восемнадцать лет ребёнок, конечно, финансовая катастрофа.

Девочка взяла тени и принялась аккуратно наносить между лопаток. Когда она закончила, Лили-Су теми же тенями накрасила густо подведённые глаза, насыпала их на корни волос. Ногти у неё были в золотом лаке.

- Господи, прости, - сказала Мария.

- Если я не могу быть приличной, буду поразительной, - пояснила Лили-Су. Сумочка, бейджик, туфли, телефон. Она потрепала дочь по волосам, обещала быть не слишком поздно и спустилась на улицу. Там ждал сосед с машиной - договорилась об услуге заранее.

Зал со сценой был полон прекрасно уложенных женщин и мужчин в костюмах, сидящих по фигуре. Лили-Су выпрямилась, развернула плечи, улыбнулась, как когда-то, ещё в Дрездене, на сцене кабаре. И скользнула в толпу.

- Ах, национальный костюм! Декларативно! - сказала начальница, почти сразу оказавшаяся рядом.

- Если можно сари, полагаю, то и так нормально, - отозвалась Лили-Су, ещё выше задирая подбородок.

- Вы производите впечатление, - дипломатично отозвалась шефиня. Они разошлись, взяв по бокалу шампанского.

Самая частая фраза, которую Лили-Су слышала на этом вечере, была: "О, я о вас читал!" Ну да, она та самая девочка, у которой сожгли заживо семью; та миллениалка из Аргентины, которой выслали приглашения несколько университетов (и, кстати, которая ни один не закончила); та, что училась в России и у которой там убили мужа во время марша ножей в Москве. Вот эта женщина-змея, которая танцевала в кабаре Германии танец живота - после того, как приглашение и визу ей сделал знакомый пастор. Эта, которую взяли в пресс-службу университета Буэнос-Айреса. И да, она потом напишет о вечере заметку. А ихтиоз, чешуйки на коже, никак не лечится, с этим просто живут, и работы это никак не касается.

Ах, как приятно обо всём разом вспомнить. И о потраченных возможностях, и об утратах потяжелее.

Кто-то отпивал от шампанского понемногу, кто-то бродил с ним, как сама Лили-Су. Кто-то сильно налегал, и она обнаружила, что пытается без скандала выйти из разговора с каким-то шишкой из Европы. Шишка спрашивал, будет ли она танцевать в этом костюме, предлагал всё же станцевать, предлагал потанцевать в другом месте, наконец, стал тыкать под нос ладонью - требовал погадать.

Она не выдержала, развернула ладонь как надо:

- О, дорогой. Если вы сейчас не прекратите с шампанским, то умрёте уже завтра. Сердечко слабое.

Пока европеец глядел на неё в оторопи, она смогла выцепить глазами другую важную птицу, местную, со значком института на лацкане. Бог его знает, кто он был; она бросилась к нему с распростёртыми объятьями и широкой улыбкой:

- Боже, боже, весь вечер вас ищу!

Делая вид, что целует в щёку, прошептала:

- Уведите меня.

Ноль вопросов. Незнакомец под руку увёл её на другой конец зала. Но оказался не лучше. Пока она стояла, переводя дух, он попытался тоже сунуть ладонь:

- А когда умру я?

Она оттолкнула, не глядя:

- Не смешно, сеньор. Мы, кажется, в одной команде.

- Хорошо, тогда без шуток. Я хотел бы пригласить вас на чашечку кофе, например, сегодня.

- Сегодня я сразу бегу к больной дочери домой, я ей обещала.

- Завтра?

- Завтра рабочий день.

- Суббота?

Ужасно настырный тип, подумала она. И самым скучным голосом изложила ему своё рабочее расписание. С шести до восьми - перевод на заказ. С девяти до семнадцати - работа в университете. По вторникам и четвергам потом ещё час платных занятий танцем на кружке для сотрудников - прогулять нельзя, она же и преподаёт. Всё, что не занято танцами, занято редакцией детской энциклопедии по ещё одному контракту. Это касается субботы и воскресенья.

- Простите, у меня такие долги, что я не могу себе позволить ни времени, ни денег даже просто в течение дня взять себе в автомате кофе в картонном стаканчике.

Он коротко кивнул - и исчез в толпе.

Так-то лучше.


V.

Если каждый день вставать в шесть, чтобы немного поработать перед работой, то к одиннадцати начинает гудеть голова. Это не значит, что теряешь трудоспособность. Надо немного расслабиться и идти вперёд понемногу. Через два часа можно будет плюхнуться в кресло-мешок и проспать часть обеденного перерыва. А пока - ползти в сторону цели. На это время Лили-Су нарочно откладывала то, что не требует много внимания. Например, переводы зарубежных заметок: её за знание языков и взяли.

Чистая афера. У неё не было опыта в пресс-службе, хотя после рождения ребёнка она подрабатывала работой с текстом. И чтобы долететь из Дрездена, куда её занесла нелёгкая, до Буэнос-Айреса, где врача для дочери не надо ждать полгода, денег было взять негде. Пришлось устроить собственную депортацию. Но вот - уже несколько месяцев, как она справляется. Главное, не терять ритма. Быстро с утра, помедленнее перед обедом. А потом и подремать можно - разве не шикарно?

Она в очередной раз вздохнула. Большего проявления усталости Лили-Су себя не позволяла.

В Москве она любила тусить со студентами-анархистами. В Дрездене - с удовольствием выходила на сцену. В Оахаке - полно было свободного времени, и можно было тратить его на книги. Ей нравилось читать. Раньше. Теперь Лили-Су была самым скучным человеком на свете. Есть ли вообще кто-нибудь скучнее неё?

Рядом кто-то что-то положил на стол. Нет, поставил: обернувшись, Лили-Су увидела картонный стаканчик с кофе. Держал его вчерашний настырный тип. Вот кто скучнее неё. Усики - вообще тощища.

- Я не пью кофе без молока, - сказала Лили-Су и уставилась снова в экран. Чёрный кофе она не успела полюбить в Америке, а в России сразу познакомилась с капучино и латте.

Судя по звукам, тип удалялся, прихлёбывая принесённый кофе.

Лили-Су успела забыть о нём, когда он поставил на стол новый стаканчик. Теперь с молочной пенкой.

- Спасибо, - поблагодарила она коллегу, имени которого так и не знала. Тот коротко кивнул и снова ушёл.

Усталость была уже слишком велика, и даже кофе не помешал ей заснуть в кресле.

На следующий день он принёс ей новый стаканчик кофе, и на послеследующий. И весь месяц. А потом он исчез.

Некоторое время она недоумевала, а потом увидела его на фото в служебной почте. Был он, оказывается, заведующим кафедры социальных наук, специалистом в политологии, звали - Кристо́баль Диего Хунта Санчес, и сейчас он колесил по Европе. По служебным надобностям. Хорошо быть богатым и свободным и плохо быть в долгах и с больным ребёнком, постановила для себя Лили-Су и мыслями больше не возвращалась к профессору Хунте.

Зато он буквально ворвался в её жизнь, и не совсем так, как хотелось бы.

Всё началось с самоката. Лили-Су увидела объявление о продаже почти новенького городского самоката и решила, что было бы неплохо ездить на работу и с работы на нём. Поехала за ним вечером, после занятий танцами - и, довольная, катилась к дому.

Но если был на свете более неудачливый человек, чем Лили-Су, то это было неочевидно.

Аргентина, Буэнос-Айрес, вечер. Дети играют в футбол. У детей улетает мяч. Он не попадает под колёса самоката, он попадает в знак - и отскакивает. Отскакивает он прямо в бедро Лили-Су, и её вместе с самокатом выносит с тротуара под колёса автомобиля.

Книгу с таким сюжетом в своём уме не купил бы никто.

Автомобиль взвизгнул шинами, и некоторое время Лили-Су просто лежала, пытаясь понять, что проверять прежде - только что купленный самокат или всё же свои кости.

Водитель вышел. Знакомый голос задумчиво произнёс:

- Никто не ждал испанской инквизиции.

Хунта, конечно, это был Хунта. Даже если он был скучный до невозможности, валяться вот так под колёсами мужчины, который приглашал на свидание, очень неприятно. И больно, но это другой вопрос.

- Мне везти вас домой или в больницу?

Голос у него был, конечно, такой же профессорский, как и тачка. Квинтэссенция профессорства. Лили-Су попыталась встать и обнаружила, что сильно ссадила кожу на лице и руке - вся в крови. И, вероятно, приложилась головой.

- Везу вас в больницу.

Он помог ей сесть и пристегнуться, убрал самокат в багажник.

У медсестры в приёмных покоях лицо стало картонное, когда Хунта практически втащил окровавленную женщину. Без слов было ясно, что она думает.

- Я не её муж, - сухо сказал профессор, дёрнув усами. - Я её начальник.

- Коллега, - уточнила Лили-Су.

"Сутенёр", высветился на лбу у медсестры вердикт.

Ничего страшного не нашлось: ушибы, ссадины. Пожалуй ещё, сотрясение мозга.

- По закону, - сообщил Хунта, - теперь я вам должен денег. Точнее, моя страховая. А ещё вас ждёт оплаченный больничный.

- Это мне для больничного бумажку дали? - Лили-Су помахала в воздухе справкой. Хунта кивнул:

- Впереди у вас пять дней отдыха. Полагаю, доктор рекомендовал побольше спать.

- Потрясающе, - искренне сказала Лили-Су. Прилетало ей не впервые, но в первый раз за это полагались деньги и отпуск. Хунта словно мысли её прочёл - по губам скользнула усмешка.

- Везу вас домой?

- Меня и мой самокат...


VI.

Если бы этот поворот сюжета потребовал отдельного названия, как глава в книге, Лили-Су назвала бы его "История двух падений и одного взлёта".

До дома они доехали в полной тишине, Хунта только несколько раз коротко предупреждал:

- Поворот.

Или:

- Лежачий полицейский.

Помог выгрузить самокат, спросил, нужна ли помощь. Лили-Су, конечно, отказалась и втащила самокат в подъезд сама.

Как назло, электричества не было. В подъезде было так же темно, как в душе любого загадочного козла. С самокатом наперевес Лили-Су поползла наверх - и, конечно, загремела вниз с половины пролёта.

Ужас, а не вечер.

Хунта оказался рядом моментально. Теперь он уже ничего не спрашивал, а взвалил себе на плечо шипящую от боли женщину, перехватил самокат и как-то быстро, Лили-Су сама не поняла, как, оказался прямо возле квартиры. Словно взлетел сквозь здание.

Лили-Су аккуратно сползла с него и принялась искать ключ. Ключа не было.

- Забыла, - пожаловалась она. Хунта кивнул на телефон в её руке:

- Звонить уже поздно, ребёнок спит. Пишите няне.

- Какой няне? - не поняла Лили-Су. Хунта поднял брови:

- Вашей.

Она поглядела на него в недоумении, потом засмеялась, насколько позволяли отшибленные бока.

- Откуда у меня няня, у меня долгов больше, чем слов в словаре.

- По аргентинским законам, - сообщил Хунта, - оставлять больного ребёнка младше двенадцати лет одного дома надолго...

Она его поцеловала. Настолько он был одновременно занудный и забавный. Няня! Боже мой!

В ответ он просто уставился на неё. В свете фонаря с улицы и не разобрать было, в ужасе или трепете. Молчание ясности не вносило.

Лили-Су громко постучала в дверь. Мария её распахнула, светя фонариком. Невозмутимо поздоровалась с Хунтой, отняла у него самокат и впустила мать внутрь. Этому ребёнку не нужна была няня.

Уже войдя и закрыв дверь, Лили-Су вспомнила, что не сообщала профессору адрес. О ребёнке что-то говорила, было дело, но адрес - точно нет. Ах, ах, профессор, не проверяли ли вы и мой знак Зодиака заодно? Страшно почему-то не было, хотя сталкинг, конечно, был налицо.

Пять дней прошли чудесно - работала только по сторонним контрактам. Отпуск, блаженство, и никаких последствий за него. На шестой день собиралась уже через не могу. Тело говорило: ещё отдыха, ещё! Даже пропустила утреннюю работу над переводом.

Закручивая волосы, услышала звонок в дверь. Стоял там Хунта, с обычным протокольным своим лицом.

Когда он высаживал её на парковке университета - красиво, подав руку - поцеловал так неожиданно и уверенно, что пора было, наверное, задать вопрос, как он видит их отношения. Но она не стала.

На следующий день он подвёз её опять, и потом, и каждый день. Кофе тоже вернулся в рутину. Но поцелуев больше не было. Лили-Су решила думать, что Хунта пытается заинтриговать - а это было определённо скучно. Целоваться было бы... веселее.

Ей понравилось.


VII.

На этот раз, высаживая, он придержал её за руку:

- Заеду за вами после работы?

У неё в голове уже крутились рабочие тексты - ответила машинально:

- Да. А зачем?

- Я всё ещё надеюсь посидеть с вами за чашкой кофе. В ресторане.

Она очнулась - и сама удивилась, сколько веселья и превосходства почувствовала.

- Если сумеете меня удивить как-то больше, чем таксист.

Она ждала его с гигантским букетом, или на лимузине, или даже на карете с музыкантами. Он просто не приехал. Удивил так удивил. Она прождала полчаса - и поехала домой на автобусе, уязвлённая до крайности.

Если что, возле подъезда он тоже не дежурил.

Мария болтала оживлённо. Испанский ей всё не давался, но она обнаружила, что отлично учит жестовый аргентинский - нашла подходящий сайт. Так может быть, ей и в школе дальше учиться на жестовом? Как только он станет чуть увереннее. Это бы наконец решило проблему. Девочка показала разные буквы на пальцах, и слово "кухня", и слово "мама". Была она так мила и забавна, что про дурное настроение Лили-Су забыла.

- У нас там как будто птица на балконе, - сказала она дочери, прислушавшись. - Пойди прогони.

И стала складывать в горшочек для запекания фарш с томатным соусом. С гарниром она заморачиваться не будет, пожалуй - сварит спагетти.

Мария за спиной отчаянно завизжала. Лили-Су обернулась - и увидела, как на балкон их третьего этажа лезет какой-то мужик. Рука метнула горшочек сама собой, и очень точно - прямо в голову мужику. Он исчез, и почти сразу раздался очень, очень пугающий звук снизу балкона.

- Мама, мама, - повторяла бледная Мария. Лили-Су подошла к перилам и поглядела вниз.

- Иди в спальню и не выходи пока. Я посмотрю, что с ним, - велела она дочери. Мария убежала к себе. Лили-Су нашла телефон и побежала вниз по лестнице. Наверное, имело смысл сразу вызвать скорую, но ей казалось важным сказать точно - подаёт Хунта признаки жизни или нет.

Когда она вышла из подъезда и увидела его, всего в крови, фарше и томатном соусе, она почувствовала, что ноги плавятся, как свечи на мессе. И сердце забухало в груди тяжело-тяжело.

Лили-Су встала возле распростёртого тела на колени. В красном месиве рассыпались цветочные стебли и лепестки. Как проверяют, жив ли человек? Она наклонилась, пытаясь вслушаться в его дыхание.

В этот момент он сел, хватая её - совсем как в зомби-фильмах. Только он не кусался. Он целовал.

Она вырвалась и принялась колотить его как попало, не в силах сдержать ни ударов, ни рыданий, не думая о соседях и возможных прохожих. А он перехватывал и отводил её руки, всё хватал и отбивал. Они выглядели, как два кота, лупящих друг друга лапами. Только у одного в лапе был телефон.

Наконец, ему удалось поймать её запястья.

- Спокойно, спокойно, спокойно, - твердил он размеренно и чуть раздражённо. - Ну, успокойтесь. Я же вас удивил, верно?

Она затихла, глядя на него. Последнее, что ей пришло бы в голову для описания происходящего, было слово - "удивление". Пока она формулировала эту мысль, он добавил:

- У вас есть стиральная машинка? Я в соусе с ног до головы.

Это было чистой правдой, чище, чем его лицо и рубашка. Она судорожно всхлипнула, кивнула:

- Идёмте.

И смогла добавить упрёк, который не выглядел так глупо, как претензия к тому, что он остался жив:

- Вы нас без ужина оставили.

Во рту всё держался вкус фарша, томата и базилика.


VIII.

В ванной было тесновато для двоих. Хунта разделся в ванне, выбросил вещи из-за занавески на пол, включил душ, смывая остатки фарша. Лили-Су сама не знала, отчего в ней сейчас больше напряжения: от того, что так близко обнажённый мужчина, или от того, что он, может быть, вообще не человек.

Она присела, засовывая одежду в машинку. Бумажник, ключи, телефон он сразу выложил сам. Надо бы поискать ему что-то серьёзнее полотенца... Но она не могла просто взять и уйти, даже когда машинка наполнилась, порошок был насыпан, а кнопка пуска - нажата.

Протягивая чистое полотенце, Лили-Су отважилась спросить:

- Как вы остались живы?

Рука у Хунты была смуглая, волосатая, с длинными, похожими на верёвки мышцами и аккуратными ногтями. Лили-Су постоянно видела такие мужские руки - в автобусе, магазине... Ничего особенного.

- Меняю ответ на ответ. А как вы тогда узнали, что тот сеньор умрёт назавтра?

- А он умер? - тупо спросила Лили-Су.

- От инфаркта. Двух суток не прошло.

Лили-Су подавленно замолчала, опершись на машинку. Хунта отодвинул занавеску и сел на край ванны, ногами внутрь. Бёдра его были целомудренно завёрнуты белым полотенцем.

Смуглый, весь в волосах и жилах. Дышащий теплом. Абсолютно невредимый на вид - кроме ссадины на лбу, уже затянувшейся. Извернувшись, он смотрел на неё серьёзно и требовательно.

- Я не собираюсь объясняться ни из-за чьей смерти, - сообщила Лили-Су.

- Тогда позвольте мне не объяснять мою не-смерть.

"Эдвард, и как давно тебе семнадцать?"

Нет, не смешно.

Она покусала губы, приняла решение.

- С вас ужин. У меня ребёнок голодный.

Кивнула на его телефон и вышла из ванной.

Мария сразу зашебуршалась в спальне:

- Мам? Мама?

- Всё хорошо, выходи.

Мария выглянула, сказала полушёпотом:

- Мам, на тебе кровь.

- Это мой покойный соус. Пусти, я переоденусь пока.

- Пока что, мам?

- Сейчас ужин из ресторана привезут и сядем есть.

- А что привезут?

- Пиццу, - сказала Лили-Су. Повернулась к ванной и повторила громко:

- Сейчас привезут пиццу. Добрый профессор Хунта нам закажет пиццы.

За столом Хунта сидел в чистом, сухом и помятом. Лили-Су не помнила, чтобы машинка так быстро сушила. Ещё один его секрет.

Мария деловито положила кусок себе на тарелку.

- Ну так что, этот дубиноголовый твой бойфренд? - спросила она по-немецки. - Вы с ним встречаетесь, целуетесь, всё такое?

- Мы определённо встречаемся и целуемся, - сказал Хунта по-немецки, поглядев на Лили-Су.

Мария обрадовалась звукам знакомой речи.

- А вы вампир, да? - спросила она.

- Нет, я определённо не вампир, - ответил Хунта. - Я профессор. С очень хорошей зарплатой и высоким индексом цитирования.

- Мать, - деловито отреагировала Мария. - Не упускай его. Заставь его потратить деньги во всех магазинах города. Ты одета как обсос.

Лили-Су решила, что пиццу можно жевать и молча.

Потом позволила ему поцеловать себя на прощание.

Весело это уже не было. Но волнующе - да.


IX.

- Теперь вы и забирать меня будете?

Вместо ответа Хунта сдержанно поцеловал её в щёку - как делают, например, с давней супругой - и открыл дверь автомобиля. Лили-Су села.

- По магазинам? - предложил он, заводя машину. - Новое платье для пресс-конференции?

- Мне сейчас не нужно платье. Мне нужно молоко, хлеб, овощи... Дома всё закончилось.

Это начинало напоминать игру. Он хочет сбить её с толку и одновременно продвинуться на шаг дальше в её жизнь - она держит лицо, ничему не удивляется и позволяет ровно то, что позволяет.

- Молоко, - пробормотал Хунта, выруливая на съезд. - Дорогу вам придётся мне показать. В магазины я лично не заходил очень давно.

Корзинку он взял сам и с интересом разглядывал надписи на упаковках, хватая продукты с полок наугад. Словно на экскурсию пришёл.

- Едите такой шоколад? - показал ей. Такой шоколад она не просто не ела: не позволяла себе. Но сейчас кивнула. Мария права, он тратит её время, пусть тратит деньги.

- Сыр? - выбрал, конечно, один из самых дорогих, и кусочек отрезать не попросил. Взял полкруга, лежавшие на витрине.

- Если вы думаете, что здесь есть примерочная, где я вам отдамся за этот сыр...

- Помилуйте, я никогда не пытался купить женщину за еду. Если она в отчаянном положении, её надо просто накормить. А если нет, то она и не отдастся ни за сыр, ни за ветчину.

"Медаль себе повесь", подумала она.

Почему-то сегодня он очень нервировал. И, кажется, это заметил.

- Вы меня боитесь?

- У меня нет сил бояться. И на любые другие чувства тоже. Я устала, и я такая каждая день. Расписание моё помните?

- Это хорошо. Это кстати.

- Что хорошо?!

- Что нет сил на страх. Мне надо с вами о чём-то поговорить.

- Ну, вперёд.

Она уставилась на банку йогурта в руке, он так же взял упаковку масла - глаза на мелком тексте на боку.

- Не знаю, вы замечали или нет, но у вас есть несчастливая особенность.

- Да что вы.

- Вокруг вас умирают все близкие. Сначала кровная семья, потом муж.

"И я, бессмертный, вам подхожу", закончила она за него мысленно.

- Сейчас из близких возле вас только дочь. И она больна.

Йогурт сам выскользнул из рук. Каким-то чудом Хунта поймал баночку, в долю секунды сбросив масло в корзинку.

- Вы его берёте?

- Да, - растерянно сказала Лили-Су. - Что вы сказали про мою дочь?

- Я думаю, что нам всё же надо поговорить за чашечкой кофе в тихом и уютном месте. И давно пытаюсь донести до вас эту мысль.


X.

Лили-Су вообще не помнила, когда последний раз приходила в ресторан как посетительница. Кажется, когда будущий муж за ней ухаживал. И пару раз она сидела с друзьями в пиццерии, ещё в Москве и Дрездене.

Приехали они сюда сразу из университета, так что, пожалуй, нормально, что она в своём обычном костюме: кардиган, рубашка и брюки.

Хунта остановился перед самой дверью ресторана - купить у цветочницы розу. Серьёзно вручил её Лили-Су. Роза была багровая, словно плюшевая на вид.

- Я не голодна, - сказала она, когда он протянул ей меню.

- Вы ведь не обедаете.

- Тогда чай с рогаликом. Я всегда ужинаю с дочерью и не хочу перебить аппетит.

Хунта серьёзно кивнул. Себе заказал тоже чай, и:

- Что-то, что сможет пробовать с моей тарелки дама. Если захочет.

Официант взглянул на Лили-Су весело и ушёл. Чай принёс, конечно, сразу. Аромат рогалика вдруг возбудил волчий голод, и Лили-Су едва сдерживалась, чтобы не проглотить его в один миг.

- Итак, - сказала она и посмотрела на Хунту.

- Итак... Вы когда-нибудь слышали о болезни ма́чи?

- Вообще никогда.

- А о нагуалях?

- По-кастанедовски или по-настоящему? По-настоящему слышала, конечно, сапотеки в них верят, а я в Оахаке училась. Там везде сапотеки.

- Мачи - женщина-нагуаль у мапуче, индейцев Аргентины. Собственно, все нагуали у мапуче, кажется, женщины. И узнать, будет ли девочка мачи или нет, можно по ряду знаков. Например, змеи.

- Что змеи?

- Они могут сниться. Мерещиться. Девочка может говорить с ними во сне или сама быть змеёй. Иногда на её коже родинки складываются в змеиный узор.

- Вы про мой ихтиоз сейчас?

- При ихтиозе кожа любит пересыхать, шелушиться, превращаться в жёсткие пластинки. А ваша чешуя плотная, подвижная, выглядит здоровой.

Лили-Су посмотрела себе на руки. Под рубашкой чешуек было не видно. Только несколько выглядывали из-за манжетов.

- Это определённо не родинки и не похоже ни на один вид ихтиоза, описание которого я смог найти.

- Ихтиозов больше двадцати видов, выраженность у них разная, причины тоже, - сообщила Лили-Су. - И да, я, естественно, пользуюсь увлажняющими кремами.

Хунта пожал плечами:

- Похоже, ихтиоз тоже может быть знаком мачи. Вот только это не единственный признак, должны быть и другие.

- Например?

- Умение гадать.

- Я в бродячем цирке выросла, меня первым делом научили гадать. Когда девочка-змея завывает что-то, глядя тебе на руку, это интригует, за такое готовы платить.

- Вопрос в том, как часто сбывались ваши предсказания.

- Я ничего не предсказывала. Я говорила наугад что-то, что считаю нужным.

- В этом и дело. Другой знак: будущая мачи постоянно пытается увидеть и понять что-то, что не понимают другие. Мир для неё полон письмён. Она ищет рассказы в небе и рисунки в воде.

- Это вообще не про меня. Самое странно, что со мной случалось в детстве, я была одержима комиксами. И просто любила читать.

- Мне кажется, это как раз необычно для образа жизни, который вы вели.

- В вас сейчас говорят предрассудки.

- Может быть. Но что случается с девочкой-мачи, когда она не принимает свой дар, не начинает изучать свою силу?

- Вы сейчас договоритесь до того, что я виновата в смерти своей семьи.

- Вы - нет. Ваша неприрученная сила - косвенно. Она разбудила беспокойство в людях с дурным сердцем, в людях, уже внутренне готовых убивать.

Лили-Су колотил озноб.

- Это был их выбор. Я не собираюсь нести за него ответственность.

- Это без сомнения был их выбор, - Хунта не отводил от неё жёсткого взгляда, смотрел на неё, как удав на кролика. - Но необузданная сила навредит и мачи. Кошмары, нервные приступы, панические атаки, судороги, тики, головные боли...

- После того, как чудом выживешь в пожаре, это тоже нормально. Я думала, вы мне расскажете что-то рациональное. А вы тратите моё рабочее время, и из-за этого я не буду работать меньше, я меньше буду спать, а это меня очень злит. Если вам надо было задеть меня за живое, чтобы получить вечер в ресторане...

- То я его получил, - ухмыльнулся одними усами Хунта. Она уже нешуточно разъярилась.

- Даже не смейте использовать мою дочь и её болезнь для своих манипуляций. Слышите?

- Конечно, не буду. Я приберёг это до предложения пожениться.

- Что? Как к этому вообще можно приплести мою дочь? Хотите заявить какую-нибудь чушь собачью про то, что ей нужен отец и воспитание?

- Я не думаю, что воспитание этого ребёнка - моё дело. Но зато условия моей медицинской страховки, и очень хорошей, распространялись бы на мою жену и падчерицу. Однако же до этого далеко, как я понимаю. Мы ещё даже не вступали в физическую близость.

Серьёзен Хунта был или насмехался, за невозмутимостью лица и тона было не понять. Но он безусловно довёл Лили-Су до бешенства.

- Знаете, я бы сейчас вас с таким удовольствием отколотила! - искренне сказала она.

- И ваша проблема только в том, что я тоже бы получил от этого удовольствие, - предположил он. Лили-Су встала:

- Я возвращаюсь домой на такси. Пожалуйста, оставьте меня в покое.

- На ближайшие два месяца точно оставлю. Во-первых, я буду не в Аргентине. Во-вторых, буду занят придумыванием рациональной причины, по которой человек, упавший с третьего этажа на асфальт, остался жив и невредим. Может быть, вы предложите свою?

Лили-Су выбежала из ресторана как раз в момент, когда перед Хунтой поставили блюдо со стейком и картофельным салатом, и он приступил к ужину с видимым удовольствием. Роза осталась украшать его тарелку.


XI.

Найти Хунту в социальных сетях было нетрудно, и запрос он принял моментально.

- Я не могу быть мачи, потому что я не мапуче, - торжествуя, написала она. - Узнала достоверно.

- Я не говорил, что вы мачи, - прилетел ответ. - Я только пытался объяснить понагляднее.

Наверное, он ждал вопроса - "А кто же я?"

Она не доставила ему такого удовольствия. Она прислала ему несколько ссылок на новости, где люди падали с этажей от третьего и выше и не получали зримых повреждений.

- Вас не назовёшь легковерной, - ответил он и тоже прислал ссылку. "Почему цыгане не убивают и не едят змей". Поколебавшись, Лили-Су открыла эту статью. Но ничего не нашла там про нагуалей, мачи и других колдунов. Там только рассказывалось, что некоторые цыгане верят, что в их народе течёт змеиная кровь.

Так спросить его или не спросить?

А если спросить, то зачем? Что точно это даст?

Даже не скажешь, что будет забавно. Только нервно и никак иначе.

Работалось теперь очень трудно. Словно жестокая шутка в ресторане отняла все силы. Ещё труднее - приближаться к дочери. Так страшно было сделать ей хуже...

- Он тебя бросил, что ли? - бестактно спросила Мария, когда Лили-Су порезалась, готовя ужин, и, шипя, принялась искать в аптечке хлоргексидин и пластырь.

- Кто бросил?

- Профессор этот цитируемый.

- Он за границей, на конференции.

- А чего тогда ты как в воду опущенная?

- Я устала, Мария. Я очень устаю. Нам ещё надо тебя как-то в школу устроить. И заниматься онлайн. А это стоит таких денег...

- Деньги, деньги, ты глядишь на меня и думаешь только о деньгах.

- Так устроена жизнь, Мария. Никто мне не поможет с тобой бесплатно.

Лили-Су попыталась найти что-то о нагуалях у цыган. Бесполезное занятие: цыгане не знали шаманизма. Сила всегда была личной. Урождённой или отданной на смертном одре. Обычно - от бабки внучке. Но Лили-Су даже никогда не видела свою бабушку. Та умерла за три месяца до рождения Лили-Су, оставив на память три подарка. Ни один не был похож на волшебный.

Маленький портрет бабушки на картонке в коробке из-под папирос. Вязаный жёлтый заяц. Сплетённое из шнура ожерелье - совсем простое, мягкий, толстый и пёстрый верёвочный круг. Всё сгорело в фургоне.

- Я ведь даже не чистокровная цыганка, - сказала она себе.

Важнее было, конечно, искать по всем сетям не такую чушь, а свежие публикации о болезни дочери. Как раз сейчас её активно изучали, и некоторые мифы прошлого разоблачали. Например, прежде советовали заставлять ребёнка есть мясо, сыр, яйца. А теперь оказалось, что это опасно и ухудшает состояние.

- То есть ты меня тут чуть не убила, - прокомментировала новость Мария. Лили-Су внутри скрутило от этой грустной шутки.

- Прости...

- Мам, ну, ты чего? Мы же делали то, что врачи сказали!

- Прости, - повторила она и ушла в ванную.


XII.

Незаметно наступил октябрь, и весенние дожди шли всё чаще. Лили-Су чувствовала себя неваляшкой - словно её кто-то раскачал, но колебания становились всё меньше и вот-вот должны были исчезнуть, вернув её в прежнее состояние.

И, когда рядом на столе появился стаканчик с кофе - словно кто-то снова пальцем толкнул. Пока что тихонько.

Она подняла глаза на Хунту. Можно было не спрашивать откуда он: последнее его мероприятие было в Мексике, она сама же и писала об этом заметку.

- Вы очень назойливы.

Он шевельнул ресницами в почти скрытой насмешке:

- Мне унести кофе?

- Нет, - буркнула она и взяла в руки стаканчик. И сразу успела пожалеть, что не сдержалась на глазах коллег. На вид все были очень заняты, но у Лили-Су были подозрения, что каждое появление Хунты возле неё обсуждается. Надо ли после неё стряхивать чешую с кровати? А-ха-ха...

Он не ушёл, как делал всегда. Вздохнул и сказал:

- Иногда вы очень напоминаете мне меня же в юности.

- Вас тогда тоже преследовал странный тип?

- Удивитесь, но преследовал. Правда, вы вряд ли можете представить себе обстоятельства.

Она покачала молочной пенкой в стакане. Он продолжил, не дождавшись ответной реплики:

- На самом деле, есть отличный способ избавиться от назойливого поклонника. Надо сказать: вы страшно скучны, не могу вас больше видеть, не показывайтесь мне на глаза, моя жизнь не должна быть такой унылой. В лицо сказать.

Лили-Су посмотрела на Хунту прямо:

- Ни на одного сталкера это не подействует.

- На сталкера - нет. На меня - да. Проверьте. Скажите.

Профессор оперся рукой на стол, буквально нависнув над ней. Её сразу окружил запах мускусных духов.

Ну вот теперь вокруг точно все уши навострили. Лили-Су откинулась на кресле, уставившись в экран компьютера, и демонстративно отхлебнула кофе.

Он подождал совсем немного, ровно столько, сколько прилично. И ушёл.

Ставя стаканчик на стол, Лили-Су увидела оставленный Хунтой конверт. В замешательстве взяла его в руки. Внутри было что-то плотное.

Фотография. Она и не помнила, как их класс фотографировали. Самая маленькая на вид, Лили-Су стояла впереди в центре, настороженная, напряжённая, в белой блузочке и тёмной юбке. Класс - почти сплошь девочки, пятеро приходящих мальчиков, не пансионеров. Сзади всех - учителя. У Лили-Су не было этого снимка. Она повернула фото - посмотреть, нет ли даты.

Второй класс второй ступени. И подпись: "Лили-Сусанна, мы рады, что у тебя всё сложилось! С большой любовью..." - подписи учителей.

Значит, Хунта летал из Мехико в Оахаку.

Лили-Су аккуратно сложила фото в конверт, а конверт - в сумочку, и вернулась к работе.

- Мам, тут смотри, что! - весело встретила её Мария. На столе в кухне стояла огромная корзина лилий. - Профессор твой вернулся, да?

Лили-Су угукнула. Села возле корзины. Не удержалась, провела пальцами по лепесткам одной, другой. Вытащила картонный прямоугольник, белевший между листьями. Нет, не записка, просто его визитка. С абсолютно чистой обратной стороной.

- Мария, - позвала она. - Хочешь, покажу моё школьное фото?


XIII.

Он вставил свои изящные пальцы и аккуратно подвигал туда-сюда.

- Там абсолютно ничего нет, - сообщил он Лили-Су.

Что ж, значит, серёжка попала не между сиденьями кресел, а укатилась куда-то на пол. Но Лили-Су поняла, что думает вообще не о серёжке.

С другой стороны, и он же пригласил её на старый аргентинский "Призрак оперетты", наверное, не без задней мысли? Зал на таких картинах почти пуст, можно целоваться вдосталь. Отец Марии бы такого шанса не упустил...

Впрочем, в основном события этой комедии вертелись вокруг смертей красивых молодых хористочек. Так что, скорее, Хунта гнул свою линию про дар Лили-Су и его опасность.

- Вам, кажется, картина пришлась не по нутру? - спросил он, нагнувшись к самому уху. И снова Лили-Су подумала не о том.

"Овуляция, не иначе", определила она, конфузясь.

- Мюзиклы не моё, - сказала вслух.

- Когда не нравится, надо сменить позицию, - сообщил Хунта.

- Простите?

- Предлагаю сменить позицию, например, пойти погулять в парк. Весна вам очень к лицу.

- Но моя серёжка...

Её было не найти, пока не включат свет.

- Она вам как-нибудь особенно дорога или я могу подарить вам новые?

Лили-Су пришлось признать, что серьги она покупала мимоходом, жалко было только того, что они из золота.

- Я, кажется, знаю, где можно найти другие золотые серьги, - уверенно сообщил профессор. - Идёмте уже.

В парке пахло цветами и влажной листвой, и дорожки похрустывали под подошвой, как леденцы. Утро субботы было лёгким, едва тронутым немногочисленными гуляками. Хунта предложил руку, и Лили-Су не отказалась.

- По крайней мере, - сказал он профессорским тоном, - лучше потерять золотую вещь, чем возможность.

- Возможность чего?

- Расслабиться иногда. Сам невероятно удивился, что вы смогли найти для меня пару часов на выходных.

- Я закрыла задание по переводу, у меня что-то вроде перерыва. Осталась только энциклопедия. Вообще, если в понедельник я уже возьму новый перевод, но к пятнице закончу с энциклопедией, то в следующую субботу я опять свободна. С условием - никакого старого доброго кино.

- Жаль. Я хотел увидеть ваше лицо, когда вы заметите на экране меня. Я снимался в этом фильме.

Лили-Су сбилась с шага.

- Сколько вам вообще лет?

- А вы поверите? Это очень... нерациональное число.

- Ладно, давайте так. Дата рождения по документам.

- Шестьдесят первый год.

На двадцать три года старше. Ну, примерно так он и выглядел.

Но фильм был снят в середине пятидесятых...

Хунта встал перед одной из дорожек:

- Если мы пойдём вон туда, и дальше по улочке, там есть один очень занятный магазинчик.

И опять она сначала подумала не то. Потом вспомнила о потерянной серёжке.


XIV.

Такие же, как были, простые золотые колечки с крошками-фианитами по ободку, Лили-Су нашла сразу. Но Хунта предложил ей посмотреть другие:

- Вам стоит научиться пользоваться тем, что мужчина виноват.

- А вы разве виноваты? Я сама серёжку потеряла.

- А я не дал вам ползать по полу в её поисках и увёл из кино.

- Вы предложили, я сама согласилась.

- Я же говорю, вам нужно учиться пользоваться тем, что мужчина виноват.

Они посмотрели друг на друга - она изумлённо, он очень серьёзно.

- Плохи мои дела, если я не могу рассмешить женщину, - сказал Хунта, выждав.

Лили-Су смущённо улыбнулась. Шутки ей действительно не давались.

- Хотите примерить вот такие, с гранатом? - указал он. Цена заставила её охнуть:

- Опять смеётесь?!

- Вам больше нравятся с бриллиантами? - он развернулся к другой витрине.

- Нет, с гранатами лучше, - поспешно сказала она, представляя, как ей отрывают уши по пути домой. И ткнула почти наугад в пару с совсем небольшими камушками. Хунта кивнул продавщице, и та, улыбаясь, подала серьги, повернула к Лили-Су зеркало. Вставив серёжки, Лили-Су повернула голову в одну сторону, в другую; поймала взгляд Хунты и пошевелила ушами.

Впервые на её памяти он улыбнулся. Коротко, тонко - но определённо.

- Кажется, самый подходящий момент, - сказал он. И вдруг встал перед ней на колено, открывая невесть откуда появившуюся коробочку. Вот почему гранат! Кольцо в коробке было именно с этим камнем.

- Вы что делаете?!

- Я прошу вас оказать мне честь разделить со мной мою медицинскую страховку. По-моему, это очевидно.

- Вы же сказали, что до этого далеко. У нас даже физической близости не было.

- Я, собственно говоря, надеюсь таким образом её приблизить.

Сегодня был, похоже, день долгих взаимных взглядов.

- Да почему вы думаете, что я просто так с вами не пересплю?!

- Вы мне сейчас отказываете?

- Да вроде бы наоборот.

- Я имею в виду, в женитьбе.

Лили-Су замялась. Нельзя так просто взять и при посторонних сказать: "Да у вас же документы фальшивые". И ещё: "Вы настолько непонятное существо, что даже не вампир".

- Я вас толком вообще не знаю.

- Могу прислать по почте резюме. Там указаны все мои положительные качества.

- И слабые стороны?

- У меня нет слабых сторон.

Лили-Су уже и не знала что сказать. Потом всё же решилась и твёрдо ответила:

- Я подумаю. Сейчас не готова.

Хунта невозмутимо убрал коробочку с кольцом обратно в карман и поднялся.

- Хорошо, попробую через месяц.

- Почему через месяц?

- Предпочитаю дни с самыми высокими шансами на успех.

- Вы за мной настолько следите?

- Я не слежу. Я применяю научные методы.

- Ну вот не надо их ко мне применять, пожалуйста.

- Ненаучные вы тоже не любите.

- Господи, - раздражённо ответила она. - Да что я с вами вообще болтаю.

И поцеловала его.

Сверху посыпались дождём сухие лепестки роз. Лили-Су отпихнула Хунту и огляделась: лепестки кидала продавщица.

- То есть вы и это продумали? - спросила она профессора.

- Нет, я сама их сушу на такой случай, - заулыбалась девушка за прилавком и показала уже почти пустую шкатулку в руках. Она явно не шутила. - Люблю романтические сцены.

Хунта наклонился к уху Лили-Су, тихо сказал:

- Зовите меня Диего.

И вдруг прихватил зубами серёжку.


XV.

Переписку с издательством, о новом переводе в работу, Лили-Су всё же отложила на вечер - насладилась последним свободным утром, пролежав его в постели. Так получалось уже три выходных утра подряд.

Приятно было не ошибиться в ожиданиях: Хунта (Диего?) позвонил дверь. В руке у него была срезанная веточка лапачо, кипящая розовой пеной. Самый весенний цветок Буэнос-Айреса.

- Я с ней не поеду на работу, - предупредила Лили-Су. - Честно говоря, я её даже в вазу не поставлю. Я терпеть не могу возиться с цветами.

- Цветы дарят не для того, чтобы возиться. А для того, чтобы их приняли, - Хунта наклонился для поцелуя, и Лили-Су остро пожалела, что воскресную встречу он потратил на танго. Без шуток: они ходили в клуб, где утром в выходные танцуют. Обучали тут же, на месте.

Если это была очередная подсказка в игре, то, видимо, на то, что ведёт мужчина. Женщине остаётся ждать поворота, поймать его момент и сделать верные па. Или Хунта просто очень любил танго.

Ветку Лили-Су оставила перед зеркалом в прихожей.

Возле университета, взглянув на цветущие деревья, немедленно вспомнила именно об этой, оставленной, ветке - и улыбнулась.

- Улыбка номер один, - констатировал Хунта самым академичным тоном. - Хотя я ждал её сегодня чуть раньше.

- Ну, вы и сами не горазды улыбаться.

- Да, похоже, у нас очень серьёзные отношения... Ага, улыбка номер два.

Даже письмо от начальницы ("Прошу как можно скорее зайти ко мне в кабинет") не испортило настроения. В крайнем случае Лили-Су продаст - нет, не волосы, а гранатовые серьги. Они сейчас были, конечно, у неё в ушах. Из-за этого Лили-Су и на работу пришла с распущенными волосами. Показывать так просто эти серьги было как выставлять напоказ что-то интимное.

- Вы сейчас самая молодая сотрудница пресс-службы, - заявила сеньора Бьянки. - И я думаю, что для изменений, которые настали для нашего отдела, вы подходите лучше всего.

Изменений?

Университет решил организованно вести социальные сети. Вообще они уже были заведены, но заполнялись хаотично и не очень интересно. Очевидно было, что пора перейти к системному подходу.

- Мы не можем отказаться от ваших ценных навыков по работе с языками, так что частично обязанности останутся прежними. Но основной станет именно работа с соцсетями. Поскольку организовывать надо их с нуля, и требует такая работа целого ряда навыков, то, конечно же, ваша зарплата будет выглядеть иначе.

Сеньора Бьянки наклонилась и почти интимно прошептала:

- На семьдесят пять процентов выше.

Выпрямившись, продолжила, не отпуская широкой улыбки:

- И в ваше личное дело мы это внесём именно как новую должность. Карьерный рост, - вот кто умел и любил часто улыбаться, так это сеньора Бьянки. - И вам придётся иногда выезжать на мероприятия. Не сочтите за, хм, давление, но я попросила бы делать это не в национальном костюме. Даже джинсы с блузкой подойдут больше.

- Понимаю, - пробормотала Лили-Су. Из кабинета она вышла в обнимку с папкой с паролями, первым заданием - разработать концепцию ведения социальных сетей, и смутным подозрением о роли Хунты в этаком повороте событий. С другой стороны, с социальными сетями сейчас системно работают все крупные организации...

Пожалуй, перевод она брать не будет. Или будет, но не возьмёт следующую редактуру. Надо сейчас об этом подумать - тем более, весь день она будет считаться работающей над концепцией.

Но как же хочется в субботу... совсем не в кино.


XVI.

Если спросит, как дела на работе, значит, всё сам и организовал - так она решила про Хунту. Но он не спросил ни разу за неделю, хотя теперь отвозил её и в университет, и домой. И в магазин возле дома снова.

Честно говоря, болтали они вообще не сильно больше прежнего. Диалоги в ресторане и ювелирном магазине пока что были рекордными. Дежурный поцелуй на парковке университета, куда менее формальный - в дверях квартиры, а в обеденный перерыв Хунта молча приводил её в кафетерий. Она выбирала, он оплачивал. В машине ставил романтическую музыку. Правда, на взгляд Лили-Су специфическую: Карлоса Вивеса и похожих персонажей. Против них Лили-Су, конечно, ничего не имела - но это было какое-то полуретро, ни туда и ни сюда.

- Подумала, может быть, мне пригодится макияж, - сказала она Хунте, открыв дверь в субботу.

- Вероятно. Большинство женщин красятся, когда идут на выставки, - согласился он.

Она, конечно, ждала комплимента. Ну что ж.

- Выставка?

- Предпоследний день Буэнос-Айрес фото. Очень хвалят.

- Здрасьте, профессор. Купите ей что-нибудь уже надеть приличное, - появилась за спиной у Лили-Су Мария. - Будьте мужчиной.

Хунта шевельнул усами в улыбке, но ничего не сказал.

На выставке оказалось страшное количество людей. А Лили-Су надеялась, что это будет что-то снобское, в гулких пустых залах. Её с детства сводила с ума толпа вокруг. Если ещё на сцене - ничего, ты отдельно от них. Но так...

О фотографиях не думалось вообще.

Лили-Су задрала подбородок, подбадривая сама себя.

- Если вам не нравится, мы просто уйдём, - предложил Хунта.

- А сколько стоили билеты?

- Я мужчина и не отвечаю на такие вопросы. Уходим?

- Я ещё не поняла. Просто людей много.

- Но и залы большие. Никто не подходит так уж близко.

Лили-Су замолчала снова. Такое не объяснишь. И тут он положил руку ей на плечо, словно прикрывая.

- Так легче?

- Немного.

В романах пишут - и её словно током пронзило. Но её обдало запахом духов, и на этот запах среагировало тело. Не дрожью, не болью - так, что и не опишешь. Ёкнуло...

Она почувствовала прикосновение губ к волосам.

- Сейчас отойдём за колонну...

Пара десятков шагов - и они действительно там.

- Закройте глаза.

Она послушалась. Овеяло прохладой, коротко, как порывом ветра.

- Всё. Можно открывать.

Они были в парке, в том самом, где гуляли после кино. Словно провалились в прошлую субботу.

- Но как?

- Вы ведь не разрешаете мне говорить с вами о магии.

- Нет, я...

- Значит, можно? Поговорим о вашей?

- Боже, как вы за два мгновения делаете всё чудесно и всё ужасно!

- Хорошо, и как мне всё сделать снова обратно чудесно?

Он ждёт, что она... что, здесь ему на шею бросится?

- Вы мужчина, вы придумайте.

- А вы учитесь...

По крайней мере, он догадался поцеловать её.

Сверху слетали душистым дождём лепестки лапачо. Как по волшебству.


XVII.

Район Оливос у самой дельты - это даже для именитого профессора неожиданно роскошно. Окно гостиной выходило прямо на Рио-де-ла-Плата. Огромное, панорамное, от пола до потолка, оно всё было занято видом воды, неба и уходящих к ним вершин деревьев. Никаких людей, домов, машин, ничего. Хотя, кажется, на горизонте плавали между водой и небом далёкие городские башни.

В гостиной тоже было просторно и пусто. Огромный, дочиста надраенный камин посреди стены. Пара кресел и журнальный столик возле него. Ваза с высоким растением. Стойка со шпагами и рапирами у одной из стен, и стеллаж с книгами - вместо другой стены.

Хунта вошёл, держа в одной руке бутылку и бокалы, в другой - тарелку с нарезанной ветчиной. Или чем-то, что напоминало ветчину. Переложена она была блестящими чёрными маслинами. Такое впечатление, что он не женщину привёз, а своего же брата-академика, вести интеллигентные академические дискуссии.

- Вино чилийское, не из погребов Эскориала, - прокомментировал он.

- Я тоже не оттуда, - Лили-Су подошла и взяла бокал. - Вы коллекционируете оружие?

- Что-то вроде. Это мои старые боевые клинки. Храню из сентиментальности, иногда с ними здесь прыгаю и кромсаю что-нибудь ненужное.

- А книги - тоже ваши старые?

- Почти. Тут те, что подписаны авторами.

Он обнял её за талию и прижал, глядя поверх своего бокала. Они пили вино молча. Лили-Су наслаждалась моментом. Прежде всего - покоя.

- Откуда у вас такая вилла? Зарплата, гранты, премии?

- Выиграл в карты. На любую премию я купил бы дом на одного, а это строили на семью с гостями.

- Если его продать, можно купить поменьше.

- Я люблю сохранять свои трофеи.

Его бокал опустел, и он снова стал её целовать.

Ну, теперь-то он не в машину её увлечёт, верно? Она отвечала ему с нетерпением голодного, до которого доносятся запахи еды. Но он оторвался и снова налил вина, прежде, чем опять её притянуть.

- Вы не едите испанский хамон?

- Не знаю. Надо попробовать, что понять.

- Точно. Чтобы понять, надо попробовать.

Она съела один ломтик. Очень солоно, но скорее вкусно.

- Если бы вы были такой смелой не только с едой...

- Кто бы говорил, профессор. Мы в двух шагах от постели, и никак не дойдём.

- Ну, тут есть нюанс.

- Нет нюанса, есть вопрос, когда?

- А чилийское вас очень бодрит, похоже. Ответ же на вопрос прост. Когда вы назовёте меня по имени.

- Что?

- Пока не услышу - "Диего", не сочту, что мы достаточно близки.

- Вы серьёзно? Я вас голым видела!

- В наше время это ничего не значит. Пока я для вас "профессор", я... профессор.

Она сосредоточилась - и поняла, что не может. "Диего" было так же непроизносимо, как "уходите, видеть вас не хочу". Пришлось снова занять рот чилийским.

Хунта призвал Сири включить музыку, и неведомо откуда зазвучали инструменты:

- Вино почти закончилось, попробуем теперь танец.

Не танго, и не, Господи, прости, вальс. Он закачал её в объятьях в том самом простом движении, которое на литературном языке никак не называется. В школе у них он носил гордое название "медляк".


XVIII.

- Профессор... Диего.

- Не-а.

- Д... Д... Дон Диего.

- Так у нас ничего не выйдет.

- Налейте ещё вина.

- У вас масса тела не очень большая. Не стоит. Мы на двоих выпили уже две бутылки.

- Ну, мне надо.

- Посмотрите на воду. Тоже хорошо укачивает.

- Вы сложный человек, Хунта.

- Не надо "Хунта". Мы уже очень близки к цели. Возвращаемся к профессору Диего и убираем всё лишнее.

Она попыталась расстегнуть ему пуговицу на рубашке. Он прижал её пальцы ладонью. Наклонился, сжал зубами серёжку, пробормотал сквозь зубы:

- Ди-е-го.

От его дыхания обдавало жаром.

- Ну, мне будет легче после, чем до.

- Не будет никакого до, если сразу не будет после, - он разогнулся и снова поцеловал её куда-то в волосы.

- Это звучит так глупо...

- Моё имя? Его носят сотни тысяч людей.

- Не имя, - она извернулась, чтобы поглядеть ему в глаза. - Зачем мне называть вас Диего, чтобы просто переспать с вами?

- Как вы сейчас сказали? Повторите?

- Зачем мне...

- Нет, только имя. Я слышал, там не было слова "дон".

- Но зачем мне...

- Затем, что первое правило магии. Назови по имени - и обладай.

- Вы опять о магии.

- Но вы хотите мной обладать?

- Я никем не хочу обладать, я не рабовладелица.

- Можно обладать и не как вещью.

- Я просто хочу.

- Вы знаете, что надо сделать, - он снова принялся укачивать её в танце, по-прежнему прижимая пальцы её рук ладонью к груди, вторая ладонь на её талии.

- Вы меня тоже тогда назовите. По имени.

Он остановился, отнял от груди руку, приподнял ей подбородок.

- Лили-Сусанна. И здесь больше букв, чем в "Диего".

Она попыталась снова - и только вздохнула, улыбаясь.

- Как я так могу поступить с таким приличным человеком?

Теперь уже его рука была на её груди. На левой.

- Не очень приличным, как видите.

С её губ сорвался смешок.

- Ну, я не то, чтобы не хочу и упрямлюсь. Я просто не-мо-гу.

Тут его руки стали как будто вообще везде - он принялся её целовать, и на некоторое время разговоры опять прекратились. А музыка продолжалась и продолжалась. И чилийское вино внутри колебалось в такт с ней.


XIX.

- О... о...

Лили-Су не могла удержаться от стона при каждом движении. Болели только голова и живот, но - как болели!

Глаз было не раскрыть. Она особо и не пыталась.

- Хотите бутерброд с кальмарами?

- Что? Кто это вообще ест в своём уме!

- Прямо сейчас - я. Это классическое средство от похмелья.

- Вам, вероятно, видней. Я в жизни так не накидывалась...

- Я не знал. Вы очень уверенно пили, и очень неуверенно ели. На будущее учтите, хамон помогает.

- Ну, не нудите... Во имя милости Божьей...

- Вас словно монахини воспитывали. Вы даже не можете грязно меня обругать.

Лили-Су застонала снова:

- Уходите...

Он вышел, и ей как будто стало ещё хуже. Никто-то её не жалеет...

На лоб ей легло влажное полотенце.

- Сейчас станет чуточку хуже.

- Зачем?!

- А потом легче. И я вам дам томатного соку.

Пока тяжесть в голове отступала, Лили-Су поняла, что лежит нагишом. И сидящий возле мужчина тоже гол.

- Так что, у меня получилось или вы уступили?

- У вас так хорошо получалось повторять моё имя, что я надеялся, больше не возникнет ни вопросов, ни проблем. Как меня зовут?

Лили-Су подумала.

- Несите уже томатный сок. Меня тошнит ужасно.

- Три бутылки на двоих. Вы очень убедительно просили.

Он снова исчез.

Через полчаса она смогла принять душ и сесть в автомобиль. Очень обидно, подумала она, крайне обидно получить давно желаемое - и не помнить ничего.

Неужели ей правда удалось его так назвать? Просто - Диего? Как и не профессора Хунту.

За окном темнело.

Выйдя из машины, она приняла его поцелуй. Никаких ощущений. Кроме, может быть, лёгкой неловкости. Коротко попрощалась и повернулась было к подъезду, как он сгрёб её, прижал к себе и с досадой попросил:

- Ну не ускользай ты от меня всё время, Господи!

"Я разве ускользаю?" удивилась она. Он ведь говорит о женщине, которая с утра своими руками пыталась его раздеть.

- Сусанна...

- Лили-Су.

- Серьёзно? Тебя обычно так называют?

- С детства.

- Лили-Су.

Она ждала, что он добавит ещё - но он так и не добавил. Только отпустил её.

- Мам, ну ты бы у него заночевала. Тебе проспаться надо было нормально.

- По аргентинским законам...

Она не договорила. Прошла к холодильнику, поискала томатного сока. По счастью, он там был.


XX.

Воскресное утро началось со звонка в дверь. На пороге стоял курьер с корзиной белых тюльпанов. Лили-Су забрала цветы, машинально вынула визитку. На этот раз на ней было написано от руки: "Еду с романтическим завтраком".

- Что там, что написал? - затеребила её дочь. Лили-Су перевела. - Ну, ты что стоишь, оденься прилично, причешись!

Лили-Су посмотрела на неё и бросилась в ванну, сунув корзину на столик под зеркалом. Сердце колотилось, как бешеное.

Господи, о чём они будут говорить? Всё было так нелепо, они так дурно расстались...

Во внезапно заблестевшей кухне хлопотала Мария. Она надвинула на кудряшки ободок с блёстками, и вместо футболки надела блузку.

- Если он тебе не сделает предложение, будет идиотом, - сказала девочка.

- Ты вообще не представляешь, что было.

- Он тебя обидел?

- Нет, ты что.

- Тебя на него вырвало?

- Тоже нет.

- Значит, нормально всё было. Держи лицо кирпичом и делай вид, что он должен извиниться. Если он настоящий мужчина, то найдёт, за что и как. Вообще, я могу выйти погулять. Только посмотрю, какое у него лицо. Дай денег, я пойду суши съем.

Лили-Су достала несколько купюр, не споря.

Он виноват? Она виновата? Правда ли кто-то должен извиниться?

- Мать, ты так не бледней. Он же тогда уяснит, что ты втрескалась по маковку. А в женщине должна быть загадка, любит, не любит. Помотай ему душу.

- Он мне её первый вымотает, - в сердцах сказала Лили-Су.

В этот момент раздался звонок в дверь.

Мария открыла, самым своим мелодичным голосом поздоровалась и упорхнула.

Хунта замер на пороге, глядя на Лили-Су.

- Привет, - сказала она.

- Можно войти?

- Конечно...

Он вошёл не один, а с низеньким плотным мужичком в кокетливом поварском колпаке. Мужичок втащил огромную коробку и принялся метать из неё на стол блюда под крышками, бутылку шампанского, и, неожиданно - банку маслин. Потом поклонился и с важным видом удалился. Хунта приглашающе отодвинул стул:

- Садись, прошу тебя.

Лили-Су аккуратно, неловко присела. Хунта энергично нырнул в кухонный шкафчик, вытащил стакан. Пробормотал что-то, и стакан превратился в рюмку - прямо в его руках. Следом и другой. Рюмки встали на столе, а профессор уже выбивал пробку из шампанского. Золотистая жидкость вскипела в бокалах пеной.

- На "ты" я перешёл, а на брудершафт по этому поводу мы не пили, - пояснил Хунта. Лили-Су угукнула.

Поцелуй замедлил шоу ненадолго. Профессор стремительно принялся снимать крышки со всех блюд. Зажаренная рыба, свинина в овощах, говяжий стейк, салат овощной, салат фруктовый, клубника в пене взбитых сливок...

- С чего бы ты хотела начать? - Хунта уже доставал тарелки.

- Ну, пусть с клубники.

Он кивнул и подал ей выбранное. Сел напротив.

На первом же укусе зубы клацнули о кольцо. Лили-Су вынула его изо рта. С гранатом, то самое.

- А если бы я начала не с клубники, а сразу наелась бы свининой?

- В свинине - с топазом. В рыбе - с бриллиантом, в салатах - с аквамарином и изумрудом.

- Правда? А что в маслинах?

- У маслин на банке есть колечко. На случай, если твоя самооценка слишком низка для золота.

Она посмотрела на него поражённо:

- Диего, ты с ума сошёл. Это стоит ужасные деньги.

- Лишнее можно сдать в ломбард, - пояснил он. - Как ты меня сейчас назвала?

- Как?

- Ди...

- Серьёзно? Не начинай это снова.

- Но ты назвала.

- Диего.

Это была самая широкая его улыбка на её памяти. И у него даже не потрескалось и не осыпалось лицо.

Он забрал кольцо и аккуратно надел ей на палец.

- Полагаю, это можно будет считать знаком твоего доверия.

- Ну, допустим.

- Так ты доверяешь?

Она решилась:

- Да.

Он поцеловал ей руку и без паузы бросился накладывать себе стейк.

- Нам с тобой надо много о чём поговорить. Очень много о чём поговорить и чего сделать.

- Я не буду резать куриц и есть галлюциногенные грибы, - сразу предупредила она.

- О, это необязательно. Есть ещё танцы под луной, без одежды и с неистовым сексом в завершение.

- Ты сказал "секс"?

- Я сказал "секс".

- Не "физическая близость"?

- Нет, определённо, я сказал не это.

Он засунул кусок отрезанной свинины в рот, энергично прожевал и сообщил, наставив на неё вилку, самым своим профессорским тоном:

- Я тебя трахну. Вот что я теперь буду делать с тобой.

- Потрясающе, - сказала она. - За это надо выпить. И они выпили.