# Лиловый скрипач над улицей Хашмаль

Виктор Николаевич Нечипуренко

Давид-Цви Рубинштейн, некогда владелец крохотной мастерской по золочению и ремонту скрипок на южной окраине Яффы, всегда тянулся к старине. На пятом десятке в его жизнь ворвалась непрошеная череда событий: сначала рухнул навес и проломил столярный верстак, затем заморский контейнер с лаком вспыхнул от непогашенной спички и в одно утро всё сгорело - инструменты, катушки нервюр, даже семейная мезуза потемнела настолько, что буквы имени "Шаддай" стали неразборчивы. Страховой агент прислал восемь строк на иврите и три на английском: "форс-мажор".

Дети. Высокого Элиягу призвали в корпус инженерных войск, и его грузовик подорвался на обочине; дочь Сара-Рахель меж тем вышла за певца в ночном баре Акаба и переехала в Париж, написав отцу дважды и негусто. Жена его, Тира, внезапно стала часто закашливаться; кашель перерос в диагноз "скоротечная чахотка". Лекарь-йеменит, бранивший Тору, когда считал, что его не слышат, развёл руками: "Силы на исходе".

Давид-Цви держался: нашёл подённую работу - расписывал буквами таблички для кладбищенских стен, но спина выдерживала четыре часа, не дольше. По вечерам он садился у распахнутого окна, где воздух пах гвоздикой, и спрашивал Небо древней формулой рабби Нахмана: "За что мне всё это - но не как ропот, а как вопрошание?".


Так пришёл декабрь. В одинокую, лишённую всяких излишеств квартиру на улице Хашмаль ввалился гомон: шёлфуль, расцвеченный рекламой карнавал афро-бразильских барабанщиков. Давид-Цви подумал, что соседи включили запись, но звук раздался у самой двери. Он открыл и увидел высокую фигуру в полинявшем фраке. Гость придерживал под мышкой футляр от скрипки, а в пальцах крутил шарф сизого цвета.

- Шалом, хэлло, салам! - протянул он сразу на трёх языках. - Я, если верить надзору сфер, Йоахим бен-Амаре.

- Бен-Амаре? - Давид-Цви автоматически произнёс знакомую фразу:

- Садитесь, уважаемый.

Гость опустился на табурет, не сняв цилиндра.

- Скажу без прелюдий. Меня командировали "оттуда", - он кивнул в сторону открытой форточки, хотя за ней виднелся лишь призрачный свет фонаря. - В вашем досье написано: "чрезмерное бремя, но искра пылает".

Слова прозвучали как пароль куратора в подпольной иешиве.

Давид-Цви вгляделся: африканские черты, грудь - как у марафонца, на лацкане иголка с микроскопической хрустальной каплей. Всё это одновременно выглядело торжественно и несуразно.

- Простите, - Рубинштейн положил руку на сердце, - но кого именно вы представляете?

- У пророка Иезекииля есть фраза "анашим бимидат иш". Люди в образе человека. Организация крупная, у неё много крыльев, - он легко улыбнулся. - Крылья, кстати, на время командировки сдаются в каптерку. Тут у меня лишь смычок.

Он приподнял крышку футляра; внутри лежал старый смычок без волоса, зато с крошечными серебряными колокольцами на наконечнике.

- Чудеса в моём тарифе не предусмотрены, - предупредил гость, - мне позволено только - и он вычитал из воздуха невидимый список - "нести слово, наводить мосты, иногда штопать прорехи в судьбе". Шагаловское, знаете, когда козы летают, - это выше моего ранга.

Давид-Цви впервые рассмеялся за многие месяцы.


Ночью он не заснул. Предложение Йоаха (теперь он так мысленно именовал гостя) вызывало колебания между доверием и сомнением. С одной стороны - кипа чёрного человека, смычок-не-смычок, заявления о коллекции крыльев; с другой - хасидские сказители учили: "Всевышний посылает лекарство в облачениях, которые тебе кажутся странными". Вспомнился мидраш о пророке Аввакуме, принесённом львом через семь морей, и литография Шагала, где красная корова держит скрипку выше луны.

Утром он поплёлся к больнице. Тира спала, лицо её обмякло, словно утратило контуры; дыхание было хриплым. Лекарь-йеменит шепнул: "Сутки, двое - не больше".

Давид-Цви вышел на улицу и повернул к автобусной остановке, не зная, куда едет. Пальцы сами набрали на телефоне номер, оставленный Йоахимом карандашом на газетном клочке - 10 сефирот. Ответил механический девичий голос: "Вышли за границу Ацилута, перезвоните после полуночи".


Полночь разделила город, как Красное море. Автобусы уже не ходили. Давид-Цви нанял арабского извозчика и велел ехать к старому кварталу музыкантов - там, по преданию, в подвалах растили чудесные смоквы. Какие связи мог иметь ангел-без-крыльев со смоквами, он не знал.

Извозчик высадил его у арки, и тут же ударил барабан: из темноты вылетел джаз-оркестр, освещенный стробоскопами. Среди толпы Давид-Цви увидел своего гостя - тот стоял на барной стойке, щёгольски нажимая на смычок без волоса. При каждом движении колечки ударялись друг о друга, рождая странный аккорд, что-то между ламентацией и колыбельной.

Толпа, распалённая ритмом, ревела от восторга. Йоахим заметил Давида-Цви, улыбнулся и спрыгнул.

- Я знал, что вы придёте. Треугольник Герцог - Бешт - Блю нот привёл бы и фараона.

- Мне нужна не музыка, - прошептал Рубинштейн. - Мне нужна жена.

Грудь гостя чуть вздыбилась.

- Следуйте за мной. Но предупреждаю: перед "киссурот" - промежуточными вратами - есть условие.

- Какое?

- Вы должны назвать собственный изъян - то место в себе, куда не хотите смотреть.

Давид-Цви ощутил, как холодок проходит сквозь ступни. Он хотел соврать: "Гордыня, уныние", - но язык онемел.

- Страх, - наконец выговорил он. - Страх, что я любил работу больше, чем людей.

Йоахим кивнул:

- Принято. Теперь держитесь за мой пиджак.


Они шли по коридору, пока не дошли до металлической двери, где вместо ручки - кастаньеты. Йоахим щёлкнул ими трижды. Дверь приподнялась. За ней находилась смотровая площадка без перил. Небо снизу было вывороченным витражом, но ни одной черты, запрещённой мастером, здесь не было. Лишь матовая лазурь.

- Сыграем? - спросил ангел. - Мне дано право одной фразы.

Он приложил смычок к воздуху; колечки зазвенели. Звук обернулся знакомым мотивом "Эхад ми йодея" ("Кто знает Единого"). Давид-Цви вдруг увидел галерею картин: козёл c красными крыльями, рыба-раввин, алебастровая луна, ухмыляющаяся контрабасистка.

В центре, окутанная узорами микрографий, стояла Тира. Она улыбалась, дыхание ровное, кожа светилась, как будто не было ни боли, ни кислородных баллонов.

Йоахим опустил смычок; образ начал меркнуть.

- Это - возможность, - сказал он. - Чтобы ее воплотить, ты должен возвратить миру хотя бы одну струну, которую отнял пожар.

- У меня ничего нет! - вскрикнул Давид-Цви. - Одни обугленные гвозди.

- Есть рука, умеющая писать буквы. Нарисуй "эхье ашер эхье" на первой попавшейся доске, и доска станет новой скрипкой. Отнеси тому, кто потерял музыку. Когда человека касается звук, мир получает дополнительный импульс, и лишняя мера жизни стекает к больному. Сколько струн спасёшь - столько вдохов получит Тира.

- А если я провалю?

- Тогда будем танцевать на другом этаже бытия. - Улыбка ангела была кроткой.


Утром Давид-Цви открыл заброшенный склад возле рынка, нашёл рассохшуюся еловую доску и вывел гусиным пером огненно-алые буквы Шем-гавоа. Под пером доска смягчилась, выгнулась, задрожала. Он выстругал корпус, натянул струны из старой кишки и понёс инструмент слепому мальчику-арабу, игравшему прежде на сломанном уде. Услышав первый аккорд, мальчик заплакал и, не разобрав языка, поцеловал руку мастера.

К вечеру Давид-Цви обошёл ещё троих - вдову-берберку, которая пела псалмы в лавке специй, украинского хипстера-клейзмера с татуировкой "Лашон Кодеш" и поджарого морпеха, уволенного за невменяемость. Каждому он дарил новую скрипку, не зная, откуда берётся материал; буквы словно сами искали носителя.

Сделав пять подарков, он почувствовал, как будто лёгкий аромат мирры опустился на город.


К полуночи Давид-Цви вернулся домой. В окне горел свет. В комнате Тира сидела в пижаме, пила чай с тимьяном и спорила по телефону с дочерью о какой-то выставке на Монпарнасе. Лекарь-йеменит дремал в кресле, уронив на колени стетоскоп.

Тира подняла глаза, удивилась слезам мужа.

- Что с тобой?

Он покачал головой, сел рядом, прислушиваясь к её мерному дыханию - оно звучало точь-в-точь как арпеджио на новой скрипке.

Через форточку ворвался аккорд трубы. На мгновение Давид-Цви разглядел далёкую фигуру в цилиндре, плывущую над крышами. Смычок вспыхнул и растворился в оранжевом зареве рассвета.


Утром сосед-резчик обнаружил на перилах птичье перо удивительного лилового цвета. Давид-Цви забрал его, вплёл в букву "шин" и вставил в мезузу. После этого никого не удивляло, что в помещении с горящими лампадами порою пахло зелёными яблоками и слышался отдалённый смех.

Однажды вечером он рассказал эту историю молодому раву из Люблина. Тот спросил:

- И кто же был ваш посланник?

- Это была музыка, - ответил Давид-Цви. - Иногда она приходит в цилиндре, иногда хромой и босой. Её родословная восходит выше имен. Рав лишь медленно кивнул, будто проверяя в уме древний акростих, и больше вопросов не задавал.