# I love you

Аноним Мурыгин

"После дождичка небеса просторней.

Голубей вода. Зеленее лес.

В городском саду флейты да валторны.

Капельмейстеру хочется взлететь." /Окуджава


"I love you", написала она на листочке и страшно смутилась, когда я перевёл вслух: "я люблю тебя". Я много рассказывал о порядках в своей немецкой "спецшуле". Читал наизусть "Лесного царя" Гёте, из Шиллера: "Reoslein, Reoslein, Reoslein rot. Reoslein auf dem Heiden". "Какое у тебя произношение", льстила она. И считалось, что я "шпрехаю" только "дойч"... Была зима 1971-го. Страсти шекспировского накала рисовались в терапии 3-ей клинической больницы, куда и она была приписана будучи студенткой пединститута (помнится), и где я кантовался с левосторонним воспалением лёгких. Мне было 16, ей - типа за 20. У меня впереди были экзамены, выпускные и вступительные. Я должен был поступить, пока даже не знал куда (это решали родаки), но поступить обязательно. У неё впереди не было ничего. Горькая русская судьба матери-одиночки. Светлой души в тёмном колхозном царстве...


Империя набрала ход - промышленное производство выросло на десять процентов за год, удовлетворённо известил нас лысый химик Сергей Фомич, про которого мы пели: "Как Сергею Фомича в жопу вставили свечу. Ты гори моя свеча, поджигая Фомича". В ней же была какая-то усталость, говорят ещё - "горький опыт". Она мне была никак не пара и женский курятник беспокойно кудахтал в её палате, глядя как мы склонялись над листочком за кульгавым столиком в закутке больничного коридора. Они видели и неодобряли.

Она была общаговская, типа самостоятельная и томилась в поисках "родственной души". Я был дурачок-малолетка. По жизни, скажем так. Но вполне уже человеком, и весьма чувствительным, до сентиментальности. У меня были длинные романтические патлы, большие сочные губы, начитанная речь. С женской стороны во мне подмечалась влюбчивость, не скотская, а человеческая. Я просто ещё не знал себя...

Она была прикинула в байковый больничный халат мышиного цвета на белую тоже больничную рубаху. И у неё был баян. Она хорошо играла и "курятник" выползал из женских палат послушать. Я трусливо отодвигался под их острыми зырками.

Меня тянуло к ней необъяснимо. Потом это случилось со мной ещё только раз - этот выбор зрелой женщины. Человека, а не молодой самки, которой "уж замуж невтерпёж". И опять мне показалось, что рано. Что я ещё не наработался, не начитался, не нагулялся. За это был наказан судьбой самым лютым способом - собственной неразделённой любовью на 25 лет...

Но и награждён страстью скандалов и драк, так освежающих секс. Многодетностью от хмельного "будь что будет", свободой нищеты и бездомности. Тем, что позволяет теперь смотреть на жизнь как на дождь сквозь стекло, из тепла воспоминаний.

Её таки укорили, возможно пригрозили выпиской. Их тоже можно понять. Они хотели как лучше, типа как "обычней". Типа спасали меня от огня преждевременной любви, которая часто бывает в школах к учителям и училкам. И никогда не кончается добром... Она перестала выходить в закуток. Я взялся за сборник задач по физике... Империя напрягались чугуном и сталью. Окуджава пел - "После дождичка небеса просторней...".