# Запах времени

Александр Геннадиевич Надыктов

Запах времени.


"Y volví a escribir como antes, desdoblado y obediente ante esas rémoras de la nostalgia, a la vez que entraba ávidamente en la verdad inventada, inventada por mí cada día simplemente porque había decidido hundirme en ella y hacerla mía, sin pena ni olvido como me lo contaba una voz tan querida a cada rato, en cada café del recuerdo.

Un antes, un después? Sí, en los calendarios, pero no en esa misma lapicera que seguía escribiendo desde la misma mano."

Salvo el crepúsculo,

Julio Cortázar.

...............................................................................

"И я вернулся к написанию, как и раньше, развернутый и послушный этим приступам ностальгии, в то же время жадно впитывая выдуманную правду, придуманную мной каждый день просто потому, что я решил погрузиться в нее и сделать ее своей,без сожаления или забвения, как мне каждый раз говорил такой любимый голос, в каждом кафе на память.

До, после? Да, в календарях, но не той же ручкой, которой я продолжал писать той же рукой."

За исключением сумерек,

Хулио Кортасар.

..................................................................................


Был как раз тот день, когда в городе была тишина. Отсутствие в нём любых звуков напоминало немое кино: видно движение, но всё таинственно молчит. Охватывает одновременно чувство и необъяснимой тревоги, и спокойствия.

- Иногда хочется куда-нибудь исчезнуть, открыть для себя что-то давно забытое, некогда радовавшее не обязательно примечательными, большими событиями, что в суете осталось далеко-далеко, за лесами и реками, за горами и морями, - так говорил мне Октавиус после длительного своего отсутствия.

- Почему для тебя это так важно? - спросил я его.

- Как тебе, Разин, объяснить доходчиво? Что-то самое обыденное, бытовое, с чем мы сталкиваемся почти ежедневно, например, стакан горячего кофе с молоком с его изумительным запахом в большой студенческой столовой, в которой рано утром ты оказался первым. Этот стакан кажется живым существом, которому приятно находиться рядом с тобой. Беря его в руки, ощущаешь тепло, согревающее твои пальцы: мы наедине друг с другом, вокруг тишина, нам никто не мешает общаться. Много раз приходилость пить кофе, чай до этого момента и после, но в этот раз , в эти минуты происходила тихая, невероятно глубокая проникновенность между нами. Вполне возможно, нет, почему-то уверен, что подобное происходило со мной и много лет назад, когда один пил мате у ночного костра. Затем, со временем это где-то терялось. И чтобы заново почувствовать то, что было у ночного костра или же утром в университетской столовой, лучше всего исчезнуть из реального бытия в поиске открытия былой проникновенности, о чём мало с кем делишься по разным причинам.

- Понимаю тебя, Октавиус. В этом есть некое таинство, таинство души, - сказал я.

- Что сейчас говорю тебе, это сложные, очень трудные представления для восприятия многих, как мне кажется, людей. Но я нисколько не пытаюсь, чтобы меня понимали. Для меня важно воспроизвести, возродить для себя то, на первый взгляд, незначительное, что было у меня, что как-то промелькнуло мимо меня, хотя из этого незамеченного соткана вся жизнь. Интересно, Разин, что ещё с детских лет я, вспоминая сейчас, возможно, не поверишь сразу, придавал огромную значимость повседневным явлениям, предметам, с которыми сталкивался, которые видел, к которым прикасался. Поэтому-то у меня остались в памяти, пусть хоть и смутно, фрагменты моих тысячелетних давностей, что воспринимается многими,большинством неправдоподобностью, выходом за границы реального, что абсолютно невозможно быть, ибо жизнь только одна, а не несколько, что после прихода смерти она исчезает навечно. Но кто, кто может мне доказать, что это так?

- Но ведь и ты, дорогой Октавиус, не сможешь убедить, что жил в очень в давние времена, не говоря уже до христианских.

- А я и не пытаюсь, Разин, никого убеждать. И если говорю тебе это, то только потому, что ты умеешь терпеливо слушать-слышать, а не яростно возражать.

Признаться, я не всё понимал, что говорил мне Октавиус. Иногда мне казалось, что он не от мира сего. Но Октавиус обладал способностью притягивать к себе, даже своей экстравагантностью, которая временами эпатировала меня. Он вроде Джонни, джазового музыканта на саксофоне из известного "El perseguidor" Julio Cortázar, выдававшего неординарные мысли и поступки. Бывало, я тактично ему возражал, на что он улыбался и тут же замолкал. Не проявляя таким образом амбициозности, Октавиус интеллигентно ретировался от бесплодных споров, за что я был ему очень признателен. Он всегда сторонился всяких торжеств, праздных мероприятий, шумных компаний. К примеру, ложился спать , не дожидаясь, как многие люди, встречи новогодней ночи, сожалея, что заканчивается уходящий год. Для его знакомых это было весьма странным. Впрочем, и не только это.

- Почему ты не радуешься приходу нового года? - как-то спросил я Октавиуса.

- Ушедший год я смог прожить, есть что приятного вспомнить, а вот наступающий год .....

- Если исходить из того, что от каждой твоих прожитых жизней у тебя, Октавиус, остаётся хоть какая-то память, то и из любого наступающего года, несмотря, что он вдруг окажется последним в твоей этой жизни, у тебя всё равно, пусть и смутно, будут воспоминания.

- Вполне возможно. Но говорить об этом публично всё же не стоит. Люди не поверят. А любое неверие приводит или почти приводит с их стороны к возникновению агрессии. Я же хочу жить спокойно, быть в тени от палящего солнца. Как ты думаешь, почему были гонения на апостола Павла? Уверен, что не только из-за неверия, непонимания его проповедей. Дело в том, что принимая их, властители таким образом признавали бы Бога в лице Иисуса Христа, что лишало бы их власти. А отсюда исходила и их агрессия. Это понимал и прокуратор Понтий Пилат, решив умыть руки, что касается решения судьбы Христа. Он был умным человеком, не пожелав крови на своих руках.

- Интересная трактовка твоих поступков, лишённых амбициозности, но и ты же во что-то не веришь. Это же не означает, что ты агрессивен, - сказал я.

- Да, но можно не верить и при этом не реагировать остро. Чтобы приблизиться к пониманию того или иного человека, необходимо поставить себя на его место, - ответил мне Октавиус.

Признаться, я не всё понимал, что говорил мне Октавиус. Иногда мне казалось, что он не от мира сего. Но Октавиус обладал способностью притягивать к себе, даже своей экстравагантностью, которая временами эпатировала меня. Он вроде Джонни, джазового музыканта на саксофоне из известного "El perseguidor" Julio Cortázar, выдававшего неординарные мысли и поступки. Бывало, я тактично ему возражал, на что он улыбался и тут же замолкал. Не проявляя таким образом амбициозности, Октавиус интеллигентно ретировался от бесплодных споров, за что я был ему очень признателен. Он всегда сторонился всяких торжеств, праздных мероприятий, шумных компаний. К примеру, ложился спать , не дожидаясь, как многие люди, встречи новогодней ночи, сожалея, что заканчивается уходящий год. Для его знакомых это было весьма странным. Впрочем, и не только это. В чём-то я понимал его, но не во всём. И это нормально, все мы люди разные. Меня привлекало в Октавиусе, помимо много прочего, что он, как никто другой, уделял внимание самому обыденному. Как-то, идя с ним по проспекту мимо строящегося высотного дома, он остановился и сказал мне, что до сих пор помнит кусочки разбитого стекла, что лежали на земле у маленькой школы, которую посещал восьмилетним мальчишкой.

- Эти впервые увиденные разбитые кусочки стекла, как я понимаю сейчас, были для меня, мальчишки, открытием того, что привычное может неожиданно разрушиться, что всё может быть вдруг разбито в жизни. И от этого в те минуты мне стало нестерпимо тоскливо, моя детская душа стонала. Они, эти несчастные разбитые кусочки небольшого оконного стекла, сопровождают всю мою жизнь, как и обшарпанная стена внутри подъезда в одном старом столичном доме, как и запах в одной квартире, запомнивший мне и ставший родным, как и запах кофе с молоком, о котором уже говорил тебе, как и цвет клетчатой рубашки Алехандро из далёкой латиноамериканской страны, с кем после короткого разговора в автобусе попрощался, понимая, что никогда мы больше не встретимся. Мне казалось при расставании, глядя на тёплые глаза стройного, красивого латиноамериканца, что я когда-то хорошо знал его, что мы были с ним близкими людьми в совершенно другой жизни. И мне было очень грустно. Я очень восприимчив ко всему что меня окружает и окружало во всех моих жизнях. Поэтому я иногда ухожу далеко - далеко, чтобы там, в абсолютной тишине, где никто и ничто не отвлекает, вернуться к тем же разбитым стёклышкам, к запаху волос молодой латиноамериканки Беатрисс, сидящей рядом со мной у ночного костра, склонившей свою голову на моё плечо, далёкие предки которой были итальянцами, к запаху кусочка кирпича, вывалившегося из древнеримкой крепости, покрытого маленькими островками зеленоватым мхом, вернуться к своему прошлому, умозрительно воспроизвести его во всех, насколько это возможно, деталях, ещё раз порадоваться, на первый взгляд, незначительным явлениям, предметам, - произнёс Октавиус.

- С такой тонкой чувствительностью трудно жить, - сказал я. - Да, сложно, но и одновременно приятно. Я чувствую до сих пор запах пола в маленькой хатке, где рос ребёнком. Он был особенный, состоящий из глины, перемешанной с соломой и коровьего навоза, и песка. Вдобавок этот запах сочетался с запахом, идущим от маленьких, резвящих козляток, которых поселяли за метровой перегородкой из деревянных досок на зимнее время, чтобы они не погибли от холодов. Для меня это был приятный запах времени, в котором я жил вместе с бабушкой, мамой и маленькой сестрой. Несколько иной запах я помню, находясь тоже в маленьком доме, что стоял у древнеримской крепости, которого веяло едва уловимым запахом эвкалиптовых и оливковых листьев, морского песка и мелких ракушек. В нём, в этом доме, прикасаясь руками к его стенам, я тоже чувствовал запах времени, тысячелетнего времени. Хочу отметить, Разин, что в такие минуты мне становилось и грустно, и радостно. Ведь я перемещался в былое, дорогое моему сердцу пространство и время, хотя и не мог с этим ни с кем поделиться. Нет, это не было приступом ностальгии, с которой делился Julio Cortázar. Это было счастливыми минутами ощущения бытового, если так можно выразиться, мироздания, во всех его проявлениях, вплоть до горошинок, оставлямых за деревянной перегородкой озорными козлятками из моего детства, вместе с их чистым запахом, идущим от их дыхания, от их свежей шерсти, с чёрными, как смоль, завитушками, вместе с запахом их желудков, стенки которых были ещё стерильно чистыми, как у новорождённых младенцев. Это тоже был запах времени, в которм я жил вместе со своими дорогими родными и совсем маленькими козлятками. И это не придуманная правда мной, а лишь небольшие отголоски многих моих жизней. Несомненно, Октавиус был неординарной личностью. Жил он в своём обособленном, интересном для меня мире. Увижу ли я его ещё когда-нибудь? Не знаю. Но знаю, что никогда не забуду его, своего удивительного Октавиуса, с его прошлыми и новыми жизнями.