# Фавн и блудница

Виктор Николаевич Нечипуренко

I


Лес, сползающий по склонам горного уступа, с тех пор, как себя помнил, был неторопливым. Все в нем будто запряглось в древнюю мерность: движения листвы, излом корней, рост деревьев над родниками. Тут даже ветер шел, как уставший пастух, вразвалку, а не летел безумно, как в других местах. Люди звали этот лес Варнистским, хотя давным-давно никто не знал, откуда пошло это название и почему оно оставило такую тяжесть во рту.


Здесь некогда монах Серафион, сбежавший из монастыря, выстроил для себя жилище - не дом и не келью, скорее, нечто вроде "тихой хижины", как он любил называть его. Среди старинных дубов, в земле, где корень и камень срослись в одно, он установил резной деревянный столб - с крылатым всадником на вершине. Говорили, это был Гелиос. Другие говорили - Аполлон. Третьи - что это вообще не бог, а некий "пришедший".


Когда Серафион умер, к хижине пришли женщины из селений, каждая думала, что была у него одна. Но никто не опознал тела: лицо задеревенело за годы одиночества, стало как кора. Его сожгли тут же - под дубом - и ушли, познав, что близость - не тело, а что-то другое.


А потом в лес Варнистский пришёл он.


Он, кого звали в последний раз Ладомир. Лицо его не вспоминали, но все, кто слышал его голос, помнили бессонные ночи. Его речь была неспешной, как вода в углубленных руслах, и глаза его не были осмысленны - иногда казалось, что в них бездна точно знает, что ты спрятал в себе, а иногда - что он просто смотрит сквозь тебя, не видя вовсе. Он поселился, как и Серафион, у большого камня с выбитым на нем солнцем.


Никто не задавал ему лишних вопросов. Он работал в паломнической лавке у бабки Ирмы, внизу, в поселке Истёк. Она продавала сушеные травы, настои и старые раскладные иконы, притворяясь, что всё ещё знает грамоту. Люди, глядя на Ладомира, думали: "шизоватый, но руки красивые". Словно у виночерпия.


Он редко уходил в город. Знал, что город разрушает. У города была иная симфония - ритм насилия и крика, к которому он не рвался.


Единственный раз, когда его увезли вниз - был случай с ее приездом.


С пришествием Мелении.


II


Меления приехала поздней осенью, когда лужи выглядели как зеркальные блики. Говорили, она актриса. Говорили, она училась в Вене, преподавала в Зальцбурге, а потом внезапно ушла со сцены. В Истёке ее никто не ждал.


Правду, как это часто и бывает, никто не знал. Но другое было верным: в ней была пропасть - совершенно иного рода. Не как у безумцев, не как у страстных. От нее тянуло бедой - как от опухоли. Мужчины, не понимая, терялись. Женщины чувствовали это яснее и ненавидели.


Она поселилась в верхнем доме неподалеку от Варниста. Дом был пуст, с комнатами для четырех человек, с покосившимся фасадом в виде грифона. Меления оглядела деревья, ступени, отметила сырость и сказала: "Я поживу здесь до весны". И пошла молча в сад, одетая в мужское пальто с гербовой пуговицей.


Спустя два дня она встретила его.


Ладомир плёл веник из полыни, когда из-за спины услышал голос:


- А ты знаешь, почему фавны были изгнаны с Олимпа?


Он не повернулся.


- Потому что насмехались над Авророй. Не могли поверить, что свет - бывает женским.


Она ждала, что он улыбнется. Он молчал. И тогда, как это ни странно, она впервые увидела его лицо.


И тихо села перед ним на камень, подложив под себя пальто. Он не смотрел на нее, как смотрели другие. Он смотрел так, будто не имел глаз, а только память.


- Я буду приходить, - сказала она, - иногда, если ты не будешь против.


Он кивнул, но не как человек, а как дерево при ветре.


С этой встречи началось то, что длилось пятьдесят один день.


III


Они не говорили о себе. Она не спрашивала, кем он был; он не говорил, почему остался. Зато он рассказал ей про травы: как омела выедает страх, как спорыш знает женскую беду, а крушина распахивает сны.


Она спрашивала: "А какой у тебя был последний сон?" - и он отвечал ей не словами, а действиями: строил из веток колесо, клал в него мышиную кость, подпевал рунами, забывшими блеск алфавитов.


Она приносила ему сделанное руками: перчатки без пальцев, книги, высушенную рыбу. Она налегала на мужское - будто хотела вытравить в себе девическую женщину, покорную: юбки, помаду, ожидание. Но происходило иное. Всё, что она сжимала - становилось еще явственней.


Ночами она чувствовала: кто-то её зовет. Сначала думала - это птицы. Потом - голоса театра, шепот кулис. Но однажды, проснувшись, она услышала скрип.


Это был свирельный звук, но несовершенно сыгранный, как будто кто-то учился играть веками, причем с самого начала. И она пошла на него, босиком, по инею.


Он сидел у дерева. Его пальцы кровоточили. В другой руке была тростниковая флейта.


- Ты играешь мне? - спросила она.


- Я ищу того, кто услышит.


- Я слышу.


- Тогда иди за мной.


И она пошла.


И больше не было дорогой той Мелении, что выучила "Леди Макбет". Той, что выстаивала монологи, что могла неделями курить и быть сухой как кость. Теперь у нее между ребер потекло что-то скользкое, противоречивое. Радость стала тяжёлой как подол. Он взял её за руку - как отец, но больнее.


Они вошли в рощу. И ветер стал тише.


- Сто лет назад тут ждала его другая, - сказал он. - Она думала, он - человек. А он просто пел.


- Пел кому? - спросила она.


- Змейке.


- Змею?


- Нет. Змейке. Женской дочери змея. В ней было полузнание и полусмерть. И она убила его, когда он замолк.


- Что ты хочешь?


- Чтобы она не родилась снова в тебе.


- А что, если она уже во мне?


Он молчал.


- Тогда не влюбляйся, - сказал он. - А если влюбилась...


Он спрятал свирель под корягу.


- ...беги.


IV


Она не убежала.


Они пили воду вместе. Она позволила ему расчесывать ей волосы берестой. Он позволил ей мазать ему спину зверобоем. Иногда она ждала его у родника, прикрывшись камышами, и звала. Он приходил, срывая траву, смеясь как ребенок.


А однажды он не пришел.


V


Его ждали двое.


Из города приехали в "джипе". Один в очках, другой в кожанке.


- Вы где его видели последний раз?


Бабка Ирма покачала головой: "Парень был как зверь: ушел - и ушел".


- Он в розыске, - сказал второй. - Дело старое. Убитая. Сара Гнедич. Женщина, загрызенная насмерть. Духовная поэтесса. Наши списки показали, что он - последний муж её жизни.


- А может, не он загрыз-то?


- У него в геноме рептилоид.


- В каком месте?


- Впадина за ушами.


И поехали, гремя.


Она знала, что забирают его.


Но не плакала.


Она поднялась. Пошла к дереву, где лежала та самая флейта. Обняла её. Присела. И по коже её медленно начали ползти чешуйки.


- Ты запрещаешь мне любить, - шептала она. - Но кто ты, чтоб не петь?


И она подняла дудку. И заиграла. Медленно, дурно. Как учат.


И сквозь эту дудку мелькнул он - из вневременья - с глазом, как зеркало.


И сказал, не губами: "Я приду на исходе".


- Когда?


- Когда весенние воды станут кровью.


Она зарыла дудку. Натянула его рубаху на кожу. И, обливаясь потом, полезла в чащу.


Так рождаются те, кого потом увидят в ночных рассказах: женщина с ослиным лицом, фавн с грудью. Та, что поёт у Варнистского леса на закате.


Её зовут "флейтистка".


Но имя её - Меления. И если услышишь её музыку... не иди. Не иди.

А то он придёт за тобой.