# Японский плен в 1905 г. для русского моряка - унижения и неудобство

Михаил Владимирович Кожемякин

Отличная от общепринятой характеристика японского плена из уст капитана I ранга Владимира Ивановича Семенова, одного из самых ярких русских военно-морских мемуаристов Русско-Японской войны.

Кожемякин Михаил Владимирович

Японский плен в 1905 г. для русского моряка - унижения и неудобство

Origin: http://samlib.ru/m/mihail_kozhemjakin/jap-rus-pow.shtml

Создан: 21/08/2026, изменен: 21/08/2026, 24k

Статья: История

Отличная от общепринятой характеристика японского плена из уст капитана I ранга Владимира Ивановича Семенова, одного из самых ярких русских военно-морских мемуаристов Русско-Японской войны.

============================================================

Положение русских военнопленных в Японии в 1904-05 гг. не раз становилось предметом интереса историков двух стран, и практически неизменно его описывали как "неплохое". Однако вот отличная от общепринятой характеристика японского плена из уст капитана I ранга Владимира Ивановича Семенова, участника обороны Порт-Артура и Цусимского сражения (едва ли не единственный русский офицер, побывавший и там, и там), офицера штаба адмирала Рожественского и одного из самых ярких русских военно-морских мемуаристов Русско-Японской войны.

Капитан I ранга В.И. Семенов. Фотография с автографом.

Он описывает отношение японской лагерной администрации и охраны к пленным русским офицерам как намеренные унижение их воинского и человеческого достоинства, лишение предметов первой необходимости и создание разнообразных неудобств даже для раненых. Разумеется, по сравнению со зверствами тех же самураев над пленными в годы Второй мировой войны рассказ каперанга В.И. Семенова больше напоминает жалобы на скверный сервис в отеле (за искл. трех последних эпизодов). Но надо принимать в расчет, что в то время такое отношение с точки зрения международных законов и обычаев войны считалось предосудительным. Не так уж все было "благополучно" в японском плену!

Из: Вл. Семенов. Цена крови. Продолжение "Расплаты" и "Боя при Цусиме". М. - СПб., 1910.

"Многое писалось полу словами, намеками из боязни, что прочтут японцы, неутомимо следившие за каждым нашим словом, за каждым нашим движением.

Этот неусыпный надзор, эта подозрительность действовали угнетающе... Тем более что их вряд ли возможно было оправдать "военной необходимостью". По поводу этого режима "арестантского лазарета", который практиковался по отношению к нам, мне хочется сказать несколько слов.

В течение войны японские и в особенности японофильствующие журналы создали целую легенду о рыцарском отношении наших врагов к военнопленным (не говоря уже о раненых), а потому надеюсь, что читатели не посетуют на меня за небольшое отступление, в котором я попытаюсь дать правдивую картину пережитого.

Верный правилу - строго руководствоваться только своими заметками, говорить только о том, что сам видел, сам перечувствовал и тогда же записал, не стану пересказывать всего слышанного о "рыцарском" отношении японцев к военнопленным, сдавшимся в добром здоровье. Они сами, если захотят, могут поведать о всем, ими претерпенном, и, конечно, окажутся красноречивее меня. Я буду говорить только о режиме, господствовавшем в госпитале Сасебо, куда я был доставлен после боя и откуда был выписан уже после фактического заключения мира, в период, назначенный для ратификации договора. В это время по отношению к пленным были допущены многие послабления, и, таким образом, настоящего "полонного претерпения" мне испытать не довелось; о том же, каково приходилось раненым, пусть судят сами читатели на основании моего правдивого рассказа.

5 штаб-офицеров, 12 обер-офицеров, 1 юнкер и два кондуктора - всего 20 человек - были помещены в общую палату, обычно предназначенную для нижних чинов (японцев), хотя госпиталь отнюдь не был переполнен. Не говоря уже про отдельные комнаты, предназначенные для тяжелораненых, пустовали целые так называемые "офицерские" палаты, где койка от койки отделялась раздвижной стенкой, освещалась каждая своим окном, где вообще было значительно больше комфорта, нежели в "матросских".

У нас койки стояли не больше как на аршин одна от другой.

По ночам не давали покоя стоны тяжелораненых, несвязный лепет и выкрики бредивших; днем лихорадочная болтовня "легких" мешала "тяжелым", только что принесенным с операционного стола, задремать, хоть ненадолго...

Многие из этих последних вынуждены были все свои естественные потребности выполнять тут же, на глазах у всех... Администрация госпиталя не хотела отпустить даже ширм, а уж чего другого, но этого добра в Японии можно найти в любом, самом бедном, доме...

Раненые пленные русские матросы на излечении и японский медперсонал в госпитале в Мацуяме,

1905 г.

- Отчего ж не просили, не жаловались? - скажут мне.

- Да потому, что заранее предчувствовался отказ в просьбе и... даже хуже - злорадное веселье в этом отказе, глумление над беспомощными людьми, которые "вздумали жаловаться"...

В Средние века, во времена расцвета рыцарства, несмываемым позором считалось всякое насилие, всякое оскорбление, причиненное пленному, взятому в честном бою. Само это название "честный бой" обозначало собой столкновение противников, исповедующих тот же догмат воинской чести, готовых биться насмерть, но уважающих друг друга.

В Японии - не существовало этого догмата.

В Японии - шпионство, от которого с презрением отворачивался самый захудалый ландскнехт, искони почиталось величайшей доблестью.

Целью войны была не только победа, но порабощение.

...Для японца - чем больше упорства проявлял противник, тем ужаснее были те истязания, которым его надлежало подвергнуть.

Ричард Львиное Сердце считал Саладина "братом по оружию", а Хидейоси (японский Наполеон, как его называют) из своего похода в Корею привез 40 000 корейских ушей и носов, над которыми воздвиг памятник.

Разве эти "носы и уши" не возбуждают отвращения? Разве они не во сто крат хуже пирамид из человеческих голов, складывавшихся Тамерланом, которые возбуждают только ужас?..

Долгие века истории, полной крови, полной жестокости, проникнутой единым девизом: "Горе побежденным!" - не могли не наложить на душу всего народа той печати варварства," смыть которую были не в силах какие-то тридцать-сорок лет общения с европейской цивилизацией.

- Начальство приказало обращаться с военнопленными согласно европейским обычаям, так как без этого Япония не может вступить в круг великих держав. Это необходимо. Поняли?

- Для блага "Хризантемного отечества" мы готовы на все, даже на отказ от нашего священного права потешиться над этими презренными, попавшими в наши руки, заслуживающими самой лютой казни...

Да! смело скажу! - к нам относились как к преступникам, которых по каким-то высшим соображениям начальство не только казнить не позволяет, но даже приказывает за ними ухаживать...

Русские раненые военнопленные перед госпитальным бараком.

По внешности это приказание исполнялось, но, казалось, сам воздух госпиталя был насыщен недоброжелательством. Оно сказывалось в бесчисленных мелких уколах самолюбия, в мелочных придирках, стеснениях, отравлявших существование...

В стране "этикета" по преимуществу, какой является Япония, в стране изысканной, веками выработанной вежливости, ...в этой стране, где сохранился культ "церемоний", служебный персонал госпиталя, обращаясь к нам, называл нас просто по фамилиям, не добавляя к ней ни чина, ни даже слово "сан" (т. е. господин), без которого в Японии не зовут по имени даже лакея...

Надо было видеть этих приставленных к нам переводчиков, говоривших по-русски (и до войны проживавших во Владивостоке и в Порт-Артуре, исполняя обязанности приказчиков, поваров, рассыльных, прислуги в публичных домах)... Надо было видеть, с каким наслаждением они появлялись в палате с несколькими письмами в руках и выкрикивали:

- Бардин! - (матрос-вестовой) - Письмо!

- Филипповский! - (полковник) - Письмо!

Причем последнему это письмо тыкалось особенно пренебрежительно...

По поводу писем... Ну что мы с койки госпиталя могли бы сообщить в Россию такого, что имело бы военное значение? А между тем не только все наши письма шли через цензуру, но даже и в размере их мы были ограничены: две "открытки" в неделю.

Письма, газеты и журналы, присылавшиеся из России, цензуровались так тщательно, что на это требовалось от одного до полутора месяцев.

Мало того. Газеты, издававшиеся в самой Японии (на английском языке) и то не все разрешались к выписке, а разрешенные - опять-таки просматривались начальством, и... многие номера конфисковывались или приходили с большим опозданием.

Разве это не режим арестантского лазарета?..

Добавьте к этому, что для прогулок (многие с самого начала могли двигаться и нуждались в движении) были назначены определенные часы и отведена небольшая площадка перед бараком.

Еще одна черта, ярко характеризующая окружавшее нас недоброжелательство: все палаты обслуживались сестрами милосердия, кроме нашей палаты. У нас были санитары, да и то - чуть только начальство замечало, что какой-нибудь фельдшер, даже санитар привыкает к раненому, начинает ухаживать за ним больше, чем это требуется по закону, - его немедленно убирали. За три месяца в нашей палате их переменилось более трех комплектов. В других палатах этого не было.

Перевязка пленного русского морского офицера (атрибутирован как лейтенант Александр Владимирович Гирс с броненосца "Орел", но не похоже - у того были тяжелые ожоги, и должен быть постарше - см. фото ниже) в госпитале в Майдзуру, 1905 г.

Вспоминая все пережитое, я глубоко уверен, что если нам не только не резали ни носов, ни ушей, но даже лечили, то просто по расчету, а вовсе не из рыцарских чувств, которых напрасно было бы искать в боевом прошлом Японии.

Конечно, все вышесказанное относится к японцам pur sang. Такие друзья человечества, как доктора Ивасаки и Оки, такие товарищи по оружию, как навещавшие нас моряки Номото, Танака и др. - не в счет. Эти - долгие годы проведя в культурных центрах Европы, -- получили там не только образование, но и сумели на общей почве культа мужества и самоотвержения слить в душе своей идеалы "самурая" с заветами нашего "рыцарства".

Для отдельных лиц такая метаморфоза, конечно, возможна... Но ведь исключения только подтверждают правило."

-----------------------

"В 7 1/2 час. съехали на берег. Целый городок дощатых бараков. В ближайшем ко входу поместили адмирала и трех штаб-офицеров, причем адмирала кровать была поставлена особо и отделялась от наших занавеской, а наши три стояли почти вплотную одна к другой под общим мустикэром. Меблировка - небольшой стол и простые табуретки по числу кроватей. Кровати - грубо сколоченные из едва отесанных брусьев и досок. На кровати - изрядно слежавшийся, жесткий соломенный матрас, вместо подушки валик с песком да три грубых шерстяных одеяла. Никакого признака белья, а между тем и матрасы, и валики - далеко не первой свежести.

Адмирал (Рожественский. Надо заметить, что в нашей партии, кроме адмирала, было 3 штаб-офицера, 5 обер-офицеров, 2 кондуктора и 1 юнкер), обозрев отведенное ему помещение, не сказал ни слова, но сел на его пороге и замер в неподвижности.

Кимура, сопровождавший нас на берег, видимо, чувствовал себя отвратительно, все извинялся и утешал, что ведь это только одна ночь. "Да неужели нельзя достать хоть пару простынь для адмирала?" - говорили ему. "Этого здесь наверное нет!" - "А у полковника?" - Кимура даже засмеялся: "Я думаю, он и не знает, что это такое! Теперь все на войне, а здесь, в Японии, да еще на нестроевом месте, самые... самые, которые ничего не понимают по-европейски. Впрочем, я попробую сделать что-нибудь!" - В результате он добыл новый, еще не бывший в употреблении чехол соломенного тюфяка, который и был предложен адмиралу в качестве постельного белья. Затем оба, Кимура и Тедзуки, откланялись, пожелали покойной ночи (какая ирония!) и поспешили вернуться на пароход.

Адмирал всю ночь не спал, да и мы не слишком благодушествовали. Барак помещался саженях в 3-4 от берега, а между ним и берегом были воздвигнуты будочки с удобствами, устроенными самым примитивным способом. После полуночи ветерок потянул с моря, и, несмотря на закрытые окна, барак наполнился ароматом рисовых полей!.. Поднялись чуть свет. Для умывания принесли ведро воды с деревянным ковшом и небольшой цинковый таз, до такой степени заросший грязью, что пользоваться им никто не решился. Предпочли мыться прямо на дворе, подавая друг другу воду из ковша. Когда полковник в сопровождении переводчика явился приветствовать адмирала с добрым утром и спросить, всем ли он доволен, то получил в ответ заверение, что, несомненно, породистые свиньи в Европе пользуются большими удобствами, чем мы здесь...

В госпитале нас кормили не роскошно, но сытно. Не всегда было вкусно, но всегда по меньшей мере съедобно. Зато здесь... Начну с того, что ни скатерти, ни салфеток не полагалось. Ножи, ложки - покрыты грязью, а между зубьями вилок скопились целые залежи ее. Но это дело поправимое - отмыли и очистили. С тарелками было хуже, так как пища приносилась уже положенной на них, а судя по захватанным краям, и донышки не должны были отличаться чистотой. На breakfast дали овсянку с сахаром (причем сахар был уже насыпан в тарелку) и рис, политый соусом кэрри... В полдень опять угостили. Бульон (грязная вода) и желто-серый омлет с репчатым луком. В 12 ч. 50 мин. дня, когда мы еще сидели за столом, барак закачался и заскрипел; посуда запрыгала по столу. Так продолжалось 10 секунд. Через три минуты - второй удар, слабее первого и продолжительностью 5 секунд. В 4 часа дня снова принесли пищу - опять овсянка с сахаром и какая-то отвратительная слизь с мелко накрошенными кусочками мяса и сала. (Брезгливый человек не выдержал бы одного взгляда на это крошево.) Справились - почему это вздумали кормить в неурочный час? Переводчик пояснил, что вскоре мы выезжаем; ужинать будет негде, и поесть придется только завтра утром, а потому надо подкрепиться."

----------------

Пленные русские моряки в лагере Фукуока, 1905 г.

" Всех новоприбывших (от адмирала до юнкера, прикомандированного к его штабу) пригласили в одну комнату, посреди которой стояли стол и несколько стульев. Когда мы собрались, в дверях появился Окамэ, сопровождаемый адъютантами. Вместо всякого приветствия он (через переводчика) заявил: "Сегодня я здесь как начальник гарнизона и заведующий военнопленными". Затем, взяв поданную ему бумагу, прочел (по-японски) речь и, окончив чтение, замер в неподвижности. Следом за ним переводчик, тоже по писанному, прочел перевод речи на русский язык. Привожу этот перевод дословно, как он списан с бумаги, бывшей в руках переводчика.

"Я, начальник гарнизона Фусими, генерал-майор Окамэ-Масансеро, объявляю вам, господам морским офицерам, как военнопленным, недавно прибывшим и помещенным в этом гарнизоне:

...(До сих пор речь была вполне уместна и благопристойна; курьезные обороты и шероховатость выражений, очевидно, следовало отнести на счет переводчика, который старался быть дословным. -- Дальше пошли пункты.)

1. Во время нахождения в плену вы должны строго соблюдать все постановления и правила, установленные Японским Императорским Правительством, и отнюдь не должны уклоняться от исполнения их. Соблюдение воинской дисциплины и благочиния есть самая важная потребность воинов, которая, как вам известно, соблюдается в державах всего света; поэтому желательно, чтобы вы, господа офицеры, обращали особое внимание, чтобы не было нарушения дисциплины и законов.

2. Распоряжения начальника гарнизона, даваемые через надлежащих чиновников комитета, исходят от Японской Императорской Власти и требуют точного исполнения.

Находясь здесь, вы должны дружески относиться друг к другу и воздерживаться в поведении, так как примерное поведение возвышает достоинство воинов, помня, что соблюдение этого пленными есть услуга отечеству, а пока следует терпеливо ждать заключения мира.

Я, имея должность заведовать вами, лично даю вам слово наставления при первом свидании с вами...".

...Бесспорно, это "слово наставления" было бы допустимо в обращении к молодежи; штаб-офицерам, дожившим на службе до седых волос, и то неловко было его слушать - но что же сказать про генерал-адъютанта, вице-адмирала, который, стоя рядом с юнкером, получал от генерал-майора советы, как ему следует "воздерживаться в поведении"?!

Хотелось бы верить, что церемонии этого рода японцы устраивали просто по... недоумию, не уловив самой сути европейских правил вежливости и приличия. С трудом верилось... Что другое, но "это" должно было быть наиболее доступно их пониманию. Ведь ни в одной стране этикет, т. е. внешняя форма взаимоотношений отдельных лиц (даже в кругу семьи), не разработан так, как в Японии...

Во всяком случае, ясно видно было, что Окамэ наслаждается выполнением доставшейся ему роли... Когда переводчик закончил чтение, он торжественным наклонением головы и движением руки пригласил всех садиться и сел сам."

---------------

"Партию пленных, без различия чинов и возраста, собирали в приемном бараке; каждому предлагали раздеться догола и уложить свои вещи в парусинный мешок за номером; медное кольцо с тем же номером надевалось на палец владельца вещей. Затем толпу голых людей "гнали" в соседний барак, где помещались ванны -- деревянные ящики, наполненные водой, сдобренной каким-то дезинфицирующим составом; в ящики "загоняли" по нескольку человек, причем санитары наблюдали, чтобы все окунались с головой; кто сопротивлялся -- обливали из ведра. После ванны в следующем помещении всем прививали оспу. Здесь в костюме Адама сидели в ожидании, пока прививка подсохнет; предъявив кольцо, получали мешок с вещами, уже дезинфицированными, и наконец водворялись в изоляционных бараках на срок двух недель. Все это было вполне рационально в смысле предупреждения заноса внутрь страны различных заразных болезней, так как о санитарном состоянии пленных японцы никаких определенных сведений не имели, но способ применения этих мер и манера обращения, конечно, могли бы быть иными.

Русские военнопленные (армейцы, судя по фуражкам) после санобработки. Что делает рядом с ними неназванная японка - не ясно.

Мой собеседник особенно подчеркивал слова "гнали", "загоняли" и при одном воспоминании о пережитом волновался, то бледнел, то краснел... Чувствовалось, что тут японцы не смогли отказать себе в невинном удовольствии третировать европейцев, как скот, пригнанный из области, охваченной эпизоотией".

----------------

"У нас в большой столовой, где поставлена походная церковь, служил обедню православный священник (японец, о. Симеон Мия) по-русски.

Маленький эпизод, ярко характеризующий манеру японцев держать себя по отношению к военнопленным: согласно правилам, при богослужении должен присутствовать японский жандарм, чтобы следить... (Черт его знает, за чем он должен был следить! Может быть, опасались, что священнику будут подсовывать письма и телеграммы, помимо цензуры?) Раздвижные щиты, составлявшие наружную стену столовой, были вовсе убраны, так что она отделялась от веранды только редкими столбами. Так вот, этот жандарм принес стул, поставил его на веранде как раз против дверей алтаря, уселся на нем, заложил ногу на ногу, сдвинул фуражку на затылок и закурил папиросу.

Старший из присутствующих (адмирала не было - он еще не может стоять подолгу на ногах) указал жандарму на несоответствие его поведения с обычаями, но получил в ответ, что "он здесь при исполнении служебных обязанностей". Флаг-капитан по просьбе присутствовавших подал о происшествии рапорт начальнику гарнизона. Любопытно, что из этого выйдет (Вышло то, что "во избежание недоразумений" приказано было впредь вовсе не совершать богослужения в походной церкви)".

Православный священник-японец и помогавшие ему в церкви русские военнопленные.

---------------

"Насколько была затруднена и обставлена массой формальностей частная их корреспонденция и вообще всякие непосредственные сношения с Родиной, с ближайшими начальниками (находившимися часто в том же городе) и даже с нижними чинами, содержавшимися в соседнем лагере, настолько широко открыты были двери бараков для ввоза брошюр и книг, издававшихся разными "комитетами" в Америке и в самой Японии, а проповедники революционных (правильнее было бы сказать -- анархических) идей не нуждались ни в содействии французской миссии, ни в особых разрешениях Военного министерства для свободного входа в лагери военнопленных. И литература, и сами проповедники были для японцев желанными гостями. Кое-какие из этих книг и брошюр мне пришлось держать в руках: "Организация масс при народных восстаниях", "Бой на улицах", "Типы баррикад против наступления пехоты и кавалерии", "Как действовать, если тираны имеют в своем распоряжении артиллерию" и т. д. Позже (во Владивостоке) мы увидели на живом примере, как толковались серым массам принципы, изложенные в манифесте 17 октября.

Школа в японском лагере для русских военнопленных; как сказано выше, неграмотных солдат и матросов там учили читать с определенным выбором.

Деятельность японцев в этом направлении (вернее, -- их открытое покровительство проповедникам анархии) сказывалась так ярко, что даже французский посланник, несмотря на всю нелюбовь дипломатов к "историям", счел себя вынужденным "войти с известными представлениями"... Ответ, им полученный (напечатанный в японских газетах), был неподражаем по своей откровенности, чтобы не сказать -- цинизму: "Наше правило -- вреди врагу, чем можешь". Так выразился военный министр Японии..."