# Хроника неподвижного огня

Виктор Николаевич Нечипуренко

Говорят, в одной деревне жил старик по имени Гор - не тот, что с головой сокола, а просто Гор, человек с руками землекопа и глазами, в которых давно уже что-то перегорело. Он не работал. Не в том смысле, что болел или ленился, - он просто однажды сел на порог своего дома и перестал вставать. Соседи сначала носили ему хлеб, потом стали обходить стороной, потом и вовсе забыли, как его зовут.

Один мальчик, лет двенадцати, всё-таки подходил иногда. Садился рядом на ступеньку.

- Ты что, умираешь? - спросил он однажды.

- Нет, - сказал Гор. - Именно поэтому я и сижу.

Мальчик не понял, но запомнил.


Есть одна старая история, которую рассказывают по-разному. В одних версиях - это притча о китайском монахе, в других - о греческом философе, в третьих место и время вовсе не называются, потому что история эта, в сущности, ни о месте, ни о времени. Она о том, что происходит с человеком в момент, когда он видит.

Человек стоит на холме. Внизу - деревня: дымок над крышами, крики детей, лай собак, кто-то несёт воду, кто-то чинит забор, кто-то торгуется на площади. Человек смотрит долго. И вдруг - не от усталости, не от болезни, не от горя - он просто понимает, что видит всё это так, словно смотрит на муравейник: суета, тепло, запах, движение, целенаправленность, смысл - изнутри. Снаружи - только пульсация, ритм без содержания, форма без вопроса.

Он спускается обратно.

И вот тут история разветвляется. В одних версиях - он больше не может говорить. В других - он начинает говорить слишком много, и его принимают за безумного. В третьих - и это самый странный вариант - он становится таким же, как все, только теперь внутри него живёт этот холм. И деревня, увиденная сверху.


Философы придумали для этого состояния много слов - апатия, атараксия, нирвана, у-вэй. Слова красивые, но в них есть одна ловушка: они обещают покой как достижение, как венец пути, как награду за правильные усилия. Но никто, кажется, не заметил противоречия: если покой - это то, к чему нужно прийти, то ты уже суетишься. Уже несёшь воду. Уже чинишь забор.

Даос говорил: действуй недеянием. Но само слово "действуй" уже всё испортило.

Гераклит бросил в огонь свою книгу - или это легенда? - и ушёл в горы. Диоген жил в бочке и смеялся над Александром. Но и тот и другой - говорили, кусались, плевали в лицо своему времени. Это тоже было действие. Может быть, самое громкое из всех.

Единственный, кто молчал по-настоящему - это тот, о ком мы ничего не знаем. О ком не осталось ни строчки. Ни легенды. Ни имени.


Гор сидел на пороге уже третий год, когда в деревню пришёл странник. Он обошёл всю деревню, выпил воды у колодца, а потом подошёл к Гору.

Сел рядом.

- Ты отказался? - спросил он.

- От чего?

- Ото всего этого, - странник кивнул на деревню.

Гор помолчал.

- Нет, - сказал он. - Я не отказывался. Я просто увидел.

- И что ты увидел?

- Что это продолжится и без меня. И со мной - продолжится. Что я уже участвую, просто сидя здесь. Что мой траур тоже шумит.

Странник засмеялся.

- Мне один человек говорил похожее, - сказал он. - Только он добавил: мы несём траур по миру, но сам этот траур - театр. Агония, поставленная режиссёром. И режиссёр тоже умирает, не выходя из роли.

- Кто он был?

- Он умер. Это всё, что я знаю наверняка.


Где-то в глубине истории - не в книгах, а в том пространстве между книгами, где живут незаписанные мысли - есть фигура, которую я называю про себя Наблюдателем. Это не Бог и не мудрец. Это просто тот, кто понял достаточно.

Наблюдатель видит следующее: цивилизации сгорают быстро - те, что торопятся, те, что изобретают, те, что строят на песке свои системы и называют это прогрессом. И гораздо медленнее угасают те, которые нашли способ разместиться внутри собственной вечности. Не потому что они лучше. А потому что они научились не хватать воздух, а просто существовать в нём.

Это не мораль, а наблюдение. Как наблюдение о том, что камень падает вниз. Ты можешь из этого вывести архитектуру или трагедию - но камень всё равно падает.

Наблюдатель не учит. Он просто смотрит, как горят.


Мальчик вырос. Стал торговцем - не из жадности, а просто потому, что тело требует движения, а движение требует цели, а цель в его мире была именно такой. Он построил дом, завёл детей, ездил на ярмарки, спорил о ценах, болел, выздоравливал, стригся, ел, любил женщину, потом другую, потом снова первую.

Но иногда - в минуты между одним и другим, в те секунды, когда внимание не занято ничем - он снова слышал голос Гора: именно поэтому я и сижу.

Он так и не понял, что это значило.

Может, понял, но не нашёл в этом выхода. Потому что выхода нет. Это тоже, наверное, часть ответа.


История знает много жестов молчания. Кратил, ученик Гераклита, дошёл до того, что отказался от слов вовсе и только шевелил пальцем в ответ на вопросы. Это тоже был жест. Тоже действие. Тоже участие в разговоре - самое упрямое из всех.

Будда поднял цветок. Один ученик улыбнулся. Остальные смотрели.

Улыбнувшийся - тоже совершил действие.

Кажется, из этой сети нет выхода. Каждое молчание - высказывание. Каждое бездействие - поступок. Каждый отказ - форма участия. Мы рождаемся уже вовлечёнными, ещё не открыв глаз.

И, может быть, именно это и есть подлинная трагедия - не то, что мы суетимся, зная о тщете, а то, что даже зная, мы не можем не суетиться. Не из слабости. А потому что само знание, попав внутрь, превращается в ещё одну форму жизни. В ещё один огонь.


Гор умер на пороге. Мальчик, уже немолодой к тому времени, нашёл его утром. Руки сложены на коленях. Лицо - спокойное, но не мертвенно-спокойное, а как у человека, который только что услышал что-то очень простое и почти рассмеялся.

На пороге рядом с ним лежал камешек.

Никто не знает, откуда он взялся.

Мальчик - теперь уже старик - взял этот камешек себе, не зная зачем. Просто рука потянулась. Просто тело сделало то, что делает тело, когда разум на секунду отвлёкся.

Он носил его в кармане до конца своей жизни. Это тоже был траур.