# Глиняный кувшин

Виктор Николаевич Нечипуренко

В Праге жила старуха, которую я никогда не забуду. Не потому, что она была красива или знатна - наоборот, проходя мимо нее на Карловом мосту, где она сидела каждый день с узелком каких-то трав, большинство людей даже не замечали ее присутствия. Но те, кто замечал, видели в ее глазах что-то непроницаемое и одновременно прозрачное, как вода в колодце, когда смотришь в него и не можешь понять, где кончается отражение неба и начинается сама глубина.

Я познакомился с ней случайно, как вообще знакомятся с людьми, которых должны встретить. Искал я тогда библиотеку одного умершего профессора - его наследники обещали продать мне редкие манускрипты. Заблудился в Старом Месте, где дома стоят так тесно, что улицы кажутся трещинами между камнями. Она сидела на ступеньках какого-то дворца, кормила голубей. Когда я спросил дорогу, она встала, не говоря ни слова, пошла впереди меня.

- Не нужно меня провожать, - сказал я. - Объясните просто.

- Объяснять - терять время, - ответила она. - Идемте.

Мы шли минут пятнадцать. Она двигалась легко, несмотря на возраст, который чувствовался не в походке, а в какой-то завершенности ее жестов, словно каждое движение она делала последний раз в жизни и потому - аккуратно.

У нужного дома она остановилась, кивнула и исчезла в арке соседнего здания прежде, чем я успел поблагодарить.

Профессорские наследники оказались жадными и глупыми. Манускрипты они уже продали, забыв сообщить мне. Я вышел раздраженный, побрел обратно и снова заблудился. В Праге можно заблудиться даже на знакомой улице - она вдруг поворачивает не туда, куда помнишь, и выводит к площади, которой там никогда не было.

Старуха снова возникла передо мной, как будто ждала.

- Опять потерялись? - спросила она с тихой усмешкой.

На этот раз я не отказался от сопровождения. Мы шли, и она рассказывала мне о городе - не туристические истории, а какие-то странные подробности: что в этом доме жил алхимик, который пытался превратить в золото не металл, а собственную память; что в том окне каждую ночь зажигается свеча, хотя дом давно пуст; что вот эта мостовая выложена камнями из разрушенного еврейского кладбища, и если приложить ухо к земле в полночь, можно услышать молитвы.

- Вы верите в это? - спросил я.

- Я верю в то, что камни помнят, - ответила она.

У моего отеля она попрощалась, но перед уходом сказала:

- Если будет время - приходите. Я живу на улице Алхимиков, дом без номера, последний перед башней. Я хочу попросить вас об одной услуге.

Я пришел через неделю. Нашел дом - крошечный, вросший в крепостную стену, с низкой дверью и окном, похожим на бойницу. Она открыла сразу, словно стояла за дверью.

Комната была пуста, как келья. Стол, стул, узкая кровать. На столе - глиняный кувшин с узким горлышком, старинный, покрытый тонкими трещинками, и рядом с ним лист бумаги, перо, чернильница.

- Садитесь, - сказала она. - Я хочу, чтобы вы написали для меня письмо.

Я сел. Она долго молчала, разглядывая кувшин. Потом начала говорить, медленно, как будто вспоминала что-то, что старалась забыть всю жизнь.

- Мне было семнадцать, когда я встретила Йозефа. Он был учеником моего отца, скрипичного мастера. Приходил каждый день, работал в мастерской, и отец говорил, что у него золотые руки. Я приносила им обед, и Йозеф всегда благодарил меня так, словно я дарила ему что-то бесценное, а не просто суп и хлеб.

Однажды отец сказал, что отдает меня за Йозефа. Я была счастлива. Не потому, что любила его - я еще не знала, что это такое. Но потому, что он смотрел на скрипки так, как другие смотрят на женщин, и я думала: человек, способный на такую нежность к дереву, будет добр.

Свадьбу назначили на август. Но в июле отец узнал, что Йозеф тайно посещает костел. Не просто посещает - он собирался принять крещение. Всё это время, работая у нас, учась ремеслу, он скрывал, что уже не еврей в душе.

Отец выгнал его ночью. Швырнул в него инструменты, которые тот сделал своими руками, и кричал, что проклинает его до седьмого колена. Йозеф ушел молча. Только у порога обернулся и грустно посмотрел на меня.

Отец нашел мне другого жениха. Хорошего человека, торговца сукном. Мы прожили вместе тридцать лет. У нас было двое детей.

Старуха замолчала. Потом продолжила.

- Сын умер, когда ему было девятнадцать. Дочь - в двадцать три. Оба от чахотки, один за другим, с разницей в полгода. Муж пережил их на два года и умер от горя, хотя врачи говорили - из-за сердца.

Я осталась одна. И тогда впервые за все эти годы подумала о Йозефе. Из желания понять, что же произошло на самом деле. Почему он выбрал то, что выбрал. Почему мой отец выбрал то, что выбрал. Почему я ничего не выбирала, а только подчинялась.

Я стала искать его. Узнала, что он уехал в Вену, потом в Мюнхен. Что стал известным мастером, делал скрипки для королевских оркестров. Что женился на баронессе, ушедшей из семьи ради него. Что у них не было детей.

А потом узнала, что он умер. Семнадцать лет назад, в день моего рождения. Это меня поразило - будто какая-то невидимая нить связывала наши жизни, и когда она оборвалась, я почувствовала это, хотя и не поняла тогда, что именно.

Она взяла кувшин в руки.

- Этот кувшин я нашла в доме отца после его смерти. В нем он хранил скипидар для скрипичного лака. Когда я смотрю на него, я вижу мастерскую, пахнущую деревом и канифолью. Вижу Йозефа, склонившегося над доской. Вижу себя, семнадцатилетнюю, которая еще не знает, что такое разлука.

Я хочу, чтобы вы написали ему письмо. Не длинное. Просто: "Я больше не сержусь. Прости меня за то, что не пыталась понять. Мы оба были заложниками чужих решений".

Я написал. Она прочитала, кивнула, свернула лист и вложила в кувшин. Запечатала горлышко воском от свечи.

- Что вы будете с ним делать? - спросил я.

- Возьму с собой, - ответила она просто. - Когда умру, меня похоронят с этим кувшином. И как-нибудь - не знаю как - это письмо дойдет до него. Потому что некоторые вещи должны быть сказаны, даже если слушать уже некому.

Через три дня я уезжал из Праги. Решил зайти попрощаться. Дверь была заперта. Соседка, полная женщина в переднике, сказала мне:

- Она умерла вчера. Сидела у окна, заснула и не проснулась. Хоронят сегодня, если хотите прийти.

Я пришел. Было человек десять - старики, может быть, соседи. Гроб опустили в землю на старом еврейском кладбище, где надгробия стоят так тесно, что кажется, мертвые толпятся, пытаясь пробиться обратно в мир.

Я заметил, что в гробу, у ее ног, лежит глиняный кувшин.

После похорон я вернулся в ее дом. Дверь была открыта - наверное, соседка проветривала. Комната пустая, вымытая. На столе ничего, кроме маленького листочка.

Я закрыл дверь и ушел.