# Костяной рассвет

Дарион Наверное

Пишу свою первую в жизни книгу... Дайте оценку есть ли смысл продолжать ?

## Глава 1. Конец и начало


1.1. Последний свидетель

За три дня до смерти Дарион перестал различать время.

Морфий размыл границы реальности, превратил часы в бесформенную серую массу, пронизанную редкими вспышками боли. Он висел в этом киселе, как муха в янтаре - не живой, но ещё и не мёртвый, застывший в промежуточном состоянии, где единственным ориентиром служило окно. Точнее, то, что за ним.

Там была бетонная стена. Серая, в подтёках, с паутиной трещин, расходящихся от ржавого кронштейна. Кронштейн держался на двух болтах - один ещё крепкий, второй наполовину вырванный, и Дарион в редкие моменты прояснения думал о том, что этот кронштейн - как он сам. Держится из последних сил на одном болте, а второй уже сдали нервы, мышцы, внутренние органы.

Он мог бы пересчитать трещины на стене. Мог бы, если бы захотел. Но желания не было. Желаний вообще больше не осталось - только тяжесть в животе, тупая и постоянная, и сухость во рту, которую не снимала никакая вода.

Медсестра приходила трижды в день - или ему казалось, что трижды. Меняла капельницу, проверяла показатели, говорила что-то ободряющее. Он не слушал. Слова были пустыми, как и всё остальное. Врачи давно перестали врать про выздоровление - теперь они просто поддерживали функционирование. Не жизнь, а именно функционирование. Сердце бьётся, лёгкие дышат, анализы показывают цифры. С точки зрения больничной бюрократии - пациент жив. С точки зрения Дариона - он уже умер, просто забыли отключить оборудование.

Родственников у него не было. Мать умерла пять лет назад от инсульта - быстрого и почти милосердного по сравнению с тем, через что проходил он сам. Отец ушёл ещё раньше, когда Дариону было двенадцать, и оставил после себя только фамилию и пару фотографий, которые Дарион хранил в ящике стола на съёмной квартире. Теперь эти фотографии, наверное, выбросят вместе с остальным хламом.

Друзей? Приятели по работе - мелкие клерки в страховой компании, где он просидел восемь лет, - приходили пару раз в самом начале. Принесли апельсины, которые ему были запрещены, и журнал с кроссвордами, на которые у него уже не было сил. Потом перестали. Жизнь продолжалась, и у них были свои дела, свои проблемы, свои здоровые тела, не пожираемые изнутри мутировавшими клетками.

Он не винил их. Он вообще никого не винил - только саму вселенную, устроенную настолько несправедливо, что двадцатидевятилетний парень, который никому не сделал зла, лежит сейчас и разлагается заживо, пока где-то там, за бетонной стеной, люди бегают, смеются, женятся, ссорятся и делают всё то, на что у него уже никогда не хватит времени.

Мысль о времени заставила его открыть глаза. Потолок был белым. Трещина в углу - он заметил её месяц назад и с тех пор наблюдал, как она растёт. Медленно, миллиметр за миллиметром, она ползла от вентиляционной решётки к центру палаты. Когда она достигнет светильника - он уже, наверное, не увидит.

Эта мысль была почти забавной. Почти.

Дарион закрыл глаза и позволил морфию снова утянуть себя в серую муть.

________________________________________

Следующие три дня прошли в бреду. Ему снились странные вещи - то он стоял на краю огромной чёрной пропасти, и кто-то звал его из глубины, то брёл по бесконечному полю, усеянному костями, и знал, что среди этих костей есть и его собственные. Он просыпался в холодном поту, пытался позвать медсестру, но голос не слушался - из горла вырывался только сип.

А потом наступил последний день.

Он понял это сразу, как только очнулся. Что-то изменилось. Не в палате - палата была той же. Изменилось что-то внутри. Боль, которая была его постоянным спутником последние полгода, вдруг отступила, но это не принесло облегчения. Напротив - Дарион почувствовал ледяной холод, поднимающийся откуда-то из живота и растекающийся по всему телу, как ртуть по сосудам.

Он попытался позвать медсестру - но теперь сип не вышел вообще. Грудная клетка отказывалась двигаться.

Вот оно. Конец.

В обычных книгах и фильмах люди в этот момент видят свет в конце туннеля, или своих умерших родственников, или проносящуюся перед глазами жизнь. У Дариона не было ничего из этого. Только паника - чистая, животная, не связанная ни с какими высокими материями. Ему было страшно. Просто страшно. Как кролику, попавшему в капкан. Как рыбе, выброшенной на берег.

Он хотел жить.

Впервые за долгие месяцы апатии и депрессии он по-настоящему, отчаянно хотел жить - и именно в этот момент жизнь уходила из него, как вода сквозь пальцы.

Сердце сбилось с ритма - и застучало часто-часто, словно пытаясь наверстать упущенные удары. В ушах зашумело. Перед глазами поплыли цветные пятна.

Я не хочу... Я не успел... Я ещё...

Последней связной мыслью было удивление. Огромное, всепоглощающее, почти детское удивление червя, которого раздавили сапогом. Разве так должно заканчиваться? Разве МОЯ жизнь, МОЁ сознание, МОЁ "я" может просто исчезнуть - как лампочка, которую выключили щелчком? Как будто ничего и не было?

А потом свет погас, и вместе с ним исчезла боль, страх, удивление - всё.

Осталось только ничто.

________________________________________

1.2. Ничто и Архивариус

Ничто было абсолютным.

Поначалу Дарион не осознавал даже собственного существования. Он был точкой - не геометрической, а метафизической, лишённой координат, массы, объёма. Сгустком чистой воли, подвешенным в бесконечной пустоте, где не было ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства.

Сколько это длилось - секунду или тысячелетие - он не мог бы сказать, потому что само понятие "длилось" здесь теряло смысл. Здесь не было процессов. Не было изменений. Была только абсолютная, кристаллическая статика - и крошечная искра осознания внутри неё.

А потом пришёл голос.

∙ Фиксация завершена.

Он не прозвучал - он возник прямо в сознании Дариона, как строка кода, вписанная в его психоматрицу. Без интонаций, без тембра, без пола. Абсолютно нейтральный, как сообщение операционной системы.

∙ Субъект. Энтропийный след зафиксирован в секторе 7-Омега. Причина прекращения биологических функций: неконтролируемая клеточная мутация. Срок жизни в последней итерации: двадцать девять стандартных циклов. Статус: расходный носитель.

Дарион - теперь уже не тело, а просто сгусток осознания - попытался ответить. Рта не было, гортани не было, но мысль сформировалась сама, как будто само пространство вокруг него требовало реакции:

∙ Кто ты?

∙ Архивариус сектора 7-Омега. Функция: обработка, сортировка и распределение энтропийных следов.

∙ Я умер.

Это была не мысль - это была констатация факта. И впервые за всё время Дарион почувствовал нечто вроде облегчения. Он всё ещё существовал. Он не исчез. Значит, что-то там, за порогом смерти, всё-таки было.

∙ Констатация верна. Текущее состояние: дезинтегрированная психоматрица. Биоматериал утилизирован в соответствии с локальными протоколами.

∙ А где свет? - мысль была почти жалобной. - Где туннель? Где... что-нибудь?

∙ Побочные нейрохимические иллюзии умирающего мозга. К данному состоянию не применимы. Ты более не обладаешь мозгом. Ты - информация.

Пустота вокруг Дариона начала меняться. Нет, она не стала светлой или тёмной - она стала структурированной. Он вдруг ощутил, что находится внутри колоссальной, непостижимой сети. Мириады нитей - серебристых, полупрозрачных, пульсирующих - протянулись во всех направлениях. Нити сплетались в узлы, развязывались, перетекали друг в друга, и в этом движении была чудовищная, бюрократическая бесконечность.

А прямо перед ним - если слово "перед" имело смысл в этой геометрии - сформировалось нечто. Контур, сложенный из тех же нитей, но более плотный, более организованный. Фигура, напоминающая человеческую, но лишённая черт, лишённая деталей - только силуэт, внутри которого бесконечно сворачивались и разворачивались узелки информации.

Архивариус.

Существо не было злым. Оно не было добрым. Оно было функцией - такой же безличной и неотвратимой, как гравитация или энтропия. Дарион чувствовал это с абсолютной ясностью. Архивариус не испытывал к нему ни интереса, ни сочувствия, ни презрения - только тот минимальный объём внимания, который требовался для выполнения протокола.

∙ Субъект идентифицирует себя как "Дарион", - продолжил голос. - Волевой индекс: выше базового. Потенциал развития: не раскрыт. Применима директива о праве выбора.

∙ Выбора? - искра надежды вспыхнула в дарионовом сознании, как спичка в тёмной комнате. - Я могу вернуться? В своё тело?

∙ Невозможно. Биоматериал утилизирован. Доступные опции: Опция первая - Реституция. Растворение психоматрицы в Первичном Поле. Аналог: абсолютный, вечный покой без самосознания. Опция вторая - Реинкарнация с прогрессией.

Слова повисли в пустоте. Дарион цеплялся за них, как утопающий за соломинку.

∙ Что значит "с прогрессией"?

∙ Перемещение психоматрицы в новый носитель в одном из кластеров Магической Реальности. Условие: стартовая форма носителя соответствует минимальному уровню иерархии избранного кластера. Для кластера "Магическая Реальность Бета-Семнадцать" низшая совместимая форма - скелет-рекрут, нулевой ранг.

Скелет.

Слово отозвалось в сознании Дариона гулким, ледяным эхом. Не человек. Не зверь. Не эльф, не орк, не какая-нибудь экзотическая раса из компьютерных игр. Просто скелет - ходячий набор костей, низшая форма нежити, расходный материал в любой фэнтези-вселенной. Он читал такие книги. Он знал, что скелеты - это те, кого герои крошат десятками на первых страницах, не замечая и не считая.

∙ А если я не соглашусь? - мысль была осторожной, нащупывающей границы.

∙ Автоматическая активация Опции первой. Покой. Растворение.

Перед Дарионом встал выбор, и он впервые за всё своё посмертное существование ощутил всю тяжесть этого слова.

Покой. Вечный, абсолютный. Без боли, без страха, без надежды, без разочарований. Просто небытие. Сладкое, уютное, манящее небытие, в котором нет ничего - но именно это "ничего" и было самым страшным. Потому что всю свою жизнь Дарион был никем. Серая школа, серая работа, серая болезнь, серая смерть. И вот теперь ему предлагали окончательно поставить на этом точку. Признать, что он - ничто, и с готовностью этим ничем стать.

А второй вариант?

Скелет. Жалкий, слабый, наверняка презираемый всеми. Но - существующий. Могущий двигаться, думать, действовать. Могущий, чёрт возьми, хоть что-то изменить в своей никчёмной судьбе.

Где-то в глубине его развоплощённого сознания зашевелилось чувство. Древнее, как сам мир. Не героизм, не жажда приключений, не благородное желание исправить ошибки прошлого. А чистая, незамутнённая, отчаянная злоба. Злоба на рак, на больницу, на бетонную стену за окном. Злоба на вселенную, которая дала ему жизнь только для того, чтобы так по-издевательски её отобрать. Злоба на самого себя - за то, что прожил двадцать девять лет и не оставил после себя ничего.

Он не хочет покоя. Он не заслужил покоя. Он заслужил шанс - любой, даже самый уродливый, даже самый ничтожный. Потому что шанс - это возможность. А возможность - это то, чего у него никогда не было по-настоящему.

∙ Я выбираю второй вариант, - произнёс он мысленно так твёрдо, как только мог.

Нити Архивариуса вспыхнули холодным светом. Если бы Дарион мог видеть, он бы зажмурился. Но глаз у него не было - и свет проникал прямо в его психоматрицу, обжигая и выворачивая наизнанку.

∙ Выбор зафиксирован. Начало процедуры перемещения. Предупреждение: сохранность полного объёма памяти не гарантируется. Адаптация к новому носителю сопряжена с высоким уровнем стресса. Вероятность немедленной дезинтеграции психоматрицы после переноса: 62 процента. Желаете продолжить?

Шестьдесят два процента. Почти две трети. Шансы на успех - чуть лучше, чем при подбрасывании монетки.

Дарион вспомнил бетонную стену за окном. Вспомнил капельницу, отсчитывающую время. Вспомнил холод, поднимающийся от живота к сердцу.

∙ Да.

И вселенная схлопнулась.

________________________________________

1.3. Падение

То, что последовало за этим, не поддавалось описанию.

Дарион ощутил чудовищное, всесокрушающее падение - но падал он не вниз, а как будто во все стороны одновременно. Его сознание сжали, свернули в крошечную искру, а затем протолкнули через игольное ушко реальности. На один бесконечный миг он увидел - нет, не увидел, а постиг - устройство мультивселенной. Мириады миров, нанизанных на нити вероятностей, как бусины на бесконечные ожерелья. Он падал сквозь них, пронзая слои реальности один за другим, и каждый слой оставлял на его сознании свой след - обрывки чужих жизней, вспышки чужих эмоций, осколки чужих судеб.

В одном из миров он был воином, погибающим на поле боя с мечом в руке - и эта смерть была славной, но горькой, как полынная настойка. В другом - старухой, умирающей в окружении внуков, и эта смерть была тёплой, но наполненной печалью расставания. В третьем - ребёнком, который так и не родился, и эта смерть была даже не смертью, а просто невозможностью начаться.

Каждая из этих чужих смертей впечатывалась в его психоматрицу, как удар молота по наковальне, и каждый удар выбивал из него частицу прежней личности. Он забывал. Забывал вкус чая с лимоном. Забывал лицо матери. Забывал запах дождя на асфальте. Забывал, как пахли её духи - что-то с ландышем, едва уловимое, что прежде неизменно возвращало его в детство. Забывал мелодию будильника, под которую просыпался на съёмной квартире. Забывал ощущение солнечного тепла на коже - просто тепла, которое не обжигает и не несёт угрозы. Он цеплялся за воспоминания, как утопающий за обломки корабля, но их вырывало у него из рук одно за другим.

А потом падение прекратилось.

Тьма. Снова тьма - но другая. Не та абсолютная, метафизическая пустота, в которой обитал Архивариус. Эта тьма была физической, материальной - холодной, сырой, наполненной запахом камня и тлена. Он не чувствовал этих запахов, но знал о них - так же, как знал о том, что у него больше нет лёгких.

Потому что у него больше не было ничего.

Сначала пришёл холод. Не тот, что чувствуешь кожей на ветру, а структурный, глубинный - пронизывающий сам материал его нового "я". Он ощущал каждую свою кость как отдельный, слегка вибрирующий элемент, подвешенный в желеобразной субстанции магического поля. Связок не было. Мышц не было. Только жёсткая механика суставов, трущихся друг о друга в абсолютной тишине.

Потом включилось зрение. Оно было чужим.

Мир предстал перед ним не в цветах и тенях, а в градациях энергии. Стены - каменные, грубо отёсанные - источали слабое, умирающее тепло, и это тепло окрашивало их в его восприятии в рваный фиолетовый контур. Воздух был нейтрально-чёрным, но пронизанным золотистой паутиной микроскопических магических линий - как нервная система самой реальности. У самого пола клубились ленивые серые завихрения - эманации смерти, осевшие здесь за столетия и десятилетия.

Дарион попытался пошевелиться - и не смог. Команда "поднять руку" привычно ушла в мышцы предплечья. Ничего не произошло. Команда "повернуть голову" - в мышцы шеи. Та же пустота.

Паника запульсировала где-то в глубине его черепа - острая, животная, требующая немедленного действия. Я заперт. Я парализован. Я не могу...

Он заставил себя замереть. Усилием воли - единственного, что у него осталось, - он подавил панику и начал анализировать. Мышц нет. Значит, привычные команды не работают. Но ведь он двигался - двигался, когда падал, двигался, когда формировался в этом теле. Как?

Ответ пришёл откуда-то изнутри - не мысль, а интуитивное знание. Не мышцы. Намерение.

Он просто захотел пошевелить правой рукой - и его правая рука дёрнулась, заскрежетав костью о каменный пол. Он захотел сжать пальцы - и фаланги сомкнулись, царапая друг друга. Он захотел поднять руку перед собой - и костяная конечность медленно, неуверенно, но всё же поднялась в воздух.

Скелетная кисть. Пять пальцев - все на месте, хотя на мизинце не хватало последней фаланги. Кости старые, пожелтевшие, с сеткой микротрещин, расходящихся от суставов. На запястье темнела слабая руна - сложный, многолучевой символ, который, как он интуитивно понимал, служил якорем, связывающим его психоматрицу с этим костяным остовом.

Дарион смотрел на свою новую руку - и переживал самый странный, самый диссоциативный ужас в своей жизни. Память услужливо подсовывала ощущения: вот его живые пальцы стучат по клавиатуре, набирая очередной отчёт. Вот они сжимают горячую кружку с чаем в офисе. Вот они дрожат, удерживая таблетку обезболивающего, которую он пытался поднести ко рту. А теперь перед ним была кость. Просто кость. Без нервов, без сосудов, без кожи.

Я умер, - подумал он снова, и теперь это была не философская абстракция, а осязаемая, физическая реальность. Я действительно умер. И переродился. В скелета.

Потребовалась целая минута, чтобы сесть. Он действовал методом проб и ошибок, посылая намерение за намерением - поднять голову, согнуть позвоночник, упереться руками в пол. Каждое движение сопровождалось таким какофоническим скрежетом, что если бы здесь водились крысы, они разбежались бы в ужасе. Несколько раз он терял равновесие и опрокидывался обратно на каменный пол - кости стучали, как брошенная вязанка дров, и это было почти смешно.

Наконец он сел. Огляделся.

________________________________________

1.4. Склеп

Помещение было небольшим - шагов десять в длину, шагов шесть в ширину. Грубые каменные блоки, покрытые вековой пылью и паутиной - настоящей, материальной паутиной, которую его магическое зрение окрашивало в бледно-голубой. Ни окон, ни дверей в привычном понимании. У одной из стен громоздился завал - огромные валуны и спрессованная порода, след давнего обрушения. Через щели в завале не пробивался свет - значит, либо наверху тоже тьма, либо обрушение слишком мощное.

У противоположной стены открывался проход - узкий, неровный, с оплавленными краями. Не дверь, а скорее пробоина, проделанная чем-то, что двигалось сквозь камень как нож сквозь масло. Из прохода тянуло сквозняком - Дарион не чувствовал его кожей, но видел, как колышутся серые эманации смерти у пола, потревоженные движением воздуха.

А у дальней стены, на грубом каменном постаменте, стояла пустая чаша. Обычная, вырезанная из потускневшего обсидиана. Но энергия вокруг неё дрожала и искажалась, а эманации смерти словно бы втягивались в её глубину, исчезая без следа. Дарион не знал, для чего она, но само её присутствие здесь, в склепе, полном костей и древнего оружия, казалось неправильным, неуместным - как свеча в безвоздушном пространстве.

Чуть поодаль, в груде костей, лежал меч.

Дарион заметил его не сразу. Сначала он подумал, что это просто ещё одна берцовая кость - длинная, тонкая, чуть изогнутая. Но потом разглядел рукоять - обмотанную истлевшей кожей, с простым железным навершием. И лезвие - широкое, зазубренное, покрытое таким толстым слоем ржавчины, что та казалась почти коркой.

Но от меча исходило свечение.

Слабое, едва заметное даже для магического зрения - холодное голубое ядро, оплетённое нитями тьмы. Меч был магическим. Не просто оружием - артефактом. И он ждал.

Дарион поднялся - это заняло ещё одну мучительную минуту - и нетвёрдой походкой направился к оружию. С каждым шагом его движения становились чуть увереннее. Тело - если этот костяной каркас можно было назвать телом - адаптировалось к новому принципу управления. Намерение, энергия, результат. Достаточно просто захотеть - и магическое поле, заменявшее ему мышцы, транслирует это желание в движение.

Он подошёл к груде костей. Останки - такие же старые, пожелтевшие, как и его собственные. Скелет, рассыпавшийся прямо здесь, в углу склепа. Одна рука всё ещё сжимала рукоять меча, и кости этой руки были темнее остальных - словно оружие вытянуло из них всё, что можно было вытянуть.

Предыдущий владелец? Или такой же неудачник, как я?

Дарион наклонился. Его костяные пальцы сомкнулись на рукояти - и в тот же миг мир изменился.

Он почувствовал связь.

Не просто прикосновение к холодному металлу - глубокую, интимную, почти непристойную связь, протянувшуюся между ним и оружием. Меч был голоден. Он хотел - но не крови, не плоти, а чего-то другого. Чего-то, что было спрятано внутри живых и неживых существ. Того, что делало их больше, чем просто материей.

Искры. Души.

Дарион ощутил этот голод как свой собственный - и испугался. Не чувства голода, а того, насколько оно оказалось сильным, насколько правильным. Где-то в глубине его собственной психоматрицы проснулся ответный импульс - такой же голод, такое же стремление поглотить и стать сильнее.

А потом пришло понимание. Не слова, не мысли - интуитивная, до предела ясная вспышка знания, переданная от клинка. Сделка. Ты отдаёшь мне искры - я даю тебе силу. Те серые эманации, что клубятся у пола, - это лишь остатки, выдохшаяся пыль. Настоящая сила ждёт там, в темноте, за проходом. Накорми меня - и, возможно, однажды ты сможешь выбраться из этого склепа.

Кости дарионовой руки в месте соприкосновения с рукоятью слегка потемнели. Как у того, предыдущего. Но Дарион не отдёрнул руку. Он чувствовал, что оружие не пытается его убить. Оно пытается заключить сделку.

∙ Значит, друг, - прошелестел он. Голос - если это можно было назвать голосом - исходил не из гортани, а из вибрации магического поля вокруг шейных позвонков. Это был низкий, потусторонний звук, похожий на трение камня о камень. Слышать его было странно. Ещё более странно - осознавать, что он принадлежит тебе.

Меч молчал, но тепло в рукояти стало чуть сильнее. Единственное тепло во всей этой каменной гробнице. Единственный компаньон.

Дарион повернулся к завалу. Медленно, всё ещё нетвёрдо шагая, он подошёл ближе и осмотрел его своим магическим зрением.

Завал был старым. Очень старым. Камни спеклись вместе под давлением, порода осела, заполнив все щели мелкой крошкой и пылью. Эманации смерти, клубящиеся у пола, обтекали завал плотной серой пеленой - здесь пролилось много крови, и не только человеческой.

Выхода нет.

Дарион постоял минуту, глядя на каменную преграду. Потом медленно развернулся и посмотрел в темноту прохода.

Там, в глубине, что-то было. Его магическое зрение не могло пробить толщу камня, но он чувствовал - далеко внизу, на самой границе восприятия, пульсирует нечто огромное и древнее. Источник тех серых эманаций. Сердце подземелья.

Он не знал, сколько этажей вниз. Не знал, какие монстры ждут его на каждом уровне. Не знал, сможет ли он вообще продержаться дольше часа. Но одно он знал точно: сидеть здесь и ждать, пока его кости рассыплются в пыль, как у того неудачника в углу, - это не выход. Это просто ещё одна смерть, только растянутая во времени.

Ты хотел шанс. Ты его получил. Теперь заткнись и иди.

Дарион шагнул в темноту прохода.

В правой руке, крепко сжатый костяными пальцами, тлел холодным голубым светом ржавый меч. В левой - вернее, в том, что от неё осталось, - пульсировала тусклая руна-якорь. А впереди, сквозь толщу камня и тьмы, ждало первое испытание.

Конец первой главы.