# Катехизис острова Зулун

Виктор Николаевич Нечипуренко

На острове Зулун, где морская пена оседала на базальтовых утёсах, а пальмы склонялись к воде, словно моля о прохладе, стоял город Акрибах. Он не был построен, а вырос, как коралловый риф, из глины, соломы и времени. Прибыл сюда Альберт, инквизитор из далёкой империи Терры, в чьих руках были Семь Книг Закона. Его послали проверить, не осквернили ли зулунцы чистоту веры в Единый Свет. Встретил его Кебраман, старейшина племени Лунных Рыбарей, человек с кожей, испещрённой татуировками, и глазами, в которых отражались две луны - одна здешняя, другая нездешняя.

Они сели под Великим Деревом-Памятником, корни которого уходили в пещеры, где, по легенде, прятались первые духи. Переводчица, молчаливая китаянка Ли, сидела между ними. Когда Кебраман говорил долго, она не торопилась - складывала его слова в ладонях, как игральные карты, прежде чем передать.

- Почему вы молитесь? - спросил Альберт, глядя на перья, нанизанные на верёвку, которые Кебраман тихо крутил в руках. - Каков ваш катехизис?

Кебраман улыбнулся.

- Мы молимся, когда ловим рыбу. Мы благодарим море, когда оно отдаёт улов, и мы благодарим его же, когда оно держит рыбу в глубинах. В том же духе мы кланяемся ветру, который шевелит пальмы, и камням, которые помнят шаги наших предков.

- Это идолопоклонство, - мягко, но твёрдо сказал Альберт. - Единый Свет не делится. Он везде и нигде. Ваши молитвы рассыпаются по сотням духов.

Кебраман посмотрел на него.

- А ваша вера - как она? Одна, но не раздвоена ли она на гнев и милость, на грех и благодать? Наш старый миф гласит, что в начале был только Хаос - не пустота, а сплав всех возможностей. Тогда появился Великий Рыбарь. Он закинул удочку в Хаос, и на крючке повисло всё сущее: звёзды, горы, сердца. Но когда он вытащил улов, оказалось, что каждый предмет тянет в свою сторону. Рыбарь разозлился и хотел всё бросить обратно в бездну. Тогда его дочь, Луна-Дщерь, сказала: "Отец, дай им свободу тяготеть. Пусть вращаются, пусть сталкиваются, пусть рождают новые формы. Твоя удочка - не узда, а начало танца". Так появился мир.

Альберт слушал, и его лоб покрылся испариной. Он перебирал в памяти тексты, искал в них подобную притчу - не находил.

- Глупости. Кто создал Рыбаря? Кто дал ему удочку? Вы не знаете сущности Бога.

- Мы знаем её через то, что он сделал, - ответил Кебраман. - Он - Рыбарь, который не перестаёт ловить. Он - и крючок, и леска, и та самая возможность, что шевелится на крючке. А вы? Вы говорите, что он - только Свет. Но свет не может быть один, не имея тени. Мы не отрицаем вашего Света. Мы лишь говорим, что у тени тоже есть дыхание.

- Дыхание? - Альберт рассмеялся. - Вы спутали дух с ветром. Дух - это сущность, нематериальная, вечная. Ваш ветер - просто воздух.

Кебраман поднял руку, и Ли переводила медленно, взвешивая каждое слово.

- У нас есть другая история. О Ветре-Демиурге. Он был один. Ему было скучно. Тогда он вычислил все комбинации своего дыхания и выпустил их в пространство. Из этих комбинаций сложились горы, из них - реки, из них - тела животных, из них - наши мысли. Но когда он увидел, что мысли могут думать о нём, он испугался. Он хотел стереть их. Тогда его мать, Первозданная Глина, сказала: "Сын, ты дал им частицу своего дыхания. Она теперь не твоя. Она - их. Если ты их уничтожишь, ты уничтожишь часть себя". Так Ветер смирился и стал просто ветром - иногда ураганом, иногда дуновением. А мысли - нашими.

- Отвратительно! - вскричал Альберт, вставая. - Вы низводите Бога до природы! Он не может быть глиной и ветром! Он вне природы!

- А вы, - тихо спросил Кебраман, - видели его? Не свет, а его самого?

- Это тайна веры.

- Значит, вы верите в то, чего не знаете. Мы верим в то, что видим: в падающие кокосы, в меняющиеся приливы, в сны, которые приходят из глубины. Ваша вера - как храм с одной дверью. Наша - как океан: входи с любой стороны.

В этот момент из-за Дерева-Памятника вышел старик в изодранной одежде, с глазами, полными странного блеска. Это был Философ, бродяга-одиночка, который годами жил среди племён, собирая мифы. Он сел на корни, не спрашивая разрешения.

- Вы оба говорите о Боге, - сказал он. - Но вы оба уже нарисовали его бороду. Вы оба изобрели образ. А может, он - не образ? Может, он - тот, кто стирает образы? Когда-то я видел храм, где бог изображён безликим камнем. Жрецы сказали: "Он - то, что не может быть названо". Но потом они начали называть его "камнем". И камень стал богом. Так люди привязывают мух к клеёнке: сначала называют, потом обожествляют имя.

Кебраман кивнул. Альберт нахмурился.

- Ты - еретик.

- Или реалист, - отозвался Философ. - Вы оба, как те двое, что спорили о форме слона, не видев его. Один сказал: "Он как столб" - по ноге. Другой: "Он как верёвка" - по хвосту. Но слон был целым. Бог, возможно, - целое, а наши религии - обрывки.

Разговор прервал шум. С берега приближалась процессия: жрецы ордена Альберта, с факелами и свитками. Они пришли за Кебраманом, обвиняя его в отступничестве. Альберт колебался. Он посмотрел на спокойное лицо старейшины, на улыбку Философа, на неподвижную Ли, которая, казалось, видела всё это во снах тысячелетия назад.

- Я должен его судить, - прошептал Альберт сам себе. - Но кто меня уполномочил судить того, кто иначе видит мир?

Один из жрецов, фанатик с узкими глазами, вырвал свиток.

- Говори, старик! Есть ли у тебя Бог? Если есть - признай нашу веру. Если нет - ты предатель.

Кебраман взглянул на него и сказал тихо:

- У меня есть память. Память о дожде, который падал, когда я родился. Память о рыбе, которую я съел вчера. Память о слове, сказанном моим отцом. В этом - мой бог. Он не в книгах. Он в слезах и в смехе.

- Богохульство! - закричал фанатик и занёс руку для пощёчины.

Но Философ встал между ними.

- Постой. Ты хочешь бить его за то, что он живёт? Тогда бей и меня, ибо я тоже живу по-своему. Но знай: каждая пощёчина - это вопрос, который возвращается к тебе. Ты бьёшь - и спрашиваешь: "Почему я прав?" Но ответ приходит в боли твоей собственной ладони.

Фанатик отшатнулся, будто его ударили. Жрецы переглянулись. Альберт закрыл глаза. Он вспомнил свою юность, когда он сам задавал вопросы учителю: "Если Бог всемогущ, может ли он создать камень, который сам не сможет поднять?" Учитель отвечал: "Не задавай глупых вопросов". Но эти вопросы не умирали. Они жили в нём.

- Я уезжаю, - сказал он наконец. - И я ничего не докладываю. Пусть ваш остров остаётся как есть.

- А ваш свет? - спросил Кебраман.

- Мой свет, - тихо ответил Альберт, - возможно, просто луч в этом хаосе. Я не знаю, прав ли я. Я знаю только, что не хочу жечь тех, кто видит другие лучи.

Он повернулся и пошёл к лодке. За ним, в стороне, Философ сел на песок и начал чертить палкой фигуры: круг, квадрат, зигзаг. Ли подошла к нему, посмотрела на рисунки, взяла палку и провела свою линию - волну. Потом положила палку и села рядом молча. Кебраман вернулся к своим рыбакам, и вскоре на берегу зазвучало пение - не гимн Единому Свету, а песня о Рыбаре, о ветре, о глине, о луне. Песня, в которой была только хвала, обращённая к морю, к небу, к камням.

Альберт, плывя в лодке, смотрел на остров, который медленно растворялся в вечернем тумане. Он думал о том, что его Семь Книг - это тоже миф. Возможно, менее поэтичный, но всё же миф. И что, может быть, истина - не в том, чтобы выбирать один миф, а в том, чтобы уметь слышать, как они перекликаются: Рыбарь и Ветер и Глина - разные лица одного Хаоса, который, быть может, и есть Бог, если он вообще есть.

В те годы, когда империя Терры забыла об острове Зулун, среди его жителей ходила новая притча. Говорили, что когда-то приплыл чужеземец и спросил о Боге. Старейшина ответил: "Однажды несколько рыбаков тянули сеть в темноте. Первый поймал что-то твёрдое и сказал: камень. Второй - что-то гладкое и сказал: вода. Третий не поймал ничего и сказал: пустота. Наутро они вытащили сеть на берег и увидели: это была черепаха. Она ушла в море, пока они спорили". В этой притче не было морали, а только - шум спора и радость существования.