# Без счёта

Виктор Николаевич Нечипуренко

Он не дошёл до низа тропы.

Ноги вдруг налились свинцом, и Беседующий остановился на узком выступе, где ветер выдувал из трещин мелкую пыль.

Он повернул обратно.

Не потому, что решил. Просто тело отказалось идти вниз.

Стражник сидел у поворота на корточках, спиной к стене. Медальон вертелся в пальцах; цифры стёрлись, края покрылись мелкими зазубринами. Лицо у стражника было лицом человека, который когда-то знал вкус хлеба без счёта. Глаза красные, но в них теперь была заинтересованность.

- Вернулся, - сказал он хрипло, не поднимая головы. - Думал, уйдёшь и забудешь. Как все.

Беседующий присел рядом. Он протянул руку и коснулся медальона.

- Не забыл, - ответил он. - Просто понял, что один вдох здесь может стоить дороже всех моих разговоров.

Стражник сжал медальон в кулаке.

- Я был пастухом, - сказал он. - Считал овец по головам. А потом один хороший торг с купцами Кряжа - и вот я тут. Дышу тем же воздухом. После твоих вчерашних слов... - Он сплюнул в пыль. - Теперь этот воздух воняет. Своим. И нос не заткнёшь.

Из-за поворота вышла она.

Плащ был тот же, но на шее осталась только красная полоса от цепи. В руке она несла тряпицу с чем-то тяжёлым. Подойдя, сунула Беседующему в ладонь.

- Возьми, - сказала она. - Я его не разбила. Просто сделала немым. Как сама когда-то хотела.

Беседующий сжал медальон.

Мелькнула мысль: я думал, помогаю. Он хотел сказать это вслух, но слова застряли. Слишком похожи были на те, что он всегда говорил другим.

Женщина услышала это молчание.

- Ты сказал: услышь себя. Я услышала. И чуть не сошла с ума. Или наконец услышала - не знаю, что страшнее. А теперь иди. Если хочешь - останься. Только не говори мне, что я должна.

Стражник поднялся. Лицо его стало суровым.

- Я с ней, - сказал он коротко. - Один я... нет. Теперь не один.

Беседующий молчал.

В груди было пусто и тесно одновременно. Он встал и пошёл первым по боковой тропке, которую заметил только сейчас. Тропка вела между скал, где ветер выл с перерывами, сам себе что-то рассказывал.

Они вышли к небольшому нагорью.

Там стоял один-единственный дом. Крыша провалилась с одной стороны, стены почернели от огня. Внутри хлам. На полу валялись обломки посуды, рваный мешок, чья-то сандалия без ремня. Ничего особенного. Просто место, где когда-то жили, а потом перестали.

Женщина вошла первой. Стражник остался у входа и смотрел вниз, на равнину. Беседующий сел на камень у стены. Ладонь саднила. Он разжал пальцы: борозды на медальоне уже были в крови.

- Я думал, помогаю, - сказал он наконец.

Женщина резко повернулась. В глазах её горела не только решимость; там ещё мелькал страх, который она сама назвала.

- Хватит "думал". Ты говорил. Мы услышали. Теперь мы здесь. И я не собираюсь возвращаться к тому, что было.

Стражник у двери бросил через плечо:

- А если там, внизу, всё уже по-другому? Я слышал, как Ходок идёт. Не войско. Люди идут сами по себе. Каждый своим шагом. Может, нам туда и не надо?

Женщина посмотрела на него сурово, но в голосе её послышалась неуверенность:

- Нам надо туда, где нас не будут считать. А куда - решим по дороге.

Стражник не ответил. Только крепче сжал кулаки.

Между ними уже было напряжение. Беседующий не знал, вернётся ли в долину. Не знал, правильно ли то, что он делал раньше. Знал только, что цена теперь не в словах. Цена была в этой ладони, в красной полосе на её шее, в том, как стражник смотрит вниз и боится собственного дыхания.

С равнины донесся низкий гул.

Земля под ногами дрогнула - не сильно, но ощутимо. Воздух сдвинулся, будто кто-то прошёл совсем близко и оставил след. Ходок. Шаги - не строем; каждый отдельно, каждый сам за себя.

Беседующий встал.

- Идём, - сказал он.

Они пошли не вверх и не вниз, а в сторону, по узкой тропе, уходившей между камней.

Солнце висело низко, заливая скалы рыжим, почти кровавым светом. Пахло горелой травой: кто-то разводил костры прямо на склонах, не разбирая, где можно, где нельзя.

Женщина шла впереди. Плащ на спине промок от пота. Красная полоса на шее уже не выглядела свежей раной - она затянулась, но всё равно бросалась в глаза. Она не оборачивалась. Только иногда замедляла шаг, будто прислушивалась к чему-то внутри.

Стражник замыкал шествие. Походка у него была тяжёлая, пастушья, привычная не к дорогам, а к расстояниям. Свой медальон он не снял, только засунул под рубаху.

Беседующий шёл посередине.

Слова, которые он хотел сказать ещё у дома, так и не прозвучали. Они остались где-то в горле, тяжёлые, ненужные. Ещё одна мера. Ещё один счёт. Он сжимал поцарапанный медальон. На коже была капля крови.

- Ты всё молчишь, - бросила женщина через плечо. - Раньше говорил. Теперь мы идём, а ты будто ждёшь, что мы сами разберёмся.

Стражник кашлянул сзади.

- Может, и правильно делает. Я вот тоже не знаю. Там, наверху, я хотя бы знал правила. А здесь... - Он обвёл рукой скалы. - Здесь правила сломались. И что вместо них - непонятно. Половина тех, кто пошёл за Ходоком, просто разбежалась. Кто в лес, кто в горы. Без цели. Как будто цифры сломали, а на их месте ничего не выросло.

Женщина остановилась так резко, что Беседующий едва не налетел на неё. Повернулась. Глаза у неё были тёмные, но в них мелькал всё тот же страх перед тем, что услышала, и была ещё злость на сам страх.

- А ты жалеешь? - спросила она стражника. - Что снял цепь? Что пошёл с нами? Скажи сейчас. Я не потащу за собой того, кто уже жалеет.

Стражник долго смотрел на неё. Потом на Беседующего. Кулаки сжались, но не от злости - от того, что внутри тоже что-то ломалось.

- Не жалею. Но и не радуюсь. Там я знал, что будет завтра. А здесь я просто иду. И воздух воняет по-другому. Своим. Это пугает. И дышится легче. Не знаю.

Беседующий разжал ладонь. Кровь проступила тёмная, блестящая в свете заката.

- Я тоже не знаю, - сказал он.

Женщина не ответила. Только коротко кивнула, будто приняла это как должное.

К вечеру тропа вывела их на широкую седловину.

Отсюда равнина открывалась вся - не истоптанная строем, а изрезанная тысячами отдельных следов. Не армия. Толпа, которая вдруг перестала повторять. В воздухе висел запах горелой травы: кто-то бросал в костры обломки медальонов.

У подножия скалы лежал один из них. Стражник присел, поднял его, повертел в пальцах. На обратной стороне виднелась тонкая царапина, как от ножа.

- Это Васкин, - сказал он тихо. - С нижнего поста. Он всегда его до блеска начищал. Говорил: пока блестит - живу. А теперь...

Женщина присела рядом. Провела пальцем по царапине.

- Значит, кто-то решил, что хватит. Не с моей стороны. Не с твоей. Просто - хватит.

Беседующий стоял чуть в стороне.

Ветер принёс обрывающийся голос. Кто-то пытался петь, но мелодия сбивалась, будто человек сам не знал, что поёт. Беседующий вспомнил её слова: не знаю, что страшнее. И понял, что тоже не знает. В долине люди учились слышать себя. В Кряже - считать. А здесь они ломали счёт. Что вырастет из обломков, никто ещё не видел.

- Мы можем вернуться в долину, - сказал он.

Женщина поднялась. Посмотрела на него не с благодарностью - с вызовом.

- А если там тоже начали считать? По-твоему? По твоим словам?

Стражник молчал. Только переминался с ноги на ногу, будто чувствовал, как земля под ними снова дрогнула. Ближе. Ходок был уже не за горизонтом. Он был где-то внизу, в той тишине, которая не была мёртвой.

Беседующий сжал кулак. Кровь снова проступила.

- Тогда пойдём туда, - сказал он. - И посмотрим.

Они спустились на равнину, когда солнце уже касалось края земли. Тени от скал вытянулись длинными косыми полосами по сухой траве. Под ногами хрустели мелкие осколки металла. Каждый шаг отзывался тихим звоном.

Беседующий шёл посередине. Кровь на ладони засохла тёмной коркой, но он не трогал её. Пусть остаётся.

Стражник иногда наклонялся, подбирал обломок медальона и тут же бросал обратно в пыль. Женщина шла впереди. Красная полоса на её шее уже не казалась раной - просто кожа была там чуть ярче.

У старого сарая, который когда-то был постом стражи, они увидели человека.

Он сидел на земле, скрестив ноги, и смотрел на пустую ладонь. Это был Васкин. Без рубахи, в одной рваной холщовой одежде. Волосы стояли дыбом, будто после сильного ветра.

Стражник остановился первым.

- Васкин...

Тот поднял голову. Глаза у него были красные, но не от слёз - от того, что он долго смотрел на солнце, не моргая.

- А, это ты, - сказал Васкин хрипло. - Пришёл посмотреть, что я наделал? Раздавил. Всё раздавил. И убежал. А теперь сижу здесь и не знаю, куда дальше. В лес? В горы? В вашу долину? - Он кивнул на Беседующего. - Или просто остаться и ждать, пока меня кто-нибудь снова не посчитает.

Женщина подошла ближе. Присела напротив него.

- Ты решил, что хватит. И что теперь?

Васкин усмехнулся.

- Сначала было легче. Как будто камень сняли с груди. Дышу - и не думаю, сколько вдохов мне осталось по счёту. А потом... - Он набрал пригоршню пыли и медленно высыпал её сквозь пальцы. - Потом понял, что без счёта вообще ничего не знаю. Ни сколько шагов до реки. Ни сколько дней прожить. Ни зачем. Раньше было правило: блестит - значит, живу. Теперь блестит только пыль. И я сижу здесь, как дурак, жду, пока кто-нибудь даст новое правило.

Беседующий стоял чуть в стороне.

Он видел, как женщина смотрит на Васкина: не с жалостью, а с вызовом. Он мог бы сказать про реку, про долину, про то, как люди там учатся слышать себя. Но это снова прозвучало бы как обещание. Как новый счёт.

Стражник опустился рядом с Васкиным. Подобрал осколок медальона, покрутил в пальцах и положил на землю.

- Я тоже не знаю, - сказал он. - Там, наверху, всё было ясно. Здесь - нет. Но дышится легче. Даже если не знаешь, сколько осталось.

Васкин посмотрел на него, потом на женщину, потом на Беседующего.

- Вы трое тоже сломали свои? Или просто мимо проходите?

- Мы не мимо, - сказала женщина.

- Ходок прошёл здесь вчера на рассвете, - сказал Васкин. - Не говорил ничего. Просто шёл. Люди за ним - не строем. Кто-то пел. Кто-то плакал. Кто-то молчал. А потом разбрелись. Некоторые назад. Некоторые в лес. А я вот здесь. Жду.

Женщина выпрямилась. Посмотрела на равнину, где следы расходились во все стороны, как трещины в сухой земле.

- Мы идём туда, где нас не будут считать. Куда точно - решим по дороге. Пойдёшь?

Васкин долго молчал. Потом встал. Ноги у него были босые, в пыли и мелких порезах.

- Не знаю, - сказал он. - Но один я уже не хочу. Один - хуже, чем считать.

Они пошли дальше вчетвером.

Ветер нёс запах горелой травы и далёкий, неровный гул - будто где-то далеко кто-то пытался начать заново, но мелодия всё время сбивалась. Беседующий шёл и чувствовал, как кровь на ладони проступает сквозь корку. Он не вытирал. Пусть остаётся.

Впереди темнел лес.

Васкин шёл босиком.

Медальоны под ногами звенели всё реже. Потом перестали.