# Жарким летом сорок девятого

Наталья Владимировна Стадлер

Для погружения в атмосферу эпохи речь деревенских жителей передана с сохранением особенностей зауральского говора. Рассказ занял 2 место на конкурсе ПВ-24 (2026 год).

Варя полоскала белье в реке, вымещая на нём всю свою обиду. Время от времени она поднималась с колен, вытирала пот и смотрела с мостков, как над водой замерли стрекозы-коромысла, а на каменистом дне, между крупных окатышей, в солнечных пятнах золотились ракушки-перловицы. И опять принималась за дело, плача и ругаясь про себя: "Змей подколодный, блудник проклятый!.."

Колька Кузякин, с которым она уже полгода в невестах ходила, загулял с Клавкой - продавщицей из местного сельпо. Свечку Варя, конечно, не держала, но деревенские уж с месяц судачили об этом. Правда, сам Колька божился, что брехня всё это. Варя томилась в догадках, поверяя свои обиды и слёзы лишь деду Игнату - единственному родному человеку, который у неё остался.

- Не реви, Варька! Сплетни, туды ж их заклятых! Еслив даже не сплетни... Ну, зачужался малость перед венечным делом. Подумаш, грех! Мужиков-то в селе раз-два и обчёлся. Сколь баб-то после войны маются одинёшеньки. Сами на шею бросаются. Соблазн-то каков!

Девушка отжала последнюю тряпку и со злостью бросила в корзину. Огляделась: тихо вокруг, никого. Народ в поле собирается. "Утопиться что ли?.."

Безвольно плывя по течению, она мучилась в горьких раздумьях. Не стерпела ведь, подглядела, как на закате прошмыгнул Колька к Клавдии за калитку, а та его в дом впустила. Вскоре в избе и свет погас. Варя всю ночь проревела, на утро при встрече отхлестала шкодника по бесстыжей морде. С тех пор уж три дня, как он у них не объявлялся.

Варя погрузилась в глубину и тотчас вспомнила: "Дед, поди, в ограде извёлся, ждёт на покос поспешать. Нет, нельзя мне топиться - не вынесет старый, помрёт с горя. А Кольку увижу, пришибу гада!" Варя рванула вверх и повернула к берегу. В камышах тихой заводи мелькнула знакомая пёстрая рубаха. Подплыла поближе: тело в нелепой позе, лицом вниз. Над рекой раздался истошный крик.

На помощь уже мчался Игнат, не чуя под собой ног и на всякий случай пальнув в воздух из двустволки. Увидев Варю в одной мокрой сорочке, бросил ружьё, сорвал с себя рубаху, закутал в неё внучку и, обессиленный, тяжело опустился рядом с ней.

- Фу ты... напужала до смерти... - выдохнул дед. - Кто? Иль сама чо удумала?

- Т...т... там Колька, кажись... мёртвый, - едва выдавила Варя, стуча зубами от ужаса.

На крики и выстрел подоспели сельчане, кто с вилами, кто с литовкой. И участкового уже оповестили. Яков Кузьмич Бузыкин, попросту Кузьмич, гнал на велосипеде к месту происшествия. Когда тело вытащили на берег, в личности утопшего никто не сомневался. Это был Колька Кузякин. Варька заголосила по новой. Дед Игнат перекрестился: "Вот оказия кака вышла, туды ж её заклятую. Утоп бедолага". В толпе запричитали, зашушукались: "Да Николай, как рыба в воде-то! Как есть, Варька женишка непутёвого на дно затянула!" Игнат в ответку пригрозил кулаком: "А ну-кась языки-то поганые прикусили!"

- Цыть! - властно прикрикнул Бузыкин. - Ты, дед, внучку пока в сторону отведи, опосля с вами толковать будем. Остальные - разойтись, кроме понятых! Отогнав народ, участковый присел у тела и сразу помрачнел: пены ни у рта, ни у носа не было - не в воде Колька помер. Осмотрел одежду, открытые участки тела... Раздвинул слипшиеся волосы - на затылке темнела глубокая, пугающая вмятина. Закончив с первым протоколом, велел разыскать председателя колхоза Матвеича, чтобы связаться с райотделом, и принялся опрашивать очевидцев. Варя, захлёбываясь в слезах, кое-как отвечала на вопросы. Игнат, не выдержав, оборвал: "Ну хватит ужо девку терзать, дай в себя-то прийти!"

Ждать из района опергруппу, а тем более эксперта, единственного спеца на всю область, при одном лишь подозрении на убийство было пустой затеей. О чём подтвердили и в сельсовете. Также сообщили, что колхозная машина в ремонте. Труп обернули брезентом, погрузили на подводу и повезли на экспертизу в ближайший районный центр Мысково.

Возчиком подрядили подручного конюха Макарку. Крепкий двадцатипятилетний парень ловко управлялся, что с лошадьми, что с охотничьим ружьём. Как и Бузыкин, воевал и вернулся с фронта с боевыми наградами. Надёжнее провожатого было не сыскать. Бандитов из бывших дезертиров и беглых уголовников ещё хватало в округе. Потому Макарка в дороге всегда был начеку. Вот и Кузьмич, сидя на задке телеги, смотрел в оба по сторонам, держа наготове табельное оружие.

- Эй, Макар, куды поворотил?

- Лесом короче будет. До темноты хочу поспеть, пока в сон не сморило. Да и ночевать в пути с мертвяком неохота.

- Телега-то сдюжит?

- Будьте покойны, товарищ капитан! Дорога-то укатанная, ещё при царе наезжена. Слыхали, поди, как туто при старой власти царскую казну грабанули? Охрана-то с лихими людьми сцепилась, да друг дружку и положили... Все полегли. Но один, сказывают, выжил да часть рыжья где-то схоронил. А где - до сель не ведают, не нашли заклада-то.

- Да байки всё это, сержант... мхом уж поросло. Чо про нонешний случай думаешь?

- Дело-то ясное: Варька обидчика на речку заманила, оглушила чем тяжёлым, да и притопила, пока он в беспамятстве был. А после перед всеми комедию ломала.

- Ну, по пятнам и по духу я тебе и на глазок скажу - трое суток покойник в воде мок. Выходит, Варька его ещё третьего дня замочила, а нонче купаться пошла и комедию ломать вздумала? Нешто она дура? Проще было б из заводи в быстрину столкнуть, а тамо ищи-свищи... И не похожа она вовсе на душегубку-то, да и любила Николая, чего уж там.

Макарка задумался, почесал в затылке и выдал:

- Игнат мог за внучку поквитаться. Старый, но крепкий ещё мужик-то. Души в ней не чает, больно жалеет сиротку.

- Вот именно, жалеет! Стал бы её пацана-то со свету сживать, когда девка только оклемалась после смерти родителей. Чай дед-то не изверг.

- Всяко обернуться могло! Мож, Колька-то попятился, поматросил, да и в кусты. Варька, конечно, девка справная - кровь с молоком, прям кобыла породистая. И как такой гладкой в голодуху-то справилась? Ток с лица неказиста, в деда пошла. А в селе у нас девки-то покраше найдутся. И пошто такой видный парень, как Колька, на Варюхе-то запнулся? Да и бабы не хуже. Чего одна Клавка стоит! Вот и Кузякин, помоложе был, а мимо такой красы пройти не смог. А бывший ейный ухажёр Ванька с войны хромоножкой вернулся. Куды ему супротив Кольки! Мог и извести парня-то. А мож, несчастный случай? Хмельной оступился, брякнулся в воду, да головой и приложился.

- Ладно, чего гадать-то. Подъезжаем. Сперва до больницы в морг вези, потом в отделение с докладом. Там и заночуем.


- Чего скажешь по итогу-то, Кондратий Михалыч? - обратился Бузыкин к местному доктору, который здесь и лечил, и вскрывал.

- Одно точно могу сказать, это не утопление - ни воды в лёгких, ни планктона в органах. Следов борьбы нет. Кость под кожей всмятку, как будто пятаком неровным вжали. Не железка это, так только голыш тяжёлый бьёт. Как могло быть, к примеру, при несчастном случае: потерпевший зашёл в реку, поскользнулся на донном камне, ноги "поехали" вперёд и рухнул навзничь, при падении задев затылком скрытый валун. После смертельного удара сразу ушёл в омут. Или убили парня: он присел на корточках у самого берега. Кто-то сзади ударил камнем в затылок. От удара он сразу "нырнул" вперёд в глубокое место. Вода приняла тело мягко, поэтому на нём не осталось никаких следов повреждений. А ещё оттолкнуть могли пострадавшего неудачно. В любом случае виден только пролом черепа, но... Труп в реке находился более трёх суток, день целый везли, считай. Прибавь жара-то какая стоит. И наблюдаем мы в данный момент стадию "цветущего" разложения. Мягкие ткани затылка превращены в кашицеобразную массу. Картинка размыта. Определить был ли под этой массой кровоподтёк от камня убийцы, или это следствие удара о дно, практически невозможно в наших условиях. Я, конечно, отправлю пробы тканей на гистологию, химию, но история может надолго затянуться. И не факт, что установят точный "диагноз". Но без заключения по пробам я на убийство не подпишусь. Липа это будет, дело подсудное. Так что, Яков Кузьмич, сам думай.


- Эх, красотища-то какая у нас в Зауралье! - присвистнул Макар, подстёгивая лошадь, пытаясь взбодрить Бузыкина, который молчал всю обратную дорогу. - Вы чо такой хмурной? Цигарку одну за другой дымите?

- А то... кумекай сам. Как, ежели непонятно ни черта? С бандюками-то всё ясно. А туто, на что опираться?

- Ну коль никому непонятно, валите на случай нечаянный да не майтесь.

- А ещё фронтовик! Где твоя активная позиция, сержант? Колька-то тёртый калач был. Не верю, что сам оступился. И чо будем сидеть и ждать от этих "химиков" бумагу, пока душегуб по деревне ходит и следы заметает?.. Из местных-то я каждого, как облупленного, знаю. Из пришлых одни Кузякины и были. Опосля войны прибыли со спецпоселения. Старшой - Силантий, сам-то из Питера, а при ём сынок семнадцати годов - Колька, ещё мальцом без матери оставшийся. А в подробности анкет "бывших" нас не посвящают. Силантий недавно помер. И то, как до шестидесяти доскрипел с такой-то долей? Я за ими, понятно, приглядывал, да только худого не приметил. Но и сказать больше нечего, скрытные были. А земляки наши все на виду, у каждого грехи сосчитаны. Залётный, поди, какой душегуб... Ищи теперь ветра в поле!

- Не серчайте, Яков Кузьмич! Про случай так... сдуру брякнул. Пособлю, чем смогу. С чего начинать-то станем?

- Опрошу ещё разок Варьку да Игната, мож чего и упустили в суматохе-то. А ты, коль в помощники вызвался, вдоль берега пройдись вверх по течению от того места, где тело нашли. Тропы, подходы к реке осмотри, чай какой кровавый голыш засветится, хотя вряд ли... Гляди в оба, сержант. Позарез любая зацепка нужна! Завтра, как отлежимся с дороги, так и начнём. Председателю сам отбрешусь, что с пожни тебя сдёрнул. Пока дело не справим, при мне будешь.


Солнце стояло в зените, превращая воздух в густое варево из марева и пыльцы, когда Бузыкин отправился на луга. Повеяло тяжёлым ароматом подсыхающей травы. Женщины в ситцевых платках, повязанных на лоб, двигались слаженно, взмахивая деревянными граблями. Глядя на них, казалось, что и не было войны, если бы не слишком мужские, жилистые руки и чёрные вдовьи юбки у некоторых из них. Милиционер оставил велосипед у края валка сена, поправил фуражку и жестом подозвал старшую - Евдокию, которую за глаза деревенские называли Дуськой. Сильную и бойкую вдову не только уважали, но и побаивались за длинный острый язык.

- Шабаш, девки! - скомандовала бригадирша, воткнула грабли в копну и пошла на встречу участковому.

- Бог в помощь, Петровна!

- Здорово были! С чем, Кузьмич, пожаловал-то?

- Не прикидывайся, Дуся! Сама знаешь. Работниц твоих надо бы поспрошать...

- Дак пойдем. Вонде они все в тенёшке-то у жбана с кваском собралися. Заодно и сам освежишься-то, чай, бедный, спарился совсем.

- Доброго дня, бабоньки! - поприветствовал Кузьмич женщин, которые, поздоровавшись в ответ, мгновенно притихли. Только Дуська молчать не собиралась:

- Скажешь тож, доброго... Жара-то какая стоит нонче, будто в сорок шестой воротились. Если дожди не польют, опять засухи не миновать - урожая не видать. Пашем, как проклятые, а толку-то... А вы, товарищ уполномоченный, никак пожалеть нас пришли?

- Дело у меня к вам... тяжкое. Про Николая-то Кузякина слыхали, поди? Так вот, кто его и когда последний раз в живых-то видел?

Женщины переглянулись и заговорили наперебой:

- Дак в поле-то и видели. У косарей спроси, они-то больше укажут. Ихний бригадир уж в начале недели Кольку потерял.

- Ну а посторонних в деревне, иль в лесу никто не встречал случаем-то?

- Да когда нам примечать-то? До потёмок пластаемся!

- Надо Варьку допрашивать, да и Клавку тож! С ими у него путаница-то вышла, наше дело - сторона!

- Стоп, девоньки, не кричите! А где они, не видать...

- Мужика-то не поделили, а теперь делить некого, так поди на пару маются, - съязвила Дуська.

- Гляди у меня, и до тебя доберусь! Балаболишь больно много! - приструнил ее Бузыкин. Та только рассмеялась в ответ:

- Уж доберись поскорее! Давно никто из мужиков не пыталси... - и, подмигнув участковому, шёпотом сообщила - Клавка-то недавно прибегала, кто подсобит, искала - товар с району привезли. Дак с ей только Ваньку хромого и отпустили. Тот и рад стараться, да и не впервой ему... Варька-то на покос с того самого дня глаз не кажет. Горюет девка шибко. А больше ты лишнего слова ни от кого не дождёшься. Сам понимашь, времена-то какие... Ты вот чо, приходи ближе к ночи по-тихому. Я баньку стоплю. Всё, что подслухаю али подгляжу - тебе в аккурат и доложу.

"Вот шустрая баба!" - усмехнулся в усы Кузьмич, вытер с них остатки кваса и, махнув на прощание девчатам рукой, покатил дальше - до Колчиных.

Игнат встретил его в дверях недобрым взглядом.

- Дед, мне бы с Варей переговорить.

- Дак ещё на берегу обсказали всё, как было. Молчит с тех пор девка, мятной травой отпаиваю.

- Трудодни-то с вас вычтут за неявку, - проявил сочувствие Кузьмич.

- Ну коль не поймут по-людски, пущай вычитают. Перебьемся как-нито, туды ж их...

- А кто ж за тебя косы-то косарям править будет?

- Найдут, поди, подмену-то. Ванька хромой могёт.

- Ладно, замолвлю за вас словечко перед Матвеичем.


Бузыкин настойчиво стучал в закрытую дверь сельпо, на которой красовалась вывеска: "Учёт".

- Клавдия, открывай лавочку!

Через пару минут за дверью лязгнул тяжёлый засов, и на крыльце возникла недовольная продавщица.

- Вы чо тарабаните, товарищ милиционер? Надпись не видите? Нарушаете порядок, однако.

- Фу-ты, ну-ты, губки гнуты! Я не за покупкой зашёл. Разговор есть.

- Не до разговоров сейчас. Товар фасуем, мне до открытия-то поспеть надо.

- И мне поспеть надо. По горячим следам дело преступное раскрутить. За порог-то пустишь?

Клавдия побледнела и, посторонившись, пропустила "гостя". Внутри пахло керосином, махоркой, селёдкой и свежеиспечённым хлебом. Кузьмич, сглотнув слюну, осмотрелся. Клавдия тем временем прошла за прилавок к весам и демонстративно застучала гирьками, взвешивая кульки с мукой.

- А кто там у тебя за прилавком шуршит, одна макушка торчит?

С низкого табурета натужно поднялся хромоногий Иван, держа в руке кульки из обёрточной бумаги.

- Здравия желаю, товарищ капитан! Вот кульки кручу... - засуетился он неловко, пряча глаза в пол.

- И тебе не хворать! Трудитесь, значит. Хорошо. - Сыщик подошёл поближе, облокотился на прилавок и впился цепким взглядом в его физиономию. - А фонарь-то под глазом кто тебе навесил? Уж не ныне ли покойный Кузякин?

Иван так и рухнул обратно на табурет, зацепив хромой ногой Клавдию с кульком муки, и белая пыль посыпалась прямо на голову подручному.

- Ой, батюшки-светы! - всплеснула руками продавщица, округлив и без того большие глаза на участкового. - Ты гляди, чего творит-то! У меня ж каждая щепотка под отчёт. Ты, Ванька, ополоумел али как?

- Нечто я нарочно? Нога вон... зашлась проклятая, не слушается. Я те подмету сейчас, всё до зёрнышка соберу...

- А ну, тихо мне! - Кузьмич грохнул по столу ладонью. - Ванька сиди ровно и не майся! Повторяю вопрос: кто, когда и за что тебя так разукрасил? И не ври, всё равно разузнаю!

- Дак было, кажись, в воскресенье по пьяному делу. На завалинке у бабы Нюры с парнями повечеру пристроились. Сама нам и вынесла ягодную из голбца*. Прошлогодняя - шибко забористая, зараза! Сперва языками зацепились с Колькой за Клавку-то. А он и скажи: не видать тебе её, голоштаннику, как своих ушей. Дескать, скоро он в гору пойдёт, при деньгах будет, да уедут они вместе с ей в Ленинград. Ну я и вскипел! Хотел ему в ухо-то заехать, а он, стервец, увернулся. Да мне с плеча в глаз и залепил! Так приложился, что баба Нюра меня до петухов отхаживала.

- Интересно... а ты, Клава, чего на это скажешь? Где твой хахаль-то собирался деньгой разжиться? С неба они ему упадут, али притыривали в сельпо на пару-то? А как язык-то у него развязался, вы и сговорились - извели его вдвоём. Ты со страху, а Иван из ревности подсобил.

- Побойтесь Бога, товарищ капитан! У меня каждая копейка на счету, мышь не проскочит! А чо и где там Колька заливал, дак брехун был и кабель первый - вечно на чужой плетень зарился. Прости, Господи, так о мёртвом! Да мне-то что! - фыркнула Клавдия. - У меня ухажёров в достатке, дажеть из району заглядываются! А Варьке-то... той и похвалиться нечем. Он ей замуж сулился, в жёны брать обещал, а сам обманул. Вот она по злобе-то и могла его извести. Вы её и трясите, а с меня взятки гладки!

- Ох, будешь так орать, Клавка, вся красота-то с лица сойдёт. Ладно... Буханку хлеба-то продашь в неурочный час? С утра во рту маковой росинки не было. А молоком у бабы Нюры разживусь, заодно и послушаю, чего наскажет про воскресенье-то...

Баба Нюра подтвердила, что с воскресенья на понедельник выхаживала Ваньку: прикладывала к его заплывшему глазу медный пятак, примочки из бодяги, а напослед лопушиный лист, заговаривая при этом от лихого воспаления.


Перекусив у хлебосольной хозяйки, участковый отправился в сельсовет, где ему была выделена маленькая каморка. Здесь он и жил, и работал. У входа чернел привинченный к полу сейф, рядом - лавка для посетителей. У окна тяжёлый стол теснился с железной койкой. Над подушкой пожелтевший снимок жены и сына, сгоревших от тифа, пока он воевал. Кузьмич снял китель, уселся за стол и достал из планшета собранные за день объяснения, чтобы подвести итог.

В минувшее воскресенье председатель по великой милости объявил короткий рабочий день. Колька ещё был жив-здоров - успел вечером надраться и подраться с Ванькой. А вот в понедельник на сенокос уже не явился, хотя в прогулах, даже после попоек, замечен не был. И Кузьмич предположил, что погиб Колька в ночь на понедельник. Это совпадало с выводами эксперта - тело Николая вытащили из Каменки утром в четверг. Чутьё, которое пока не подводило капитана, подсказывало: это не несчастный случай. Один бы Колька спьяну в реку не полез. Разве что бабу или девку какую в воде пощупать. Знать бы ещё точное время смерти, но увы... Хотя убийство, если оно имело место, вряд ли могло произойти на рассвете, когда колхозники уже тянутся из изб на покос - остаться незамеченным в это время почти невозможно. Потому зазор сужается: от полуночи, когда стихли последние гулянки, до четырех утра. Тогда Ваньку можно исключить из подозреваемых. Чтобы не злить председателя, он уже к четырем утра явился на покос. Где была Варвара этой ночью, выяснить пока не удалось. Может, как обычно, под присмотром деда, державшего внучку в строгости. В селе девушка слыла "белой вороной": была нелюдима, избегала гулянок, а вместо танцев всё больше к книгам тянулась. С Колькой виделась в основном дома. Бывало дед оставлял их наедине, но ненадолго. Глядя на мёртвого жениха, Варя на вопрос о последней с ним встрече не смогла выдавить и слова. Игнат поспешил ответить за неё: " Кажись, в субботу повечеру заходил. Больше мы его и не видали-то". Проверить его слова было непросто - старик всегда стоял на своём крепко. Оставалась Дуська-проныра. Эта баба, казалось, видела сквозь стены и слышала даже то, о чём в избах шептались под одеялом. Далее Кузьмич переключился на Клавдию. Он знал наперёд, что продавщица каждое воскресенье, без исключений, подбивает недельную выручку. Бывает, задерживается в сельмаге и за полночь. А уже в четыре - пять утра за ней заезжает водитель - везти деньги в РайПО. Могла ли Клавка в эту ночную пору встретиться с Колькой и расправиться с ним? Вероятно. Только не верится, что сумела всё провернуть сама. Может, кто со стороны помог? Вот только кто? Вопрос. И почему Кузякин собирался увезти Клавку именно в Ленинград? Чертовщина какая-то!.. На этом месте Кузьмича сморило. Он так и уснул прямо за столом, уткнувшись носом в свои бумаги.

Когда за стеной, в кабинете председателя, затрезвонил телефон, капитан вскочил, как по тревоге. Закряхтел, расправляя затёкшую спину, взглянул на часы и ужаснулся. Шесть утра - это означало - рабочий день давно начался. Председатель уже в поле. На звонок что-то коротко ответил счетовод Егор Степанович и снова привычно защёлкал костяшками счёт. Кузьмича вдруг осенило: как же он мог упустить, что счетовод, как и Кузякины, тоже не из местных! Могли "земляки" ещё при жизни Силантия сговориться. Егор Степанович - эвакуированный в наши края в сорок первом из блокадного Ленинграда. Вот она - ниточка между Колькой и Клавкой! Бузыкину был неприятен этот интеллигент, бывший бухгалтер. Хотя, судя по анкете, горя тот хлебнул с лихвой: из семьи никто не выжил, ленинградскую квартиру разбомбили, возвращаться после войны было некуда - вот и осел в Гуськово. На фронте счетовод не был, получил "белый билет" по здоровью. Но Кузьмич в болезни не верил и про себя честил его не иначе, как "тыловой крысой". На фоне личной неприязни к бухгалтеру он тут же вспомнил о недавнем, прогремевшем на всю страну, "Ленинградском деле" - чистках партийной верхушки в городе. В голове быстро сложилась схема: счетовод - зачинщик, Клавдия - сбытчица, а Колька при них - на посылках. Мотив убийства простой: парень решил выйти из дела, затребовал долю побольше и пригрозил доносом. Счетовод целыми днями в конторе - никто о нём ничего толком не знает. А ведь он вполне мог по-тихому устранить Кольку ночью. Тщедушный он только больно, близорукий... А если дело куда серьёзней? Зачем ему лишний свидетель вроде Клавки? Продавец - человек публичный, всегда на виду, её склад ревизоры проверяют. А счетовод сам ключи от весовой держит. Ему проще с одним пацаном сговориться, чем с бабой делиться. Сбывали ворованное либо барахольщикам в районе, либо бандитам в лесной "схрон". И убрал парня не своими руками, а бандитскими. Да, если Клавку из этой цепочки исключить, тогда всё сходится. И слова Колькины по пьяни, что разбогатеет и увезёт её в Ленинград, теперь обретали смысл. Видать, ещё счетовод парню голову красивой жизнью вскружил, а сам использовал как пешку. Эта версия показалась Бузыкину самой верной, и он решил сразу "прощупать" ленинградца.

Кузьмич оделся по форме, поправил портупею и шагнул в соседнюю комнату. Сидел Егор Степанович прямо напротив стола председателя, под неусыпным взором вождя, чей портрет в массивной раме занимал почти всю стену. Услышав шаги за спиной, счетовод не обернулся, лишь рука его на мгновение замерла над счётами.

- Здорово, Степаныч! Чо, всё корпишь без перерыву-то?

Степаныч тяжело вздохнул, потёр близорукие глаза под очками и медленно развернулся к посетителю.

- А, это вы, капитан... - тихо проговорил он, не пытаясь скрыть усталости. - Разбудил я вас, верно? Район с шести утра на проводе, отчёты по сенокосу требуют.

- Вовремя разбудил. У меня ноне дел тоже невпроворот, - Кузьмич присел за свободный стол председателя и спросил, глядя в упор на бухгалтера: - Про Кольку-то Кузякина, поди, уже в курсе?

- Как не в курсе? Контора только об этом и гудит! Прискорбное событие - в таком молодом возрасте и такая нелепая кончина.

- Нелепая? - Кузьмич прищурился, подавшись вперед. - Сам-то чо думаешь, несчастный случай? Аль чо посерьёзней приключилось?

- Некогда мне думать, Яков Кузьмич. Голова цифрами забита и днём, и ночью. Вы человек в розыскном деле опытный, вам и положено на эту тему размышлять. А у меня государственный учёт: любой промах может жизни стоить.

- Сдаётся мне, Степаныч, что и Кольку за промах кто-то жизни лишил. Кто-то из наших, кто за шкуру свою задрожал, да следы заметать кинулся. Нешто не так?

- Из наших?.. Если вы на меня намекаете, то зря. В деревне я для всех "чужой". А все мои следы - вот они, в чернилах да в отчётах. И между прочим, с честью не одну ревизию прошёл, - голос счетовода прозвучал обиженно и вместе с тем с достоинством.

Кузьмич аж крякнул, взбесившись от такого вежливого спокойствия. Ему почудилось в этих словах скрытое издевательство - мол, ты, капитан, в бумажках-то ничего не смыслишь, куда тебе против бухгалтера. И тогда он вывалил напрямую:

- Ну, в чернилах и утонуть можно, как и в реке, куда твои подельники-бандюки Кольку сбросили. Ток тело-то всплыло, так и правда всплывёт, не сомневайся! И схрон ваш в лесу тоже найдётся!

Счетовод замер, глотая воздух, и посмотрел на капитана с немой оторопью, словно столкнулся с явным безумием.

- Вы верно газет начитались про шпионов, - выдавил он дрожащим голосом. - Мерещится заговор там, где его нет. Вы мне доказательства представьте, иначе я буду жаловаться на ваши голословные обвинения.

- Жалобиться будешь? Пиши, Степаныч, бумага всё стерпит. А доказательства я тебе добуду.

Капитан резко развернулся и, хлопнув дверью так, что портрет вождя на стене вздрогнул, вышел на крыльцо. Нервно чиркнул спичкой об косяк, затянулся самосадом и увидел Макарку.

- Здравствуйте, Яков Кузьмич! Вчерась повечеру заходил к вам - крепко дремали, не стал будить. Так и сам-то я уж ног не чуял, зато гляньте, чего надыбал...

- Здорово, коль не шутишь! Ишь, как раздуло тебя, паря, на солнце-то! Ажно рожа запеклась. Ну показывай, чего там у тебя.

Макар осторожно выудил из кармана галифе тряпицу, развернул на ладони. Внутри лежал сухой, треснувший от жары тёмный комок.

- Вот. Выше заводи нашёл, аж за изгибом реки. Аккурат там, за перелеском, где подходы и тропки к реке с деревни-то не видать. У воды, на сухом галуне присохло.

Кузьмич наклонился, потыкал находку жёстким прокуренным пальцем.

- Торфяной коржик... Откудова на Каменке черни такой взяться? Тут берег - голый камень, чисто вылизан. А этот - из лесных болотистых мест притащен.

- И я про тож смекаю! - Макар перевернул "коржик" изнанкой кверху, подставив под солнце. - Так душегуб-то корячился, что пятками в камни вжимался, чтоб в воду его столкнуть. Вот из-под каблука-то замаска эта и выскочила. Спрессовало её весом, как в тисках, да к горячему валуну приварило.

Кузьмич замер, разглядывая чёткий оттиск пяти берёзовых шпилек.

- Гвозди, значит... Пять дырков квадратных, и в двух в рядке не хватает - вылетели. Это ж клеймо-то готовое! В Гуськово на таких гвоздях сапоги-то носят единицы. Старики всё больше берегут, довоенного пошива из справной хромки. У Кольки-то, я приметил, новые яловые сапоги были, на резине - такие в прошлом годе лучшим косарям в сельпо выдавали, чтоб по росе ноги не били... А ты молодец, Макарка, настоящий следопыт! Не ожидал от тебя такой хватки. Я улику-то в сейфе у себя схороню, от греха подальше. Сам, покамесь народ в поле, по сеням да по завалинкам пошарю. Глядишь, где и притаилась старая хромка-то. А ты на покос иди, как раз к обеду поспеешь. Мужики отдыхать сядут, обувку скинут - ты в лица-то им не пялься, подошвы глазами ешь. Ищи те, что со слепком твоим совпадают. И у баб заодно проверь, кто в сапогах. На всяк случай-то...

Макарка ушёл, а Кузьмич вернулся в сени сельсовета, вытянул из-под лавки уличные сапоги счетовода и выставил их на свет. С одного взгляда на подошвы стало ясно: такие сапоги в жизни не выдали бы тот рыхлый торфяной "коржик". Там была заводская резина с чётким клеймом, а не дедовская кожа на берёзовых шпильках. "Оно и понятно, - рассудил Кузьмич, - не сам он Кольку-то порешил. Сообщник за него грязное дело справил. Как он теперь без посыльного связь-то с ним будет держать? Надо бы проследить, хотя затаится хитрый лис на время, напужался..."


В разгар сенокоса "пустая" деревня - идеальное время для тихого сыска. Кузьмичу не хотелось верить, что Кольку убил кто-то из своих, деревенских, но и это подозрение следовало проверить. Участковый начал обход от сельсовета. Заходил в каждый двор, высматривая следы интересовавшей его пары сапог. Иногда он останавливался у колодцев освежиться. Встречая в теньке немощных стариков и инвалидов, неспешно беседовал с ними "за жизнь", незаметно выспрашивая: кто что видел, кто что слышал... До сумерек он обошёл почти все избы, но не нашёл ничего путного, так же как и Макарка. Досадуя на топтание на месте, капитан отправил сержанта в "ночной дозор" - присмотреть место для засады и проследить за счетоводом, а сам выдвинулся в "разведку" до Дуськи. Зная, что хозяйка вернётся с сенокоса лишь затемно, Яков Кузьмич успел заглянуть к себе - скинуть дорожную пыль и переодеть свежую гимнастёрку.

Капитан гулко постучался в Дуськину дверь: "Хозяйка! Дома чи нет?" Дождавшись отклика, прошёл в горницу. Окинул её беглым взглядом - белёная печь, гора подушек под кружевами, фото покойного мужа над кроватью... - и сразу заметил, что бригадирша уже навеселе: в избе стоял густой дух ягодного вина. Раскрасневшаяся Дуська засияла маслеными глазами:

- Ой, наконец-то, никак сам уполномоченный до меня пожаловали! А то ж я замаялась совсем, ожидаючи-то... Присаживайся. Наливочки моей отведаешь, аль чо покрепше?

- Дуся, с огнём играешь! - осадил Кузьмич. - Я при исполнении.

- И чо? Стрельнёшь? - басовито гоготнула бригадирша.

- Надеюсь, до этого не дойдёт. Забыла, чай, обещанное слово-то?

Дуська, совсем обнаглев, подошла к нему вплотную, задев пышной грудью пуговицы гимнастёрки. Глянула снизу вверх, обдав хмельным жаром:

- Сначала романтизьму малёхо, жуть как охота... А то ишь заладил: слово, да слово! Чо ты всё ровно каменный, чи не живой? Глянь, каков орёл - в сорок пять мужик-то в самом соку, а ты всё бобылём кукуешь!

Внутри у Кузьмича ёкнуло - мужское естество невольно отозвалось на близость горячего бабьего тела. Но капитан вовремя сдержался, а дай он слабину - Дуська завтра же "разнесёт" его авторитет по всей деревне. Чтобы не обидеть хозяйку и развязать ей язык, он решил пойти на попятную - выпить вместе с ней, выудить нужное и по-тихому смыться.

- Ладно, Дуся, угощай для начала-то. Ток чур: по одной - и к делу.

Дуся расцвела. Они уселись за стол, и хозяйка щедро плеснула в кружки густого ягодного. В задушевной беседе выяснилось, что в воскресенье утром Варька разругалась с Колькой и прелюдно отвесила ему затрещину. Вечером, когда молодёжь угомонилась, она видела, как тот шарахался по деревне. Подался было до Клавки, но вдруг на полпути повернул к реке... На вопрос о сапогах Дуська припомнила: такие донашивает Ванька-хромоножка, да многие парни из безотцовщины, ну и пара старожилов вроде Игната. Получив всё, что нужно, Кузьмич заверил совсем захмелевшую Евдокию, что заглянет ещё, а пока ему надо спешить - завершить важное дело.

Было глубоко за полночь, когда Кузьмич вышел от Дуськи и побрёл к себе, обдумывая по дороге новости. Получалось, дед Игнат соврал, будто видели они с Варькой Кольку последний раз в субботу. Может, и не лгал нарочно - спятил старый, хотя на память пока не жаловался. Скорее всего затаил про воскресный скандал, чтоб не подвести внучку под лишнее подозрение. А сапоги его проверим, так же, как и у Ваньки. Мог Макарка и не разглядеть на сенокосе как следует подошвы под свежей "зеленкой", что к ним налипла. Ток не мог Ванька и у бабы Нюры ночевать, и на покос поспеть, а между тем и тем до дальнего берега сбегать, где "коржик" нашёлся. Разве ток Нюра племяша выгораживает. Но откудова ей знать про гибель Кольки в ночь на понедельник? Бузыкин поймал себя на попытке оправдать земляков в надежде, что с Колькой расправился чужак. На подходе к сельсовету он увидел тусклый отсвет в окне жилой каморки счетовода. Ленинградец ещё не спал. "Пошто не спится-то? - зло подумал Бузыкин. Али думу какую чёрную затаил?" Рядом в кустах послышался шорох. Участковый напрягся и по привычке схватился за кобуру. Из зарослей высунулась странная фигура, точь-в-точь леший:

- Товарищ капитан, я тут... - это был Макарка при полной маскировке - с лиственной вязанкой прутьев на голове.

- Фу ты, чертяка! - Кузьмич сплюнул под ноги. Он совсем не ожидал, что помощник так расстарается.

- Докладываю: выходил он до ветру, пожрать на крыльцо... А ещё прямо во дворе-то, в старом ведре бумажки палил! - зашептал Макарка.

- Ишь, гад... Поди двойную бухгалтерию свою палит, концы в огонь прячет, - процедил сквозь зубы капитан. - За бумаги с него уж поутру спрошу. Отбой, сержант! Завтра к восьми подходи, пойдём крайние избы шукать.

Кузьмич долго ворочался, прислушиваясь к звукам за перегородкой у счетовода. Чуть свет, не выспавшийся и хмурый, как туча, он зацепил бухгалтера возле рукомойника.

- Думал не приметил я, как ты вчерась бумаги жёг?

- Так я всегда расчётные черновики жгу. Положено так, чтобы в чужие руки не попали - время суровое. Вы просто раньше за мной не приглядывали, вот и не замечали. Вы лучше за порядком следите, а за финансовую часть я сам перед районом отвечу. Дайте умыться, работать пора.

У Кузьмича заиграли желваки, но крыть было нечем - против казённого порядка не попрёшь. Он молча отступил и нервно закурил в сторону, поджидая Макарку. Тот явился минута в минуту, точно по уставу. Они двинулись к реке, где, начиная с середины деревни, разбили между собой оставшиеся избы и разошлись по улицам. Макарка вызвался идти дальним путём, потому Кузьмич первым добрался до крайнего дома Колчиных, стоявшего ближе всех к берегу Каменки. Участковый поднялся на крыльцо и коротко стукнул в косяк. Тишина. Потянул кольцо - незапертая дверь поддалась с сухим скрипом. В прохладе сеней пахло старой овчиной и пылью. Кузьмич замер, привыкая к тени, и сразу глянул под лавку. Сапог деда Игната там не оказалось. Место было чисто выметено, и лишь в щели половиц чернела крохотная торфяная крошка, которую пропустила метла. В груди неприятно кольнуло. Он тяжело вздохнул, стараясь отогнать дурные мысли, и только тогда негромко окликнул:

- Хозяева, есть кто живой?

Не услышав ответа, прошёл в горницу. Изба Колчиных отличалась от соседских: на окнах белели крахмальные занавески, а на подоконнике высилась стопка книг - по тем временам редкая роскошь. Варя сидела за широким столом, как каменная, разглядывая карточку в альбоме, где они с Колькой вдвоём на последнем первомайском празднике. Капитан снял фуражку и, поздоровавшись, выразил сочувствие. Варя медленно, словно через силу, повернула к нему своё осунувшее лицо:

- Здравствуйте, Яков Кузьмич. Проходите, коли с добром. Садитесь... Когда уж Кольку-то заберёте из морга? Схоронить бы по-человечески.

- Не поспел доктор сразу-то, один на весь район бьётся. Неделю спросил, чтоб тело обождало, пока во всём разберутся. Потерпи ещё чуток-то.

Варя нервно перевернула страницу альбома.

- А где дед-то? - осторожно спросил Кузьмич, подсаживаясь рядом.

- Так исчезла дедова карточка, где он ещё молодой...

Кузьмич жалостливо посмотрел на неё: "Бедная девка, с горя-то всё путает".

- Да нет, Варюша, я не про карточку. Куды дед-то сам пошёл?

- Председатель велел нам завтра на покос выходить, итак несколько дней для горестного передыху дал, хоть и не жена-то я Кольке была... И дед, улучив момент, за грибами пошёл.

- Какие грибы в сухостой-то?

- В низинках, в леске у болотца растут: маслята, да обабки встречаются. Дед места-то знает. Обещал засветло возвертаться.

Капитан не стал дожидаться Игната, не хотел учинять ему при Варе дознание с пристрастием. На прощание попросил девушку передать деду, чтоб тот сразу по приходу зашёл в сельсовет, якобы по важному делу к председателю.

Макарка уже подходил к дому Колчиных, где они договорились встретиться, и Кузмич выложил ему худые вести.

- А я говорил! - вскинулся сержант. - Дед-то, поди...

- Смышлёный ты парень, гляжу, и до нашего дела охочий. А чо, ежели я тебя насовсем к себе в подспорье у председателя похлопочу? Зашиваюсь один, почитай, полтора десятка деревень на мне висит.

- Так я шибко охотно, коль выгорит! - глаза Макарки заблестели от радости.


Дед, как и подобало, немедля явился к председателю. Не застав того в конторе, зашёл до участкового - справиться, зачем Матвеич его кликал. Там Игната уже ждали.

- Заходь, Игнат. Обожди трохи, скоро сам будет. Сядай на лавку-то, - капитан указал на место рядом с сержантом, которому втихаря подмигнул: глянь, мол, та самая хромка. Вышел из-за стола, якобы разминая отёкшие ноги, похлопал ладонью по голенищу сапога: - Целый день в жару в сапогах-то умаешься. А у тебя, дед, гляжу, сапоги старые, зато справные! Да хром-то настоящий, нога в ём дышит, нечета нонешней кирзе. А подошва-то, неужто всё на берёзовой шпильке держится?

Дед, довольный вниманием, закинул ногу на колено, выставляя подметку к самому свету:

- Дак чо ты, Кузьмич, хром-то он хром, но годы своё берут. Вишь, шпильков ужо не хватать, выпали, туды ж их заклятых.

Участковый наклонился к самой подошве и начал жадно сводить дырки:

- Ишь ты... Ну, выпали, дело-то житейское. Ток след больно приметный, ни с каким другим не спутаешь. - Кузмич открыл сейф и достал оттуда "коржик", завернутый в тряпицу. - Накось, примерь-ка, Макар.

Макарка быстро нагнулся и приложил "коржик" к подошве деда. Отпечаток подошёл, как родной - шпилька в шпильку, дырка в дырку.

Дед насторожился и поспешил припрятать ногу под лавку, но капитан уже сурово подводил итог:

- Так вот, Игнат... След твой приметный на месте преступления найден, там, где ты с Колькой-то расправился.

- Дак и где ж место-то? - заюлил глазами дед.

Дождавшись кивка капитана, сержант уточнил место находки.

- Дак ясень пень! - раздухарился Игнат. - Я там в леске, в низинках у реки-то завсегда и грибы собираю, и к воде опосля спускаюсь - от духоты спасаюсь. А быват и рыбалю. Заводь там сразу у берега глубокая - самое место для клёва! Мог и наследить-то.

- Да кто те запретит... просто стоя на сухом камне али присев на корточки у воды, след на торфу не оставишь - в пыль рассыпется. Чтобы "коржик" такой спёкся, нужно упереться всей натугой, что ты и сделал, когда Кольку в заводь спихивал. Ток я всё в толк не возьму, как там Колька оказался. Место-то безлюдное.

Дед, пытаясь укусить Кузьмича, съязвил:

- Дак у него и спросите, - и тут же почуял, что попался.

- Ну, дед, выкладывай всё начисто, как дело-то было! А ты, Макар, пиши протокол: кратко и по сути. Не тушуйся, ежели чо, опосля поправлю.

Игнат тяжело вздохнул:

- Ладно, Кузьмич, твоя взяла... Пошёл я в воскресенье в ночную рыбалить, путь-то я завсегда через лесок срезаю... Почём, не знаю, чо за мной Колька-то увязался, мож, подглядеть хотел моё место заветное. Побранились мы из-за Варьки у самой воды-то... Токо он первый начал: цапнул меня за грудки, я его и отпихнул от себя, да видать со злости-то силы не рассчитал. Он сапогами-то - ширк! - и навзничь пошёл. И затылком аккурат о камень, чо из воды торчал, расшибся. Замер я, дурак старый, гляжу, а он в омут сполз и в быстрину зараз пошёл... Испужался, скажут - нарочно извёл. Вот и смолчал.

Игнат умолк и, ссутулясь, виновато опустил глаза. Кузьмичу было жаль старика. Он долго смотрел на него, будто взвешивал каждое слово на невидимых весах. Наконец, обернувшись к помощнику, сказал:

- Вроде не врёт старый - упёрся ногами, когда Кольку-то от себя пихал, вот "коржик"-то и выдавил. Пиши, Макарка: потерпевший первый кинулся, а подозреваемый отбивался. - Кузьмич замолчал, потянулся за кисетом и тяжело добавил: - Токо, дед, статья тебе всё одно светит. Сто тридцать девятая - "Убийство по неосторожности". Тут уж, как карта ляжет: или срок в три года впаяют, или, ежели легко в суде отделаешься, исправительные работы здесь у нас в колхозе назначат, но без учёта трудодней.

Капитан резко отодвинул стул, поправил ремень и кивнул деду на дверь:

- Ладно, Игнат. Домой тебе сейчас нельзя. Ступай-ка в "холодную" до завтра, а поутру в район отправим, к следователю.

- А как же Варька-то? - голос деда сорвался на сиплый шёпот.

- Варьку я сейчас тебе не дам. Нельзя ей враз-то, не выдюжит... А ты, Макарка, дуй к девке-то. Подготовь сперва к страшному известию. Потолкуй по-свойски, не пужай зряшно. Да гляди у меня - избу не оставляй! Сночуешь там, на лавке, чтоб с собой чо не сотворила-то. А на рассвете пущай деду в дорогу вещи какие соберёт, да поесть чего. Приведёшь сюды, нехай простятся наедине-то в "холодной".

Дед Игнат ничего не ответил и понуро побрёл к выходу. А Кузьмич шепнул Макарке:

- К Варьке-то приглядись. Душа у неё светлая, из таких девок жёны добрые выходят.

Макарка привёл Варю на рассвете. Он бережно придерживал девушку за локоть, и сам нёс собранный для деда узелок. Кузьмич, ожидающий на крыльце, глянул на Варю: лицо у девки почернело за ночь, остались одни глаза. Участковый молча спустился к пристрою и загремел ключами.

Варя шагнула в сырую темень подвала. В углу на низком топчане она увидела жалкого сгорбленного старика.

- Деда... - прошептала Варя и тут же расплакалась.

Игнат усадил внучку рядом и приставил палец к губам:

- Т-с... Полно реветь, слушай да не перебивай. Душу надо облегчить... грехи на мне тяжкие.

Игнат замолчал, собираясь с духом. В глухой подвальной тишине поплыли тени его далёкого прошлого:


Шёл пятнадцатый год. Игнату, как единственному кормильцу в семье, дали отсрочку от службы. В лесу, под Гуськово, он - молодой охотник, наткнулся на бойню: лихие люди и конвой перебили друг друга из-за царского золота, что на Урал от наступавшего германца везли. Кругом разруха, голод - вот и попутал бес - упёр он с обоза один пудовый ящик, отволок на версту и прикопал. С тех пор и маялся страхом. Жену, детей схоронил, а тайна всё жгла. Лишь в крайнюю нужду доставал он по монете, сдавал в районе верному скупщику. На те деньги и внучку поднимал. Баловал иногда подарками, говорил - на выручку со шкурок куплены. С появлением Кузякиных в деревне почуял неладное, но тешил себя мыслью: мерещится дурное с перепугу, не иначе. И до последнего момента понять не мог, что Колька возле Вари из-за "схрона" кружил, пока тот ему доносом не пригрозил. Потребовал вернуть "своё". То, за что отец его тюрьмы и ссылки прошёл. Тут всё и вскрылось: не приметил тогда впопыхах Игнат - один из охраны ещё дышит. Выжил Силантий и на всю жизнь запомнил лицо вора.


Дед шумно выдохнул, прижал к себе Варю и зашептал: "Перепрятал я всё по-тихому, из лесу-то к реке натаскал. В горшки ссыпал да в песок зарыл под валун. Тот самый, на котором ты завсегда сидела, когда рыбалили вместе. Там-то Колька меня и прищучил, выследил, туды ж его заклятого... Смекнул я, чо не ты ему нужна-то, а злато. Хотел ему всё отдать, пущай теперича сам мается! Но ведь загуляет парень-дурак, накроют его, и сдаст ирод. А ты прицепом пойдёшь. Сгребут под одну гребёнку и разбираться не станут. Не оставил он мне хода иного, девка. Присел у валуна-то, а я его сзади и пришиб камнем насмерть. Прости грешного! Некому мне боле, окромя тебя - души чистой - покаяться-то. Исповедь тебе доверил, ноне и помирать не страшно. По Кольке-то не тужи шибко, не стоит он слёз твоих. Сыщется, поди, честный-то парень, кой в обиду тебя не даст... Пора тебе... Ступай, сердешная, с Богом!"

----------

*голбец - подполье в крестьянской избе