# Огонь для Угарита

Пол Андерсон

---


---


# ОГОНЬ ДЛЯ УГАРИТА


### Повесть из цикла "Патруль Времени"


---


## I


Корабль входил в гавань Угарита на закате, когда море становится цвета вина, а небо - цвета меди, и Хормизд из Ниневии, торговец благовониями и редкими тканями, стоял на носу и смотрел на город так, как смотрят на любимую женщину, которой осталось жить три дня.


Город не знал, что ему осталось жить три дня.


Угарит спускался к морю по склонам холма беленым каскадом - плоские крыши, узкие улицы, дворец царя Аммурапи на вершине, храмы Ваала и Дагана по бокам, как два каменных стража. Из города тянуло дымом очагов, запахом печёного хлеба, звоном кузнечных молотов из квартала ремесленников. По набережной шли женщины с глиняными кувшинами на плечах. Дети гонялись за худой собакой между бухт каната. На пристани купец-финикиец громко торговался с угаритянином из-за партии лазурита, и оба, кажется, получали удовольствие от самого процесса больше, чем рассчитывали получить от сделки.


Город жил последние свои часы и не знал об этом, и это было, пожалуй, единственное милосердие, которое можно ему пожелать.


Я знаю, подумал Хормизд из Ниневии - а на самом деле Маркус Валентайн, год рождения две тысячи триста сорок восьмой от Рождества Христова, специалист по эпохе позднего Бронзового века, агент-отступник Патруля Времени. - Я знаю, и этого достаточно. Знание - уже половина власти. Вторая половина - решимость им воспользоваться.


- Господин, - сказал ему за спиной слуга, мальчик-сириец лет четырнадцати, купленный в Алалахе три недели назад за две меры серебра. Мальчик был способный, аккуратный и совершенно ничего не подозревал. - Господин, на берегу нас ждут.


- Я вижу, Хальпи. Спасибо.


На пристани действительно ждали - двое в простых льняных одеждах, без оружия, с тем выражением лиц, какое бывает у людей, которые специально стараются выглядеть незначительными. Не люди царя Аммурапи: тех Валентайн узнал бы по золотым шейным гривнам. Не торговая стража: те всегда были при кинжалах, в кожаных нагрудниках и с той особой неторопливостью, которая отличает людей, чья работа - иногда убивать.


Это были его люди. То есть, точнее сказать, люди, которых он три месяца отыскивал, прикармливал и привязывал к себе невидимыми нитями обещаний, угроз и общих интересов.


Куруни. Один из писцов угаритского дворца, человек, недовольный своим положением, жадный, умный и трусоватый - лучшее сочетание для агента влияния, какое можно желать. Рядом с ним - Икатум, хеттский торговый посланник, формально находящийся в Угарите для надзора за поставками олова, неформально - глаза и уши Хаттусы в этом портовом городе.


Валентайн сошёл по сходням, и Куруни поклонился ему первым, как полагается младшему по достоинству, и Икатум кивнул как равному, и в этих двух разных приветствиях содержалась вся сложность ситуации.


- Господин Хормизд, - сказал Куруни своим тонким голосом писца. - Царь ждёт ваших известий нынче вечером. Я взял на себя смелость предупредить.


- Хорошо, - ответил Валентайн. - А посланник?


- Послание из Хаттусы пришло вчера, - сказал Икатум, не двигая лицом. - Великий царь Суппилулиума принял ваш совет к сердцу. Войско уже в пути.


- Сколько?


- Восемь тысяч копейщиков. Двести колесниц. Идут берегом. Будут здесь через два дня.


Валентайн прикрыл глаза на секунду. Восемь тысяч. Двести колесниц. Это было много - больше, чем он смел рассчитывать, и одновременно меньше, чем требовалось. Но добавить к этому те три тысячи египтян, которые должны были подойти морем с юга - Рамсес обещал, и Рамсес, в отличие от многих своих предков, обещаний обычно не нарушал, - и собственное угаритское ополчение, и финикийскую вспомогательную конницу из Библа...


Этого должно хватить. Если расчёты верны. Если ветры не подведут. Если вся та паутина, которую он плёл три месяца, не лопнет в самый последний момент от одного неосторожного движения.


- Хорошо, - сказал он снова. - Идёмте во дворец. У нас немного времени.


И, поднимаясь по узкой улице к вершине холма, мимо женщин с кувшинами, мимо детей, мимо собак, мимо всего этого живого, тёплого, обречённого города, - Валентайн думал не о Народах Моря, не о флотах, не о хеттах и не о египтянах.


Он думал о том, как это будет выглядеть из Олигоцена. Когда они увидят, что произошло. Когда они поймут, что опоздали.


Он почти улыбался.


---


## II


Во дворце Угарита было прохладно и темно - толстые стены из необожжённого кирпича держали зной за порогом, маленькие окна-щели не пропускали почти никакого света, и приходилось постоянно щурится после уличного солнца. Аммурапи, последний царь Угарита - последний во всех ветвях истории, какие Валентайн знал, - принял его в малом тронном зале, где, кроме царя, присутствовали только трое: главный писец, командующий ополчением и старая жрица храма Ваала, которую все звали просто Матерью.


Аммурапи был молод. Слишком молод для своей короны - лет двадцать пять, не больше. Чёрные волосы, заплетённые в тугие косы по угаритскому обычаю, тонкие черты лица, нервные руки с длинными пальцами. Он не выглядел как человек, способный командовать в час катастрофы. Но Валентайн знал - потому что читал глиняные таблички, которые этот мальчик-царь успеет послать на Кипр прежде, чем его дворец загорится, - что он умрёт хорошо. Не сдастся. Будет драться до конца. Отправит женщин и детей на корабли, останется с гарнизоном, и его последнее письмо будет письмом человека, который точно знает, что обречён, и точно знает, зачем продолжает делать своё дело.


Это знание делало присутствие Валентайна перед этим мальчиком одновременно лёгким и очень тяжёлым.


Лёгким - потому что он спасал хорошего человека.


Тяжёлым - потому что хороший человек об этом не просил.


- Господин Хормизд, - сказал Аммурапи своим высоким, ещё юношеским голосом, - мои советники мне доложили, что вы - не тот, за кого себя выдаёте.


В зале стало очень тихо.


Валентайн почувствовал, как Куруни рядом с ним напрягся. Икатум, в углу, остался неподвижен, но его рука, кажется, придвинулась чуть ближе к складке одежды, под которой лежал короткий хеттский нож.


- Я не торговец благовониями из Ниневии, - продолжал царь, не поднимая голоса. - Точнее, не только. Никакой торговец благовониями не знает того, что знаете вы. Никакой ассириец не имеет таких связей в Хаттусе и в Танисе. Никто, кроме богов и их посланников, не может предсказать день, в который придёт враг, до самого восхода солнца.


- Государь, - начал Валентайн.


- Подождите. - Аммурапи поднял тонкую руку. - Я не закончил. Мои советники думают, что вы шпион. Мать думает, что вы посланец богов - Ваал прислал предостережение через странника, как было в дни моего прадеда. Куруни думает, что вы человек большой хитрости, ищущий собственной выгоды через нашу пользу. Я не знаю, кто из них прав. Может быть, все понемногу. Меня это, по правде сказать, не очень интересует.


Он наклонился вперёд. Глаза у него были очень тёмные и очень внимательные.


- Меня интересует другое, - сказал он. - Если завтра флоты придут - а вы говорите, что они придут, - и если ваш план сработает, и мы их разобьём, - что вы попросите взамен?


Валентайн молчал.


Это был вопрос, к которому он готовился. И всё же сейчас, услышав его в этом тёмном зале, перед лицом этого юного царя, он почувствовал, как заранее заготовленные слова умирают у него на языке. Потому что любой ответ был ложью. И царь, который был умнее, чем казался, это понимал.


- Ничего, государь, - сказал Валентайн в конце концов.


- Ничего?


- Ничего. Никакого золота, никаких земель, никаких привилегий. Я уйду из Угарита через три дня после битвы и больше никогда не вернусь. Это моё единственное условие.


Аммурапи смотрел на него долго.


- Странный торговец, - произнёс он. - Странный посланник. Странный шпион. Кто бы вы ни были, господин Хормизд, - вы не из тех, кого я понимаю.


- Это лучше, чем если бы вы меня понимали, государь.


- Возможно. - Царь откинулся на спинку трона. - Хорошо. Делаем по-вашему. Командующий, - он повернулся к мрачному, шрамированному человеку справа от себя, - выполняйте план. Зеркала на холмах, лодки в устье, ополчение к северным воротам. Куруни, готовь донесения для Хаттусы и Таниса. Мать - молись.


- Я молюсь третий день не переставая, - сказала старая жрица сухим голосом. - Боги слышат. Слушают ли - это другое.


- Этого достаточно, - сказал царь.


И посмотрел на Валентайна ещё раз, очень внимательно.


- Один вопрос, господин Хормизд. Последний.


- Слушаю, государь.


- Если я завтра умру, - сказал Аммурапи, - несмотря на все ваши планы, - это будет означать, что вы ошиблись? Или что вы солгали?


Валентайн ответил не сразу.


- Это будет означать, государь, - сказал он наконец, - что я сделал всё, что мог, и этого оказалось недостаточно. Иногда так бывает.


- Хороший ответ, - сказал царь Угарита. - Честный. Идите.


---


## III


Ночь Валентайн провёл у северной стены, в маленькой комнате, которую снимал у вдовы-горшечницы по имени Тапшина. Окно выходило на гавань, и было слышно, как вода плещет о причал, как переговариваются часовые на стенах, как где-то далеко в верхнем городе плачет ребёнок и его укачивает женский голос - слов было не разобрать, только мелодию, древнюю, как сама усталость матерей.


Он не спал. Сидел на лежанке, прислонившись спиной к холодной стене, и думал.


Думал о Стауффене.


Стауффен - это было имя, которое он не должен был знать. Никто из агентов-нелегалов вне Патруля не знал имён тех, кто был до них. Дела были засекречены. Но Валентайн в своё время - в свою бытность ещё лояльным агентом, до того момента, когда лояльность сломалась внутри него, как старая балка, которая держалась годами и однажды просто треснула посредине, - имел доступ к архивам. И прочёл там некоторые вещи, которые читать не предполагалось.


Стауффен был врачом. Он попытался остановить чуму Юстиниана в шестом веке нашей эры. Просто объяснил нескольким чиновникам в Константинополе, что такое карантин. Не привёз вакцин, не нарушил технологический барьер. Дал им идею, которую они могли бы понять и применить своими силами.


Чума была остановлена в зародыше. Юстиниан, не ослабленный мором, завершил реконкисту. Воссоединил империю.


Валентайн помнил отчёт о последствиях. Помнил карты - медленно, неотвратимо заливающиеся одним цветом. Православная мегаимперия, единая, монолитная, неспособная к развитию. Ни ислама. Ни европейского феодализма. Ни Возрождения. К двадцатому веку - то же самое государство, что и в шестом, только с паровыми двигателями.


И Стауффен - отчёт это упоминал в самом конце, сухой казенной строкой - провёл двадцать лет в изоляторе и до конца жизни так и не признал, что был неправ.


Валентайн читал отчёт и думал: дурак.


Не потому, что он попытался. А потому, что попытался не там, где надо.


Шестой век - слишком поздно. Структуры власти слишком жёстки. Любое вмешательство усиливает то, что уже сильно. Юстиниан, не ослабленный чумой, неизбежно становится тираном - у него нет никакого естественного ограничителя, никакой силы, которая заставила бы его искать компромисс.


Бронзовый век - другое дело. Все ещё гибко. Все ещё в становлении. Если правильно подтолкнуть - структура примет новую форму без того, чтобы навсегда замёрзнуть.


Так он думал. Тогда. Три месяца назад, когда планировал это всё. Шесть месяцев назад, когда впервые открыл архивы Патруля и начал собирать информацию. Год назад, когда впервые позволил себе мысль, что может быть, может быть, может быть.


Сейчас - он сидел у северной стены Угарита, слушал плеск моря, плач ребёнка, переговоры часовых, и не был так уверен.


Не в плане. План был хорош. План должен был сработать.


В себе.


В том, что он, Маркус Валентайн, имеет право - какое бы то ни было право - решать, что Угарит будет жить. Что мальчик-царь Аммурапи доживёт до старости. Что вон та горшечница Тапшина, которая сейчас спит в соседней комнате со своим младшим сыном, увидит, как этот сын вырастет и женится. Что весь этот обречённый, неосознанный, тёплый человеческий мир получит шанс продолжиться.


В том, что это не было - вот в чём был самый страшный и самый подлый вопрос - в том, что это не было самопоощрением. Самооправданием. Спасением себя через спасение чужих.


Он не знал.


Он сидел в темноте и не знал. И в какой-то момент он понял, что плачет - не сильно, без рыданий, просто слёзы текли по щекам, пока он смотрел в окно на полоску моря под луной.


- Господин, - сказал тихий голос от двери.


Валентайн вздрогнул и обернулся. В дверях стоял Хальпи, его слуга-сириец. Мальчик принёс кувшин воды и хлеб - он всегда так делал ночью, заботился, не дожидаясь приказа, и Валентайн так и не научился к этому привыкнуть.


- Господин, - сказал Хальпи неуверенно, - я могу что-нибудь?


- Нет. Ничего. Поставь и иди спать.


Мальчик поставил кувшин на низкий столик. Помедлил.


- Господин, - сказал он, - там говорят на улицах, что завтра враги придут. Это правда?


- Это правда.


- И мы все умрём?


Валентайн посмотрел на него. Хальпи стоял в дверном проёме, маленький, тощий, четырнадцатилетний, и старался не показать, что боится. И ему это плохо удавалось.


- Нет, - сказал Валентайн. - Никто не умрёт. У нас есть план.


- У вас есть план, - повторил мальчик, как заклинание. - Хорошо, господин.


Он поклонился и ушёл.


Валентайн долго сидел потом и смотрел на закрытую дверь и думал, что вот это - обещание мальчику-рабу, что он не умрёт, - это, возможно, единственная правда из всего, что он сказал за последние три месяца.


И эта правда стоит всех остальных лжей.


---


## IV


Они пришли за ним до рассвета.


Он знал, что они придут. Он знал, что они отслеживают темпоральные следы и что три месяца беготни по тринадцатому веку до нашей эры оставили достаточно таких следов, чтобы найти кого угодно. Вопрос был только когда - и вопрос был, в каком-то смысле, даже не очень важным.


Дверь в его комнату открылась тихо, без скрипа, что само по себе было странно - у этой двери петли скрипели всегда, специально, потому что Тапшина не любила, когда кто-то входил неслышно. Значит, петли смазали, и значит, это были профессионалы.


Валентайн не пошевелился.


- Маркус Валентайн, - произнёс негромкий голос на стандартном английском двадцать пятого века, том самом, который был рабочим языком Патруля в самой неформальной обстановке. - Поднимайтесь медленно. Руки на виду.


Их было двое. Стандартная тактика - один в дверях, второй у окна, чтобы перекрыть оба пути отхода. Серые походные плащи поверх угаритской одежды, чтобы не выделяться при выходе на улицу. Лица - обыкновенные, ничем не запоминающиеся. И парализаторы в руках - плоские, чёрные, изящные, совершенно неуместные среди глиняных кувшинов и грубой деревянной мебели.


Валентайн поднялся.


- Быстро вы, - сказал он. - Я ждал вас раньше.


- Мы ждали, пока вы закончите, - ответил тот, что у двери. Это был старший - Валентайн понял это по интонации, по той особой спокойной уверенности, которая бывает только у людей с большим опытом. - Не было смысла брать вас раньше. Если бы мы взяли вас три месяца назад, вы бы вернулись и попытались снова. Так - мы избавлены от повторений.


- Логично.


- Спасибо. Руки.


Валентайн поднял руки. Старший подошёл, обыскал его быстро и профессионально - никакого личного элемента в этом обыске не было, чисто рутинная процедура. Изъял восковую табличку, которую Валентайн исписал вечером - длинное письмо, адресованное никому, объяснение, апология, признание, всё сразу. Изъял маленький диск темпорального коммуникатора, который Валентайн прятал в подкладке. Изъял стилос.


- Куда вы меня?


- На базу. Олигоцен. Стандартная процедура.


- Сразу?


- Да. У нас приказ не задерживаться.


Они вывели его на улицу. Было ещё темно - до рассвета оставалось, может быть, час. На пустой улице ждал третий - Валентайн не разглядел его лица в темноте, только силуэт и портативный темпоральный модуль на боку, такой же чёрный и плоский, как парализаторы. Один стандартный прыжок - и они окажутся в тридцати миллионах лет от этого утра, от этой улицы, от этого города.


Город всё ещё спал. На стенах перекликались часовые. Где-то залаяла собака. В порту скрипели снасти просыпающихся кораблей.


- Подождите, - сказал Валентайн.


Старший агент посмотрел на него.


- Пожалуйста, - сказал Валентайн. - Одну минуту. Я больше не буду сопротивляться. Я просто хочу посмотреть.


- На что?


- На город. Ещё раз. Прежде чем.


Старший агент помолчал. Потом - едва заметно - кивнул второму, и тот опустил парализатор. Не убрал, но опустил.


- Минуту, - сказал старший.


Валентайн повернулся к городу. Угарит лежал перед ним в предрассветной синеве - спящий, ничего не подозревающий, прекрасный какой-то особой обречённой красотой, какую видишь только в местах, про которые знаешь, что им осталось жить считанные часы. Над крышами поднимался первый дым из самых ранних очагов - пекари, рыбаки, те, кто всегда встаёт раньше солнца. По набережной шёл одинокий человек с фонарём.


- Они придут сегодня, - сказал Валентайн тихо. - Народы Моря. К полудню паруса будут на горизонте. Мой план - план был хороший. Хетты успеют подойти. Египтяне - с юга. Зеркала на холмах - для координации. Все рассчитано.


- Мы знаем, - сказал старший агент. - Мы читали ваш план.


- И что?


- И ничего. План бы сработал. Это, в общем, и есть проблема.


Валентайн обернулся к нему. В предрассветном свете он впервые увидел лицо этого человека - немолодое, в морщинах, с тем выражением глубокой и усталой неприязни, какую бывает только у людей, которые видели слишком много.


- Что значит - проблема? - спросил Валентайн.


- То и значит. - Агент Патруля смотрел ему прямо в глаза. - Если бы план не сработал, нам бы не пришлось вмешиваться. История сама поправила бы себя. Народы Моря всё равно бы пришли в следующем году, или через пять. Угарит всё равно бы пал. Темные века всё равно бы наступили. Ваше вмешательство было бы досадным, но не катастрофическим эпизодом.


- Но он сработает.


- Именно. Поэтому мы здесь.


Старший агент кивнул второму. Тот снова поднял парализатор.


- Пора, - сказал старший.


- Стойте.


- Что ещё?


- Скажите мне, - сказал Валентайн. - Просто скажите. Если я был прав - если они действительно выстояли бы, и хетты с египтянами стали бы союзниками, и не было бы Тёмных веков, - что вы делаете? Что произойдёт сегодня, после того как вы меня заберёте?


Старший агент помолчал.


- Не моя забота, - сказал он. - Я работаю по конкретным заданиям. Что произойдёт после - это решает другая команда.


- А если бы это была ваша забота?


Долгая пауза.


- Тогда, - сказал агент, - я бы пошёл к флоту хеттов, который сейчас на марше, и сделал бы так, чтобы он пришёл с опозданием. Один сломанный мост на горной дороге. Одна неверно понятая команда. Одна задержка снабжения. Очень аккуратно. Очень хирургически. Хетты опоздают на три дня. Египтяне без них не будут сильнее ополчения. Угаритское ополчение разобьётся первым же ударом. Город падёт. История потечёт в своём изначальном русле.


- Это бойня.


- Да. Это бойня.


- И вы это сделаете.


- Не я. Другая команда. Я уже сказал.


- Но вы знаете, что это произойдёт.


- Знаю.


- И не остановите?


- Нет.


Валентайн смотрел на него. Хотел увидеть в его глазах что-нибудь - страх, стыд, гнев, неуверенность. Что угодно, кроме этой ровной, тяжёлой усталости.


Не увидел.


- Вы чудовища, - сказал он тихо.


- Возможно, - ответил агент Патруля Времени. - Иногда я тоже так думаю. Но альтернатива, Маркус, - она хуже. Я видел альтернативы. Поверьте мне.


Парализатор ударил мягким голубым лучом. Мир Валентайна померк, и он провалился в темноту, и последнее, что он чувствовал, - это лёгкий, едва ощутимый запах моря, поднимающийся от гавани вместе с предрассветным ветром.


---


## V


Камера была белая.


Это было первое, что зарегистрировало его сознание, когда он пришёл в себя, - белизна стен. Не казённая больничная белизна и не военная, чёткая, с углами, - а какая-то мягкая, рассеянная, без теней, без углов, как будто свет шёл отовсюду одновременно. Стандартный изолятор Патруля, Олигоценовая база. Валентайн узнал её мгновенно. Он бывал на этой базе раньше. Не в качестве заключённого, а в качестве агента. Это было особенно болезненно - узнавать всё это с другой стороны.


Голова раскалывалась. Тошнило. После парализатора всегда так - несколько часов нейрохимического отката, прежде чем тело снова начинает чувствовать себя своим.


Он сел на койке. Вгляделся в стены. Подождал.


Ждать пришлось часа полтора. Потом дверь открылась - без скрипа, конечно, никаких скрипов на базе Патруля, - и вошёл человек.


Валентайн узнал его сразу.


- Эверард, - сказал он, удивляясь собственному хриплому голосу. - Манселиус Эверард. Лично.


- Лично, - сказал Эверард.


Это был немолодой уже человек, крепко сбитый, седеющий, с лицом, которое ничего особенного не выражало в данный момент, но которое явно умело выражать многое, когда было нужно. Эверарда Валентайн знал по записям и по слухам - легендарный агент-нелегал, человек, имя которого вспоминали с почтением даже на самых высоких уровнях Патруля. Старший по званию.


Эверард сел на единственный стул напротив койки. Поставил между ними низкий столик, который, кажется, материализовался из стены, - на столике появились две чашки кофе.


- Настоящий, - сказал Эверард. - Двадцать третий век, плантации Новой Эфиопии. Вы пили хороший кофе хоть когда-нибудь, Валентайн?


- Не в последние три месяца.


- Тогда пейте.


Валентайн взял чашку. Руки чуть дрожали - побочный эффект парализатора. Кофе был хороший.


- Зачем вы лично, Эверард?


- Из любопытства. Дело редкое. Большинство нарушителей - фанатики, торгаши или сумасшедшие. Вы - что-то четвёртое. Историк, образованный человек, действующий из соображений, которые он сам считает нравственными. Я хотел посмотреть на вас своими глазами.


- И что вы видите?


- Усталого, испуганного и очень умного человека, который только что узнал, что был неправ.


Валентайн помолчал.


- Я ещё не узнал, что был неправ, - сказал он.


- Узнаете.


- Это угроза?


- Это диагноз.


Эверард отпил из своей чашки. Поставил её. Скрестил руки на груди.


- Маркус, - сказал он, - давайте без этого. Без позы непокорённого Прометея. Я её уже видел, и не раз. Стауффен - вы про него читали, я знаю, потому что отчёт о Стауффене был в архиве, к которому у вас был доступ, и метаданные показывают, что вы его открывали трижды, - Стауффен тоже её носил. Двадцать лет в изоляторе. Умер непокорённым. И что? Что от этого изменилось?


- Хотя бы то, что он остался самим собой.


- Это ему помогло?


- А должно было?


Эверард посмотрел на него внимательно.


- Туше, - сказал он. - Хорошо. Согласен. Это не аргумент. Дайте мне попробовать другой.


Он нажал кнопку на запястье. Между ними развернулся голоэкран - карта Средиземноморья, потом шире, шире, шире, до карты всего полушария, потом - анимация веков, разворачивающаяся в течение нескольких секунд.


- Это, - сказал Эверард, - ваша ветвь. Та, которая возникла бы, если бы мы вас не остановили. Хочу, чтобы вы её увидели. Не пересказ, не резюме. Сами.


- Вы сделали моделирование?


- Лучше. Хронозондирование. Мы отправили наблюдателей в эту ветвь - она существовала несколько часов реального темпорального времени, прежде чем мы её свернули, - и они зафиксировали ключевые точки. Первый век нашей эры. Пятый. Десятый. Пятнадцатый. Двадцатый.


- Вы уничтожили целую ветвь.


- Да.


- В которой жили миллиарды людей.


- Да.


- И теперь хотите показать мне её, чтобы оправдать это уничтожение.


- Нет, - сказал Эверард. - Я хочу показать её вам, чтобы вы поняли, что́ вы создавали. Оправдывать не буду. Я давно перестал оправдывать то, что мы делаем, - это плохо влияет на работу.


Карта на экране начала разворачиваться.


---


## VI


Валентайн смотрел молча.


Сначала была победа - его победа, его план, в точности как он рассчитывал. Объединённый флот хеттов и египтян встречает Народы Моря у мыса. Сигнальные зеркала на холмах. Координированный манёвр. Захватчики разбиты, отброшены, рассеяны. Угарит стоит. Микены стоят. Хаттуса стоит.


Потом - пятьдесят лет спустя - карта изменилась. Хеттская империя, выросшая из своей роли спасителя цивилизованного мира, начала расширяться. Новая идеология: хетты как избранный народ, защитники мира от хаоса, подаренный богами щит. Идеология росла, как опухоль, и кормила сама себя.


Сто лет спустя - хетты предали Египет и захватили его. Никаких драматических причин - просто логика силы и удобной идеологии.


Двести лет спустя - единая империя от Гибралтара до Инда. Жёсткая теократия. Кастовая система с хеттами на вершине. Государственная религия Бога-Императора в Хаттусе.


Пятьсот лет спустя - никакого Рима. Никакой Греции. Никакого культурного взрыва Средиземноморья.


Тысячу лет - никакого христианства, никакого ислама, никакого буддизма даже на дальнем востоке (потому что без культурного обмена вдоль Шёлкового пути, который в этой ветви не сформировался, идеи распространялись медленнее).


Две тысячи лет - медленная, чугунная стагнация. Технологии застыли на уровне позднего Бронзового века с доработками в области военной техники. Никакой науки в современном смысле. Никакой философии. Никакой математики, кроме прикладной для государственного учёта.


Три тысячи лет - империя рассыпается, но не на новую цивилизацию, а на тот же самый набор провинций, только с локальными военачальниками вместо центрального Бога-Императора. Тёмные века всё-таки наступают. Просто на две с половиной тысячи лет позже и без той культурной памяти, которая в реальной истории позволила Возрождению вспомнить античность.


Проекция к двадцатому веку - упадок. Глубокий, безнадёжный, без ресурсов для восстановления.


Никаких Данеллиан. Никакого выхода в космос. Никакого человечества миллионного года.


Конец ветви.


Валентайн смотрел на это молча. Долго.


Потом сказал:


- Это могла быть ошибка моделирования.


- Это не моделирование. Это хронозондирование. Прямые наблюдения.


- Тогда - ошибка интерпретации. Вы могли увидеть только определённые точки. Между ними - другая жизнь. Может быть, эти люди счастливы, по-своему, в своей-


- Маркус. - Голос Эверарда стал тише. - Не надо. Вы лучше этого. Не надо хвататься за "может быть" и "по-своему счастливы". Это пошло. Вы умный человек.


Валентайн закрыл глаза.


- Покажите мне Угарит, - сказал он. - В этой ветви. Через сто лет. Через пятьсот.


Эверард переключил изображение.


Угарит через сто лет - провинциальный город хеттской империи. Стены укреплены, гавань расширена, торговля идёт. Но в центре - храм Бога-Императора, заменивший храм Ваала. Жители одеты в форменные одежды. Письменность сведена к утилитарной клинописи для государственных нужд. Местный язык вытесняется хеттским.


Через пятьсот лет - большой административный центр. Огромный. Безличный. Население в основном чиновники и солдаты. Ремесленники работают в государственных мастерских по разнарядке. Свободной торговли нет - только государственные поставки.


Через тысячу лет - Угарит больше не существует. Не разрушен. Просто перенесён административной реформой. Население депортировано в другие провинции.


- Хватит, - сказал Валентайн.


Эверард выключил экран.


Валентайн сидел на койке, опустив голову, положив руки на колени.


- Аммурапи, - сказал он. - Царь Угарита. Он бы это понял?


- Нет, - сказал Эверард. - Никогда. Он бы умер счастливым в той ветви. Доживший до старости царь спасённого города. Откуда ему знать, что было через тысячу лет.


- Это и есть худшее.


- Что?


- Что он бы умер счастливым. Что они все бы умерли счастливыми. И при этом - то, что вы показали.


- Да, - сказал Эверард. - Это и есть худшее. Вы начинаете понимать.


---


## VII


Они говорили долго.


Не как агент с заключённым, а как два усталых человека, у которых нет другого собеседника, способного понять. Эверард рассказывал про Стауффена - то, чего не было в архивных отчётах. Про то, как Стауффен в конце жизни всё-таки сломался. Не признал, что был неправ, нет - это было дело принципа, - но сломался иначе: перестал верить, что вообще что-то имеет значение. Двадцать лет одиночного содержания делают такое с людьми. Лучше бы он сдался, говорил Эверард. Лучше бы признал. Тогда бы остался хоть какой-то Стауффен. А так - осталась оболочка, упорствующая в своей правоте до самой смерти, и это было тяжелее всего смотреть.


Валентайн слушал и думал, что не хочет такой судьбы.


Думал и о другом тоже.


- Эверард, - сказал он в какой-то момент. - Скажите мне честно. Вы верите, что Данеллиане в миллионном году - действительно лучший возможный исход?


Эверард не ответил сразу.


- Нет, - сказал он наконец. - Не верю.


- Тогда почему?


- Потому что они - известный исход. А все, что я могу противопоставить, - это "может быть, было бы лучше". Я не доверяю "может быть". Я слишком много раз видел, к чему оно приводит.


- Это трусость.


- Да. - Эверард сказал это без всякого вызова. - Это трусость. Я согласен. Профессиональная трусость, вошедшая в систему. Мы - Патруль - мы трусы по призванию. Мы боимся своей способности изменить мир. И эта боязнь - единственное, что отличает нас от вас.


- И вы можете с этим жить?


- С трудом. - Эверард помолчал. - Знаете, Маркус, если бы я не мог с этим жить, я бы давно ушёл. Не из Патруля - из жизни. Это было бы честнее. То, что я остаюсь, - это не значит, что я в ладу с собой. Это значит только, что я ещё не сдался. Может быть, это одно и то же. Может быть - нет.


Валентайн смотрел в стену.


- Что со мной будет?


- Трибунал. Через двое суток. Решение известно - стандартное темпоральное смещение. Поместят вас в эпоху, где ваши знания не дадут рычагов. Скорее всего - конец девятнадцатого века, какой-нибудь провинциальный город. Будете жить там до конца. С надзором.


- Без права на возвращение.


- Без.


- Никогда.


- Никогда.


Валентайн кивнул медленно.


- Эверард, - сказал он. - Один вопрос.


- Спрашивайте.


- В Угарите я был три месяца. У меня был слуга, мальчик-сириец, Хальпи. Четырнадцать лет. Я купил его в Алалахе. - Он остановился. - В вашей восстановленной реальности - что с ним стало?


Долгая, очень долгая пауза.


- Угарит пал, - сказал Эверард тихо. - Сегодня утром по угаритскому времени. Город сожжён. Население - частично перебито, частично разбежалось, частично уведено в плен Народами Моря.


- Значит, он умер.


- Не знаю. Возможно. Скорее всего. Не уверен.


- Вы можете узнать?


- Могу. Но не буду.


- Почему?


- Потому что это не имеет значения, Маркус. Вы понимаете? Это и есть та самая ловушка, которая вас погубила. Один мальчик, конкретный, с именем, которого вы знаете. И ради него - против всей истории. Я не пойду по этой дороге. Я прохожу её каждый раз, и каждый раз - отказываю себе.


- Это бесчеловечно.


- Да. - Эверард посмотрел на него очень устало. - Это совершенно бесчеловечно. И это - единственный способ, которым может работать Патруль Времени. Если бы мы позволяли себе человечность в этих вопросах, мы бы уже давно превратились в вас. Каждый из нас. И тогда не было бы никого, кто мог бы остановить следующего.


Валентайн молчал.


- Послушайте, - сказал Эверард. - Я скажу вам то, чего не должен говорить. Просто потому, что вы умный и потому что вам это, возможно, поможет жить дальше. - Он наклонился вперёд. - Я не знаю, прав ли Патруль. Никто из нас не знает. Мы делаем работу, которая основана на предположении, что Данеллиане в миллионном году знают больше нас и хотят добра. У меня нет доказательств, что это так. У меня есть только наблюдения, что любое вмешательство, какое мы видели, заканчивалось хуже. Это эмпирика, не метафизика.


- Это слабый аргумент.


- Это единственный аргумент, который у меня есть.


Они смотрели друг на друга через маленький столик с двумя пустыми чашками.


- Я бы не остановил вас, - сказал вдруг Эверард, - если бы не Хальпи.


- Что?


- Если бы не мальчик. Не ваш Хальпи - тот, абстрактный, я о нём узнал только сейчас. Хальпи в моей жизни. Тоже мальчик. Тоже четырнадцать лет. Я однажды - это было давно, я был молодой - увидел его умирающим в Помпеях, и решил, что вытащу его. Я уже взялся за пояс и собирался прыгнуть, чтобы сделать это, и в последнюю секунду остановил себя. И он умер. - Эверард говорил тихо, ровно, как человек, который рассказывает не впервые и который давно научился рассказывать без интонации. - Я остановил себя, потому что знал: если начну, не остановлюсь никогда. Спасу одного - захочу второго. Спасу второго - третьего. К концу карьеры я бы был вами, Маркус. Только глупее, потому что у меня бы это произошло через сорок лет, а не через год.


Валентайн смотрел на него.


- И вы живёте с этим?


- Плохо. Но живу.


Молчание.


- Это, - сказал Валентайн, - самый страшный ответ, который я когда-либо слышал.


- Я знаю, - сказал Манселиус Эверард. - Поэтому я и редко его даю.


Он встал. Подошёл к двери.


- Через двое суток трибунал, - сказал он. - Отдохните. Подумайте, что вы хотите сказать в своё оправдание. Это, конечно, ничего не изменит - приговор предрешён, - но это может изменить вас. А это, в общем, единственное, что у вас осталось.


Дверь скользнула в сторону.


- Эверард.


Он обернулся.


- Я хотел бы знать, - сказал Валентайн. - Хальпи. Мой Хальпи. Если возможно. Я знаю, вы сказали, что не будете узнавать. Но если возможно - узнайте. Не для меня. Для себя.


Эверард посмотрел на него долго.


- Хорошо, - сказал он. - Узнаю.


И вышел.


---


## VIII


Через три дня - после трибунала, который прошёл именно так, как обещал Эверард, формально и предсказуемо, и после оформления всех бумаг, и после стандартной процедуры темпорального смещения, которая отправила Маркуса Валентайна в небольшой провинциальный город в Богемии 1873 года, где ему предстояло прожить остаток жизни под именем Мартин Валенц, учитель латыни, - Эверард сидел в своём кабинете на базе в Олигоцене и смотрел отчёт.


За окном шумели безымянные деревья. Где-то кричала безымянная птица. Тридцать миллионов лет до нашей эры - лучшее место для базы темпорального агентства. Тихо. Ничего нельзя случайно изменить.


Отчёт лежал перед ним на столе.


Хронозонд. Угарит. 1178 год до нашей эры. День падения. Поиск конкретного индивида - раб-сириец по имени Хальпи, четырнадцать лет, в собственности торговца Хормизда из Ниневии (легенда), проживавший в доме горшечницы Тапшины в северном квартале.


Результат:


В первые часы штурма Хальпи сириец бежал со двора своей хозяйки Тапшины через северные ворота, прежде чем те были блокированы. С небольшой группой беженцев направился в горы. Через три дня группа была обнаружена отрядом Народов Моря и захвачена в плен. Хальпи был отделён от других детей и отправлен с партией пленных на побережье. Через неделю продан в рабство финикийскому торговцу из Сидона. Доставлен в Сидон. Прожил там ещё четырнадцать лет, до тридцати лет в общей сложности. Умер от тифа в эпидемии 1164 года до нашей эры. Не оставил потомства.


Эверард прочитал отчёт.


Прочитал ещё раз.


Закрыл.


Долго сидел, глядя в окно на безымянные деревья.


Потом встал, надел плащ, вышел из кабинета и пошёл по длинным белым коридорам базы - мимо оперативного зала, мимо лабораторий, мимо столовой, в которой кто-то смеялся над какой-то шуткой, - пока не вышел во внешний шлюз и не оказался снаружи, в раннем олигоценовом утре, среди папоротников высотой в человеческий рост и под небом, в котором летали птицы, у которых ещё не было имён.


Он не пошёл сообщать Валентайну.


В этом не было смысла. Валентайн, во-первых, был уже в Богемии 1873 года, на расстоянии в три тысячи лет и тридцать миллионов лет одновременно, и связь с ним была ограничена. Во-вторых - и это было главное - то, что Эверард узнал, не было ответом. Это было просто фактом. Один из миллиардов фактов. Хальпи прожил ещё четырнадцать лет и умер от тифа в Сидоне, и не оставил потомства, и в общей картине истории это не значило ничего, и в маленькой картине жизни одного мальчика это, может быть, значило всё, и Эверард не имел права судить, что значило больше.


Он стоял один в раннем олигоценовом утре, дышал воздухом, в котором было больше кислорода, чем в воздухе двадцать пятого века, и думал.


Думал о том, что в этой работе никогда не бывает облегчения. Никогда не бывает момента, когда ты можешь сказать: вот, это было правильно, я доволен. Каждое решение оставляет шрам, и шрамы не заживают, и в конце карьеры ты - это сплошной шрам, кое-как удерживающий свою форму усилием воли.


И что это, может быть, единственная честная работа, которая осталась для людей, способных видеть последствия.


И что Маркус Валентайн, скорее всего, доживёт свою жизнь в Богемии и умрёт спокойным учителем латыни, может быть, даже счастливым. И никогда не узнает, что мальчик Хальпи, которого он купил в Алалахе за две меры серебра, прожил ещё четырнадцать лет.


И что, может быть, это и есть лучшее, что можно сделать для человека.


Не дать ему ответа.


Дать ему возможность жить с вопросом.


Эверард постоял ещё минуту в безымянном утре. Потом повернулся и пошёл обратно в шлюз. Был ещё один отчёт, который надо было дописать, и совещание после обеда, и потом - скорее всего - новое задание, и новая операция, и новый Стауффен, и новый Валентайн, и всё это - без конца.


Дверь шлюза закрылась за ним с тихим шипением.


Снаружи продолжалось утро. Папоротники качались на ветру. Птица, у которой ещё не было имени, кричала что-то своё из вершины дерева.


История шла своим путём.


Как обычно.


---


*"Мы не спасаем мир. Мы охраняем его право на собственные ошибки.*

*Это - самая тяжёлая работа из всех, какие я знаю".*


- М. Эверард, агент Патруля Времени,

из частного дневника, запись без даты

_