# Господин Марков и его дела

Виктор Николаевич Нечипуренко

Старик жил на третьем этаже кирпичного дома в конце Лесной улицы, там, где мостовая переходила в грунтовку и дальше тянулся пустырь. Дом был крепкий, прошлого века, с высокими окнами и сырыми подвалами, которые зимой дышали холодом прямо через половицы. Звали старика Василий Игнатьевич Марков, в прошлом - советник губернского суда, а ныне - просто человек, занимающий три комнаты и потребляющий по утрам кашу с маслом.

О нём говорили, что он умер лет двадцать назад и что в кресле у окна сидит кто-то другой. Племянники - двое, Геннадий Борисович и Аркадий Борисович - навещали дядю каждую пятницу и каждый раз находили его в том же кресле, с тем же взглядом, живым и нехорошим, как у человека, знающего о вас нечто, чего вы сами о себе не знаете.

Геннадий служил в страховой компании и умел разговаривать с людьми так, чтобы те в конце разговора чувствовали себя виноватыми перед ним. Аркадий нотариально заверял сделки и за двадцать лет работы ни разу не улыбнулся клиенту первым. Оба были аккуратны, оба носили одинаковые серые куртки, оба ждали.

Чего именно они ждали - не произносилось вслух. Но когда старик кашлял, они переглядывались с каким-то особым, почти профессиональным вниманием.

Третьим наследником был Ваня Репин, двадцати двух лет, сын сестры Маркова от первого брака, парень из деревни под Костромой, где он до последней осени пас скотину и чинил заборы. Приехал он по вызову старика - точнее, по письму, написанному крупным, почти детским почерком: "Приедь. Буду рад. Марков". Два слова и подпись, будто телеграмма.

Геннадий и Аркадий встретили известие о Ване с видом людей, которых укусила собака, но которые решили сделать вид, что ничего не произошло.

Ваня приехал в ноябре, в дождь, с рюкзаком на плечах и в резиновых сапогах. Он не знал, как обращаться со стариком, и поэтому обращался с ним, как с дедом Кузьмой из соседнего дома в деревне, - просто и прямо, не угадывая интонаций. Приносил чай, проверял, закрыта ли форточка, иногда садился рядом и молчал, потому что молчать рядом со старым человеком он умел, - это само по себе редкое умение.

Марков поначалу смотрел на него с раздражением. Потом - с любопытством. Потом, через несколько недель, что-то в нём переменилось, и он начал разговаривать.

- Ты в бога веришь? - спросил он однажды вечером.

- Верю, - сказал Ваня. - Только не так, как в учебнике написано.

- А как?

- Ну, - Ваня подумал, - как в то, что трава растёт. Не объяснишь, а видишь.

- А в нечистого?

Ваня поднял голову и посмотрел на старика с некоторым недоумением, как смотрят на человека, спрашивающего о чём-то слишком очевидном.

- Нечистого нет, - сказал он. - Есть люди, которые делают дурное. Но это ж люди, а не кто-то отдельный.

Марков долго молчал после этого. Лицо у него было непроницаемое, почти каменное, и только глаза жили - острые, не старческие, с каким-то внутренним светом, который совсем не вязался с дряблой кожей и трясущимися руками.

- Живи, - сказал наконец. - Как живёшь, так и живи.

Геннадий и Аркадий поняли на третьей пятнице, что что-то пошло не так. Дядя смотрел на Ваню с тем выражением, какого они за двадцать лет не видели. Не с нежностью - это было бы слишком просто - а с каким-то удовлетворением.

После очередного визита они остановились у подъезда и закурили.

- Он его любит, - сказал Аркадий.

- Это пройдёт, - сказал Геннадий.

- А если не пройдёт?

Геннадий выдохнул дым и посмотрел на тёмные окна третьего этажа.

- Есть один человек, - сказал он, - которому Репин задолжал денег ещё в Костроме. Колхозный долг, переоформленный на физическое лицо. Я его знаю. Думаю, вполне можно устроить, чтобы Ваня наш поехал разбираться домой и там остался.

- А если не уедет?

- Он уедет, - сказал Геннадий.

Они не знали, что Ваня стоял у открытой форточки кухни, пока они говорили, и слышал каждое слово. Он не делал этого намеренно - просто вышел вынести мусор и задержался, потому что шёл дождь и он смотрел на блестящую мостовую. А голоса снизу поднимались прямо к нему, отчётливые, как в пустой церкви.

Он вернулся к старику и сел.

- Спать пора, - сказал Марков.

- Вы знаете, - сказал Ваня, - что они там говорят про вас? Что вы умерли давно.

- Знаю, - сказал старик.

- И что в этом кресле кто-то другой сидит.

- Может, и другой, - произнёс Марков с интонацией, которую Ваня не смог расшифровать. - Тебе от этого легче или тяжелее?

Ваня подумал.

- Одинаково, - сказал он. - Вы мне нравитесь, как есть.

Марков что-то пробормотал себе под нос - не то усмехнулся, не то выругался - и повернулся к окну.

На следующей неделе Геннадий позвонил Ване и сообщил, что из Костромы пришли бумаги и дело серьёзное, нужно ехать лично. Ваня сказал: хорошо, подумаю. И пошёл в районный архив записей гражданских актов, где работала девушка Катя, с которой он познакомился на почте. Катя ему нравилась, и поэтому он несколько раз заходил к ней просто так. Теперь он пришёл с конкретной просьбой.

- Посмотри, - сказал он, - есть ли что-нибудь на Геннадия Борисовича Маркова. Не для суда, просто интересно.

Катя посмотрела - из любопытства, потому что Ваня интересно просил, без нажима и без хитрости, и именно поэтому ей не захотелось отказывать. То, что она нашла, было небольшим, но достаточным: в девяносто восьмом году Геннадий участвовал в страховом деле, по которому прошёл свидетелем, хотя по всем документам должен был проходить обвиняемым. Дело прекратили, но материалы остались.

Об Аркадии нашлось другое - жалоба клиентки, заверенная сделка, которую суд потом признал ничтожной, и имя Аркадия в этих бумагах встречалось трижды, всегда в неудобном контексте.

Ваня взял копии, поблагодарил Катю, угостил её пирожком из ближайшей булочной и пошёл домой. Он не знал, что будет делать с этими бумагами. Просто почувствовал, что они должны быть у него.

Через несколько дней он положил их на стол перед Марковым.

Старик смотрел долго. Потом произнёс:

- Где взял?

- В архиве. Катя помогла.

- Катя, - повторил Марков задумчиво, как будто имя что-то значило само по себе. - Ты ей что обещал?

- Ничего. Она и так дала.

Марков поднял на него глаза. В этом взгляде было что-то совсем не старческое - внимание, быстрое и точное, как у человека, который всю жизнь решал задачи, где ошибаться нельзя.

- Завтра пятница, - сказал он.

- Да.

- Положи бумаги вот сюда.

Когда в пятницу Геннадий и Аркадий вошли и уселись напротив дяди - привычно, по-свойски, с уже готовыми выражениями лиц, - Марков молча придвинул к ним папку. Они открыли её. Оба читали без слов, только Геннадий один раз дёрнул щекой.

Потом они ушли. Быстро, без обычных разговоров о его здоровье.

Марков молчал весь вечер. Уже в темноте сказал:

- Завещание я написал в прошлом году. Нотариус другой, не Аркадий.

- Я не спрашивал, - сказал Ваня.

- Знаю, что не спрашивал, - ответил старик. - Потому и говорю.

Ваня пошёл спать. Ночью ему снился дед Кузьма, который учил его определять погоду по тому, как мычат коровы перед дождём. Во сне дед говорил что-то важное, но слова не запоминались, оставалось только ощущение - что всё устроено правильнее, чем кажется, и что понимать это необязательно.

Утром он вошёл к Маркову и увидел, что кресло пусто. На полу у ножки лежала горстка пепла - тонкого, почти невесомого, какой бывает от бумаги, сожжённой до последнего волокна.

Сам Марков стоял у окна, с чашкой чая в руке, и смотрел на улицу, где редкий снег ложился на мокрый асфальт и тут же таял.

- Кресло надо проветрить, - сказал он, не оборачиваясь. - Что-то там накопилось за годы.

Ваня смёл пепел, открыл форточку и поставил кашу на плиту.


Снег в тот год лёг рано и сразу надолго. Лесная улица сделалась белой, тихой, почти деревенской, и Ваня поймал себя на мысли, что в городе бывает вот так - один день, и вдруг понимаешь, где ты на самом деле находишься, потому что снег убирает лишнее и оставляет только форму вещей.

Марков с того утра стал другим - не мягче, не разговорчивее, но как-то иначе присутствующим. Раньше он сидел в кресле, как предмет мебели, и лишь изредка выказывал признаки жизни - кашлял, требовал чая, произносил что-нибудь короткое и непрозрачное. Теперь он ходил по квартире. Медленно, с палкой, но ходил - из комнаты в кухню, из кухни обратно, иногда останавливался у полок с книгами и брал одну, смотрел на корешок, ставил обратно. Будто что-то искал, но не торопился найти.

Ваня не спрашивал. Он давно понял, что правильные вопросы сами задаются, когда время приходит, а неправильные - разрушают то, что ещё не оформилось.

О племянниках пришли новости на третьей неделе. Сначала - от соседки Нины Степановны, которая знала всё про всех в радиусе пяти кварталов и сообщала это с видом человека, исполняющего гражданский долг.

- Ваш Геннадий-то, - сказала она Ване в подъезде, - попал в историю. Говорят, его контора теперь под проверкой. Что-то там с выплатами нечисто. Не удивлена, вы уж меня простите.

Потом позвонила Катя - просто так, как она говорила, хотя Ваня замечал, что "просто так" у неё всегда означало что-то конкретное, просто она не сразу решалась сказать.

- Твой родственник Аркадий Борисович, - произнесла она после долгого разговора ни о чём, - знаешь, к нему пришли из прокуратуры. Та клиентка, помнишь, из бумаг, которые я тебе показывала - она написала заявление. Давно написала, но теперь оно дошло куда надо.

- Откуда ты знаешь? - спросил Ваня.

- У нас маленький город, - сказала Катя.

Он не сказал об этом Маркову. Не потому что скрывал - просто не нашёл момента, когда это было бы уместно. Старик, казалось, и сам всё знал - или знал что-то другое, более существенное, и мелкие факты его не занимали.

Однажды вечером, когда они сидели после ужина и Марков мял в руках незажжённую папиросу - он не курил уже много лет, но иногда держал, как четки, - он сказал:

- Ты не думаешь, что я им мщу?

Ваня посмотрел на него.

- Нет. Вы им ничего не делаете.

- Вот именно, - сказал Марков. - Ничего.

Он помолчал.

- Они сами делают. Всегда сами. Человек, который двадцать лет обманывает, в какой-то момент начинает обманывать себя - и тогда уже не нужно ничего устраивать. Оно устраивается.

- Это вы про них?

- Это я про всех, - сказал Марков. - И про себя тоже.

Ваня хотел спросить - про что именно про себя, но старик встал и пошёл в спальню с таким видом, словно разговор был завершён не им, а самими обстоятельствами.


В декабре Катя пришла к Маркову - Ваня позвал её на чай, немного смущаясь, как будто приглашение домой к старику требовало особого объяснения, хотя никакого объяснения не требовало. Марков смотрел на неё долго - не неприятно, просто внимательно, как смотрят на документ, который нужно прочесть прежде, чем подписывать.

- Работаете с документами, - сказал он, - а сами не бумажный человек.

- Почему? - спросила Катя.

- Видно, - сказал Марков.

Потом разговор перешёл на что-то другое, Катя рассказывала про свою бабушку из Вологды, которая пекла хлеб в настоящей печи и говорила, что хлеб надо чувствовать руками, иначе он выходит мёртвый. Марков слушал с неожиданным интересом - наклонившись чуть вперёд, как человек, которому вдруг оказали внимание там, где он его не ждал.

Когда Катя ушла, он сидел некоторое время молча, потом произнёс:

- Не отпускай её.

- Я не держу людей, - сказал Ваня.

- Знаю, что не держишь, - ответил старик. - Поэтому и говорю: не отпускай. Это разные вещи.


В январе Геннадий позвонил Ване. Не Маркову - Ване, на мобильный. Говорил быстро, голос был другой - не страховой, не уверенный, а просто голос немолодого растерянного мужчины.

- Слушай, - сказал он, - ты там рядом с ним. Скажи ему, что я... Ну, в общем, что у меня сейчас трудности. Может, он поговорит с кем надо. У него же связи были.

- Какие связи, - сказал Ваня, - ему девяносто лет.

- Ну мало ли. Ты скажи.

- Хорошо, - сказал Ваня.

Он передал Маркову дословно. Старик выслушал, не изменившись в лице.

- И что ты ответил?

- Сказал: хорошо. Что передам.

- Правильно, - сказал Марков. - Всегда говори "хорошо", когда не знаешь, что ответить. Это честно.

- А вы поможете ему?

Марков посмотрел в окно. Снег шёл уже третий день без перерыва, и двор внизу был завален по самые скамейки.

- Я никогда никому не помогаю, - сказал он ровно. - Я иногда не мешаю.

Ваня не понял разницы сразу. Понял потом, ночью, когда уже засыпал: не мешать - это значит убирать то, что мешало бы само по себе. Убирать препятствия, которые ты сам же и поставил. Это тоже своего рода работа, только без видимого усилия.


В феврале Марков заболел - по-настоящему, с температурой, с тем тяжёлым старческим кашлем, от которого кажется, что человек весь изнутри хрупкий. Ваня вызвал врача, купил лекарства, ночевал в кресле в соседней комнате, чтобы слышать, если позовёт.

Марков почти ничего не говорил три дня. На четвёртый попросил открыть то самое кресло у окна - не садился туда, просто хотел, чтобы оно стояло рядом с постелью.

- Зачем оно вам? - спросил Ваня.

- Привычка, - сказал Марков.

- К чему?

Старик подумал.

- К тому, что кто-то сидит рядом.

Ваня поставил кресло, как просили. Посмотрел на него - потёртое, тёмно-коричневое, с продавленным сиденьем, которое хранило форму кого-то тяжёлого и давно сидевшего. Его там давно не было, но что-то в воздухе над ним оставалось - ощущение присутствия, от которого не по себе, но не страшно.

- Скажите, - спросил Ваня, - что это было? В кресле.

Марков долго молчал. Потом ответил так, как отвечают на вопрос, который задавали себе сами и так и не нашли окончательного ответа:

- Было то, что нужно было, чтобы дело шло. Пока я сам не мог.

- Дело?

- Дожить, - сказал он просто. - Дожить до того, чтобы было кому передать.

- Передать что?

Марков посмотрел на него.

- Квартиру, - сказал он наконец. - Что же ещё.

И отвернулся к стене.

Ваня взял его пустую чашку со столика, вышел в кухню, поставил на плиту воду.

Позвонила Катя - просто спросить, как дела. Ваня сказал: нормально. Старик болеет. Она сказала: может, зайти, помочь? Он сказал: зайди.

Вода закипела.

В соседней комнате было слышно, как Марков дышит - медленно и ровно, как дышит человек, которому больше нечего бояться и некуда спешить.


Марков выздоровел к середине февраля - не полностью, но достаточно, чтобы снова сидеть в кресле у окна и пить чай без посторонней помощи. Кашель остался, но стал другим - не тем страшным, который трясёт человека изнутри, а сухим.

Катя приходила через день. Она оказалась из тех людей, которые умеют присутствовать в чужом пространстве, не заполняя его собой, - двигалась по кухне без лишнего шума, не переставляла вещи, не вносила своих порядков. Марков к ней привык быстро, что было странно: он вообще-то не привыкал к людям - они сами привыкали к нему, постепенно и с некоторым усилием.

Однажды она спросила его про кресло.

- Почему оно стоит не у окна, а у кровати теперь?

Марков посмотрел на неё с выражением, которое Ваня уже научился читать: так старик смотрел на неожиданно точный вопрос.

- Раньше мне надо было смотреть наружу, - сказал он. - Теперь - незачем.

- А зачем надо было?

- Чтобы знать, что снаружи есть, - ответил он просто и закрыл глаза, что означало: разговор окончен.

Катя переглянулась с Ваней. Ваня пожал плечами - не из равнодушия, а потому что некоторые вещи не требуют совместного обсуждения, они просто откладываются внутри и потом сами разворачиваются, когда наступает нужный момент.


В марте позвонил Аркадий. В отличие от Геннадия, он не просил ни о чём - просто сказал, что хочет зайти. Голос у него был ровный, но в этой ровности чувствовалось усилие, как у человека, который держит тяжёлое и старается, чтобы не было видно, как тяжело.

Ваня спросил Маркова.

- Пусть приходит, - сказал тот.

Аркадий пришёл в пятницу, один, без брата. Сел на край стула - не в кресло, не облокотился - и некоторое время смотрел на дядю с таким видом, как будто хотел сказать что-то конкретное, но конкретное всё время ускользало и оставалось только неконкретное, которое говорить было труднее.

- Дядя Вася, - сказал он наконец, - я хочу... Я не знаю, как это называется. Попросить прощения, что ли.

- За что именно? - спросил Марков.

- За всё, что мы думали. Про наследство. Ну и вообще.

- Вообще не считается, - сказал Марков. - Если хочешь попросить прощения, называй вещи своими именами. Иначе это не просьба, а отделывание.

Аркадий помолчал. Потом сказал, глядя в пол:

- Мы с Геннадием хотели, чтобы Ваня уехал. Чтобы его не было рядом с тобой.

- Знаю, - сказал Марков.

- И ещё раньше... Помнишь, когда ты болел в девяносто восьмом - мы тогда уже думали...

- Знаю, - повторил Марков, без интонации.

Аркадий поднял голову. В лице у него было что-то, чего Ваня раньше не замечал, - не раскаяние в том смысле, в котором это слово обычно понимают, а просто усталость от необходимости быть тем, кем он был последние двадцать лет.

- Ты прощаешь? - спросил он.

Марков долго смотрел на него.

- Я не держу, - сказал он наконец.

Аркадий кивнул - медленно, как будто это был именно тот ответ, который он ожидал, хотя, возможно, не тот, на который надеялся. Встал, застегнул куртку, попрощался. У двери обернулся и сказал Ване:

- Ты хороший парень. Я не говорил этого раньше.

- Ничего, - сказал Ваня.


Марков умер в конце марта, когда снег уже сходил и по утрам на улице пахло мокрой землёй. Умер без агонии, без прощальных слов, которые потом можно пересказывать, - просто однажды вечером заснул в кресле у кровати, а утром Ваня зашёл и сразу понял, ещё у двери, по тому особому качеству неподвижности, которое не спутаешь со сном.

Он постоял немного. Потом позвонил в скорую, потом Кате, потом - и это было странно самому - почему-то вышел на кухню и сделал кашу, которую никто не станет есть. Просто руки сами. Просто надо было что-то делать руками.

Катя приехала раньше скорой. Встала рядом с ним у кухонного окна, взяла за локоть - не крепко, но так, чтобы было ясно: она здесь, и это не изменится от того, что произошло что-то плохое.

- Он хорошо умер, - сказала она.

- Откуда ты знаешь? - спросил Ваня.

- По лицу, - сказала Катя. - Я видела разные.

Ваня посмотрел на неё - в профиль, потому что она смотрела в окно - и подумал, что Марков был прав: есть бумажные люди, а есть другие, и у других не бывает такого лица, которое бы врало.


Завещание было таким: квартира, мебель, небольшой счёт в банке - Ване. Геннадию и Аркадию - по тысяче рублей каждому, "в знак памяти", как было написано. Нотариус зачитывал бумагу с профессиональным безразличием, и только в конце поднял глаза и посмотрел на Ваню с лёгким любопытством человека, которому за годы работы всё равно изредка встречается что-то неожиданное.


Ваня остался в квартире.

Первую неделю было странно - не от горя, хотя и от него тоже, а от того, что пространство изменилось, не сдвинувшись ни на сантиметр. Те же стены, те же полки с книгами, та же кухня с окном во двор, где теперь снег окончательно сошёл и на газоне проступила первая зелень. Но что-то в воздухе стало другим.

Кресло он оставил у кровати, где Марков поставил его в феврале. Пробовал переставить к окну - постояло там день, и он переставил обратно. Не из сентиментальности. Просто оно там стояло правильнее. Катя переехала в апреле - буднично, с двумя сумками и коробкой, в которой лежали книги и бабушкина скалка из вологодского дерева, потемневшая от времени. Она не спрашивала разрешения и не объясняла, почему именно сейчас, - просто сказала, что у неё заканчивается аренда, и Ваня сказал: ну и хорошо, оставайся. Они оба сделали вид, что это исключительно верное решение.